home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава семнадцатая

Совет не в филях

Спартак стоял у окна в кабинете Кума. На уровне головы в стекле зияла пулевая пробоина. Пуля не вышибла стекло к чертовой матери единственно потому, что присвистела издали и была уже на излете. Вряд ли кто-то прицельно лупанул по окну, просто шмаляли в белый свет как в копеечку, ну вот одна из пуль-дур и стукнула по стеклышку. Много подобных «дур» летало сегодня по лагерю. А также много крови было пролито этой ночью. И не только во время захвата лагеря. Едва ли не больше ее пролилось уже потом, когда лагерь оказался в руках бывших заключенных.

Лагерь захлестнула сумятица, а вернее говоря – хаос. И особо ничего с этим поделать было нельзя. Весьма внушительная группа лагерников ожидаемо рванула к медпункту добывать спирт (и ведь добыли!). Еще более внушительная толпа бросилась к кухне и на склад продовольствия, а потом – перетряхивать казарму и прочие вертухайские помещения в поисках хавки. И за спирт, и за жратву вспыхивали стычки. А когда в руках оружие, когда ты взвинчен до предела, возбужден пролитой кровью, когда сам пролил чью-то кровь, то на спусковой крючок уже жмешь без колебаний и размышлений. Ну а если еще и влил в себя, да на голодный желудок и по устатку, тут уж и вовсе ничего не сдержит... Кроме всего прочего, лагерники сводили счеты. У многих друг к другу, что называется, накопилось. Те, кто раньше боялись или не могли, этой ночью получили возможность сквитаться. И многие этой возможностью пользовались.

Прекратить хаос было нереально. Спартак и не пытался переть поперек стихии, самого бы эта стихия смяла, как танк подвернувшуюся на пути дощатую изгородь. Тем более Спартаку было вовсе не до того, чтобы наводить порядок и кого-то спасать от расправы. У него на эту ночь была конкретная и очень непростая задача – уберечь Комсомольца от вольтанутого зековского люда.

Да и вообще эту безумную ночь нужно было просто пережить. Собственно, уже, можно сказать, пережили...

Близилось утро. Блекли звезды, небо начинало светлеть, подергиваться утренней серостью. В лагере продолжалась шумная суета: шальная пальба, резкие команды, истерические крики. Вот опять со стороны дальнего, двенадцатого, барака бесконечной чередой затрещали винтовочные выстрелы. Горело два барака... по всему лагерю полыхали костры.

Сейчас бессмысленно было гадать, кто жив, кто уцелел, кто сорвался за лагерные ворота – а ведь были и такие. Утро все расставит по своим местам. И им – Спартаку в первую очередь – к утру уже надо знать ответ на самый важный и в принципе единственный на сегодня вопрос: а дальше-то что?

Убежавшие из лагеря солдаты еще никуда добраться не могли. Разумеется, если их не подобрала попутная машина (а подобрать никак не могла, потому что посреди ночи неоткуда ей было взяться). И днем-то особо неоткуда... Стало быть, до середины наступающего дня про то, что в лагере власть переменилась, в любом случае никто не узнает. И этим надо воспользоваться...

В коридоре под чьими-то тяжелыми шагами загрохотали доски. Вошли, громыхнув дверью, Юзек и Галера. Их появление разбудило тех, кого сморило и кто задремал, а таких набралось немало. Среди них были, что интересно, Кум и Марсель. Война войной, а человечий организм своего требует. Особенно же клонит в сон, что хорошо известно всем разведчикам и диверсантам, в предутренний час.

– Ща Горький подвалит, – Галера доставал из-за пазухи и вываливал на стол какие-то кульки, жестяные банки. – Мы тут в санчасти чай надыбали, из-под носа бандеровцев увели. Чифирек ща сварганим. Хавчик тут, кстати, еще кой-какой. Эй, Кум, где тут примус? Должен же где-то тут быть примус!

– В соседней комнате, – отозвался Комсомолец, зевая и протирая глаза.

– Крупного прибили, – сообщил Геолог, грузно опускаясь на стул. – Он ходил по лагерю и толкал речи, как Ленин перед пролетариатом. Что делаете, мол, опомнитесь! Складывайте, мол, оружие, хватайте зачинщиков, и вас простят. Проявите, мол, классовую сознательность! Ну вылитый Троцкий. Сперва над ним смеялись, а потом повалили на землю, да и забили насмерть.

– Кто его так? – вяло поинтересовался Ухо.

– Да какая разница, – философски ответил Геолог, носком задвигая под стол осколки от стекла, закрывавшего от мух и грязи портрет Дзержинского. Портрет со стены сорвал Клык и долго топтался на нем, совершая некий ритуальный танец, прежде чем выдрал картинку из рамы, изорвал в клочья и выкинул в окно. – Только вот Профессор расстроится. Кто ж ему теперь будет возражать учеными словами.

Крупный – это было прозвище бывшего снабженца одного из уральских предприятий, в лагеря угодившего по каким-то сугубо хозяйственным причинам. То ли предприятие по его вине встало, то ли провалил задание партии. Как бы там ни было, а Крупный на полном серьезе считал, что он один сидит в лагере по ошибке, остальные же – вполне заслуженно. И еще Крупный всегда спорил с Профессором, практически по любому поводу.

– А сам Профессор где? – поинтересовался Ухо.

Геолог пожал плечами.

– Недавно еще живой был. Видел я его у одного из костров. Грыз что-то вроде сухаря...

Спартак все так же стоял у окна. Только что внизу к крыльцу административного корпуса прошел Горький, и с ним двое его людей. Чуть позади этой троицы на сознательном отдалении держался Поп, которого, собственно, и посылали за главарем сук. (Сперва Марсель ни в какую не соглашался вступать с суками в переговоры, горячился: «Их можно только резать! Они Гогу и Магогу кончили!» Однако Спартаку и Комсомольцу с превеликим трудом, но все же удалось переубедить его.)

Спартак услышал, как Марсель говорит Комсомольцу:

– Ты бы клифт начальнический снял, харэ уж в нем рассекать. А то не ровен час перепутают. Стволов-то на руках – до дури.

– Мне на тот свет обязательно надо попасть в погонах, – хмуро сказал Комсомолец.

– Даже так! М-да... Вор и легавый навсегда останутся вором и легавым. Ну, ежели дело только в погонах, то гимнастерочку оставь, но поверх надевай не шинель, а бушлат чей-нибудь. Все лучше будет...

После этого Марсель, закуривши папиросу, подошел к Спартаку.

– А жить хорошо, сосед, да? Воля! Мы – свободные люди, чуешь? Плевать, пусть в конечном счете пристрелят, все там будем, но хоть последние деньки вольным покучерявлюсь!

– Сегодня ночью проходил мимо одного мужичонки, – сказал Спартак, – который сидел, обхватив голову, и бормотал: «Что мы наделали, что же теперь со всеми нами будет»...

– Ты это к чему?

– К тому,– Спартак повернулся к Марселю, – что завтра утром таких мужичков будет чуть ли не половина лагеря, а к середине дня почти все будут сидеть, обхватив голову, и ныть: «Что же мы наделали»...

– Ну и?

– Вспомни самые разные революции, бунты Стеньки Разина и Емельки Пугачева, вспомни восстание моего тезки...

– Трудно будет вспомнить, я же в ваш исторический кружок не хаживал, – хмыкнул Марсель.

– Вот и напрасно, как выясняется. А так бы знал, что нет восстания без вождя. Или, вернее, так: нет вождя – народ растеряется, придет в уныние и испужается сам себя. Ты правильно говорил. Словом, нужен тот, кто скажет: «Я знаю, что делать и как делать, я выведу вас, вам ничего другого не нужно, только идти за мной». Причем так скажет, что ему поверят.

– То есть ты имеешь в виду...

Марсель не договорил – дверь кабинета распахнулась от толчка. Зашел Горький. Те двое, что сопровождали его, остались снаружи. Все правильно – здесь собиралось совещание на высшем уровне, им здесь делать было нечего.

Горький постоял, покрутил головой, оглядывая порядком разгромленный кабинет (до того как сюда вновь вернулись Спартак с Комсомольцем, здесь успели побывать зеки), взял стул, переставил его в угол, сел. Достал кисет. Прокомментировал с ноткой уважения в голосе:

– Горько. В смысле – эвона как у вас тут всё...

Высоченный и жилистый, он в самом деле чем-то неуловимо напоминал Алексея Максимыча, разве что без усов.

Галера принес дымящийся чайник и кружки, водрузил на стол и тут же принялся разливать густо-коричневую жидкость. До кондиции полного чифирька напиток, конечно, не дотягивал, но западло было бы привередничать – давно уже ничего даже отдаленно похожего не пивали. Хорошо еще было бы для затравки серьезного разговора хватить граммов по сто водки или разбавленного спирта, да только все, что обнаружилось в лагере по этой части, уже давно влито в глотки и без остатка переварено.

– В бега подаваться надо, – сказал Геолог, дуя в кружку. – Разбежаться всем в разные стороны. И тут уж кому повезет, а кому – мимо счастья.

– Трухлявенькая идейка, если откровенно, – возразил ему Юзек. – Куда ты собираешься разбегаться? По лесам? Половина людей перемерзнет, а другая половина обратно сдаваться приковыляет.

– К железке подаваться надо! – настаивал на своем Геолог. – Пусть нашего брата развезут вагоны по стране.

– Ага, разъездишься ты! Движение на ветке перекроют – и прощай-привет твоя железка.

– Слышь, Марсель, а чего ты своих ореликов удержал? Они же небось рвались нам глотки резать? – вдруг громко спросил Горький.

– А ты сам как думаешь? – огрызнулся Марсель. – Порежем друг дружку – только вертухаям поможем, им работы меньше. Нам сейчас это нужно, да?

– Тогда объясни мне вот что. Я, наверное, чего-то пропустил. Но почему он, – Горький показал пальцем на Комсомольца, – с вами сидит как свой, как равный?

– С нами он, – сказал Марсель, присев на стол. – Без него нам лагерь было бы не взять.

Горький усмехнулся уголком рта, снял с головы ушанку, положил на подоконник, пригладил лопатой ладони короткие волосы:

– А на хрена вообще его брать было?

(Откровенно говоря, Горький всегда Спартаку нравился. Крепкий мужик, серьезный, несуетливый, не склонный к сантиментам, цельный, словно отлит из чугуна, пообщаешься с ним чуток – и сразу понимаешь, почему он у сук в такой уважухе.)

– Согласен, можно было и не брать, – Марсель тоже в свою очередь легко усмехнулся. – Но так уж вышло, не без вашего, заметь, и весьма деятельного участия... Ну ладно, не будем вспоминать, тем более неохота вспоминать о такой падле, как Мойка... Ша, забыли. Я тебе про другое скажу. Ты со своими можешь и сейчас удачно отсидеться. Ждите в бараках, когда вертухи вернутся, а там валите на нас как на мертвых. Да, кстати. Какой у тебя срок? Чирик, кажись?

– Горько, – кивнул Горький. В смысле – молодец, помнишь.

– Из него ты и года не оттянул, как я понимаю? – прямо-таки задушевно произнес Марсель. – Осталось всего ничего. Ну так пойдешь срок досиживать? Или что-то другое намерен делать в сложившемся столь печальном положении? Что-то не верится мне, будто ты горишь желанием еще десяток лет баланду хлебать, когда есть шанс рвануть к белым хлебам и водочке в розлив...

– В барак вернуться всегда успеется, – сказал Горький. – Ты вообще зачем меня звал, не просто ж потрендеть? Есть какой-то путевый план?

– А ты думаешь, мы тебя на чифирек позвали? Сам знаешь, за одним столом сидеть мы с тобой права по закону не имеем. Но переговоры можно вести с кем угодно. И в союзники можно брать кого угодно. Вон, мы ж с буржуями в войну союзничали, и ничего... А про дела и план Спартак скажет. У него оно лучше получится, так, сосед?

Так или не так, а говорить придется ему. Спартак отхлебнул из кружки обжигающего напитка (а хорошо бодрит чаек-получифирек), поставил кружку на стол, вышел на середину кабинета. Закурил заранее приготовленную самокрутку – одно другому не помешает.

– Как верно сказал Марсель, можно покорно дожидаться прибытия войск, теша себя надеждой, что органы разберутся со всем тщанием и вниманием, признают виновными за бузу лагерную администрацию – дескать, довела заключенных до голодухи и отчаяния, а простых сидельцев простят и сроков не накинут. Кто в это верит, тот пусть утром ложится спать, аккурат к приходу войск и проснется... А на мой взгляд, возможных путей всего два: либо и вправду разбежаться в разные стороны и надеяться на извечный авось да на божью помощь, либо в полном соответствии с идеологией марксизма-ленинизма восстать против угнетателей и довести святое дело до победного конца. Вариант номер два по здравом размышлении представляется мне более разумным, разве только следует внести в него небольшие поправочки. Заранее прошу прощения за некоторое многословие, однако по-другому разъяснить что к чему не получится. Большинство из тех, кого я здесь вижу, хорошо знакомы с историей Спартака, моего древнеримского тезки. Этот, в сущности, зек, поднявший других таких же зеков на восстание, в конце славного пути был наголову разбит. И как мы тут ни проигрывали варианты, все время выходило одно и то же – полный разгром восстания Спартака. Как мы разобрались, ошибочка его заключалась в том, что он захотел победить весь Древний Рим, начал поднимать города и сходиться в битвах с регулярными войсками... Ну на то и исторический опыт, чтобы дважды на одни и те же грабли не наступать. Что же тогда, спрашивается, мы будем делать? А делать мы будем вроде бы все то же, что и мой тезка, только... делать этого на самом деле не будем. Но убедим всех, что делаем. Чтобы цель наша до последнего никому, кроме нас, ясна не была...

– А мне и так ничего не ясно, – буркнул Геолог. – Но главное другое – если есть среди нас стукачок легавый, и он ни бельма не поймет.

– Если Профессор наш помрет, ты его подменишь на лекциях, Спартак, – сказал Галера.

– Так что же все-таки мы будем делать и чего делать не будем? – спросил Горький. – Хотелось бы понять.

– Тот Спартак, который тезка и древний, мог уцелеть и благополучно дотянуть до счастливой беззубой старости только в одном-единственном случае,– продолжал как ни в чем не бывало, не обращая внимания на подначки и ничуть не собираясь менять стиля изложения, Спартак. – Ежели бы, наведя шороху, спалив пару городов и вдоволь покричав: «Иду, мол, на Рим, трепещите, древние буржуи!», сам бы вдруг повернул к границе и ускакал бы в сопредельное и отнюдь не преисполненное любовью к Риму государство. Например, во Фракию.

– Ах вот оно что, – понимающе протянул Горький. И одобрительно заметил: – Горько.

– Кабы мы сейчас находились во глубинах сибирских, – ободренный вниманием слушающих его людей продолжал Спартак, – говорить и думать было бы не о чем. Но мы-то с вами, почитай, находимся одной ногой в европах. До финской границы какие-то жалкие километры.

– А про город чего? Ты предлагаешь сперва захватить город, навести там шороху и натопать ложный след? – Надо отдать должное Клыку, он быстро схватил суть идеи Спартака.

– Примерно так, – кивнул Котляревский. – Город нам так и так не обойти. Куда еще податься? К тому же за эту ночь запасы жратвы в лагере изведены подчистую. А еще нужен транспорт, пешком далече мы не уйдем. И оружия мало, а уж про боезапас не говорю, боезапас за сегодняшнюю ночь весьма оскудел.

– Да не хрен делать этот городишко захватить! – вдруг вскочил со своего места Ухо. – Они нас там не ждут, из защитников всего пара легашей. А у нас стволы и народу тьма!

– Сядь, не брызгай кипятком, – процедил Марсель. – Мешаешь мысль закончить.

– А этот что тут делает? – кивнул на Ухо Горький. – Если я ничего не путаю, то это ж пристяжной покойного нынче Мойки, который тебя, Марселюшка, с трона скинуть решил...

– ...при твоей помощи, – напомнил Марсель. – Не забыл? Нам люди нужны. И ты нам нужен, и Ухо.

– В городе соберем горожан на митинг, – продолжал Спартак. – Объявим, что мы повстанческая армия...

– Предложим желающим в нее записываться, – хмыкнул Галера.

– Верно, – на полном серьезе кивнул Спартак. – Скажем, что идем на Питер, будем устраивать четвертую революцию в колыбели трех революций, что по пути будем осаждать лагеря, освобождать братьев наших...

– А может, и вправду? Святое ж дело! – вскинулся Юзек. – Колыхнем лагеря!

– Ага, – кивнул Марсель, со стуком ставя на стол пустую кружку. – Мировой пожар революции раздувать! Пока ты колыхаешь следующий лагерь, тут нас и покоцают радостно.

– Именно, – поднялся со своего места Комсомолец. – Наша удача в быстроте действий и передвижений. И еще в том, чтобы из города про нас не успели телефонировать и телеграфировать. Тогда у нас в запасе будут сутки. Я бы сказал так: целые сутки, но и не более суток. За сутки раздуть пожар революции мы явно не успеем, но вплотную подобраться к границе сможем.

– Подождите! – предельно серьезно слушавший весь разговор Литовец внезапно отлепился от стены, вышел на середину кабинета. – Нас здесь мало, не мы решаем. Но хочу сказать – мы поддержим уход за границу.

– Ну еще бы... – фыркнул Ухо.

– Подожди! Наговоришься еще! – Литовец махнул в его сторону рукой. – Я в городе боюсь. В городе мы... Что в болоте бывает?

– Топь, трясина, – подсказал Галера.

– Увязнем, – вспомнил нужное слово Литовец. – В городе мы увязнем. Людей будет не удержать. В городе водка и бабы. А чтобы удержать, нужна дисциплина. Как быть?

– Це так, це верно, – поддержал его Стась. – Я-то своих сдержу, что другие?

– А кто тут сидит, я че-то не пойму? – развел руками Марсель. – Шестерки сидят или кто повыше? Что значит «не сдержу», а на кой ты тогда главный? Пулю в лобешник тому, кто брыкнется, и весь базар-вокзал. Один черт, больше, чем уже висит, на себя не навесишь.

– По этому поводу вот еще что, – сказал Спартак. – Лагерных грузовиков на всех бродяг не хватит. На грузовики погрузится передовая группа из людей, в которых нет никаких сомнений. Они и захватят городок. Кстати, грузовики усилим металлическими листами. Не броневики, конечно, но все же лучше, чем ничего. Остальные пойдут в город маршевой колонной. Значит, я думаю вот что. Поутру, то бишь через час, соберем бродяг...

– Только не на плацу! Там мы свое отстояли! – сказал Ухо. – О, на площадке, где проходил вертухайский развод!

– Хорошо, – согласился Спартак. – Соберем там. Объявим, кто не с нами, тот может оставаться ждать вертухайской милости. Мы им даже продукты оставим, которые они еще не сожрали. Если, конечно, что-нибудь осталось. А еще скажем, что мы не одни, что многие лагеря восстали. А скоро поднимутся все лагеря по всей стране.

– Вот ты и будешь эту речугу толкать, – сказал Марсель.

– Да ради бога, – не стал возражать Спартак.

– Слышь, Горький! – обратился Марсель к лидеру сук. – А с кем ты и твои? Чего молчишь?

– А думаю, – в тон ему откликнулся Горький.

– Ну и над чем?

– Над тем, не улизнуть ли в одиночку, может, так спокойнее будет, а?

– И чего спокойнее?

– Наш бунт не первый даже за этот год, а уж тем более за десятку последних лет, – раздумчиво сказал Горький. – У легавых противодействие тоже отработано, считай, до мелочей... И это горько, люди. Но вот с уходом целой кодлы в заграницу они, пожалуй, еще не сталкивались. Им даже в голову такое прийти не может. А стало быть, зыбкая возможность вырваться целехонькими из этого пекла у нас есть. – Горький погладил щетинистый подбородок. – Обратной дороги и в самом деле нет, у всех у нас. Мы оказались в таком положении, когда просто обязаны рисковать. Будем считать, это наша последняя отчаянная ставка, все на одну карту. Только я одного не пойму... Все как-то легко проглотили «заграницу», никто ни о чем не вякнул, вопросов удивленных не задавал...

– Деньги – они везде деньги, а вор – он всюду вор, – широко улыбнулся Марсель, сидя по-прежнему на столе и покачивая ногой. – Там еще жирнее грести можно. Так что чего тут задавать! Тут люди кругом серьезные, с приличными сроками. А если учесть то, что еще поверх накинут за наши новые проказы... о-о! И кому охота их отсиживать, или кому охота под вышкарь? Поэтому все сразу поняли, в чем прелесть идти к буржуям.

– Будем считать, по этому вопросу ты кругом прав, – сказал Горький. – А теперь скажи: как мы командовать станем нашей разношерстной кодлой?

– Обязательно скажу. Чутка попозже. Теперь я еще малость скажу за другое. – Марсель воткнул в столешицу ножик, который вертел в руке. – Не буду расточать ужасные угрозы, обойдемся и без клятвенной божбы, к чему эти глупости? Я просто вам скажу, что раз уж так вышло и мы отныне в одной лодке, то и тонуть станем сообща. Ежели кто не хочет, тот может сдернуть прямо сейчас. Как уже было сказано, можно остаться на киче и ждать вертухаев с подарками. А вот потом свинтить уже не выйдет ни у кого из нас, дорогие вы мои. Обратной дороги потом не будет, только вперед. А ежели кто начнет фордыбачить и мутить, то – уж без обид. Я к тому, что не надо корчить обиженную рожу, когда вас без долгих толковищ и судилищ просто возьмут и посадят на перо...


Взгляд в будущее Декабрь 1945 года, спустя два дня после восстания. | Второе восстание Спартака | Взгляд в прошлое Декабрь 1945 года, спустя два дня после восстания