home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава шестая

Разборки

Спартак возвращался в барак, думая о превратностях судьбы. Прав был Комсомолец: от этой странной, невероятной по всем законам встречи явственно попахивало мистикой. Интересно, что Судьба имела в виду, в очередной раз сведя эту троицу, теперь в одном лагере?..

После разговора с Кумом настроение Котляревского малость улучшилось. Словно вдохнули в него что-то, от чего хотелось... ну, не петь, конечно, однако мир перестал быть исключительно черных тонов. Но когда показался фонарь над крыльцом его барака, Спартак вдруг вспомнил о Мойке, и радужный настрой мигом исчез. «Вот ведь погань-то какая. Этот в покое не оставит. Черт, надо было с Комсомольцем посоветоваться...» На мгновение мелькнула мысль вернуться. Наплести что-нибудь сопровождавшему его сержанту и пойти обратно в административный корпус, рассказать Комсомольцу о конфликте с обнаглевшим вором, но он одернул себя. Еще не хватало жаловаться. Сами разберемся. Да и Комсомольцу после таких откровений сейчас не до него... Интересно только, почему Марсель носа не кажет. Или Мойка – человек Марселя? Подосланный, дабы испытать Спартака на прочность... Да нет, ерунда.

В бараке Спартак скинул телогрейку, двинулся к своим нарам. И тут же раздался громкий голос Мойки – тот сидел на своем обычном месте:

– А мы уж тут волноваться стали, не случилось ли чего? Все нету тебя и нету...

Спартак ничего не сказал, а Мойка продолжал, явно заводя себя:

– А не рано ли ты, корешок, с кумовьями чаевничать принялся? Интересный ты тип, я погляжу... и знакомства у тебя оч-ченно интересные... Вот ты и показал себя, стукач особистский, Марселев дружок!

И тут в Спартаке словно плотину прорвало – вся копившаяся в душе чернота вдруг вспухла пенной грязной волной и захлестнула мозг, застила глаза.

Потом ему рассказывали, как он не то с криком, не то с рычанием перелетел через нары, вытянув руки в сторону белеющей шеи Мойки.

Не долетел, конечно. Шестерки вора были начеку (судьба блатная такая: всегда быть наготове), сбили Спартака в полете, как самолет, повалили на пол.

На полу Котляревский тут же пришел в себя и мгновенно, на автомате, еще не соображая, что происходит, увернулся от летящей ему в пах чьей-то ноги, ногу эту перехватил, вывернул – и блатной боец шмякнулся всеми костями о нары.

Собственно, ничего больше он сделать не успел, их было больше, и они умели драться куда лучше Спартака. Последовал удар по почкам, почти одновременно – удар в голову, еще и еще, и в глазах опять потемнело... Так бы и кончили бесславно Спартака Котляревского на холодном полу барака, если б не «политические» и бывшие фронтовики. С воплем «Бей уродов!» те ринулись на защиту Спартака... Ну, будем откровенны: не столько на защиту товарища по несчастью рванулись все, кто не принадлежал к ордену блатных, сколько в бой против других, тех, кто живет по другим, насквозь непонятным законам и зубами готов рвать за власть. Свалка началась – будьте-нате, дрались все, смачные звуки ударов заглушали крики: «Кровью умойтесь, падлы!», «Кишки выпущу!», мелькнули ложки-заточки, показалась кровь...

Спартак этого не видел. Он полулежал, баюкая ушибленную голову, и силился сфокусировать зрение.

Неизвестно, чем закончилась бы эта свалка, в которой явного перевеса не было ни на стороне блатных, ни на стороне Спартака со товарищи (опыт подобных или похожих схваток имелся у всех в избытке, и уж тем более у фронтовиков, да и копившаяся злость прибавляла правой стороне сил), если б внезапно со стороны двери не раздался перекрывший звуки битвы властный окрик:

– А ну, все ша, быстро!

Обернувшись и утерев кровь с разбитой губы – хоть зубы целы, и на том спасибо, – Спартак увидел, что в дело вмешалась третья сила, которая разом изменила расстановку сил. И это сила была отнюдь не вертухаевская.

Спартак медленно поднялся на ноги. Тело ломило, как во время гриппа. Умеют бить, падлы...

Возле дверей барака стоял, недобро прищурившись, Марсель, а за его спиной, недвусмысленно поигрывая железными кусками арматурных прутьев, маячило человек шесть, при взгляде на которых спорить с Марселем почему-то даже мысли не возникло у корешей Мойки... да вообще ни у кого. Подобрав раненых, противоборцы расползлись по нарам, и в центре барака остались тяжело дышащие Спартак и Мойка. У последнего на левой скуле наливался нехилый синяк, к утру обещающий занять пол-лица. «Кто его хорошенько достал, не знаю, но – спасибо, братишка...»

Марсель неторопливо, но в то же время неуловимо быстро, словно танцуя, оказался рядом с ними и коротко приказал:

– Ну что, пойдем потолкуем, товарищи дорогие. Как говорится, политическая ситуация требует... – он кивнул на угол барака слева от входа. Сидевшие там зеки, не дожидаясь особого уведомления, скоренько рассосались по бараку.

Усевшись на нары, Марсель достал из самодельного портсигара папиросу, прикурил от спички, затянулся, спросил лениво:

– Мойка, а расскажи-ка мне, что тут за кипеж происходит? Я из кожи вон лезу, чтоб, это, никаких сложностей не возникало у людей, а тут у тебя что? Ты мальчик, что ли? Первый раз замужем, да? Споры, драки, предъявы какие-то, ругань... У тебя ко мне вопросы, милый? Ну так у меня и спроси!.. – он небрежно махнул рукой. – Да вы присядьте, соколы, в ногах правды нет, а мне б ее, правду-то, от вас очень хотелось бы узнать... Мойка, начинай, я тебя слушаю.

«Ай-ай-ай, – подумал Спартак, усаживаясь на соседнюю шконку, – а я, пожалуй что, мимоходом себе смертного врага нажил в лице Мойки. Ишь как смотрит, будто из нагана целится...»

– Марсель, этот фраер сам на меня накинулся, сразу как пришел от Кума, так и бросился, – с жаром начал Мойка и растерянно умолк, глядя на иронично ухмыляющегося Марселя.

На Котляревского Марсель смотреть упорно не желал.

– Ну что ты, Мойка, мне тут втираешь, как школьник, типа: «Он первый начал!», – проговорил Марсель. – Ты дело говори. Я так понял, ты к нему, – он кивнул на Спартака, по-прежнему не глядя ему в глаза, – вопросы какие-то имеешь?

Мойка молча кивнул.

– Ну так и говори, учить тебя буду, что ли?! Ты ж у нас вор авторитетный...

И вновь в словах Марселя Спартак уловил скрытую иронию. Иронию – и еще что-то, от чего Спартак вдруг порадовался, что не с ним Марсель так говорит. Вроде бы и доброжелательно, вон, «авторитетным вором» назвал, первым говорить вызвал, а все же, все же...

А Мойка, похоже, иронии не уловил, приосанился, вновь став самим собой, даже про наливающийся синяк, кажется, позабыл.

– Непонятки с этим, – он кивнул на Спартака. – Я еще на этапе внимание на него обратил. С чего бы это он в каждой бочке затычка? С чухонцем в поезде встрял, а когда с ним люди по понятиям говорить стали – тобой, Марсель, прикрылся, будто кореш он твой по жизни и масти он нашей...

Спартак открыл было рот возразить, но Марсель резко сказал:

– Подожди, тебе слово потом дадено будет, пусть Мойка пока говорит.

Явно ободренный, тот продолжал:

– Опять же, не успел в зону прийти, с кем он свиданки потребовал? С опером дежурным! Чухонца защищал! А чего, почему? Не говорит, молчит. Опять же, с нами, бродягами, не кентуется, зато с этими, – он мотнул головой в сторону притихших зеков из числа фронтовиков, – якшается. Если он «мужик», то спросить с него требуется: почему лепил из себя козырного, тобой прикрываясь! А сегодня! К Куму его вызывали, прикинь! Это на десятый день сидения-то! И пробыл у него он почти час... Интересно, о чем это можно с Кумом битый час базарить? Может, его там еще и водочкой угощали с разносолами всяческими? А с какой такой стати?!

Молоток Комсомолец: выхлопа от выпитой водки не ощущается, иначе тут и Марсель ничего бы не поделал, порезали бы вмиг, коли уж вором себя назвал...

А Мойка все заводил себя:

– За какие это, интересно, заслуги? Верно я говорю, мутный он тип, и надо с ним по закону разбор учинить! И не я один так считаю, со мной люди согласны – наседка это оперская, стукач он!

– Закончил? – негромко спросил Марсель.

– А тебе мало?!

– Да нет, почему, – голос Марселя был на два порядка тише Мойкиного. И оттого звучал... внушительнее, что ли. – Серьезная предъява, ничего не скажешь...

– Так чего же, Марсель, порвать сучонка, порезать на ремни!

– Порезать, говоришь? – Марсель почесал скулу и ухмыльнулся. – Не зря тебя Мойкой[43] прозвали – эк ты резать любишь... А помнишь, что по закону теперь его выслушать надо? Удивляешь ты меня.

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Спартаку:

– Что в свое оправдание сказать можешь? – и едва заметно кивнул.

Спартак, тщательно подбирая слова и следя за выражением лица Марселя, ответил:

– А что мне оправдываться? Я так скажу: все, что мне в обвинение сказано, брехня. Я, начнем с того, своим знакомством с тобой не хвастался, в поезде Мойка меня сам на разговор о тебе вызвал. И что вор я авторитетный – ни единым словом не обмолвился, про дела наши не трепал. А с финном этим... Случайный он человек, вовсе зазря попал и пропал бы он тут. По-человечески жаль мне его, вот и помог, как сумел, и опера, как в лагерь прибыли, звал, чтоб решили с Хямме вопрос – с этапными-то бесполезно было говорить, они же его и закрыли по дороге, повязали внаглую на полустанке и закрыли. А Кум сегодня меня по этому вопросу и дернул к себе, интересно ему стало, вот как ему, – Спартак мотнул головой в сторону Мойки, – с чего бы это я за незнакомого чухонца вступился. Больше мне добавить нечего и виниться не в чем. А бросился я на него, потому что не потерплю, если меня с говном мешать вздумает кто. Если виноват я, так и отвечу перед людьми, к операм, как некоторые считают, не побегу!

– Марсель, ты слышал, что этот фраер нам втирает? – начал было Мойка, но умолк, потому как Марсель поднял руку. И неторопливо сказал:

– Я вас выслушал, а теперь послушайте, что я скажу. Его, – он посмотрел на Спартака, – я с детства знаю, много вместе у нас разного было, так что в том, что не наседка это кумовская, поручиться могу.

– Так что же, он, выходит, наш? Может, еще и короновали его вместе с тобой? – снова встрял Мойка.

– Как ты, однако, все влезть норовишь без смазки, – покачал головой Марсель, туша папиросу. – Отвечу, хотя и не обязан перед тобой отчитываться. Не вор он и не объявлялся за вора, как я понял. Или объявлялся? – он повернулся всем телом к Мойке, глядя тому прямо в глаза.

– Нет, – неохотно признал тот. – Но все же, Марсель...

– Все же, – опять поднял руку Марсель. – Все. С этим базар окончен. Теперь о чухонце. Я справки навел, перетер вопрос с людьми – все, как этот Спартак говорит, так и было. И закон наш, – он снова посмотрел на Мойку, – если ты помнишь, не запрещает помочь горемыке такому, вот он и помог – выпустили финна, а конвой теперь сам под следствием, готовится баланду хлебать, так что и эта предъява твоя не катит... Вот и выходит, Мойка, что зазря ты буром на него прешь, меня пытался очернить в глазах людских.

– Марсель, да я про тебя.... – вскинулся Мойка.

– Не трудись, я слышал, что ты говорил: дескать, с друзьями мы тоже разберемся. Я, как ты на зону пришел, много о тебе узнал, и о терках твоих с людьми, и многое еще про тебя известно, – мутишь ты воду... Короче, я вот что скажу. Спартака, – Марсель показал пальцем на Котляревского, – если кто тронет на шару, будет ответ держать, А ты, Мойка, если еще будешь зону баламутить, кипеж устраивать, то по полной ответишь. И учти – это не только мое решение, люди так решили. Или ты думал, что умный самый? Если еще один такой фортель выкинешь – зарежем. Бритвой зарежем. Все, закончили.

Марсель усмехнулся и встал.


* * * | Второе восстание Спартака | Глава седьмая Предчувствие Гражданской войны