home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 9

Зачем нужны военные дипломаты

Апрель, 2622 г.

Город Полковников

Планета С-801-7, система С-801


После того памятного вечера, который в моей внутренней хронологии навсегда останется Вечером Легкого Пара, я возвратился в офицерское общежитие и самым что ни на есть свинским образом – то есть одетым и обутым – бухнулся в свою койку.

Однако заснуть не смог.

Несмотря на чудовищную, многодневную усталость, сон ко мне не шел. Мешанина из воспоминаний – огненных, чудовищных, невозможных – пузырилась в голове. Душа саднила недопережитыми и, что самое трудное, противоречивыми эмоциями – скорбью и тоской по Кольке, радостью за нашу победу, тревогой за будущее России и трепетным волнением нового знакомства. Тело, измученное нагрузками и перегрузками, тихо ныло всеми своими клеточками и кровяными шариками, а голова гудела, как Царь-колокол после прямого попадания в него из Царь-пушки…

Так я и лежал – час за часом, с открытыми глазами. И вот же напасть! Хотя заснуть, забыться у меня не получалось, но встать и, допустим, принять душ (или хотя бы поужинать!) я не мог тоже. Ни туда, ни сюда.

Ни сил, ни желаний, ни покоя.

Пожалуй, если бы в тот миг объявили тревогу с экстренным вылетом, я все равно не поднялся бы с койки.

Крикнул бы: «Расстреливайте за дезертирство!» И лежал дальше.

Полутруп, получеловек, полусолдат.

И лишь воспоминание о замечательной Тане с пламенистыми глазами, о Тане, трогательно прыскающей со смеху и пугливо озирающейся – не подкрадывается ли из-за угла великий и развратный Ричард Пушкин, – освещало мои бессонные потемки. Это воспоминание было как скрипичное соло среди какофонии кораблестроительной верфи. Увы, чтобы расслышать эти дивные звуки, мне каждый раз приходилось напрягать свой медвежий слух. Слишком уж силен был адский машинный грохот…

К рассвету мой мозг все же отключился. Мне удалось заснуть. И проспал я двадцать восемь часов кряду.

Первой моей мыслью по пробуждении было «нужно найти Таню». Однако после завтрака я, как сказал бы Бабакулов, «посмотрел на вопрос с критических позиций».

Найти-то ее можно. Но что ей, найденной, сказать?

Ведь ясно же было мне сказано: у нее жених! А кто такой «жених»? Жених – это человек, который собирается на Тане жениться.

Это если по-старомодному.

А если по-современному, то это просто какой-то парень, с которым у Тани близкие отношения. Интимные даже, наверное. А почему нет? Возможно, этот парень такой же пилот, как я. А может, и не пилот. Простой звездолетчик. И служит сейчас на каком-нибудь заштатном (но тоже неизменно геройском) тральщике за тысячу парсеков отсюда. Что же это получается, я буду у героев отбивать девушек?

Нет, товарищи. Лучше сдохнуть.

С другой стороны, ведь ясно, что совершенно необязательно было за Таней ухаживать (хотя и хотелось). Что можно ограничиться связью чистой и непорочной.

Я же не сексуально озабоченный подросток.

Я, что называется, «все понимаю».

Я согласен «просто дружить».

Но вдруг она поймет меня неправильно? Подумает, что пристаю? И обидится? Но главное, смогу ли я удержаться на волне чистой дружбы и исподволь не соскользнуть в черную пропасть любви?

Прошел день. Потом еще один. А я все думал: «Надо найти Таню».

Эта фраза стала для меня чем-то вроде молитвы, которую я повторял, чтобы не терять связи с реальностью.

Правда, никаких действий в этом направлении, не скрою, я не предпринимал.

Наверное, в жизни каждого мужчины есть место трусости.

Однако мне повезло. Потому что Таня нашла меня сама.


Скажу пару теплых слов о комнате, куда меня поселили.

Площадь – всего десять квадратов. Но зато – с отдельным санузлом и окном, выходящим во внутренний двор общежития, заваленный всяким архиполезным мусором вроде алюминиевых контейнеров и обугленной металлочерепицы. Еще в комнате имелась стандартная мебель и в качестве незапланированных бонусов – видеофон и ваза с искусственными розами.

Комната была бы идеальной. Если бы не одно обстоятельство. До того, как в нее определили меня, там жил офицер связи лейтенант Петр Юхтис.

В ночь на 16 марта лейтенанта Юхтиса завалило в подземном узле связи космодрома Глетчерный. А комната досталась мне. Вместе с его личными вещами.

Убирать вещи скромного связиста оказалось некому. Всем было не до того. Даже постель после лейтенанта Юхтиса для лейтенанта Пушкина не перестелили.

Забыли, наверное.

В шкафу висели резко пахнущие вещи лейтенанта – человека рослого, легко потеющего и не слишком опрятного.

На умывальном столике сохли его бритвенные принадлежности.

Его планшет старинной модели, раззявив пасть, искоса посматривал во двор с подоконника. А некая смазливая чернокудрая особа томно улыбалась с фотографии, что стояла в рамке из морских ракушек на столе.

Невеста? Жена? Любовница? Как обычно – имеются варианты.

Не только в шкафу, но и по всей комнате витал телесный дух лейтенанта Юхтиса – одеколон «Огуречный» напополам с сигаретами «Афрорусич» (на пачке улыбающийся негр в косоворотке, табак сладкий, алжирский). А под койкой, словно лягушки на земляном берегу цвелого пруда, отдыхали ношеные лейтенантские носки числом две дюжины…

Что сделал бы культурный человек на моем месте? В первое же утро собрал вещи лейтенанта в коробку и отнес эту коробку дежурному по этажу. Дескать, разберитесь.

Но я не собрал. И не отнес.

Наверное, культура во мне временно закончилась. Иссякла. Как вода в степном колодце засушливым летом.

Да оно и понятно – после развороченных осколками трупов вас вряд ли бросит в брезгливую дрожь при виде чьего-то, пусть трижды нестиранного белья.

Так я и жил среди всего этого, будто сам был лейтенантом Юхтисом. Даже постель не поменял. И новой зубной щетки себе не справил.

Однако о своем бытовом разгильдяйстве мне пришлось горько пожалеть, когда в окошке видеофона я увидел… милое Танино личико.

Честно говоря, поначалу я просто не поверил своим глазам.

– Александр? – спросила Таня, близоруко моргая в камеру. – Мне нужен лейтенант Пушкин!

– Сейчас, одну минутку, – буркнул я, однако видеорежим не включил, ограничившись звуковым. Танин вызов застал меня лежащим на кровати с сигаретой в зубах. На мне были форменные брюки и несвежая майка. Пепел я стряхивал по-простому – за кровать. Двухдневная щетина и нечесаная голова довершали композицию. В старых фильмах, которые крутили нам на курсе «История культуры», в таком виде изображали офицеров, разложившихся в морально-бытовом отношении.

Я бросился в ванную – именно там, по моему мнению, должна была находиться расческа. Держи карман шире! Сунулся было к вешалке за курткой, как тотчас вспомнил, что не далее как утром отдал ее в химчистку на первом этаже.

О Господи!

– Я, наверное, не вовремя… – смущенно сказала Таня. – Я, пожалуй, вам позже перезвоню, ладно?

Я не на шутку испугался: «А вдруг не перезвонит?!»

И еще: «Небось думает, что я черт знает чем тут занимаюсь!»

Я живо стянул майку и принялся застегивать на себе белую рубашку лейтенанта Юхтиса, как вдруг обнаружил, что сигарета, которую я вроде бы затушил о бельевую тумбочку, тлеет на ворсистом коврике возле кровати, выжигая в синтетическом руне плешь, наполняя воздух гарью…

– М-мать твою!

«Еще не хватало, чтобы пожарная сигнализация сработала!» – в отчаянии подумал я. И живо представил себя, плывущего брасом к входной двери сквозь пенные буруны пиродепрессанта.

– Что вы сказали? Вы меня вообще слышите, Саша?

Прыть я проявил неописуемую.

За одну-единственную минуту я умудрился ликвидировать пожар при помощи тапка лейтенанта Юхтиса с внушительной дыркой на месте большого пальца, разоблачиться, облачиться в парадную форму, возвратиться к видеофону, натянуть на лицо улыбку и нажать на кнопку «видео». Неудивительно, что разговор, который состоялся между нами, отдавал чем-то комедийным.

– Здравствуйте, Танюшка. Извините меня за конфуз… Тут у меня… Вы не поверите, небольшой пожар!

– Так, значит, я все-таки не вовремя…

– Вы всегда вовремя!

– Даже во время пожара?

– Во время пожара особенно. Шутка. То есть поймите меня правильно. Да вы не бойтесь! Ничего серьезного! Просто сигарета на коврик упала.

– Я, собственно, по делу вас беспокою, вы не подумайте!

– Да я ничего такого и не думаю!

– Мне медсестра в регистратуре дала ваш адрес. Я ее попросила помочь – и она помогла.

– Медсестра? В регистратуре? В какой еще регистратуре?

– Ее зовут Галина Марковна. Очень отзывчивая женщина! Впрочем, это не имеет значения…

– Действительно, не имеет.

– Тогда почему у вас, Саша, такое удивленное лицо?

– Честно говоря, я не ожидал, что мое местоположение легко установить через базу данных гражданского госпиталя!

– Вообще-то госпиталь был военным.

– Все равно.

– Что же получается, Александр, ваше местоположение – это секрет?

– Не то чтобы большой. Я же не контрразведчик какой-нибудь…

– Это хорошо, что не контрразведчик. Судя по фильмам, они все параноики. Тогда, получается, все в порядке?

– В полнейшем, Танечка!

– Тогда почему на вас парадная форма?

Ответить на этот заковыристый вопрос я не успел – в наш нелепый диалог вклинился некий сердитый мужчина, чье присутствие рядом с Таней было обозначено рукавом куртки и баритоном с брюзжащими интонациями.

– Девушка, нужно же совесть иметь! – сказал недовольный баритон. – Сколько можно разводить болтовню?

– Извините, пожалуйста. Я сейчас! Всего одну минуту!

– Между прочим, девушка, это офицерское общежитие. И гражданским лицам, особенно женского пола, здесь делать нечего!

Баритон показался мне знакомым. Где-то я точно его уже слышал! Притом – неоднократно. Десяти секунд мне хватило на то, чтобы программа распознавания звуковых образов, встроенная в мою черепную коробку, выдала результат.

– Саша, вы извините ради Бога, но тут требуют… Я же… с публичного автомата звоню… – Таня зябко поежилась.

– Танечка, родная, будьте так любезны, временно уступите место этому говорливому товарищу, – попросил я.

– Но зачем?

– Пожалуйста! Не спрашивайте. Уступите.

Таня послушно отошла на три шага. Теперь на меня смотрела физиономия… младшего лейтенанта Лобановского. Да-да, младшего лейтенанта. «Недокадровых» пилотов, брошенных в сражение с армадой Шахрави и умудрившихся выжить, только что произвели в офицеры.

Рожу несчастного салаги, вдруг обнаружившего на том конце провода своего ведущего и, стало быть, начальника, нужно было снимать для передачи «Приколись!». Переносица Лобановского прямо на моих глазах покрылась капельками пота. Широкие брови взлетели на лоб. Тон из уверенно-брезгливого вдруг стал заискивающим.

– Товарищ лейтенант? Так это вы? Кто же мог знать, честное слово, что это она с вами…

Сначала я думал сказать что-то вульгарное и грубое. Вроде «Катись колбасой!» Но вместо этого я тихо произнес:

– Считаю до трех, товарищ младший лейтенант…

Я не успел сосчитать и до двух, как Лобановский испарился.

И снова бледное Танино лицо.

– Хотела бы я знать, что вы ему сказали, – улыбнулась Таня. – Что общежитие номер шесть заминировано и сейчас грянет взрыв?

И только в этот момент до меня дошло, что Таня говорит со мной… да-да, из холла моего общежития!

О своем прозрении я сразу же сообщил Тане. Пусть лучше думает, что я идиот, чем считает меня невеждой, не желающим пригласить ее в гости. Таню мое признание смутило еще больше.

– Конечно, это выглядит так, будто я в гости навязываюсь… Но я как раз проходила мимо и подумала: а почему бы вам не позвонить? Тем более у меня действительно есть дело. Важное! И его можно обсудить только лично!

– Дело? В таком случае поднимайтесь-ка сразу ко мне! Обсудим ваше дело, чайку попьем! Я как раз совершенно свободен…

Таня, конечно, отнекивалась. Но потом сдалась.

Так что через пару минут я распахнул перед ней дверь. В парадной форме вид у меня был лихой и напыщенный.

– Я только на минутку, – едва слышно сказала Таня. Она расстегнула куртку и села на кровати, сложив руки на коленях. Было видно – она нервничает.

Я принялся суетиться в надежде отыскать заварку, чайник, чашки или хотя бы бутылку с лимонадом. Увы, и холодильник, и бар были, считай, пусты – на верхней полке холодильника белел кирпичик сыра с надгрызенным краем, а в баре, задрав лапки кверху, загорало окочурившееся семейство тараканов. Ежу было ясно, что лейтенант Юхтис предпочитал питаться в столовой, а выпивать – в баре на первом этаже.

Итак, идею ритуального чаепития пришлось забраковать…

Может быть, выйти в столовую?

Я посмотрел на часы. Выходило, что в столовую тоже не получится. Там перерыв. Накрывают к обеду. Обед будет через час. Может быть, удастся Таню задержать?

Пока я возился, метался, краснел и рассуждал, Таня тихой мышью сидела на кровати и рассматривала потерханый интерьер моего скромного обиталища. Правда, из врожденной девичьей деликатности она сосредоточила свое внимание там, где было поменьше мусора, пепла и ношеного белья, – на убогой полке с книгами (все сплошь боевики про пиратов да пособия по пчеловодству), на выцветшей репродукции васнецовской «Аленушки», на фотопортрете чернокудрой подруги покойного Юхтиса, чем-то отдаленно на Аленушку похожей.

На фото Таня смотрела особенно долго. А может быть, ей просто понравилась рамка из ракушек?

– У вас довольно мило… – сказала вежливая Таня. – Даже уютно. Вы сами все здесь устраивали?

– Меня только недавно здесь поселили. И я ничего не устраивал. Просто не успел… Так, побросал кое-какие вещи… Но если бы я знал, что вы придете… – В ту минуту я был готов сгореть со стыда.

– Я сама до сегодняшнего утра не знала! А потом вдруг – как будто молния сверкнула! И я поняла, что вы именно тот человек, который может решить мою проблему! Вот попьем чаю, я вам все объясню! Чай – это очень кстати, потому что я ужасно замерзла!

– Танечка, милая… Только вы не сочтите, что я кретин какой-нибудь… Но… В общем, чаю не будет… Я не нашел тут ни чашек, ни чайника, ничего… Дело в том, что эта комната не совсем моя! То есть совсем не моя… То есть… Не важно. – На этой фразе я благоразумно смолк.

Я вдруг подумал, что если аккуратистка Таня узнает, что я сплю на несвежей постели покойника в обнимку с мятыми носками того же самого покойника, она проникнется ко мне таким мощным телесным отвращением, что больше не скажет мне ни одного слова. Не подарит ни одного взгляда. Даже дышать не станет в моем присутствии.

– Чаю не будет? – растерянно переспросила Таня. Она смутилась, по-моему, еще больше меня.

– Нет.

– Да оно, может, и к лучшему… Во-первых, я не очень люблю чай. Лучше сок или компот. Во-вторых, я только сейчас вспомнила, что ужасно спешу! Меня ждет один мой друг… Его зовут Никита. А в-третьих…

«Достаточно и первых двух, – тоскливо подумал я. И еще: – Черт бы побрал этого Никиту».

– Короче говоря, дело мое на самом деле совершенно пустяковое, – бодро затараторила Таня. – Один знакомый чоруг дал мне вот эту штуку. – Таня извлекла из кармана своей теплой куртки синий глоббур – чоругский инфоноситель. – На нем записана исключительно важная информация. А именно координаты планетных систем, одна из которых предположительно имеет отношение к останкам джипса, которые мы обнаружили на планете Вешняя, где работала наша экспедиция.

– Джипса? – Мне показалось, что я ослышался. – Вы и в самом деле знаете, кто такие джипсы, Таня?

– Я даже знаю, что мы с ними недавно воевали.

Она произнесла это так, что я в один миг – и навсегда – поверил, что она не просто симпатичная девчонка, каких, в общем-то, много. А самый настоящий ученый. В голове у которого – тысяча губерний. За спиной у которого – поколения таких же, как она: башковитых, въедливых, решительных, изобретательных женщин и мужчин. Да и глоббур у нее в руках недвусмысленно свидетельствовал о том, что она не в бирюльки на своей работе играет. Я вот, например, за всю свою жизнь настоящего глоббура ни разу в руках не держал. Хотя на картинках, конечно, видел. В Академии.

– Мнэ-э… Я удивлен. Я был уверен, что все данные о Наотарском конфликте до сих пор засекречены…

– Да, засекречены, – равнодушно повела плечом Таня, дескать, «не лаптем щи хлебаем». – Именно поэтому я попросила бы вас держать в тайне мою просьбу. Возможно, от того, что записано на этой штуке, будет зависеть вся моя дальнейшая карьера.

– Ого! Вся карьера! – усмехнулся я. – И что же я могу сделать для всей вашей научной карьеры, милая моя Таня?

– Прочесть координаты планет, которые здесь записаны. К сожалению, они даны в чоругской сетке. Так что их еще желательно пересчитать в наши, но это уже ерунда, есть ведь алгоритмы. Тут главное – устройство для чтения глоббуров. Но у вас же они есть!

– У кого это – «у нас»?

– Ну… У пилотов, например… Я даже не знаю…

«Ничего себе пустячки!» – подумал я.

– Знаете, Таня… Инфоконвертер – вещь довольно-таки редкая. Сотрудничество Великорасы с чоругами, к сожалению, носит весьма эпизодический характер. Своими знаниями о космосе чоруги делиться не очень любят… Глоббурами с астрографическими сведениями попусту не разбрасываются… Да нам они и не особенно нужны…

– То есть… Надежды нет? – Расстроенная Таня надула губки и стала просто-таки прелестной. Я невольно залюбовался.

– Надежда всегда есть! – Я сделал авторитетное лицо. – В Городе Полковников существует как минимум одно место, где имеются конвертеры. И я сделаю все возможное, чтобы в это место проникнуть! Если эти координаты для вас так важны…

– Очень важны! Потому что модель планетной системы, которую мы нашли на Вешней, предположительно является частью тела джипса и, как считал мой друг чоруг Эль-Сид, показывает, на какой именно планете джипс был рожден! – возбужденно сказала Таня.

– Это действительно важно, – согласился я.

Признаться, я не был уверен, что в Городе Полковников в самом деле имеется конвертер.

Еще больше я сомневался в том, что этот конвертер, если он и имелся, пережил все бомбардировки и обстрелы. А если даже пережил, где гарантия, что меня допустят к его мудреному электронному телу?

В то же время я был совершенно уверен в другом: если ради счастливого блеска прекрасных Таниных глаз придется сплясать камаринскую на крыле подбитого флуггера или стать вожаком стаи акул-людоедов где-нибудь в окрестностях Бермудских островов (Атлантическая Директория), я запишусь в танцкласс и на курсы коммуникативной психологии хрящевых рыб.

Таня встала с кровати и передала мне глоббур. Ненароком наши пальцы соприкоснулись, и я почувствовал… да-да… тот же самый щекотный, возвышающий, волшебный ток, что недавно уже соединял наши тела в единое невещественное целое.

Так уже было с Иссой. И все же с Иссой было как-то не так.

«Ну вот… Не успела на девчонкиной могиле трава зазеленеть, а ты себе уже другую нашел…» – сказала мне моя совесть маминым голосом. К слову, мать моя была непревзойденным специалистом по верности до гроба и после развода с моим отцом замуж так и не вышла.

Я посмотрел на Таню глазами побитого пса – то ли извиняясь на случай, если она сочтет мое прикосновение фривольным, то ли сожалея, что не длиться этому прикосновению вечность, но лишь секунды.

Таня отдернула руку, ее щеки покраснели.

– Спасибо вам, Александр, – сказала она, стремительно высвобождаясь из удушливого плена моей комнаты. – Я буду ждать.


Проблема чтения Таниного глоббура на поверку оказалась ерундовой. В кои-то веки я недооценил свои силы и возможности. Бердник, к которому я обратился за помощью, отвел меня куда надо и сказал что надо.

И вуаля! Глоббур прочитан! Даже не верилось…

Я вышел на улицу в приподнятом настроении. И хотя мороз стоял, как обычно, февральский, я был полон майских надежд.

Я нацепил кислородную маску и поднял меховой воротник новенькой форменной куртки, только вчера с Земли. Пленки с распечатками я свернул в трубочку и, размахивая сим жезлом, зашагал по направлению к своему общежитию.

В своих мечтах я уже набирал Танин номер, а в мыслях подбирал слова и интонации, когда услышал за спиной радостный выкрик:

– Пушкин?! Сашка?! Ёкарный папенгут!

Я обернулся. Прошу любить и жаловать: Богдан Меркулов. Довольный. Молодцеватый. Краснолицый, чтобы не сказать краснорожий. С фингалом под глазом. С подвязанной рукой.

– Давно не виделись, – ухмыльнулся я.

– Не говори! Заманался я в этом госпитале – страшное дело!

Мы обнялись.

– Я думал, ты еще лечишься.

– А-а, на мне заживает, как на собаке, – простодушно заявил Меркулов. – Помню один раз, еще в школе, меня двутавром по башке звездануло, на стройке. Чуть не сканал вообще. Доктор мамане моей говорил, что прогноз, мол, плохой, может всякое случиться, но для армии ваш сын в любом случае интереса представлять не будет. Ну и все это их докторское ля-ля. А на четвертую неделю меня уже из больницы-то и выписали. Вот тебе и прогнозы! И, кстати, насчет армии – вот бы я сейчас на этого поганого докторишку посмотрел, ой посмотре-ел! – Меркулов сжал кулаки, словно собрался тотчас отправиться на поиски того самого доктора. Как вдруг он резко изменился в лице и, понизив голос, спросил:

– Кстати, как думаешь, даст нам военфлот родной какую медальку?

– Должен… По логике.

– Намекнул бы им кто. Ты же с Тылтынем в хороших отношениях?

– Да прекрати, Богдан, – нахмурился я. – Думаю, они там сами разберутся…

– Да кто их знает, – с сомнением сказал Богдан. – А вообще шучу я. Шучу!

– Да я так и понял. – Я вымученно улыбнулся.

– Чего это ты по начальству шастаешь?

– Я в военно-дипломатический отдел ходил, а не к начальству. Конвертер мне нужен был, для приблуды одной чоругской…

– Какой еще приблуды?

– Может, слышал, есть у чоругов такие инфоносители – глоббуры, – в которых кинетическая энергия жидкого цезиево-ахеронового сплава преобразуется в напряжения кристаллической решетки, при этом происходит запись информации…

– Вот за что я тебя, Сашка, не люблю, так это за то, что ты собеседника все время унасекомить норовишь… – мрачно заметил Богдан.

– Чего-чего сделать?

– Унасекомить. Унизить то есть.

– Побойся Бога, Богдан! Это когда я тебя унижал?

– Да вот сейчас. Слова какие-то несусветные говоришь… Ведь знаешь же, что я в этом деле ни в зуб ногой!

– Но ты же сам спросил про приблуду?

По моим понятиям, разговор не клеился. Не иначе как госпитальные процедуры дурно сказались на адекватности товарища капитан-лейтенанта. А может – на моей. В общем, мне хотелось уйти. А вот Меркулову, похоже, все это нравилось.

Несмотря на жалобы, рожа у него была довольная. Он держал меня за локоть и отпускать не собирался.

– Может, пойдем по пятьдесят коньячку? За встречу? Я сегодня до вечера свободен как птица! Тут в офицерском буфете, – Меркулов указал на стеклянные двери, из которых я только что выскользнул, – мировые закуски! И официантки девчонки что надо, молоденькие. Ресницами бряк-бряк и все такое… Разбирай, пока тепленькие!

– Извини, но я сейчас не могу, – промямлил я, предпринимая робкую попытку освободиться.

– Тогда вечером! Я подожду, какие вопросы?!

– И вечером я, наверное, тоже не смогу.

Богдан посмотрел на меня исподлобья, поскреб пальцем пожелтевший синяк под глазом и поинтересовался:

– Друга обидеть хочешь?

– Да что с тобой сегодня такое?! – не выдержал я. – Мы же друзья! А друзья – это святое. Просто я сегодня занят! У меня встреча назначена!

– Это с кем еще?

– С одной девушкой.

– С девушкой? Ну ты крысак, Сашка!

– Не понял.

– Да чего тут понимать? Пока некоторые по госпиталям лежали, раны залечивали, этот везунчик себе девчонку оторвал! – Меркулов осклабился. – Официантка, что ли?

Я долго думал, стоит ли говорить ему правду о Таниной профессии. Но потом мне стало попросту лень врать. И, как уже неоднократно бывало с Меркуловым, вскоре мне пришлось горько пожалеть о том, что соврать я поленился.

– Она историк. Точнее, археолог. И у нас с ней ничего нет. Мы просто друзья.

– Да ладно заливать! Так я и поверил!

– Может быть, «пока еще нет». А может, и вообще у нас ничего не будет, – честно сказал я. – Мы несколько дней как познакомились. Я ей несу вот эти документы.

– Видали, какие мы деловые! – прогнусил Меркулов. – И чего это тебя на интеллигенцию потянуло?

– Да не потянуло меня. Мы просто друзья. Понимаешь?

Но Меркулов не понимал.

– Ты вообще там ухо востро держи. Не расслабляйся. Они, эти интеллигентки, все из себя такие-растакие… Уж я-то знаю, у меня жена искусствовед. Музыку им подавай в оперном театре, все это вытье, от которого тоска одна. Чтобы разговоры всякие о чувствах. Чуть что не так – сразу в истерики, слезы… Слова лишнего при них не скажи!

– Таня совсем не такая! – возразил я.

«Пьет по утрам водку, не закусывая, поет шансон под караоке, посещает тир для стрельбы из автоматического оружия и мечтает о встрече с Настоящим Мужиком, воняющим перегаром, знающим не менее восьмидесяти семи способов послать человека по матери и не читающим ничего, кроме футбольного раздела газеты „Спорт-экспресс“»

Правда, эту тираду мне хватило благоразумия не озвучивать.

– А вообще – мужик! Я бы тоже от фигуристой девчонки не отказался. И чтобы отношения были… – сказал Меркулов мечтательно.

«Сейчас снова пойдет философствовать», – в ужасе подумал я и сказал:

– Богдан, ты меня прости, но мне правда пора. Замерз как собака. Да и Татьяна меня ждет уже полчаса.

– Что ж… Надо – так иди. Хотя… Знаешь что? Я тебя, пожалуй, провожу! Куда тебе?

– Мне к лайнеру «Велико Тырново».

– Что там?

– Общежитие для гражданских, ожидающих очереди на эвакуацию в глубокий тыл. Таня тоже там, очереди ждет.

– Пошли. Мне все равно делать нечего.

Да, в избытке такта капитан-лейтенанта упрекнуть было нельзя…

К счастью, о женщинах Меркулов больше не высказывался, мы заговорили о текущей военно-политической обстановке.

– Кстати, ты последние новости знаешь? – осведомился Меркулов. Он энергично почесывал надгубье, запустив палец под кислородную маску.

– Смотря какие.

– Про манихеев, – понизив голос, сказал он.

– Что, по визору передавали?

– По какому визору?! Совсекретные сведения!

– Так откуда мне знать?

– Вот-вот, неоткуда. – Меркулов самодовольно ухмыльнулся. – А мне только что Овчинников рассказал, под неразглашение. Я, конечно, гроб-могила… Но тебе-то можно.

– Тогда давай. Если ты уверен, что мне и правда можно.

Меркулов собрался с духом и выпалил:

– Манихеи атаковали наш линкор. Атомными торпедами!

– Что? – Новость настолько меня потрясла, что я встал как вкопанный, прямо посреди сугроба. – Что ты сказал?

– То и сказал. Атаковали. Атомными торпедами. Наш линкор.

– Где атаковали? Возле Глагола?!

– Почему же. На рейде Иокасты.

– А откуда там манихеи?

– Прилетели на клонском фрегате.

– А как же Аддис-Аббебская конвенция? О неприменении? – У меня буквально в зобу дыханье сперло. – Неужели ядерная война?!

Все-таки прав был Коля, когда говорил, что Конкордия – государство сумасшедших!

– Не все так плохо, товарищ Пушкин, – авторитетно заявил Меркулов. – Я же сказал тебе: линкор атаковали манихеи.

– Ну и что?

– А то, что Конкордия тут же прислала нашим цидулу. Дескать, просим не считать этих шизиков нашими подданными. В общем, смысл такой, что я не я и хата не моя…

– Уже легче. Манихеи и впрямь шизики. Но все равно, знаешь, как-то в дрожь бросает… Впервые за двести лет…

– Вот и я тебе про то же.

– И что теперь с… манихеями? – Вначале я хотел спросить «что теперь с линкором?», но быстро осознал всю наивность такой постановки вопроса. С линкором, атакованным ядерными торпедами, уже ничего не случится. Потому что сам он стал частью Великого Ничего.

– А бес их знает! Овчинников сам не больно-то хорошо осведомлен. Это позавчера ночью все произошло. Я думаю, наши еще объявят. А может, и не объявят. Я бы на их месте не стал. Чтобы не сеять панические настроения…

За такими вот разговорами мы дошли до «Велико Тырново». У трапа толпился народ – в основном женщины. Они стояли группками и о чем-то своем женском говорили.

Поодаль несколько малышей – бедные, занесло же их сюда, в самую пасть к дьяволу – играли в снежки. Одеты они были кто во что, в основном – в худо-бедно перешитые военфлотские куртки и подбитые ватой штаны.

Снег лепился плохо, считай, совсем не лепился, но ребятишек это не смущало, они швыряли его сыпучими горстями, озорно хохотали и тузили друг дружку, то визжа, то сладостно подвывая.

Я улыбнулся и подумал: «Побольше бы таких картин».

И еще: «Как в Архангельске».

Судя по меланхолической гримасе Меркулова, он думал приблизительно о том же.

– Ишь, черти, прямо вспомнил детство золотое… Я бы сейчас тоже побесился… У нас в Красноярске знаешь какие снега в феврале?

Редкий случай, когда наши мысли полностью совпали – с точностью до города.

– Знаю. Я в Красноярске был на рождественских каникулах после первого курса. На экскурсии.

– Что, правда? – недоверчиво спросил Меркулов.

– Вот те крест!

– Не врешь?

– Нет, зачем мне? Красивый город, величественный. Со своим характером.

Мое замечание насчет Красноярска оказало на Меркулова неожиданно сильное воздействие. Он просиял. Застыл, словно прислушиваясь к чему-то тихому, внутреннему. Потом вдруг принялся лихорадочно хлопать себя по карманам здоровой рукой. Наконец извлек на свет божий бумажник.

– Екарный папенгут! Пока в этих карманах что-то найдешь, – прокомментировал Меркулов. – Я бы тем, кто куртки эти придумал, руки-то повыдергал. Шинели насколько лучше все-таки!

– Ладно тебе, нормальная куртка.

– Да я не про то вообще, – отмахнулся Меркулов. – Я одну штуку тебе хотел подарить.

– Штуку?

– Помнишь, я тебе на «Сухуми» показывал манихейский амулет?

Я кивнул – как ни странно, тот разговор я помнил довольно хорошо.

– Я его с тех пор ношу с собой. На счастье.

– Амулет – дело хорошее, – сказал я и некстати подумал: «А ведь когда Колька погиб, у него в кармане наверняка моя счастливая зажигалка лежала…»

– А то! Так вот, я еще на «Ксенофонте» решил, что подарю его тебе! Ведь все-таки если бы ты не решился тот пакет вскрыть… Вот я тебе честно скажу: мне духу не хватило бы залезть в пакет, адресованный штабу Первой Группы Флотов! Это же трибунал при других обстоятельствах. А если бы мы не знали, что в пакете, тогда…

– Тогда ой. А мне без тебя не хватило бы духу вообще с Глетчерного взлететь, не то что до полюса тащиться. Мы с тобой теперь как братья-близнецы.

– Близнецы не близнецы… По лирике это ты у нас специалист. Но я тебе одно скажу: возьми его и носи. И чтобы без выкрутасов! – Меркулов пригрозил мне пальцем.

– Но…

– Никаких «но»! – С этими словами Меркулов открыл свой бумажник, извлек алюминиевый цилиндрик – тот самый, который показывал на «Сухуми» – и протянул его мне. – Только бумажник я себе оставлю. Пригодится.

– Даже не знаю, как благодарить, – растроганно сказал я.

– До завтра что-нибудь придумаешь… Тут одно кафе поблизости есть, вон за тем углом. «Белый карлик» называется. Жду тебя там завтра. В пять!

– Но…

– Никаких «но»!

Не сказав «до свидания», он развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел по своим делам. В спину Меркулову полетел озорной детский снежок. Он мягко врезался в его куртку с желтой трафаретной аббревиатурой «ВКС» на спине и рассыпался в льдистую, радужно искрящуюся пыль.


Вообще-то я не хотел являться к Тане без звонка. А может быть, и хотел, но это желание лежало чересчур глубоко в моем подсознании.

Конечно, я знал: являться без звонка неприлично. И опасно! Можно увидеть то, что ты видеть совершенно не планируешь: застиранный халатик любимой, ее небритые подмышки или того хуже – недовольное лицо развалившегося перед визором соперника.

Нет, я честно собирался позвонить! Однако служебный мобильный мой был уже несколько дней как мертв и реанимации не подлежал, а на проходной лайнера «Велико Тырново» не оказалось работающего автомата. Если быть точным, на проходной вообще ничего и никого не оказалось – ни коменданта, ни даже сварливой, во все сующей свой нос уборщицы. Заходи кто хочешь, бери что хочешь.

Какое счастье, что я знал, в какой каюте живет Таня! В противном случае отыскать ее в этом гражданском попугайчатнике было бы невозможно.

Я остановился возле нужной мне двери и постучал.

Чтобы как-то сгладить дерзость своего поступка, я напустил на себя развязный вид. Мне долго не открывали. В какой-то момент я даже подумал, что Тани нет. В конце концов, ведь у нее тоже могут быть дела! Но вскоре за дверью послышались шаги и мне отворили.

Только зайдя в ее крохотную двухместную каюту (к счастью, соседка была в отлучке), я понял, насколько мой визит к ней напоминает ее визит в комнату лейтенанта Юхтиса. Да и не просто «напоминает» – служит его зеркальным отражением!

С той лишь разницей, что в Таниной каюте оказалось как-то нереально чисто (в буквальном смысле – ни одной неприкаянной пылинки!). А сама Таня словно бы целый день ожидала гостей – одета во все новое, волосы заплетены в две косы, губы накрашены розовой блестящей помадой.

Не успел я извиниться за свою вольность и усесться за откидной столик, как Таня немедленно принесла мне горячий земляничный чай. Поставила передо мной вазочку с вафлями. И с самым невозмутимым видом уселась напротив.

Мне стало не по себе. А вдруг она ждала не меня, а кого-то другого? И ради него все это было затеяно? А я просто подвернулся к случаю?

Думать о таинственном «другом» мне не хотелось. Скажу даже больше: думать о «другом» мне было противно. Поэтому я принял деловитый вид и, очертя голову, бросился в обсуждение связавшего нас вопроса.

– Вот, Таня, прошу вас. – С этими словами я протянул ей распечатку. – Здесь вся информация, которую наши воендипы смогли выкачать из вашего глоббура.

– Воендипы?

– Ох, извините. Служба! Весь язык этими дикими сокращениями облеплен… Воендипы – это военные дипломаты. Уверен, глоббур сумело бы прочесть ГАБ, – я привычно понизил голос, – но с этими ребятами меня лишний раз общаться не тянет… Да и вы ведь просили, чтобы я не очень афишировал… Так что я пошел к командиру своего авиакрыла – авиакрыло это, считайте, дивизия. И он мне подкинул идею, до которой я сам, признаться, не додумался бы и за неделю.

– Так вы сказали своему командиру, откуда у вас глоббур?

– Нет. Ему, конечно, было интересно. И если бы мы, скажем, воевали с чоругами, пришлось бы мне выложить всю подноготную – как-никак у меня присяга. Но чоруги нам сейчас кто? Да никто! Не союзники, не противники – нейтралы, одно слово! Так что я сказал командиру просто: вопрос личный, хотя и важный. Так вот, он – Бердник его фамилия – посоветовал мне обратиться в военно-дипломатический отдел при генеральной комендатуре Города Полковников. Такие отделы есть на всех наших крупных базах. В них сидят тихие интеллигентные майоры, на настоящих кадровых офицеров совершенно непохожие. И имеют они, по сути, одну-единственную обязанность: следить, как бы из-за неосторожного рукопожатия не началась война с инопланетянами…

Тане, наверное, было трудно понять – серьезно я или нет насчет инопланетян. Но и спросить ей было неловко. Мне же меньше всего хотелось выставиться этаким фанфаронистым воякой, который разворачивает перед нею, «штафиркою штатскою», мировые астрополитические проблемы. Поэтому я поспешил закруглиться:

– Но к черту эти подробности, да? Вам, наверное, не терпится узнать результаты!

– Нет-нет, Саша, погодите! Это действительно интересно… А что, наша армия всерьез полагает, будто война с инопланетянами возможна?

– Ну, это крайности… На самом-то деле никто толком не знает, зачем нужны военные дипломаты. И они сами – в том числе. Ведь в случае, скажем, с джипсами военные дипломаты сразу оказались сбоку припека, флоту пришлось драться без лишних слов – и еще как!.. Но вот что может быть – и, насколько я понимаю, действительно несколько раз случалось – это появление «темных чужаков»…

– Как здорово! – Таня даже зажмурилась от удовольствия. – «Темные чужаки»…

– Да-да! – Я воодушевился. – Представьте, в окрестностях вашей базы появляется звездолет. И этот звездолет не принадлежит Великорасе. И чоругам не принадлежит. Он вообще – непонятно чей. Страшно?

– Страшно интересно!

– Это вы хорошо сказали. Именно: и страшно, и интересно… Ну и летит себе этот звездолет… скажем, прямиком сюда, в Город Полковников. Что делать? Пробуют с ним связаться так и этак – не отвечает. Какие у него намерения – один Бог ведает…

– И вот тогда оркестр играет туш и на арене появляются… военные дипломаты! – продолжила мою мысль Таня.

– Да. По крайней мере им бы так хотелось. Воендипы думают, что если «темный чужак» когда-нибудь любезно приземлится под окнами их кабинета, они выйдут к нему с Декларацией Прав Разумного Существа и теоремой Пифагора на осмиевой пластинке… Ну и вот на тот случай, если экипаж «темного чужака» соизволит показать свои щупальца и педипальпы из звездолета, чтобы знаками испросить дорогу до ближайшего квазара, наши интеллигентные майоры держат самое лучшее оборудование отечественного производства. А заодно и коммуникационную аппаратуру уже известных нам инопланетных рас. У них там, в отделе, целая кунсткамера… И отнюдь не только переводчики! Там все есть, даже мелианитский трицикл! Невесть за каким… э-э… чертом.

– А они, эти майоры, вам вопросов не задавали?

Хотя кому-то Танино беспокойство по поводу сохранения тайны ее драгоценного глоббура могло бы показаться смешным, я ее понимал очень хорошо. Все-таки моя мать была доктором наук. Помню, когда мне было лет девять-десять, редкий ее разговор с отцом обходился без хулы в адрес некоего профессора Валаамского, который, как выражалась моя мать, «питается мозгами аспирантов».

Разумеется, она имела в виду, что Валаамский ворует у них плодотворные научные идеи и присваивает себе совершенные ими открытия, но мне в детстве очень живо представлялся профессор с серебряной ложечкой, который ест мозги, как мороженое, – сняв с черепа очередного аспиранта устроенную специально для удобства крышку. Вероятно, потому Валаамский мне и запомнился, образ уж больно яркий…

В общем, я знал, что у них там, в академической среде, нравы еще те. И не удивлялся, что Тане повсюду мерещатся экспроприаторы ее интеллектуальной собственности.

– Может, они их и задавали бы… – ответил я, хитро улыбнувшись. – Но явился я в дипломатический отдел не один, а в компании Бердника. И вот представьте себе: сидят два майора-москвича, пьют чай и ругают клонов, которые, видите ли, везде бросали свои пра-а-ативные бомбы и чуть московских майоров не заброса-а-а-али. – При этих моих словах Таня хихикнула. – А к ним заходит командир гвардейского авиакрыла, капитан первого ранга, то есть в армейских званиях – полковник. Человек, о котором в последнем выпуске писала «Небесная гвардия», который с клонами рубился от первой минуты сражения за Восемьсот Первый парсек и до последней. И говорит: «Мужики, чем штаны просиживать, а прочтите-ка мне глоббур!» И какие после этого могут быть вопросы? Да они нарадоваться не могли, что к ним такой герой заявился!

– Саша, вы замечательный. Я, честно говоря, не задумывалась, что в моей скромной аспирантской судьбе примет участие такая знаменитость, как этот ваш гвардейский полковник… Спасибо вам огромное, даже и не знаю, чем вас отблагодарить!..

– Да ладно, чего уж… То есть на здоровье. Я тоже не прочь узнать, какие именно планеты, по мнению чоругов, имеют отношение к останкам джипсов.

Мне и в самом деле было чертовски интересно. По той простой причине, что после Наотарского конфликта джипсы заняли первое место в списке вероятных противников среди всех инопланетных рас. Но это так – к слову.

– …Но тут вот какое дело, Таня… Наверное, я вас немного разочарую… А, впрочем, смотрите сами.

С этими словами я наконец развернул распечатку.

Несгораемо-непромокаемая халкопоновая пленка содержала схемы планетных систем и сопутствующую информацию. А именно: координаты оных систем (пересчитанные из чоругских в наши – солярные и галактические), звездно-планетные формулы, гравитационные лоции и выписку-комментарий из Астрографического Реестра.

– М-м-м-м… простите… Я не понимаю… – Таня посмотрела на меня с трогательной беспомощностью. – Что это такое? «Планетная система утеряна в результате взрыва сверхновой»?.. «В Астрографическом Реестре не значится»?..

Я сделал такое лицо, будто сочувствовал ей в безвременной кончине горячо любимого песика.

– В том-то все и дело, Таня… Давайте-ка я прокомментирую для вас кое-что, тут много сокращений… Первая система – это известная нашим астрографам ЗН-7513. Как явствует из справки, вторую и третью планеты системы посещала плановая экспедиция Главдальразведки, в 2538 году. На обеих планетах была обнаружена атмосфера – потому там и высаживались. Но на поверхности не сыскалось ничего примечательного. Ни признаков жизни, ни ксеноследов… Систему каталогизировали, сняли гравитационную лоцию, признали совершенно бесперспективной и больше там наши звездолеты не появлялись. В августе 2619 года, то есть совсем недавно, обсерватория на Трайтаоне обнаружила, что центральное светило ЗН-7513 изволило взорваться. Конкордианские ученые поделились этой информацией с нашими… Учитывая расстояние между Трайтаоной и ЗН-7513, можно заключить, что сверхновая вспыхнула в 2554 году. Это, впрочем, уже лишние подробности…

– Ну и что с того, что сверхновая? Система-то большая! Пятая, например, планета вполне могла уцелеть! – Таня явно не желала признавать очевидного.

– Увы, сверхновая – это серьезно. Планеты, возможно, сохранились в виде сгустков раскаленного вещества, но их поверхность полностью выжжена, а твердь скорее всего расплавлена на многие километры вглубь… Но перейдем ко второй планетной системе… Кстати, Таня, может быть, ваш друг, чоруг, объяснял: отчего обе планетные системы имеют совершенно одинаковые формулы?

– В смысле?

– Ну, в обеих системах – по шесть планет. И ладно бы, но: первые планеты систем располагают двумя спутниками, а шестые – тремя. Больше спутников нет – что, кстати, редкость. Но и на этом совпадения не заканчиваются! Массы соответствующих по номерам планет и спутников приблизительно равны. То есть, как говорят пилоты-навигаторы, системы имеют подобные гравитационные лоции. А это уже большая-пребольшая редкость! Честно говоря, у меня голова кругом пошла, когда я это обнаружил… Разве такое может быть совпадением?!

– А это и не совпадение, – сказала Таня. – Более того: иначе и быть не могло.

Вслед за чем она поведала мне весьма неожиданные подробности своей космической одиссеи, отдельно остановившись на посиделках с чоругом по имени Эль-Сид на борту планетолета «Жгучий ветерок». Ведь во время первого нашего разговора, на Вечере Легкого Пара, она в основном сосредоточилась на бегстве с Вешней, героизме их пилота (забыл фамилию) и тяготах космической заброшенности. А вот о куче удивительных и необычайных предметов, которую они там, на планетолете «Счастливый», назвали Коллекцией, Таня мне рассказывала совсем скупо.

Так я узнал о «меоне», «дятле» и «хвоще». И о том, что «хвощ», по мнению Эль-Сида, служил овеществленной формулой планетной системы, которая и была взята по Таниной просьбе в качестве ключа поиска по чоругским базам астрографических данных.

– Ага, – сказал я, – теперь понятно. Кстати, вполне нормально, что у чоругов устаревшая информация насчет ЗН-7513. Звезда взорвалась по космическим меркам совсем недавно. На Земле вспышку сверхновой можно будет зафиксировать инструментальными средствами только через тысячу девятьсот лет. А чтобы излучение достигло ближайшей обитаемой планеты чоругов, потребуется вдвое больший срок…

– Саша, я уже смирилась с мыслью, что про ЗН-7513 можно забыть, – грустно сказала Таня. – Но почему напротив второй планетной системы написано: «В Астрографическом Реестре не значится»?

Я тяжело вздохнул и ответил:

– Таня, тут мы подходим к самому неудобному моменту. Перед нами тот случай, когда отрицательный результат вообще не является результатом. С одной стороны, данные по второй планетной системе могут оказаться еще более устаревшими, чем по первой. Скажем, система реально существовала, но мы, Великораса, в отличие от чоругов ее уже в добром здравии не застали. Не застали даже и в виде газопылевой туманности, которая остается после взрыва сверхновой. Только не спрашивайте меня, как это возможно, я сам не знаю… С другой стороны, система, может быть, реально существует и числится в нашем Астрографическом Реестре. Но предложенные чоругами координаты могли безнадежно устареть, из-за чего невозможно идентифицировать систему ни с одним из известных нам астрообъектов. Вы знаете, что такое галактический дрейф?

– Да. Мне кое-что рассказывал Нарзоев, пилот нашего планетолета.

– Здорово. – Я и вправду считал, что это здорово. Вряд ли на Земле сыщется столь уж много археологов, пусть даже ксеноархеологов, которые знают, что такое галактический дрейф. – Ну то есть вы понимаете, Таня, что если чоруги снимали данные о планетной системе, скажем, тысячу лет назад и параметры движения звезды относительно ядра Галактики оценили неправильно, то мы при пересчете их координат в наши получаем некую точку пространства, в которой к настоящему моменту ничего нет? По крайней мере по нашим данным?

– Да, это более-менее понятно. Но скажите, Саша, а почему нельзя предположить самое простое? Что планетная система в указанном месте все-таки есть, а наши составители Реестра ее попросту проморгали?

– Таня, я правда очень не хочу вас расстраивать… Но звезды, наличествующие в нашем рукаве Галактики, учтены в Реестре с относительной плотностью девяносто шесть – девяносто восемь процентов. Говоря проще, теоретически на каждую сотню звезд приходятся только две – четыре неучтенные. Ведь Реестр пополнялся: экспедициями Главдальразведки – раз; за счет обмена данными с Конкордией – два; при помощи астрономических наблюдений – три. Тысячи оптических и радиотелескопов в десятках колоний Великорасы смотрят и слушают, сравнивают, перепроверяют и интерпретируют наблюдения. Должно возникнуть совершенно невероятное сочетание условий, чтобы все наши обсерватории проморгали звезду, тем более такую представительную, как предлагают чоруги!

– А в чем ее представительность?

– Ну, если верить формуле системы, это довольно жирная звезда. Восемь с половиной масс Солнца…

– Может быть, она чем-то закрыта от наблюдений из освоенной нами части пространства? – предположила Таня. И, выказав неплохие познания в астрономии, предположила: – Скажем, плотной пылевой туманностью? Или звездным скоплением в сочетании с туманностью, как обычно и бывает?

– Вероятность этого мала, но, конечно, какая-то есть… Но вот чего я не понимаю: исходя из предложенных чоругами координат, наша загадочная планетная система находится в ближнем приграничье Конкордии. От Объединенных Наций это, правда, весьма далеко, зато до конкордианской колонии Тэрта – рукой подать, восемьдесят парсеков. Я не верю в то, что на Тэрте нет хотя бы одной хорошей обсерватории. В радиусе примерно сто – двести парсеков хорошая обсерватория за несколько десятков лет работы в состоянии обнаружить и изучить, пожалуй, вообще все астрообъекты. Не прямыми, так косвенными методами! И вот не могу я себе представить причин, по которым Конкордия стала бы скрывать от нас данные о банальнейшей планетной системе… Есть же старая договоренность по обмену астрономической информацией! Мы – им, они – нам, до войны это была нормальная практика…

– А может, система была не такая уж банальная? С их, конкордианской, точки зрения?

При этих словах Тани во мне шевельнулось смутное чувство… Где-то, с кем-то, при неких совершенно неуместных обстоятельствах я уже обсуждал…

Что обсуждал? Чоругов? Нет, не чоругов…

Обсуждал Реестр… Всплывала не так давно тема обмена данными в области астрономии и астрографии…

Ну, всплывала… И что?

С кем я говорил? С Колькой? Меркуловым? Тылтынем?

Черт, я не мог ухватить воспоминание за кончик хвоста, чтобы вытащить его на поверхность, чтобы рассмотреть как следует! Оно ускользало от меня, как вьюн, как угорь!

И я, дубина, махнув рукой, ответил:

– Да нет, ну что в ней такого небанального? Даже если там когда-то водились джипсы, клонам-то откуда об этом знать? А формула системы… Да, она не вполне стандартна, но в конечном итоге ничего выдающегося! Вот висела бы там дюжина черных дыр, этакое Тяжелое Ожерелье номер два… Кстати, Тяжелое Ожерелье в свое время именно клоны открыли. И сразу же нашим рассказали, пригласили к совместным исследованиям. У нас же были очень хорошие, по-настоящему добрососедские отношения. Конкордианцы и в наших военных академиях учились. Табунами целыми по коридорам бегали…

Ах, как же ей не хотелось сдаваться!

– Саша, но ведь можно послать туда корабль? И посмотреть на месте – есть звезда с планетами или нет?

– Конечно, можно. Только ведь война, Таня. Корабли Главдальразведки сейчас переданы в ведение военных. А военфлот не станет рисковать звездолетами и жечь дефицитный люксоген ради проведения разведки с совершенно неопределенной оперативной выгодой…

– Есть еще научная флотилия РАН!

– Есть. И что вы думаете: хотя бы один достойный упоминания звездолет РАН сейчас не мобилизован?

– Выходит, все было зря? Да, зря? Вы так считаете?!

Таня поглядела на меня так, будто я, лично я был главным волокитчиком из Академии Наук, в надцатый раз начертавшим резолюцию: «В прошении отказать, звездолет для разведки не выделять, впредь гнать эту Таньку с ее сумасбродными идейками взашей!»

Я промолчал, чувствуя неловкость.

Мне приходилось констатировать, что я переборщил. Нельзя так с людьми! Всему виной моя проклятая честность, мое безыскусное прямодушие…

Нет бы: «Конечно, вы совершенно правы! Именно так! Флотилия РАН вам поможет! Сейчас вернетесь на Землю, напишете обстоятельный доклад, попросите снарядить что-нибудь солидное, астроразведчик типа „Восход“ или „Академик Мстислав Келдыш“… А тем временем мы тут войну по-быстренькому выиграем! Все станет проще, откроется гражданская навигация через Конкордию! Вам, Таня, дадут звездолет! Вы полетите! Найдете древний джипсианский город! Напишете докторскую! Получите госпремию! Возглавите отдел!.. А там, глядишь, под вас и персональный институт откроют, джипсоведения и смежных дисциплин! Станете его директором! Звездой! Луи Пастером ксеноархеологии!»

Но не умею я так щедро врать – особенно тем людям, которые мне симпатичны.

Войне не видно ни конца ни края. Вся логика Таниных доводов висит на волоске. Не даст ей никто ни «Восхода», ни «Келдыша», ни даже рейдовой говновозки…

Сказать ей еще и это? Сказать? Чтобы она, несмотря на всю мою правоту, возненавидела меня до конца жизни?

Таня тоже молчала, и по всему было видно, что думы одолевают ее самые черные…

И не только о многочисленных угрозах ее открытию (действительно серьезному), которые неожиданно возникли при сопоставлении чоругских данных с нашим Реестром, но и о соблюдении светских приличий. В самом деле, ведь разговор-то наш полностью исчерпал себя! И потому лейтенанту Пушкину, по хорошим делам, надо бы откланяться и покатиться колбаской по Малой Спасской в направлении мест постоянной дислокации. А он, этот постылый лейтенант, краснеет, мнется, но не уходит.

Что прикажете делать?

«Ладно, и впрямь пора оставить Таню наедине с ее учеными думушками… А то еще расплачется и, снова же, возненавидит меня за то, что я стал свидетелем ее слабости», – решил я. Раскрыл уже было рот, как Таня вдруг сказала:

– А, к черту. Гори оно все синим пламенем! Спасибо, хоть мы вообще живы остались – тогда, на «Счастливом»… Отдавайте, Саша, глоббур обратно. Закажу для него красивую подставку, поставлю на письменный стол. Будет мне амулетом и заодно напоминанием о несостоявшемся открытии.

«Час от часу не легче!»

– Ваш глоббур, Таня, оказался одноразовым. Майоры-дипломаты объяснили, что и такие бывают. Уж не знаю почему чоруг, с которым вы подружились, сделал именно такой… Может быть, это имело для него особый символический смысл…

– Так что, глоббура больше нет?

– Полная деструкция в процессе чтения, абсолютная.

Вот тут уж точно она могла разреветься!

«Ну, Пушкин, спасай положение! Говори что хочешь, только не молчи! И немедленно меняй тему!»

– Кстати, Таня, насчет амулетов! Я только что встретил одного своего приятеля, тоже пилота. Мы вместе воевали… И вот он мне подарил такую штучку! Прелюбопытную! Вам, как ксеноархеологу, наверняка будет интересно. Никогда не угадаете, что это и откуда взялось!

Не дожидаясь ее реакции, я достал амулет Меркулова, открыл его и, вытащив содержимое, разложил на столе все сокровища: дюралевый цилиндрик, крышечка, маленький свиток.

Мой расчет оказался верен: профессиональный интерес переборол в Тане уныние – по крайней мере временно.

– Да, любопытно… Но это всего лишь фарси!.. На обороте – арамейский… Если свиток и старый, в чем я сомневаюсь, он по всем признакам принадлежит Великорасе, а не ксеноцивилизации… Материал, правда, любопытный… Несомненно, пергамент, но из кожи какого животного?..

– Я не знаю – насчет кожи. Зато мне известно, кто его написал. А вам – нет. И вы ни за что не угадаете! Спорим?

Таня улыбнулась мне снисходительной улыбкой – именно такая и пристала настоящим профессионалам, когда праздные невежды подвергают сомнению их компетентность.

«Да что ты можешь знать об этом свитке, сын звезды, чего я, дипломированный специалист, не раскусила бы за две минуты?» – вот о чем сияла ее улыбка.

– На что будем спорить? – елейным голоском осведомилась Таня.

– М-м-м… На интерес?

– Не годится. Давайте так: если я угадаю автора, вы поклянетесь быть моим… как бы это сказать… главным свидетелем. То есть в какой бы инстанции мне ни пришлось отстаивать аутентичность астрографической информации, полученной от Эль-Сида, вы в устной и письменной форме подтвердите, что она была получена заслуживающим доверия образом.

«Станет такая плакать… ага, рыдать и рвать на себе волосы… Нет, Пушкин, у этой девушки акулья хватка и хризолиновые нервы! Она будет писать проекты и пропозиции, доказывать и спорить, дойдет до Председателя Растова, но не отступится!»

И мне это понравилось, очень понравилось.

– Таня, честное слово, я и так готов помогать вам словом и делом. Так что просите большего!

– Нет, большего – не надо. Меня устроит и так.

– Хорошо. Но что, если спор выиграю все-таки я?

– Если вы? Хм. Если вы, то я разрешу вам… разрешу вам… – Таня игриво закатила глаза к потолку, точнее, подволоку, ведь мы находились в каюте корабля, – пригласить меня на обед!

– На обед или на ужин?

– На обед.

– Что ж, сочту за честь!.. Итак, Таня, вопрос: кто же автор свитка? Я даже поставлю его точнее и честнее: к какой этнической или религиозной группе принадлежит автор?

– Первый приходящий на ум ответ, что автор – зороастриец из Конкордии, является неверным? Иначе бы вы и не загадали загадку – ведь так?

– Так.

– Хорошо. В таком случае сейчас я включу чайник, а заодно принесу одну вещицу, без которой дальнейшие разыскания лишены смысла.

– Вы пойдете за универсальной отвечалкой?

– Я пойду к соседям за «Сигурдом». Кстати, чтобы мне не ходить, может быть, у вас есть? Это, я слышала, военная модель?

– Да. Но мы, пилоты, обычно обходимся бортовыми переводчиками. На руки нам «Сигурды» просто так не выдают.


Я ради интереса засек время.

Через семь минут сорок две секунды Таня взяла в руки листок с точным переводом свитка, основанном на взаимном сличении двух вариантов текста: на фарси и арамейском.

Внимательно перечитала – то хмурясь, то загадочно улыбаясь.

На второй секунде девятой минуты она безапелляционно заявила:

– Автор текста – манихей.

– Таня, я убит наповал. Я преклоняюсь перед вашей эрудицией! Я – ваш рыцарь навек! Вы угадали!

– Ну еще бы. Шесть семестров общей истории религии, отдельный курс по авраамическим религиям плюс три спецкурса – в том числе по зороастризму. И два семестра общей теологии, само собой.

– И все равно, если не секрет, как вы определили, что автор текста – именно манихей? Что, по вашему мнению, тут однозначно манихейское?

– Легко. В свитке упомянут Ангра-Манью – значит, сектор поиска уже сужен донельзя: либо зороастризм, либо зороастрийская ересь. Но на ортодоксальный зороастризм не похоже, потому что ортодоксы не оперируют греческим философским термином «эон». По понятной причине: исторический зороастризм возник совершенно независимо от древнегреческой философии. Значит – позднейшая ересь. А какая? Их, собственно, две знаменитые: зурванизм и манихейство. Читаем текст, обнаруживаем типично манихейские риторики насчет того, что «узилища души отворятся», – и ответ готов.

– А почему не зурванизм?

– Зурваниты, во-первых, почти обязательно должны были упомянуть собственно Зурвана или Зе рвана – не важно. И, во-вторых, «узилища души», «мучилища для ослепленных» – совершенно не характерные для зурванитов акценты.

– Да. – Я вздохнул. – Завидую белой завистью. Вы считаете очевидными такие вещи, которые с моей точки зрения – темный лес…

Я взял в руки перевод, прочел.

«Знаю, когда стала плоть и когда стала материя, разлилась повсюду Тьма. Тридцать два эона Свет был потерян. Свет нашел себя в тридцать третий эон. Свет нашел себе благую обитель. Обитель не чиста вполне, но среди всех светил ложного света Ангра-Манью, среди всех узилищ души, мучилищ для ослепленных, она хороша вполне.

У обители Света шесть управителей. Первый управитель – золото и жизнь, второй управитель – железо и зодчество, третий управитель – медь и густой воздух, четвертый – свинец и дыхание земли, пятый – ртуть и свобода, шестой – серебро и удвоение.

У второго управителя – два управителя, у шестого – три управителя.

Знаю, управителей шесть, управителей управителей пять. Знаю, Свет огражден, дурное не пройдет, злое не пройдет. Знаю, Свет родил Сыновей. Знаю, я Сын Света. Жду освобождения в жилище Света. Придет пятый управитель, прольется ртуть, случится освобождение. Свет покинет жилище, сожжет Тьму, освобождение станет везде. Светила ложного света погаснут, узилища души отворятся, ослепленные прозреют».

Да, а Меркулов-то какой молодец! Правильно перевел тогда на «Сухуми»! И без всякого «Сигурда»! Потерял пару нюансов, а так… Вот может же не быть идиотом – когда хочет!

– Скажите, Таня, а вот «благая обитель Света», о который здесь написано, это тоже типичная для исторического манихейства риторика? Я почему спрашиваю: дело в том, что свиточек-то не старый. Максимум – прошлого века. Он составлен конкордианскими ренегатами, которые ведут партизанскую борьбу на планете Глагол.

– Глагол?

– Условное название. Планета совершенно засекреченная. Нам неизвестны ни официальное конкордианское, ни манихейское названия. Так вот про «благую обитель Света»?..

– Не знаю. Как и в любом уважающем себя религиозном тексте, здесь может быть несколько слоев смысла… Лично я не думаю, что имеется в виду буквально какое-то место в пространстве… Или вы считаете, что эти ренегаты-партизаны имели в виду конкретно Глагол?

– Вот сейчас подумал, что, наверное, да.

– Ну если да, то кто такие, по-вашему, эти «управители»? – спросила Таня.

Моему интеллекту был выдан незаслуженный аванс. Я бы и сам с удовольствием спросил у нее, что она думает по поводу «управителей» и «управителей управителей».

– Не знаю. Ангелы, демоны, что-то такое?..

– Может быть. Но вот что меня смущает: полное отсутствие симметрии и традиционных четных, троично-девятичных, пятеричных или семеричных нагромождений. Знаете ведь, как обычно в мистике? У эона девять престолов, у престола девять архонтов и вся нумерология в таком духе… А тут – такие странные числа! Вот это, например: «У второго управителя – два управителя, у шестого – три управителя».

– Ну почему же? Какую-то сопоставимость можно обнаружить и здесь. У второго – два, у шестого – три… В первом случае четность, парность, во втором – кратность обоих чисел тройке…

– А почему у первого или третьего управителей нет вообще? Так в мистике не бывает! Это больше похоже по своей произвольности на что-то вроде конкретного человеческого гороскопа, нежели на универсальную…

И тут она замолчала.

И я понял, почему она замолчала.

И мы посмотрели друг на друга.

Нужные слова – «секретный», «неизвестный», «Астрографический Реестр» – наконец-то набрали критическую массу, стоило только Тане заикнуться о гороскопе…

А потом тот, кто выше нас, нажал на небесный спусковой крючок. И мы оба заговорили взахлеб, перебивая друг друга, спеша выговориться, нащупать истину быстрее, чем сияющая волна наития схлынет и мы возвратимся в серый туман обыденности.

– Не нужно быть астрологом, достаточно слышать хоть какой-то звон, чтобы знать: ни один земной гороскоп не обходится без центрального светила и планет Солнечной системы!

– А если мы допустили, что «обитель Света» – планета, то кто же ее «управители»?..

– И почему бы тогда не предположить, что управители – именно они: центральное светило и планеты?!.

– А «управители управителей»?..

– Это спутники соответствующих планет! У второй планеты – два спутника, у шестой – три!

– Но ведь такая же формула у планетной системы в распечатке с глоббура! Шесть планет, пять спутников!

– Да, только номера планет со спутниками были другие! Почему?

– Потому что «первый управитель», Саша, это не планета! Это звезда, центральное светило системы! Го-ро-скоп!

– Ч-черт… Вот черт… Неужели?!

– Да! Иначе и быть не может!

– Тогда, выходит, планетная система, которую вы ищете, не только существует, но я там еще и провел целый месяц! И десятки других наших офицеров тоже!

– Как?!

– В плену, Таня, в плену… Ох, у меня в голове не укладывается… Послушайте, вы хоть понимаете, что это значит?! Для нас, для военфлота?!

– Не вполне.

– Вы, сами того не ведая, доставили в Город Полковников разведывательную информацию уникальной важности. Теперь мы знаем координаты Глагола! Вы сделали больше, чем ГАБ и военная разведка, вместе взятые!

– Правильно ли я поняла, Александр, что вы намерены нарушить данное мне обещание и поделиться этой информацией со своим начальством? – холодно спросила Таня, стремительно трезвея. – Я не знаю, что такое Глагол для вас, но для меня это – сокровищница новых научных знаний. А мы, археологи, очень не любим, когда в таких местах появляются военные. Если бы вы только знали, сколько бесценных памятников культуры стали жертвами вандализма вояк всех национальностей и цветов кожи, вы бы меня поняли!

Протрезвел и я.

«Эге… Если я сейчас заведу волынку о присяге, формальная моя правота будет неоспорима. Но ведь так нельзя! Пожертвовать дружбой такой прекрасной девушки ради карьеры?.. Не-ет…»

Нет – оно, конечно, нет. А с другой стороны…

«Гвардии лейтенант Пушкин! Очнись! От информации такого масштаба сейчас, в условиях войны, зависят жизни десятков тысяч людей! А может быть, миллионов! Это не тебе решать, и не Тане!»

И тогда – откуда только взялись нужные слова? – я сказал:

– Нет, Таня, без вашего разрешения я своему начальству ни о чем докладывать не буду. Однако позвольте вам задать один вопрос: сколько, по-вашему, продлится война с Конкордией?

Она ответила нехотя, не скрывая своего раздражения:

– Не знаю. Месяц, два? Я слышала, флот Конкордии разгромлен?

– Но и наш не в лучшей форме. Почти все ударные авианосцы требуют ремонта, многие вымпелы погибли. Сейчас установилось относительное затишье, которое продлится еще долго, пока заводы не дадут новую технику и синтетический люксоген. После этого наши перейдут в наступление. Рано или поздно эскадры Объединенных Наций появятся над Трайтаоной и Тэртой, Паркидой и Вэртрагной. И поскольку в руки разведки будут попадать все новые клонские документы, местоположение Глагола раскроют! Но – без вас и без меня! Какой-нибудь капитан Семипяденко-Лбов из ГАБ получит за свое открытие майорские погоны и отпуск в Несебре. Правда, произойдет это года через два-два с половиной, потому что война ожидается тотальная, а о начале мирных переговоров я что-то не слышал… До того момента вы о своих джипсах можете забыть по объективным причинам. А после – по субъективным, потому что изучать Глагол будут без вас.

– К чему вы клоните?

– К тому, что есть лишь один путь надежно закрепить за собой первенство в обнаружении Глагола. И более того, для вас существует шанс – небольшой, но все же – слетать на Глагол еще до окончания войны. Может быть, даже прямо в этом году.


В течение двух дней мы с Таней подготовили обстоятельнейшую докладную записку на имя Святополка Даромировича Тылтыня. Адмирал, хотя и получил пару царапин в бою за Глетчерный, оставался в строю. Добиться у него личной аудиенции мне не удалось, но в конце концов я смог передать адмиралу папку с запиской (которая являлась таковой только по названию; документ занимал пятнадцать страниц, не считая приложений: копии манихейского свитка с переводами, а также некоторых документов Таниной экспедиции, например, полной описи Коллекции).

После этого началось ожидание.

Через три дня меня разыскал один из ординарцев Тылтыня и сухо уведомил, что Святополк Даромирович благодарит за информацию и обещает ознакомить с ней компетентные органы в самое ближайшее время.

Как именно наша информация переваривается в компетентных органах, я не знал. Но понимал, что это дело не одного дня. А вот Таня, которая совершенно не представляла себе масштабов нашей военной машины, во всем уподобляющейся Божьим мельницам, вскоре закручинилась.

Где-то через неделю вслед за ней начал скисать и я. Больше всего смущало то, что ни военная разведка, ни ГАБ не проявили ни малейшего интереса к нашим личностям. Не было вызовов, подписок о неразглашении, разговоров с липовыми военмузыкантами и военмедиками, переселений в «безопасное место»…

Все, от меня зависящее, я уже сделал. И от осознания того, что любое мое обращение к начальству не возымеет ни малейших результатов, я впадал в беспросветное уныние Ильи Муромца, которого князь после победы над Тугарином отправил в приказном порядке обратно на печь.

Ко всему прочему – я не летал. Битва за Восемьсот Первый парсек закончилась для меня на борту «Ксенофонта». Только когда в небе над Городом Полковников рассыпался неярким фейерверком последний клонский истребитель, мне разрешили перелететь на Глетчерный. Я покинул кабину «Дюрандаля» вечером 17 марта и с той поры меня к флуггерам не подпускали – впрочем, как и всех уцелевших пилотов-истребителей нашего авиакрыла. Мотивировалось это тем, что матчасти мало, она нуждается в ремонте, да и палить зазря топливо – роскошь, которую могут позволить себе сейчас только дежурные эскадрильи на орбите.

Официально нас вывели из боевого состава первой линии на отдых и переформирование. Но реально пока что был один сплошной отдых и никакого переформирования. В самом деле, офицерский досуг нетребователен к кадрам и люксогену, боеприпасам и запчастям. А вот для того чтобы возродить боеспособное авиакрыло, было необходимо очередное пополнение с Земли: новые флуггеры, новые экипажи… Да и новый авианосец не повредил бы! Тоже вот – мелочь, а важно.

Впрочем, если бы командование Второго Ударного всерьез решило дожидаться нового авианосца, я успел бы пустить корни и врасти в койку Юхтиса, как мелианитский флорозоид.


В один прекрасный апрельский денек, который на планете С-801-7 мало чем отличался от, скажем, ненастного ноябрьского, ко мне пришел Бабакулов. С бутылкой вездесущего «Абрау-Дюрсо», конкретнее – каберне.

Вообще-то вездесущим оно было только в Городе Полковников и только с недавнего времени. После Битвы Двухсот Вымпелов его подвезли с Земли в количестве неимоверном для космических субмарин Иноземцева, которые пока что продолжали нести боевое дежурство на орбите. На Х-крейсерах «Абрау-Дюрсо» выдавали за вредность из расчета одна бутылка-сутодача на троих. Я же считал, что простому пилоту иметь это божественное вино у себя на столе в военное время – не очень прилично. Ведь в Арзамасе и Сарапуле, Рыбинске и Рославле эвакуированное население мегаполисов питается бледными куриными (так сказать) сосисками, а фляжка ординарного коньячного спирта стоит как подарочная трехлитровка «Арарата» в мирное время!

Впрочем, перехватив мой взгляд, Бабакулов мою совесть успокоил:

– Саша, извини, не предлагаю. Я от тебя Цапко встречать пойду, он сегодня из Колчака прилететь должен. Ему, сам понимаешь, нужнее. После всего, что ему выпало… Месяц комы!

– Так его не комиссовали?! – Я был готов зареветь от счастья. Лично мне Цапко был не очень симпатичен, но разве же дело в симпатиях? Главное: наш, родной.

– Этого комиссуешь… Ладно, Саша, слушай дело. Меня окончательно утвердили, теперь я комэск, без «врио».

– Поздравляю!

– Спасибо. А тебя будем ставить моим замом и командиром полуэскадрильи.

– Э-э… Я, может… Погоди, Ибрагим, а почему меня? Ведь Кожемякин же! У него опыта!.. – Я осекся. – Или он… тоже? Но ведь на балу я его… Что с ним?!

– Да не бледней, Саша, не бледней. Для Кожемякина вакансия поинтереснее открылась. Его в первую направляют, комэском. Там всех кадровых выбило вчистую. Бердник уже утвердил.

– А Цапко? Ты сказал, сегодня прилетает?

– Ему истребители теперь заказаны. Летать он будет. Но скорее всего на «Асмодее» или «Андромеде». Максимум, что ему светит, – штурмовик. Через месяцок, когда окончательно оклемается.

– Да-а-а… Выходит, больше некого? И никого со стороны нам на укрепление кадров не пришлют?

– Именно. Одни мы с тобой остались и полагаться будем только на себя. Бердник твою кандидатуру поддерживает. В авиакрыле тебя знают и ценят. Так что, Саша, надо.

– Ну раз надо – значит, надо, – без энтузиазма сказал я.

– Вот и отлично. Завтра в одиннадцать ноль-ноль встретишь на четвертой площадке «Огюст Конт» – это воентранспорт из мобилизованных магистралов. С ним прибывают новые машины в контейнерах и орава пацанов из Подольска.

– А что там – в Подольске-то?

Бабакулов тяжело вздохнул и потер переносицу. В вылет он обычно надевал линзы, но в небоевой обстановке предпочитал очки, которых, кажется, имел в запасе две дюжины.

– В Подольске вообще-то малоафишируемое училище, где почти весь наш осназ готовят. Есть у них и свой космодром. В первые же дни войны на его базе развернули Подольскую Военно-Космическую Школу.

– Школу? Конверсия гражданских пилотов, что ли?

– И не только пилотов. Туда загребли всех, кто хоть каким-то боком имел отношение к полетам на воздушно-космических аппаратах. В штабе травят байки, будто брали даже стюардесс пассажирских флуггеров. Чушь, конечно, но какие-то женщины там точно есть.

– Лишь бы не черти с рогами. Ну, встречу я их, а дальше?

– К «Огюсту Конту» прибегут «купцы» от других эскадрилий и полков, так что придется подшустрить. Полагаюсь на твою интуицию: отбери десять человек с виду поживее. Отведешь их к центральному капониру, его уже местами подремонтировали. Тебе укажут, где их поселить. И сам будь готов переселяться. С послезавтрашнего утра снова переходим на казарменное положение. Пора работать.

– Лады.

– Чего ты грустный-то такой?

– Да как тебе сказать, Ибрагим…

А дело было в том, что именно «Огюсту Конту» предстояло, согласно обнародованному неделю назад эвакорасписанию, вывезти Таню из Города Полковников на Землю. Заодно с большинством других обитателей «Велико Тырново». Но только согласно тому же расписанию «Конт» ожидался не так быстро, дней через пять. А теперь вот оказалось: завтра…

«Что ж… Такая, видно, у нас судьба», – подумал я.


Глава 8 | Время - московское! | Глава 10