home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава вторая

Вагончик тронется...

...Он сидел на корточках среди толпы людей в тюремных робах, возле вагона, с виду напоминавшего багажный – те же косые прутья решеток на окошках. Вагон, по всей видимости, загнали на запасные пути – шум вокзала, свистки маневровых паровозов и лязг вагонных сцепок доносились приглушенно, издалека. И все звуки перекрывал надрывный лай собак, которых на коротких поводках удерживали оцепившие группу этапников – вот тут Спартак с полной ясностью и ощутил себя заключенным – хлопчики в форме НКВД с голубыми петлицами. Вынырнувший в действительность Спартак с удивлением осознал, что вокруг вовсю буйствует весна, пригревает солнце и мир видится уже не через серую пелену, а разноцветными красками, хотя оттенков было не так уж и много. Но все равно Спартак очумело глазел по сторонам, вдыхал чертовски вкусный после камеры воздух и потихоньку понимал, что жизнь продолжается. И пусть сия жизнь наверняка готовит ему очередные фортели и кренделя, от которых он уже порядком устал, но, если честно, все же эти сюрпризы куда лучше тупого меряния шагами крохотной одиночки с маленьким, густо зарешеченным окошком под самым потолком...

В цепи охранников произошло движение, собаки не лаяли уже, а хрипели, оскаленные морды прямо-таки пузырились от пены. Толпа людей в робах (среди которых чем-то неуловимым выделялось человек десять-пятнадцать) тоже колыхнулась, однако многие позволили себе лишь переменить позу.

Из оцепления выступили двое с офицерскими погонами: капитан с помятым лицом и красными, будто с недосыпа, глазами и высокий молодой лейтенантик с кожаной папкой в руках.

– Построиться! – хриплым голосом гавкнул капитан и потянулся за папкой.

Сидящие вразнобой поднялись на ноги, построились в две кривые шеренги. Спартак машинально прикинул, что одновагонников набирается человек пятьдесят.

– Значит, так, осужденные! Я начальник этапа капитан Никонов. Рядом со мной мой заместитель лейтенант Виноградов. Короче, сейчас я называю фамилии, и каждый быстро называет свое имя, отчество, статью и срок. Поехали, в общем. Абаладзе!..

В ходе переклички Спартак, сам не зная почему, вслушивался в выкрикиваемые ответы. Статьи большей частью были политические, но попадались и сугубо уголовные. Со своего места он не мог рассмотреть «уголков», но у него отчего-то возникла уверенность, что именно они выделялись на фоне прочего контингента. Дошла очередь и до него, и он крикнул в ответ на свою фамилию:

– Осужденный Котляревский, Спартак Романович, статья 58-1-б[22], пятнадцать лет.

Капитан, закончив перекличку, во время которой он что-то отмечал в бумагах, захлопнул папку, передал ее лейтенанту и заорал:

– Значит, так, этап, сюда слушай! Порядок следования до места назначения следующий: кормежка три раза в сутки, по нужде два раза, по одному курить запрещается. Нарушителям – карцер. При остановках курение запрещается всем, разговоры запрещены. Вопросы? Нет вопросов. Тогда в вагон, живо!

Вновь зашлись лаем собаки, на время переклички вроде бы поутихшие, и этапники, подхватив вещмешки с немудреными пожитками, по одному полезли в открытую дверь вагона. Дождавшись своей очереди, Спартак также подтянулся и под аккомпанемент беззлобного и уже привычного окрика конвойного с автоматом наперевес: «А ну, живее!» – оказался внутри вагона, в котором зекам предстояло следовать... А куда, собственно, следовать-то? Наверняка же он должен об этом знать, но разум и память вышли на перекур. Ничего, сказал Спартак, скоро все выяснится.

Он с искренним любопытством огляделся.

Внутри вагон напоминал обыкновенный купейный, разве что из девяти купе пять, предназначенных для арестантов, были отделены от коридора не сплошной перегородкой, а решеткой, сквозь которую надзиратели прекрасно видят все, что творится в камерах. Решетка эта идет на всю высоту вагона, доверху, и оттого нет багажных антресолей из купе над коридором. Окна коридорной стороны – обычные, но снаружи забраны такой же косой решеткой. А в арестантском купе окна нет – лишь маленький, тоже обрешеченный, слепыш на уровне вторых полок (вот потому и кажется вагон багажным). Дверь в купе – раздвижная: железная рама, тоже обрешеченная. Из пяти арестантских купе только четыре использовались как общие камеры, а пятое было разделено пополам – два узких полукупе с одной нижней и одной верхней полкой, как у проводников... наверное, это и есть помянутый карцер. Печки-буржуйки, видимо, по причине наступившей календарной весны, в вагоне не наблюдалось. Спартаку вспомнились курсантские годы и армия (там форма одежды устанавливалась не в зависимости от погодных условий, а по приказу о переходе на летнюю или зимнюю форму одежды), и он грустно усмехнулся.

Толкаясь, зеки располагались на нарах, причем, как заметил Спартак, места на среднем ярусе деловито, незаметно и споро оккупировали именно те, кого Спартак выделил из общей массы. Блатные. Они действительно отличались от остальных – даже однотипные, в общем-то, робы носили как-то неуловимо по-своему...

Дверь, со скрипом проехав по направляющим, закрылась, лязгнул засов, надрывный лай подутих. Капитан что-то скомандовал конвою, послышался дробный топот солдат, спешивших занять свои места, а потом раздался свисток паровоза. Вагон дернулся, клацнув сцепкой, как ружейным затвором. «Внимание, товарищи, – вяло подумал Спартак, – очередная эпопея Котляревского начинается! И даже не эпопея, а этапея...»

Маневренный паровоз оттащил вагон на другой путь, где под матерок станционных работяг его прицепили к эшелону. И наконец поезд тронулся.

Поехали.

Блатные ребята вели себя совсем как отправляющиеся на курорт отпускники – они похохатывали, о чем-то переговаривались, один выудил из «сидора» засаленную колоду карт – явно самодельных... Полное складывалось впечатление, что уголовники прекрасно друг с другом знакомы, и уже не первый год.

– Во, глянь, урки загоношились, – вроде ни к кому не обращаясь, вполголоса проворчал сосед Спартака, дядька с землистого цвета лицом. – Им-то что, считай, на родину возвращаются – им что тюрьма, что лагерь, все одно дом отчий. Тут-то они пока тихие, сучары, потому как их меньше, не то, говорят, мигом бы свои законы понаустанавливали...

– Кто говорит? – повернувшись к собеседнику, лениво поинтересовался Спартак.

Разговаривать ни с кем не хотелось напрочь, но и молчать всю дорогу тоже было невозможно.

– Во даешь! – удивленно протянул дядька. – Ты откуда такой свалился? Или тебя, хе-хе, прямо с улицы сюда определили? Пока до трибунала в тюряге сидели, а потом этапа дожидались, это самая популярная тема в камере у нас была, окромя, конечно, баб... Мне-то повезло, в моей «хате» в основном из плена освобожденные сидели, а вот про другие камеры, где этих тварей больше было, много чего паскудного говорят. Неужто не слыхал?

– Да вот вышло так, что я и до, и после приговора в одиночке сидел, – ответил Спартак.

Про свое шапочное знакомство с некоторыми воровскими привычками, почерпнутое в процессе общения с Марселем, он пока решил не распространяться. Бог его знает, как на это отреагируют попутчики... Этот дядька, к примеру. Сразу видать, что блатных он, мягко говоря, не жалует.

– Может, расскажешь, куда направляемся? Меня Спартак зовут.

– Гвардии сержант Федор Барабанов, – отрапортовал дядька, крепко пожимая протянутую руку. – Бывший фронтовик, танкист, на втором годе войны в плен попал, теперь наши освободили и сюда вот по 58-1-б определили... А ты че, не русский, что ли?

– Это почему еще?

– Имя уж больно заковыристое.

– В честь одного бойца из Древнего Рима назвали, – кратко ответил Спартак.

– Эвона... А куда едем, сам до конца не знаю. По дороге конвоиры болтали, я послушал, но и они, кажись, не до конца в курсе... Определили нас с тобой, брат, в этап, направляющийся то ли в Беломорско-Балтийский ИТЛ, то ли в Соловецкий ИТЛ, то ли на комбинат НКВД, что на Кольском полуострове, слыхал о таком? Короче, лес валить будем. А где именно – какая разница? Главное, что не в Воркуте. Там холодно.

Колеса перестукивались на многочисленных стрелках, за окошком, расположенным в коридоре напротив зарешеченной двери камеры, мелькали какие-то фабричные районы Москвы, хотя рассмотреть что-то через грязное стекло было почти невозможно.

– А я вот слыхал, – вступил в разговор третий сосед Спартака и Федора, молодой парень с интеллигентскими усиками, – что будем мы там строительством заниматься. Какой-то комбинат горнодобывающий возводить. А может, канал восстанавливать[23]. Меня Виктором зовут. Виктор Мозговой, – добавил он, протягивая руку. – Может, вместе будем держаться? Вместе проще, честное слово, и с этими, – он скосил глаза на сторону, где резались в карты блатные, и понизил голос совсем уж до еле слышного шепота, – проблем меньше.

– Ты что, опытный сиделец? – спросил Спартак.

– Да какое там, первый раз. Меня в Москву тоже этапом доставили, из Орла. В нашей камере, – он криво усмехнулся, – еще ничего, а вот в соседней, там урок больше было, такой беспредел сразу после отправки начался, страх! И вещи, что получше, себе забирали, и пайку, а кто поодиночке пробовал возмутиться, так отмутузили, что кровью харкали...

– А что ж конвой? – спросил Спартак.

– А ничего конвой! Что ему, больше всех надо? Не убили, и слава богу. Мы для них третий сорт, изменники Родины, а урки – они ж свои, они Родину не предавали!.. Вот такая, брат, философия.

– Н-да, веселые перспективки нас ожидают, – протянул Спартак.

– Это еще что, – сказал Виктор. – А про лагеря такое рассказывают...

– А ты верь больше всему, что люди болтают, – ворчливо заметил Федор. – Сами небось в лагере-то не были, а байки травить горазды, а такие вот, как ты, панику и распускают! На фронте тебе быстро бы за паникерство всыпали по первое число, в штрафную роту – и все дела...

– Да ладно, мужики, и в лагерях люди живут, – вклинился в их спор Спартак.

– Живут, – мрачно вздохнул Федор, – только и я слышал, что верховодят там такие вот, – он мотнул головой в сторону блатных, – и тут важно, как себя человек с первого дня поведет, как на этапе себя покажет. Молва – она быстрее приказа летит. Не успеешь на место прибыть, а там про тебя уже все известно... Ладно, – он махнул рукой, – живы будем – не помрем.

Меж тем обитатели «купе» уже распределились по полкам. Какое-то время ехали молча. Каждый думал о своем, Спартак в который раз вспоминал Беату, потом его воспоминания по какой-то прихоти сознания переключились на Марселя. Наверное, обстановка навевала. Интересно, что бы непутевый сосед на его месте делал? Хотя тут и гадать нечего: Марсель сидел бы аккурат над ним, там, где с самого начала, словно по молчаливой договоренности, расположились блатные, причем он, как пить дать, был бы у них за главаря, атамана, вождя – правильное подчеркнуть. Не иначе придется вспоминать кое-какие выражения бывшего соседушки по квартире и манеру разговора...

Эшелон выбрался за пределы Москвы, стук колес в отсутствие многочисленных стрелок стал ритмичным, за окошком замелькали деревья. Что-то переменилось в вагонной атмосфере: из коридора донесся шум, лязг, приглушенная ругань, и, словно в ответ на эти звуки, на средней полке среди блатных тоже наметилось оживление, карты из их рук, как по мановению волшебной палочки, испарились.

– Чего это, а? – вслух поинтересовался Федор, оторвав Спартака от его размышлений.

– Скорее всего, кормить будут, – ответил с усмешкой Виктор. – Только особо не радуйтесь, щас узнаете, чем на этапе потчуют.

Точно услышав его слова, возле двери показался мрачный сержант-конвоир.

– Ну че, зеки, хавка пришла, – процедил он и высыпал прямо на пол через решетку ворох сухой, как осенняя листва, воблы, затем выложил горку ломтей хлеба, посыпанного сверху чем-то белым, напоминающим сахар. – Горячего приварка вам, рвань, не положено, уж не обессудьте![24] 

– Командир, а как насчет водицы? – заикнулся кто-то.

Вода в паек, по всей видимости, не входила.

– Может, тебе еще и какаву подать? – заржал в ответ конвоир. – Жрите давайте, а то и это отниму!

Сержант еще раз окинул взглядом «купе» и прошел дальше по коридору, за ним пыхтел солдатик, тащивший холстяной мешок, – не иначе с воблой и хлебом.

Едва военнослужащие люди скрылись из виду, как с «блатной» полки проворно соскочил жилистый субъект и деловито принялся собирать в охапку хлеб. Руки его были практически синими от бессчетных наколок. Спартак несколько секунд понаблюдал за хлебоуборочным процессом, а когда заметил, что обколотый вознамерился экспроприировать весь хлеб подчистую, сказал негромко:

– Эй, мужчина, а вам не многовато будет?

Субъект на миг замер, потом медленно выпрямился и, с прищуром глядя на Спартака, просипел:

– Че? Тебе кто разрешил пасть разинуть, фря? Че ты тут балакаешь? Брысь на шконку, и чтоб я тебя искал долго-долго!

– Лишнее на место положи, – глядя ему прямо в глаза, тихо, но твердо произнес Спартак.

Рядом с ним угрюмо, но решительно засопел Федор.

Расписной глянул на своих, вроде бы ища поддержки, но, как заметил Спартак, главным образом он смотрел на плотного, невысокого человека, сидевшего по-турецки в самом углу полки. По едва ощутимым деталям, а скорее даже инстинктивно Спартак понял, что это вожак, главарь, пахан. Тот едва заметно мотнул головой. Зек тут же положил куски хлеба обратно, оставив себе пять ломтей, прихватил пять же воблин, протянул своим и, недобро оглянувшись на Спартака, но все же не сказав ни слова, полез наверх. Остальные заключенные суетливо разобрали пайки, Федор передал порции сидящим на третьем ярусе и, взяв свою, вернулся на место. Взял пайку и Спартак – хлеб действительно оказался негусто присыпан сахаром.

– Мужики, – жуя, проговорил Виктор, – вы воблу до поры оставьте, иначе жажда замучает, а воды у конвоя не допросишься. Вот будет какой полустанок или станция, может, дадут водицы, тогда и вобла в дело пойдет.

Федор, неторопливо, стараясь не уронить ни крошки и не просыпать сахар, откусывая от своего ломтя, сказал:

– Да, негусто. На таких харчах не разжиреешь.

– Это еще что! Хорошо, что хоть это есть! – криво усмехнулся Виктор. – Вот когда я до Москвы ехал, так нас совсем не кормили. Пришел конвойный и объявил, что сегодня жрать никто не будет, на вас, мол, не выдано! Хорошо, воду давали два раза.

– Это как? – изумленно спросил Спартак.

– А так! Им-то какое дело, урчит у тебя в брюхе или нет... Ты теперь поосторожней, кстати, будь. То, что блатные так просто на попятный пошли, еще ничего не значит, – выберут момент и припомнят.

– Так что, молчать надо было? – вскинулся Федор.

– Почему молчать, я не про то! Просто осторожней надо теперь быть, – обиженно пробормотал Виктор.

День медленно клонился к вечеру, разговоры сами собой прекратились, ехали молча, только на средней полке негромко переговаривались – игра в карты продолжалась. Спартак сидел привалившись к стенке «купе» и закрыв глаза. В голове было пусто и гулко, ни мыслей, ни образов, ни желаний. И незаметно для себя погрузился в дрему.

Проснулся он как от толчка. Стемнело, поезд, оказывается, стоит на каком-то полустанке. Виктор, видимо, тоже проснувшийся от отсутствия уже ставшим привычным перестука колес на стыках рельсов, крутил головой и вытягивал шею, пытаясь что-либо рассмотреть сквозь прутья решетки на окне в коридоре.

– Долго я? – спросил его Спартак.

– Да не знаю, я сам задремал, – отмахнулся Виктор. – Судя по тому, что уже темно, а выехали мы с утра, наверное, где-то между Москвой и Бологое... Может, после станции воды принесут, – с надеждой добавил он.

Состав дернулся и вновь стал набирать ход, в окне поплыли огни редких станционных фонарей. Спустя некоторое время показался конвоир, не тот, что раздавал хлеб и воблу, – другой, с погонами ефрейтора. Вот чудо-то! – в одной пятерне он сжимал ручки нескольких мятых алюминиевых кружек, а в другой держал ведро с водой.

– Так, граждане осужденные, – скучающе произнес ефрейтор, – быстро по одному к решетке на водопой. Кто пропустит, пусть потом не жалуется, ночью дрыхнуть надо, а не сейчас. Вишь, бля, разнежились! Совесть-то спать не мешает?

Вновь первыми отоварились блатные. На этот раз Спартак промолчал, тем более что те наглеть не пытались, взяли по кружке, причем воду наверх снова подавал тот же урка. Вслед за блатарями получили свою порцию и остальные. Ефрейтор пошел дальше, его голос, повторявший те же слова, послышался у соседней камеры.

Спартак достал припрятанную с «обеда» воблу, впился в нее зубами... Точнее, попытался впиться. Вобла была твердой как камень и соленой до тошноты. Виктор оказался прав на сто кругов – действительно, пить захотелось тут же и зверски. И мутная вода в кружке, за версту отдающая ржавчиной, показалась напитком повкуснее «Лагидзе». Впрочем, и соленая вобла, и горькая вода закончились весьма быстро. Опять послышались шаги конвоира: давешний ефрейтор собирал кружки. Зеки торопливо допивали.

– Начальник, хрычку-то можно затянуть? – донесся голос с полки блатных.

– Ладно, курите, ежели кто хочет, – обернувшись, сказал ефрейтор. – Только толпой дымите, по одному потом не дам.

По камере пронеслось оживление, пассажиры купейного вагона с решетками полезли в мешки, доставая кисеты и листки бумаги, торопливо сворачивали самокрутки. Те же, кто подобным богатством не обладал, с жадностью втягивали носом воздух и наблюдали за счастливчиками, которые, как заметил Спартак, делиться с соседями отнюдь не торопились. Порывшись в своем «сидоре», он достал кисет, свернул цигарку и, мгновение поколебавшись, протянул кисет Федору. И подумал грустно: «Эх, Федя, знал бы ты, чей табачок куришь...»

Федор торопливо, но ловко, не просыпав ни крошки драгоценного табака, свернул папироску.

– Так по куреву соскучился, спасу нет! Мой-то запасец перед отправкой эти гады вертухаи отобрали, чтоб им пусто было...

Ефрейтор сквозь решетку от самодельной бензиновой зажигалки дал прикурить одному сидельцу, остальные по очереди прикуривали друг у друга. Камеру заволокли клубы терпкого дыма. Папироска закончилась еще быстрее, чем вобла с водой. Обжигая пальцы, Спартак затушил микроскопический окурок и поискал глазами, куда бы его выбросить. Остальные бросали окурки на пол, но Спартак, мигом вспомнив Марселя, не поленился, дошел до окошечка и щелчком отправил свой в ночь. И, возвращаясь на место, перехватил цепкий взгляд главного уркагана.

Из соседней камеры послышался вопль:

– Часовой, на оправку веди!

Чуть погодя – еще один вопль. И еще. Как заезженная пластинка.

Мимо купе Спартака неторопливо прошаркал конвоир, что-то бормоча под нос, потом заскрежетал отпираемый замок, заскрипела открываемая дверь.

– Лицом к стене, руки за спину! Зассыха...

Вновь лязг двери, клацанье замка, приказ: «Пошел вперед!»

«А ведь и мне придется так же», – подумал Спартак. Стемнело окончательно, в коридоре зажглись тусклые зарешеченные плафоны. Разговоры, и без того не слишком-то оживленные, вновь стихли, и постепенно камера погрузилась в тревожный сон, перемежаемый покашливанием.

Поезд летел сквозь ночь на север, изредка останавливаясь на крошечных станциях, чтобы пропустить воинские эшелоны, мчащиеся на запад. По коридору, без всякой системы и графика, время от времени проходили охранники. Стучали колеса, размеренно позвякивала какая-то незакрепленная хреновинка в тамбуре.

Приспичило Спартаку лишь под утро, когда лампы уже не горели. Помявшись, он повторил памятный со вчерашнего вечера ритуал вызова конвоя. И все повторилось – заявился ефрейтор, Спартак, заложив руки за спину и глядя в стену, стоял смирно, пока тот возился с замком и откатывал дверь, затем вышел в коридор, вновь встал лицом к стене, пока дверь закрывалась, и по команде наконец-то двинулся в торец вагона, зашел в сортир...

Мамочки мои дорогие, да кто ж так засрать-то все вокруг успел? Когда? Или этот милый вагончик не мыли с момента постройки?..

Видимо, для предотвращения побегов, быстроты оборота (да и вообще чтобы арестант не расслаблялся попусту), дверь в туалет не закрывалась вовсе, и, наблюдая за процессом оправки, конвоир из тамбура раздраженными возгласами подбадривал:

– Давай-давай, шустрее, ты тут не один! Ну, все? Сворачивайся. Хватит, я тебе сказал!

Закончив свои дела, Спартак едва успел коснуться краника умывальника, как сволочной ефрейтор прямо-таки взревел: «А ну, не трожь, гнида! Сломаешь. Выходи!»

...День тянулся, как две капли воды похожий на вчерашний – кормили той же воблой и хлебом, правда, на этот раз без сахара, дважды давали напиться, четыре раза конвой милостиво разрешал курить (Спартак опять делился с Федором), выводили на оправку.

На исходе второй ночи прибыли в Ленинград – Спартак понял это, с трудом разглядев очертания города в мутном окне, просто понял, и все. Верхним чутьем унюхал. И ему окончательно поплохело.

Тут стояли долго, по некоторым звукам, доносившимся из-за стен вагона, переговорам путевых рабочих, проверявших колесные пары, Спартак предположил, что к их составу прицепили еще один арестантский вагон – привет, братья заключенные. Конвой ходил злой, на все вопросы и просьбы отвечал матюгами, в соседней камере, судя по всему, кому-то прикладом по хребту прилетело. Пока стояли, явился давешний капитан с неизменным лейтенантом, провели перекличку, Спартак, услышав свою фамилию, ответил уже привычно. Отправились далеко за полдень. Снова тянулись километры, на каком-то безымянном полустанке перекличку провели еще раз. На средней полке продолжалась игра – оттуда доносились азартные возгласы, непонятные фразы типа: «Цинковый, дуй на место!», «При рамсе вольты не канают», «Ну че, на тыщу мух или на налепки?»


Глава первая Возвращение блудного бомбера | Второе восстание Спартака | Глава третья Новые впечатления и новые пассажиры