home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 6

Есть отрыв!

Апрель, 2622 г.

Южный полярный континент, фиорд Крузенштерна

Планета Грозный, система Секунды


Под ногами Эстерсона чернела вода фиорда. Ни одной звезды, ни одного огонька не отражала она – беспросветные низкие тучи стояли над Антарктидой, суля не то близкий снегопад, не то ледяной дождь.

«До чего же похоже на Швецию… А уж на Норвегию…» – подумал конструктор.

До воды было несколько десятков метров, но ночь скрадывала расстояния, а легкая дымка размывала границу между сушей и океаном. Казалось, шагни вперед с каменной площадки – и сразу ступишь в воду. Но не замочишь ног, а прошествуешь по ней величаво, потому что непременно случится чудо.

Соблазн был так велик, что Эстерсон отступил назад, от греха подальше, и машинально потянулся за сигаретой.

– Нас же просили. Не надо курить, светомаскировка, – вполголоса напомнила Полина.

– Да, верно.

Подняв воротники бушлатов, рядом с ними стояла группа офицеров.

Эстерсон посмотрел на часы. 02.24. Еще минута – и конец тишине.

Внизу справа, в конце фиорда, белел длинный язык ледника. Несколько могучих ледяных скал, скособочившись, навалившись друг на друга, загромождали выход из туннеля взлетно-посадочной полосы.

Обвал случился вскоре после их прибытия, когда сборочные работы в туннеле уже велись полным ходом. Язык ледника лопнул ровно по приметной морене и громадный брус льда скользнул вниз, к морю.

По счастливой случайности никто не пострадал. Но о полетах «Дюрандалей» из туннеля не могло быть и речи.

Было решено оставить все как есть и продолжить сборку истребителей – в конце концов, для людей и даже автокаров оставалось полно свободных проходов. Но сразу договорились, что в тот день, когда тридцать машин будут собраны и протестированы, ледяной затор взорвут к растакой-то матери.

Но легко было сказать. Среди всех офицеров, доставленных в Антарктиду субмаринами, не оказалось ни одного сапера. И саперы, и подрывники, и инженеры-строители в 4-й танковой дивизии имелись. Но поскольку все решения принимались в спешке, никто не догадался включить пару-тройку этих специалистов в число командированных на сборку и запуск «Дюрандалей».

Пришлось Эстерсону с Оберучевым поскрести по сусекам профессиональной памяти, произвести расчеты и предпринять ряд экспериментов с небольшими подрывными зарядами.

Результаты их не обнадежили. Во-первых, при подрыве таких массивов льда была опасность «затекания» ударной волны в туннель и повреждения свежесобранных «Дюрандалей».

Во-вторых – и это важнее, – взрывные работы не решали проблемы полностью. Они лишь позволяли получить гигантский курган из колотого льда вместо нескольких монолитов. После чего требовался аврал, этакое всеобщее «эй, ухнем», дабы эти глыбы растащить в стороны и сбросить в воду.

А на это все наслаивалось «в-третьих»: серия взрывов породит тектонические волны, которые могут привлечь внимание инопланетян. И это в то самое время, когда «Дюрандали» остаются закупоренными в туннеле колотым льдом, а вся честная компания занята на его расчистке.

Хуже не придумаешь.

Полине самой в это не верилось, но дерзкий и остроумный план, который в итоге и был принят, предложила она!

Когда Эстерсон сообщил Полине, что они с Оберучевым зашли в тупик и уже всерьез обсуждают ребяческую затею с плавлением льда при помощи теплоты, отводимой от реактора атомной субмарины, она сказала:

– Роло, я, наверное, глупая женщина, но… Но как ты думаешь, а если найти на леднике подходящую трещину и взорвать в ней мину. Что тогда получится? Гигантская глыба заскользит вниз, наберет скорость и врежется в тот завал внизу! Да она его просто вышибет в море и сама в море свалится!

– Хм… Гениально… Очень красиво… Надо посчитать-подумать… Слушай, как ты до такого дошла?

– А я когда еще первый раз на ледник взглянула, подумала, что если от него новый айсберг отколется, то перебьет все вдребезги.

– Ты мой гений! Данко Липич прикладной гляциологии!

– Липич, Липич. Но, – Полина требовательно поглядела на конструктора, – пообещай мне, что ни один пингвин от взрывов не пострадает.

– Я обещаю, – торопливо закивал Эстерсон, но тут же испугался собственной покладистости: – Но как?! Как этих пингвинов прогнать? Они такие любопытные! И ничего не боятся! Вчера один тихонько подошел к технику Савелову и утащил у него прямо из-под руки электроотвертку! А еще был случай – они пытались клювами открыть дейтериевый баллон! Еле отогнали! Так это пингвины на чужой территории, в туннеле! А как их колонию отогнать дальше по фиорду – ума не приложу.

– Вот и придумай: как. Я тебе про ледник идею подарила, мыслительную энергию сэкономила. А ты на сэкономленных мыслительных усилиях реши проблему с пингвинами.

– Хорошо. Вот тебе решение. Ты биолог? Биолог. Вспомни или установи экспериментальным путем, какие стойкие запахи для пингвинов особо неприятны. Составь список таких дурнопахнущих веществ. А я прикину, какие из этих веществ мы можем получить в достаточных количествах.

– В итоге думать должна все равно я, – сварливо заметила Полина.

– Душа моя, я по восемнадцать часов в день о чем-то думаю! Два часа назад я думал, опасно или нет проверять работу обзорного радара, когда «Дюрандаль» стоит в туннеле! Час назад – как на основании изолирующих противогазов с подводных лодок сделать импровизированные дыхательные маски для пилотов! Через минуту сяду переписывать формуляр предполетного обслуживания, подгонять его к этим варварским условиям!

– И дневник ты совсем забросил…

– Разумеется, забросил! Какой тут дневник, когда полковник Святцев меня расстрелять пообещал!

– Он пошутил. У него и права нет тебя расстреливать. Ты же гражданское лицо, вдобавок – из другой директории.

Эстерсон перевел дух.

– Да знаю я, знаю, – сказал он уже спокойнее. – Не в Святцеве дело, конечно. Но представь себе… Изо дня в день все смотрят на меня с немым вопросом: «Сможем ли?» А я не знаю, сможем или нет. Я даже не до конца понимаю, зачем им нужны эти «Дюрандали». Чтобы дать инопланетянам один-единственный бой и героически погибнуть? Или что? Я не вижу перспектив, Полина… Единственное, что я вижу, что я понимаю и чувствую каждую минуту, – это безотчетную веру твоих соотечественников в мой «Дюрандаль». И я, если хочешь знать, боюсь. Если они не взлетят – самый последний матрос из хозяйственной части «Ивана Калиты» будет смотреть на меня с презрением. Он будет думать: «Нет, это не Эстерсон, это самозванец… Зачем мы ему поверили?!» Но если «Дюрандали» все-таки взлетят и пришельцы их перебьют в считанные минуты – что тогда?

– Что? – хмурясь, спросила Полина.

– Тогда еще хуже. «Ха! Да этот Эстерсон недоучка и бездарь! Нашему флоту обещали чудо-оружие, а вместо него мы получили летающий гроб. Между клонским „Абзу“ и нашим красавцем разница только в цене! Зато десятикратная!» Я не говорю уже о том, что погибнут люди…

– Бедный мой Роло. – Полина привлекла конструктора к себе, обняла, запустила пальцы в его шевелюру. – Бедный… Все образуется…


02.25.

Вспыхнули мощные прожекторы.

Захлопали петарды. По фиорду раскатилось звонкое эхо.

Колония пингвинов проснулась и начала метаться по своей стоянке, оглашая фиорд паническим гоготом.

Прожекторы были установлены таким образом, чтобы столбы света легли от опасной зоны вокруг ледяного завала в сторону далекой чистой воды. Петарды тоже разложили с умыслом: сперва взрывались те, которые были ближе всего к прожекторам, а потом цепочки взрывов распространялись в сторону пингвиньей колонии.

С того места, где стояли Полина, Эстерсон и офицеры, пингвины видны не были. За ними должен был наблюдать в бинокли контрольный пост на другом берегу фиорда.

В 02.28 начальник поста связался с Оберучевым. Тот, посмеиваясь, сообщил Полине, что, по словам мичмана Коровина, пингвинов «всех до одного смело в воду».

– И что они делают в воде? – тревожно спросила Полина.

– Что-что… Улепетывают во все лопатки! Со скоростью торпеды! – засмеялся Оберучев. – Все сработало!

– Ну слава Богу. Очень надеюсь, что наши пернатые друзья отделаются легким нервным расстройством, – сказал Эстерсон.

– Вы с Полиной молодцы, – сказал Оберучев с необычной, невоенной интонацией легкой недоговоренности, которую конструктор понял для себя так: «…Но очень хотелось бы, чтобы вы, Роланд, оказались молодцом в главном». – А теперь – прошу в укрытие! Не забываем о наушниках!

Все забрались в бункер.

Внешне бункер походил на эскимосское иглу. Он был обложен тесаными ледяными блоками, засыпан снегом и облит водой для цементировки. Внутри же стояли два гофрированных контейнера от «Дюрандалей», в стенках которых были грубо прорезаны двери.

Имелась также длинная узкая амбразура, но ее по настоянию конструктора закрыли металлическими листами.

– Ну теперь-то закурить можно? – спросил Эстерсон.

– Курите, – нехотя согласился некурящий Оберучев и, взяв трубку полевого телефона, сказал одно слово: «Давай».

Часы показывали 02.30.

Взрывы все присутствующие, не сговариваясь, считали вслух, хором, как публика на праздничном салюте.

– Один!

– Два!

– Три!

В фиорде рокочут отзвуки, в бункере – молчание. Только слышны приглушенные удары и всплески – падают поднятые в воздух обломки.

Первая серия взрывов была направлена на то, чтобы частично разметать, а главное, раздробить на более легкие части ледовый завал. Иначе, как показывали расчеты Эстерсона, главное изобретение Полины – массивный кус, отколотый от ледника – не сможет смести завал прочь.

– Что-то я не понял… Где остальные взрывы?! – спросил наконец инженер-лейтенант Юдинов, заместитель Оберучева.

– Да уже все шесть были! Они попарно сливались! – пояснил Эстерсон, хотя сам уверен в этом до конца не был. «Неужели что-то со взрывателями? Или с взрывчаткой? Ой не хотелось бы…»

Оберучев поднес к уху трубку, выслушал доклад контрольного поста. В его сосредоточенном до угрюмости лице проступило облегчение.

– Спасибо… В таком случае даю разрешение. Взрывайте ледник!

Твердь под ногами качнулась. Спустя несколько секунд до бункера долетел оглушительный хлопок, а затем послышался тарахтящий рокот, как будто несся по железному желобу набитый булыжниками бобслейный болид.

Звонкий хруст – и громовой мажорный аккорд: в воду фиорда врезался их ледниковый таран!

«Да пингвины, если бы мы их заранее не распугали, – ухмыльнулся Эстерсон, – окочурились бы от одного только акустического удара… Бедолаги! Наверное, никогда больше на эту стоянку не вернутся…»

Только теперь до бункера долетели глыбы, выстреленные в небо первой серией взрывов. Некоторые из них били в ледяную облицовку бункера с увесистой мощью пушечных ядер.

Юдинов, которому по молодости перестраховка с бункером казалась воспаленным бредом гражданского мозга, посмотрел на конструктора с уважением.

«А ты думал! Взрывчатки нахимичили с запасом, от души». – Эстерсон мысленно похлопал Юдинова по плечу.

– Выход из бункера – только по моей команде! – напомнил Оберучев.

Но вот затихли последние удары обломков, крупных и мелких, и все, кое-как соблюдая субординацию (Полине, как даме, полагалось выходить первой, Юдинову последним – как самому младшему по званию), поспешили из бункера на мороз.


Лучших результатов и придумать нельзя было.

Ледовый завал был сметен почти полностью. Разумеется, перед выходом из туннеля оставались еще кучи мелких обломков. Но возни с ними было от силы на час.

Новорожденный айсберг застрял на мели неподалеку от берега.

«По-хорошему надо бы и его взорвать, – подумал Эстерсон, который переживал прилив саперного вдохновения. – А еще остроумный вариант – согнать в воду остатки ледника так, чтобы они забили зазор между айсбергом и берегом, и нарастить полученную естественную конструкцию при помощи пенобетона. Так можно было бы существенно удлинить взлетно-посадочную полосу…»

Сюда, к туннелю, уже спешили за сотню людей. И пилоты, и техники, и моряки, отпущенные командирами субмарин на берег, и даже военный дипломат Цирле, неразлучный со своим черным кейсом.

В этом кейсе, по мнению Оберучева, хранился самый-самый современный, секретный, универсальный переводчик со всех языков Галактики – живых, мертвых, а также и наперед неизвестных. Переводчику этому Оберучев, разумеется, приписывал инопланетное происхождение и телепатический принцип действия.

Полина считала, что кейс набит теми самыми мятными леденцами, которые Цирле постоянно посасывал, а иногда, увлекшись разговором (он увлекался почти любым разговором), с хрустом разгрызал.

Прямодушный Бариев на осторожный вопрос Эстерсона насчет Цирлева кейса ответил «швейцарская порнуха» и громко расхохотался.

Но на самом деле доподлинно никто не знал, что же именно военный дипломат находит нужным таскать за собой везде и всюду. А спрашивать в лоб – стеснялись.

Цирле превосходно владел семнадцатью языками без всяких переводчиков. Играл в шахматы парадоксально и невероятно красиво, как герой Владимира Набокова. Виртуозно разбирался в химии: органической, неорганической и субмолекулярной.

А в довершение всех своих совершенств Цирле очень прилично стрелял и фехтовал. Он был обладателем нескольких кубков Новогеоргиевского гарнизона по русскому военному пятиборью – правда, не золотых.

Так что, хотя кейс Цирле и служил объектом для насмешек, к его обладателю относились с подчеркнутым уважением.

«Настоящий русский интеллигент», – когда-то отозвался о военном дипломате тот же Бариев, пребывая в настроении «если-говорить-серьезно». И эти слова командира атомной субмарины прозвучали почти благоговейно.

– Господин инженер, что стоите? Замечтались? – спросил Цирле, бравируя аландским диалектом шведского. – Имеете право! Вы молодец! Молодчина! Молодчага!

– Скажите еще uhar’, – улыбнулся Эстерсон.

– У-харь, вы сказали? Хм… Интересно… А! Язык царей и муз! – Цирле хрустнул леденцом и охотно перешел на русский. – Громовое наречие космонавтов!

Цирле с пафосом продекламировал:

Раскрылась бездна, звезд полна,

Звездам числа нет, бездне – дна.

– В этом – всё русское мировидение. Ведь так? – спросил он, завершив декламацию.

– Да, хм… Да. – Эстерсон охотно покивал с видом тонкого ценителя.

– И это написал химик, естествоиспытатель! А что же сочиняли поэты? О! В каком еще языке возможны такие аллитерации, такой безупречный логический строй? В древневерхнегерманском, скажете вы? Хм… Что же, мой друг, это версия… Это версия, однако я позволю себе возразить…

– Извините, господин Цирле, – решился наконец перебить его Эстерсон. – Я боюсь, меня ждут возле «Дюрандалей». А вы, кстати, что?..

– Как это – что? Пришел помогать на расчистке завала. Лишние рабочие руки, я думаю, не помешают?

– Конечно!

– Ну вот и славно.

Раскланявшись с военным дипломатом, Эстерсон поспешил в глубь туннеля, где уже скрылась Полина, назначенная ассистенткой техников.

Требовалось отправить в пробный вылет первую четверку «Дюрандалей», а все остальные собранные машины привести в полную боевую готовность.

Каково же было удивление Эстерсона, когда он обнаружил Полину в обществе пингвиненка!

– Черт возьми! Ну мы же двадцать раз туннель проверяли! Откуда он взялся?!

– Не знаю. Вышел откуда-то из расширителя. Увязался за мной… Что с ним делать?

– Он, наверное, думает, что ты – его мама. Бери малыша на руки, все равно не отвяжется. Да и бросать его здесь нельзя, это же взлетная полоса…

Через четверть часа поднялся ужасный переполох: исчез кейс Цирле. Военный дипломат поставил его в стороне от входа в туннель и влился в цепочку тех, кто передавал из рук в руки ледяной бой. А когда в очередной раз оглянулся – кейса и след простыл!

Вскоре наблюдатели контрольного поста разглядели в бинокль пингвина (взрослую особь), волокущего кейс по берегу фиорда. В двух, между прочим, километрах от туннеля. К счастью, пингвин вскоре остановился, положил кейс на свои лапы, накрыл его брюхом и заснул.

Высланная группа захвата во главе с Цирле сумела незаметно выкрасть кейс прямо из-под похитителя.

Пингвин даже не проснулся.


– Из бункера в бункер, – проворчал лейтенант Юдинов, спускаясь по основательно проржавевшей лестнице.

Эстерсону показалось, что это цитата, но он не смог вспомнить – откуда.

– А мне здесь нравится, – беспечно заметил пилот Гандурин. – Вообще в Антарктиде. В сто раз лучше, чем в джунглях брагу из орхидей квасить.

Находиться в туннеле во время взлета истребителей было небезопасно. Это, к счастью, учитывали и строители неудобной в целом базы, единственным достоинством которой была неплохая маскировка.

В стороне от оси туннеля были устроены несколько убежищ с массивными герметичными люками. На время сборочных работ техники превратили эти убежища в казармы. И вот теперь настало время использовать их по прямому назначению.

Эстерсон, Оберучев, Полина с пингвиненком, техники и пилоты спустились вниз.

Они задраили за собой люк, расселись на лежанки. Лежанки, кстати, выдерживали тот же «стиль военфлот-нуво» (термин был придуман Полиной), что и остальные импровизированные предметы быта в Антарктиде. Они представляли собой профили из крепчайшего пенопласта, служившие частью заводской упаковки подвесных лазерных пушек ЭР-2 «Стилет».

Учитывая габариты и геометрию пушки, легко понять, что из профилей получились отменные четырехметровые лежанки. Техник Зарецкий так пристрастился к новому ложу, что клятвенно уверял всех, что по возвращении домой устроит у себя в спальне такое же. «Сразу видно, несемейный ты человек», – заметил тогда Юдинов.

Главное событие Грозненской весенней кампании 2622 года прошло буднично.

О запуске двигателей, разбеге и взлете «Дюрандалей» в убежище свидетельствовала только едва заметная вибрация. Чтобы следить за стартами, наверх лестницы был отправлен специальный «акустик» с обыкновенным стаканом. Приставив стакан к гермолюку, «акустик» слушал и докладывал.

– Есть запуск двигателей… Выходит на форсаж… Пошел!.. Разгоняется… Нормально идет… Нормально… Отрыв! Есть отрыв!

Когда «акустик» в четвертый раз доложил «отрыв», Оберучев сухо переспросил:

– Ты уверен?

– Да! В туннеле – полная тишина. Вся четверка взлетела!

– Ну что же… Отдраивай люк!

Они поднялись обратно в туннель.

«Дюрандалей» на стартовых позициях больше не было. Пропитанный свежим озоном воздух приятно кружил голову.

– Так-так… – сказал Оберучев и посмотрел налево. Потом он посмотрел направо. – Так-так… – И неожиданно гаркнул: – Сводный отряд, слушай мою команду!.. В одну шеренгу… стройся!..

Хотя это и было первое построение сводного отряда (и вообще первая формальная военная процедура, увиденная Эстерсоном и Полиной на Грозном), все присутствующие как будто только и ждали этого приказа.

Моментально возник образцово-показательный строй.

– Сми-и… рна!

Вот только обалдевшие от неожиданности Эстерсон и Полина не знали, куда приткнуться.

– Товарищи Эстерсон и Пушкина, па-апрошу выйти перед строем!.. То есть – подойти ко мне!

Оберучев смотрел на них немигающим взором.

– Товарищ Эстерсон! Как старший представитель военно-космического флота… И как комендант временного пункта базирования «Фиорд Крузенштерна»… Я объявляю вам благодарность!

Вконец смешавшийся конструктор не сообразил, что Оберучев протягивает ему руку не просто так, а для рукопожатия.

Инженер-капитан едва заметной усмешкой подбодрил конструктора. Дескать, что же ты, давай, так положено.

Эстерсон пожал твердую ладонь Оберучева.

И только тогда конструктор вдруг осознал, что это первое рукопожатие, которым он обменялся с кем-либо из офицеров на Грозном. Несмотря на то что настороженность и показное недоверие к нему со стороны русских быстро сменились деловыми, а кое с кем и почти дружескими отношениями, раньше никто не подавал ему руки!

Эстерсон открыл рот, чтобы что-то сказать, но не находил слов.

«Служу России», – шепотом подсказала Полина.

– Спасибо… – Голос Эстерсона дрогнул. – Я…

«Служу России», – повторила Полина погромче.

– Я… Служу России!

– Ур-ра-а-а-а! – выдохнул строй, а Полина чмокнула конструктора в небритую щеку, что было встречено новой волной ура-восторгов.

– Вольно, – махнул рукой Оберучев, пряча улыбку.

– Качать инженера! – выкрикнул пилот Гандурин.

– Качать! – подхватил техник Савелов.

Взмывая к бетонным сводам и падая обратно в шевелящийся лес рук, Эстерсон думал о том, что человек рожден летать, как птица.


Когда растроганный до слез Эстерсон был наконец возвращен с небес на землю, Оберучев разрешил ему пойти поспать. Разрешение было дано в строгой приказной форме.

«Минут семьдесят у вас есть, – сказал инженер-капитан. – Возможно, даже, семьдесят пять. Затем я, видимо, буду вынужден разбудить вас. Но пока что вы должны как следует отдохнуть… И никаких возражений! Я приказываю вам спать – и точка!»

В этом заявлении конструктора позабавило решительно всё.

И убийственная точность военного человека, который никак не мог сказать «час-полтора», но полагал себя обязанным указать время с точностью до пяти минут…

И святая уверенность в том, что за час с небольшим Эстерсон успеет «как следует отдохнуть»…

И, наконец, готовность Оберучева оспорить мнимые возражения конструктора. А ведь Эстерсон валился с ног от усталости и, вопреки представлениям русских офицеров о «настоящих людях», вовсе не собирался становиться в третью героическую позицию и требовать себе места возле ближайшего «Дюрандаля» с заправочным шлангом в руках.

Что же до Полины, то она, изображая русскую Жанну д’Арк, избрала ту самую линию поведения, которую Эстерсон отверг. А именно – спать отказалась наотрез. Полина заявила, что пойдет поищет какую-нибудь пернатую мамашу, дабы спихнуть на нее пингвиненка-найденыша, а затем отправится на «Ивана Калиту», где вернется к прерванным научным изысканиям над вольтурнианским всеядом.

У Эстерсона защемило сердце. Отпускать Полину от себя ему не хотелось.

Да, конструктор понимал, что, оказавшись на борту субмарины, залегшей на дно фиорда, Полина окажется, пожалуй, в самом безопасном месте на планете. Да, верил он и в экипаж «Ивана Калиты». Каждый из моряков, есличто, не задумываясь разменяет свою жизнь на жизнь Полины, спасая женщину из затопленной каюты, из горящего отсека, из лап морского дьявола…

И все равно, предчувствие близкой беды не отпускало Эстерсона.

Слишком все хорошо идет…

Слишком гладко…

И хотя, спустившись в бункер, конструктор сразу же рухнул, не раздеваясь, на одну из пенопластовых лежанок, заснуть по-настоящему он не смог.

Какое-то время Эстерсон пролежал в тревожном полузабытье. Потом все-таки выудил из хаоса бессознательного некий невнятный сон. Не кошмар, нет – просто винегрет мутных картинок. Знакомые люди в таких снах часто имеют чужие лица, но их сразу «узнаешь» и окликаешь по имени, а пыльную пустую бутылку, которую зачем-то везде носишь с собой, все встреченные называют… ну, скажем, дейнексовой батареей.

«Роланд, как хорошо, что ты захватил ее с собой!» – сказал человек, похожий на популярного киноактера Курбе, которого Эстерсон, несмотря на явное несходство, сразу же опознал как пилота Гандурина.

«Кого?» – спросил Эстерсон.

«Дейнексовую батарею. Давай ее сюда». – И конструктор, в полном соответствии с правилами сновидения, обнаружил, что за уродливой бетонной стеной, на которую опирается Гандурин, стоит флуггер. (И хотя флуггер не имел ничего общего с «Дюрандалем», Эстерсон сразу обрадовался: «А, первый „Дюрандаль“ собрали! Отлично!»)

«А зачем дейнексовая батарея? На „Дюрандале“ нет гравитационного эмулятора. Не ставят их на флуггеры», – сказал Эстерсон.

«Это главное. Без батареи можно и не пробовать, – ответствовал Гандурин. – Да скорее давай! Скорее!»

«К чему спешка?»

«Ты разве забыл?»

И тут Эстерсон начал припоминать некую неприятную вещь, которую все вокруг знают, и он знал тоже, но почему-то забыл, однако сейчас обязательно вспомнит… Вот ведь черт, ну как же он мог забыть?!. Этот гриб… Огромный гриб над горизонтом…


Глава 5 | Время - московское! | Глава 7