home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава одиннадцатая

Последствия усугубляются

Грузовик резко затормозил, Спартака швырнуло на борт, больно приложило плечом о край. Конвоиры, сидевшие на лавке у противоположного борта, чуть не загремели костями на пол.

– Твою душу мать! – во всю глотку заорал сержант, поправляя слетевший с плеча ППШ. – Совсем охренел Приходько! Урою, падла!

Грузовик остановился.

– Сломались, что ли? – с тревогой спросил второй конвоир, что по возрасту и по званию был помладше своего напарника.

Тут было насчет чего встревожиться. Ежели сломались капитально, то ничего другого не останется, как топать пешком. На улице верные минус пятнадцать, а то и больше (за время, что Спартак провалялся в больничке, осень в два счета перевернулась на зиму – резко похолодало, снегу навалило... впрочем, в северных краях так чаще всего и случается: не успеешь оглянуться – и нет лета, потом бац! – и осени тоже нет). К тому же дует нехилый ветер, так что долго в кузове не высидишь, тут конвоирам не больно-то помогут их валенки и овчинные полушубки. Да и чего тут высиживать, спрашивается, кто их подберет? По этой дороге, дай бог, одна машина в день пройдет, и еще неизвестно, в какую сторону...

По тому, сколько ехали, Спартак мог прикинуть, что до лагеря осталось никак не меньше пяти километров. Так-то вроде бы и недалече, да только кому охота сползать с колес и ковылять на своих двоих...

Послышалось, как хлопнула дверца кабины.

– Эй, Приходько, чего там стряслось? – крикнул сержант-конвоир.

В ответ снаружи донесся отнюдь не голос водителя Приходько, а голос начальника караула лейтенанта Чарного.

– Степанов, выводи заключенного!

– Куда? – опешил сержант.

– Куда-куда! – передразнил Чарный, показавшись за задним бортом и требовательно постучав по нему кулаком. – Наружу!

– Ну вылазь, коли так, – сержант стряхнул ППШ с плеча и стволом показал Спартаку, куда именно следует вылазить.

В его голосе не слышалось ни капли энтузиазма. Да и откуда взяться этому энтузиазму, что за радость, скажите на милость, сигать вниз-вверх, хлопотать и беспокоиться, вместо того чтобы мирно и покойно ехать себе дальше, предаваясь мечтам о горячей похлебке, стакане самогона и полногрудых девках?! Однако же приказ есть приказ, ничего не попишешь.

Спартак тоже ничуть не обрадовался нежданной остановке. Что, собственно, происходит? На поломку не похоже. Если бы и вправду сломались, какая нужда выводить сопровождаемого, то есть нарушать порядок конвоирования, ради чего? Да и вообще, лейтеха сидел бы себе в кабине, в тепле, а на улице суетился бы один водила Приходько, пытаясь наладить железного конька. Странно все это, а странности, как давно уже усвоил Спартак, в лагерной жизни не сулят ничего хорошего...

Первым на дорогу десантировался конвоир-рядовой и тут же отступил от машины на несколько шагов, чтобы с безопасной дистанции взять под прицел спрыгнувшего сверху зека.

Котляревский, перемахнув через задний борт, приземлился на заснеженную дорогу. Порыв холодного ветра сразу продул до костей. Бр-р, Спартак зябко поежился. Да, отвык он за больничными стенами от природной всепогодности. В кузове тоже было, понятное дело, не жарко, но там хоть брезент защищал от ветра.

С показной медлительностью (перед вертухаями треба держать должный форс) Спартак, как полагается, завел руки за спину и принялся ждать дальнейших указаний.

Лейтенант Чарный, тоже отступив на два шага от заключенного, смотрел на Спартака снизу вверх (а по-другому у него и не получилось бы – росточком лейтеха был от горшка два вершка) и чему-то хитро ухмылялся. Он дождался, пока на дорогу спрыгнет сержант Степанов, и тогда сказал, не отрывая взгляда от Спартака:

– Приехали, Котляревский. Твоя остановка. – И прибавил, гад, показывая некое знакомство с детской литературой: – Бологое иль Поповка. А с платформы говорят: «Это город Ленинград». Ты ж у нас ленинградский?

Молча кивнув, Спартак огляделся. Место, однако, знакомое. Развилка, где сходится дорога с лесосеки и главная дорога, соединяющая лагерь с Большой Землей. И ничего более интересного здесь отродясь не наблюдалось. Ох, не нравилась Спартаку эта внеплановая остановка, решительно не нравилась. Ладно, поглядим, что дальше будет...

– Чего не спрашиваешь, зачем остановились? А, Котляревский? – вкрадчиво поинтересовался Чарный, наклонив голову набок и прищурившись.

– А чего спрашивать, – пожал плечами Спартак. – Что надо, и так скажут.

– Это верно. Скажут, – глаза Чарного превратились в две узенькие щелки. Он опустил руку к поясу, расстегнул кобуру. – Это твоя последняя остановка, «Бологое аль Поповка», Котляревский. Приехал ты на конечную. Следующей твоей станцией будет, как говорили в Гражданскую, Могилевская губерния, штаб генерала Духонина. Смекаешь, о чем я? Мною получен приказ избавить страну и народ от злейшего ее врага. Мне приказано – я обязан выполнять.

Спартак заметил, что сержант Степанов поспешно отступил еще на шаг от заключенного. «Молодец, – механически отметил про себя Спартак. – Всегда радует в людях профессионализм, пусть эти люди и суки последние». Сержант сразу просек, что теперь подопечный из простого зека мигом превратился в человека, которому нечего терять. И ведь действительно нечего...

– Ты ж у нас грамотный, должен понимать, что лишних сложностей никому не надо, – продолжал лейтеха. – Поэтому не будет тебе ритуала по всей положенной форме: зачтения приговора, последнего желания, стопки водки на посошок. Все произойдет просто и без затей. При попытке к бегству. Дело обычное, сплошь и рядом бывает – не захотел человек перевоспитываться трудом, заскучал по хазам и малинам и рванул в направлении воли. Так что сейчас ты у нас побежишь, скажем... во-он к тому лесочку. Хотя... что ж, пожалуй, последнее желание могу и исполнить. Ежели, конечно, оно будет разумным. Я ж человек не злой, да и ты, Котляревский, вроде не числился среди злостных нарушителей лагерного распорядка. Поэтому могу, так сказать, поощрить в качестве особой милости. Скажем, папироской напоследок разодолжить...

Чарный даже не смотрел, а прямо-таки впивался взглядом в Спартака, словно пытался в нем углядеть то, чего никогда прежде не видел. Жадно так впивался, ненасытно, что твой алхимик в хрустальный шар.

– Ну а вдруг и добежишь до лесочка, – сказал Чарный, при этом его ладонь ласково поглаживала рукоять револьвера. – Ведь мы и промахнуться можем, все же люди как-никак. Ты, главное, петляй шустрее. Как зайчик.

– И по чьему приказу? – спросил Спартак.

– А я знаю? – хмыкнул лейтенант. – Мне приказал начлаг, а уж кто ему... – Чарный пожал плечами. – Мне-то зачем дознаваться?..

Что-то в происходящем было не так. Спартак не мог уловить неправильность, но она определенно присутствовала. Зачем устраивать этот спектакль с монологами и последними папиросками, когда проще и, главное, безопасней отвести зека от машины – а он пойдет, куда денется! – и без всяких мелодекламаций всадить пулю в спину? К тому же, по уму, дабы избежать глупых накладок, следовало заранее предупредить конвоиров, пусть даже одного сержанта. А для тех – это совершенно очевидно – происходящее тоже является сюрпризом. Впрочем... Чарный придурок известный, от него можно ожидать любого фортеля. Достаточно вспомнить, как он загнал в холодную реку двух проштрафившихся зеков, утопивших топор, и час, сидя на бережку с револьвером на коленях, наблюдал, как окоченевшие зеки бродят по колено в холодной воде и шарят по дну руками. Даст пять минут выйти на берег «обогреться» и снова загоняет в воду...

Виной ли тому лилипутский рост и тщедушность комплекции, но Чарный не упускал случая показать на ком-нибудь свою власть. Нравилось ему играть роль эдакого маленького господа бога – который может и отобрать жизнь, а может наградить ею... И эти его глаза, на дне которых бултыхается мутная стоячая водица, как в затхлом колодце. Очен-но, так сказать, много говорящие, характерные глаза. В общем, с придурью в голове гражданин начальник... «А с него станется и розыгрыш затеять, – вдруг пришло Спартаку в голову. – Допустим, стало скучно, и лейтеха решил повеселиться... Хотя вряд ли... За подобный розыгрыш его самого могут взгреть по всей суровости. Кто-нибудь из конвоиров доложит кому следует... А доложить могут как нечего делать, вряд ли Чарный у солдат в уважухе, обычно таких придурков не любят ни чужие, ни свои...»

– Покурить напоследок, это дело, – сказал Спартак. Нужно было выиграть время и собраться с мыслями.

Он плавно (не дай бог резким движением вспугнуть напряженных конвоиров, могут и шмальнуть сгоряча) вывел руки из-за спины, опустил их перед собой.

– Может, угостишь своей папироской, гражданин начальник? А то на ветру, стынущими руками, боюсь, самокрутку не сверну. К тому ж напоследок охота побаловать себя чем-то поприятнее.

– Можно и побаловать. Мне что, мне не жалко, – Чарный стянул перчатку с правой руки, опустил руку в карман шинели. – А махорочку твою мы опосля приберем, не волнуйся. С куревом в лагере нынче плохо.

«Вот сейчас будет самый подходящий момент», – понял Спартак. Главное, чтоб Чарный протянул, а не бросил пачку под ноги. Рвануть за руку, прикрыться лейтехиным телом, выдрать наган из кобуры... Сержант, понятно, не оплошает, сразу начнет садить из ППШ... Ну тут уж, в общем, как повезет. Пуля, известное дело, дура.

Чарный вытащил из кармана пачку «Норда». Подумав секунду, достал папиросу себе. Прикурил от бензиновой зажигалки...

Спартак осознал, что вплотную подошел, говоря летчицким языком, к «точке невозврата» – когда уже нет возможности переиграть принятое решение и остается только действовать. На выбор Спартаку оставались считанные секунды. Или – или. Если все всерьез, если Чарный не ломает комедию, то лучшего шанса, скорее всего, не подвернется. Только как определишь, всерьез или придуривается? Могли сверху спустить приказ расстрелять бывшего летчика Котляревского с прибавочкой «сделать это по-тихому»? Да как нечего делать. И Комсомолец, мимо которого подобный приказ никак пройти не мог, не стал бы вмешиваться и спасать Спартака. Самого шлепнут, попробуй он вмешаться...

Все, Спартак принял решение.

Класть придется всех. И водителя Приходько. Тут не до жалости. Если все выгорит, в его руках окажется грузовик. Это немало. Разумеется, надо будет переодеться в энкавэдэшную форму. Жаль, лейтехина форма мала, а вот сержантский клифт как раз в десятку, его и надо будет напялить. На грузовике он постарается успеть, до того как разразится всеобщий кипеж, добраться до больнички, где лежит мать. Ну а дальше будь что будет, это уже не так важно...

Чарный затянулся, убрал зажигалку в карман, шагнул вперед, чтобы протянуть пачку Спартаку...

Вернее, собрался шагнуть... Чарного к месту пригвоздил зычный окрик сержанта:

– Стоять на месте!

Чарный в недоумении повернулся к подчиненному.

Сержант, чтобы смягчить прозвучавшую резкость, принялся торопливо объяснять:

– Опасно это, товарищ лейтенант. Не надо близко подходить. Схватит за руку, прикроется вами, придушит за горло... И чего делать?

«Вот сволочь! – со злостью подумал Спартак. – Как мысли читает». Теперь Спартаку ничего другого не оставалось, как ждать. Сейчас бросаться – чистой воды безумие, сержант наверняка срежет очередью во время броска.

– Неужто ты за меня боишься, Степанов? – Чарный с нехорошим прищуром посмотрел на подчиненного, посмевшего рявкнуть на своего начальника, и в голосе его явственно присутствовала угроза. Однако после небольшой паузы он добавил довольно миролюбиво: – Впрочем, ты прав, от этих можно ждать чего угодно.

Чарный сделал пару шажков назад, оказался даже дальше, чем был до этого, сказал, обращаясь уже к Спартаку:

– А ты ведь задумал накинуться? Признайся? Прав Степанов?

– Нет, не прав Степанов.

– Но в расход-то неохота? – продолжал допытываться Чарный.

– А кому охота, – на этот раз Спартак ответил вполне искренне.

– Страшно?

Спартак по глазам Чарного видел, какого ответа он ждет. Такой и дал:

– Страшно, конечно. Хоть и все там будем раньше или позже.

Чарный к чему-то прислушался. «А ведь верно, что-то тарахтит вдали», – услышал далекие звуки и Спартак.

– Не дрожи, Котляревский, поживешь пока, – сказал Чарный. – Не бойся, пошутил я. По другому поводу остановка, показать кое-что хочу. – Лейтенант демонстративно застегнул кобуру. Командным голосом обратился к подчиненным: – А для вас, бойцы, это была проверка готовности во внештатной ситуации. Чтоб, как говорится, были всегда готовы и бдительности не теряли, ферштейн? Будем считать, что справились. А теперь, Степанов, веди его к кабине.

Разумеется, Спартак не расслабился облегченно, услышав такие речи. Речи могли оказаться ловким ходом. На этот раз, надо сказать, весьма разумным – успокоить заключенного и шлепнуть, выбрав подходящий момент. Тем более «кое-что показать хочу» звучало весьма неубедительно. Какого черта начальнику конвоя что-то там показывать конвоируемому, простому зеку? Бред, в общем-то. «Ладно, посмотрим, ребятки, – решил Спартак. – Но пристрелить, как куропатку, я вам себя не дам, это уж не надейтесь».

Сопровождали его до кабины обычным порядком: один конвоир сзади, другой сбоку, лейтеха топает последним.

– Веди его к краю, – услышал Спартак команду Чарного.

Имелся в виду край холма, на котором они застряли. Кстати, очень удобное место, если кого задумал пустить в расход.

Прыгать вниз, катиться по склону. От подножия склона до первых деревьев всего метров пятьдесят. Какой-то шансик, что не заденут или заденут, но не насмерть, все же есть. А других вариантов не просматривается. Пока не просматривается.

Спартак оглянулся.

– Что за представление, начальник? Чего гуляем по ветру, нам в лагерь не надо?

– Ты поговори у меня! – прикрикнул Чарный. Усмехнулся: – Боишься, что шлепнем?

Ну пусть услышит, что хочет.

– Боюсь.

– Не боись, хватит уж бояться. Экий ты трусливый. А ну-ка оглянись и посмотри вниз, Котляревский! На нижнюю дорогу смотри! Сейчас появится. Ага, видишь! В оба гляди, тебе это надо обязательно увидеть!

С пригорка, на котором они находились, прекрасно просматривалась ведущая к лагерю дорога. И на ней, вырулив из-за поворота, показался грузовик – точь-в-точь такая же полуторка, на которой везли Спартака, только без брезентового верха. В кузове, широко раскинув руки и ноги, лежал совершенно голый человек. Человек был еще жив – это было заметно даже издалека. Он ерзал, выгибался дугой, одним словом, бился. По тому, как это выглядело, по окровавленным ступням и ладоням Спартак догадался – человек прибит гвоздями к доскам кузова. Происходящее выглядело хоть и понятной, но все же сценой из какой-то иной жизни. Что-то средневековое угадывалось в этом зрелище.

– Я хотел, чтоб ты это увидел, коли уж мы так удачно пересеклись на развилке, – раздался позади Спартака изрядно надоевший голос лейтенанта Чарного. – Специально для тебя сделал остановку. Хочу, чтоб врезалось тебе в мозги.

– Что это? – выдавил из себя Спартак. Любопытство пересилило лютую ненависть к мелкому сучонку в лейтенантской форме.

– Не что, а кто. Хотя уже, наверное, именно «что»... Это Микола Кривчук, знаешь такого? Бандеровец, вражина и паскуда. Таких следовало бы расстреливать на месте, а не цацкаться с ними. Их только пуля исправит. Этой сволочи страна подарила жизнь, но он оценить не смог. Организовал массовый рывок, подбив на побег своих бандеровских дружков. Недалеко, правда, учапали. Догнали. Еще сегодня утром. Правда, эта гнида сумела удрать дальше всех. Если доживет, будет иметь приятный разговор с Кумом. Но на его месте я бы постарался издохнуть побыстрее. А ты, Котляревский, если не хочешь оказаться на его месте, запомни эту картину, на всю жизнь запомни. Пусть она тебе по ночам снится. Пусть сразу приходит на ум, когда чего гнилое удумаешь.

– А с остальными беглыми что? – спросил Спартак, с трудом удерживаясь от сжигающего желания рвануть назад, наплевав на автоматные очереди, и резким движением свернуть этому мелкому сучонку его цыплячью шею. И непременно голыми руками. Чтобы в последний свой миг кожей почувствовать, как отлетает его мерзкая душонка, отправляясь в путь-дорогу к адским котлам. От такой пакости землю избавить – это, пожалуй, зачтется при окончательном подсчете земных деяний.

– Узнaешь, – сказал Чарный. Было заметно, что он потерял всяческий интерес к происходящему и его начинает одолевать скука. – Про остальное и остальных кореша твои расскажут. Все, абгемахт. Полюбовались и хватит. В машину, и едем дальше...

В машине сержант, едва сели на лавки, длинно, смачно, зло выругался. Отвел душу матом. Рядовой взглянул на него удивленно – не понял, чего это вдруг старшой разошелся и, главное, по какому поводу. А Спартак понял – когда командир мудак по жизни, то подчиненным не приходится ждать ничего хорошего, рано или поздно такой гражданин начальник подведет под цугундер. Спартак голову готов был прозакладывать, что у сержанта проскочила такого рода мыслишка: вот ежели бы товарища Чарного случайно бревнышком, скажем, придавило или он бы отравился, покушав не те грибочки, то многим стало бы легче дышать и не пришлось бы опасаться всяческих сюрпризов. И, между прочим, жалеть о невосполнимой утрате тоже никто бы не стал.

Спартак принялся скручивать «козью ножку».

– А если бы я дернулся, начальник, что б тогда? – спросил Котляревский, подняв глаза на сержанта.

– Не разговаривать! – прикрикнул рядовой.

– Ты, никак, Никаноров, тут самым главным стал. Ишь, разорался, – сержант произнес это лениво, ни на йоту не повысив голос, но сказано было столь весомо, что рядовой вмиг заткнулся. И можно было не сомневаться – в дальнейшем, как хорошо выдрессированная собака, без команды голос не подаст.

– А ты как думаешь? – вздохнул Степанов, доставая папиросы. – Или тебе одному жить охота? Ты же готов был... сорваться, или я ошибся?

– Да не больно ты ошибся, – признал Спартак. – Особенно в том, что жить охота всем.

Спартак понял, что благодаря идиоту-лейтехе между ним и сержантом исчезла некая разделительная черта. Понятно, что это ненадолго, но сейчас с сержантом можно поговорить, кое о чем поспрашивать.

– Что за побег, начальник? Да еще массовый?

– Побег такой, что не скоро забудется. Я где-то понимаю Чарного. Тут долго еще все на нервах ходить будут...

Как и рассчитывал Спартак, сержант не стал качать начальника, а очень даже охотно вступил в разговор.

– Бандеровцы толпой ушли в рывок. Не примкнули только те из них, кто был освобожден от работ или сидел в карцере.

– С работ рванули?

– Ага. С лесосеки. Сперва устроили рубку... Рубку, конечно, громко сказано. Но троих своих все же замочили, которые подвернулись под руку. И в леса.

Спартак знал, о чем говорит Степанов. О рубках, слава богу, был наслышан. Это когда в одночасье вырезали всех, кто подозревался в стукачестве. Подобное случалось нечасто, но рассказы об этом мигом облетали тюрьмы и зоны.

– С лесосеки, по снегу, по целине, – Спартак не спрашивал, он задумчиво перечислял.

Подобное могло означать только одно: рывок был отчаянный, неподготовленный и, стало быть, порожден какими-то не просто чрезвычайными, а из ряда вон выходящими обстоятельствами. Что же происходит в лагере?

– По снегу, конечно, как же еще, – сказал сержант, потягивая папироску. – Ломанули в сторону города и железки. Направление, надо сказать, держали четко до самого... конца. Только одолеть им удалось всего полпути.

– Лейтенант сказал, что беглецов взяли утром. А ушли, я так понимаю, вчера.

– Ага, так и было. Пока то, пока се. Пока обнаружилось, пока доложили, пока остальных отвели с работ в зону. Пока вернулись на грузовиках с собаками и пошли по следу. Там уже и вечер. Но солдат вызывать не стали. Поняли, что справимся своими силами.

«Еще бы не справиться, – отрывисто подумал Спартак. – Зимой по следам и без собак... а уж с собаками...»

– Выставили посты на дорогах, перекантовались ночью у костров, а утром на лыжах быстро настигли всю эту кодлу. Только главному ихнему, Миколе Кривчуку, удалось еще малость побегать. Он хитрым оказался. Как-то оторвался от дружков, пошел в другую сторону. Видимо, надеялся сбить погоню со следа. А может, и вовсе надеялся, что, переловив всех остальных, на одного махнут рукой. Ну не тут-то было.

– Давно я в лагере не был, – сказал Спартак. – Что там новенького, чего я не знаю? Например, отчего бандеровцам так сильно вдруг разонравилось срок мотать?

Сержант бросил окурок на пол, затоптал носком валенка.

– Про все другое-прочее тебе в бараках распишут подробно и в ярких красках, в этом прав товарищ лейтенант...

Сочетание «товарищ лейтенант» сержант сумел произнести с особой интонацией. Слово «дерьмо» и то, наверное, произносят ласковее.

Спартак не стал задавать новые вопросы – Степанов четко дал понять последней фразой, что душевный разговор между псом и волком окончен, мимолетная идиллия растаяла в воздухе, и все снова становится таким, каким и должно быть: зек вертухаю не кум, не брат, а враг первейший...

...О том, что стало с остальными беглецами, Спартаку не пришлось никого расспрашивать – увидел своими глазами. За лагерными воротами, перед вахтой, грудой лежали трупы в окровавленных одеждах. Ясно, что их как привезли на грузовике, как поскидывали, так и оставили – в назидание остальным. Чтобы по дороге на работу и с работы зеки смотрели и проникались. Два, а то и три десятка человек, поди тут пересчитай точно... Кстати, Спартак даже узнал кое-кого из бандеровцев. Неужели и Стась побежал вместе с ними?..

Совершенно очевидно, живьем никого и не пытались брать, иначе бы взяли, вряд ли беглецы, увидев, что их настигает погоня, все как один поперли грудью на пули. Ну а чуть позже пойманному Кривчуку, как зачинщику и вдохновителю, решили воздать особые «почести». Кстати, почему все так уверены, что зачинщиком был именно он? Верно, кто-то из небеглых и небандеровцев видел, как это было, и рассказал, кто кого подбивал.

«Что же здесь происходит, мать-перемать? – продолжал недоумевать Спартак, конвоируемый через шлюз в жилую зону. – Вертухаи, похоже, тоже потеряли контроль над собой. Эта гора трупов, какие-то прямо средневековые изуверства»... Так уж вышло, что в межлагерную больничку во время пребывания там Спартака не доставляли никого из их лагеря. Даже Рожков удивлялся, что все у них здоровы. Думается, не в здоровье тут дело...


Глава десятая Как болеют на зоне | Второе восстание Спартака | Глава двенадцатая Как голодают на зоне