home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Патриот родины

Сегодня спортивный комментатор может сказать: «Спортсмены обменялись памятными сувенирами», а художник спокойно употребит сочетание внутренний интерьер. В объявлениях мы встречаем прейскурант цен, совсем недавно появилась и служба сервиса. Все это, если вдуматься, странно, потому что французское слово сувенир значит подарок на память, французское интерьер — это внутренний, немецкое прейскурант — справочник цен и т. д. Часто употребляют столь же странные сочетания: главный лейтмотив — хотя немецкое лейтмотив и значит ведущий мотив; адрес местожительства — хотя французское адрес и значит местожительство; личная автобиография — хотя греческое автобиография и есть своя биография; коллега по профессии — хотя латинское слово коллега и есть товарищ по профессии. Эти сочетания кажутся безграмотными, потому что представляют собою как бы «удвоенный» перевод иностранного слова на русский язык — само это слово при русском эквиваленте.

Странность сочетаний обнаружить просто: все они заменяются русским выражением, не утрачивая смысла: памятный подарок, внутреннее оформление, ценник, служба быта, главный напев, местожительство.

«Удвоение» слов издавна характерно для русского литературного языка. Этим немудреным способом новое слово как бы вводится в обиход, к нему постепенно привыкают даже люди, знающие языки, — с помощью знакомых словесных «подпорок». Так и слово форма когда-то было чужим, но когда это латинское слово в петровские времена вошло в наш язык в Петербурге, его долгое время употребляли в сочетании с русскими однозначными словами образ или вид — чтобы приучить русскую публику к новому понятию. Но как только форма развила свои собственные значения и слово стало употребляться все шире в сочетании с другими русскими словами, эти «подпорки» оказались излишними; сегодня и оформление мы признаем совершенно русским словом, хотя разговорного русского по происхождению в нем ничего нет, даже суффикс книжный. Значит, признавая, что «удвоение» иностранного слова в разговорной речи является безграмотным, мы должны различать, где нарушение литературного языка, а где простейший прием мысли, вводящей в нашу речь новый термин. И окажется, что, хотя такие сочетания не литературны, как факт речевого обихода они устойчивы, в русском языке существуют много столетий, снова и снова порождая свежие ряды «тавтологий» такого рода. Стыд и срам того же происхождения: народное слово стыд вводит в живую речь книжный славянизм срам. А как же? Другое дело, что современному читателю, начитанному и грамотному, подобный способ «вводки» иноземного слова кажется ненужным, бессмысленным, поскольку всегда ясно значение поясняемого слова. Отсюда и возникают все недоумения, возражения и поправки.

Вдумаемся, однако, в самый процесс переработки заимствуемого слова в слово русское. Не так давно, например, патриот Родины не особенно резало слух, потому что имелся и патриот завода и патриот города и т. д. Вдобавок, мы позабыли еще и следующее. До революции слово патриот вообще не пользовалось симпатиями, более того, революционные демократы неоднократно высмеивали «лже-патриота». В наше время патриот без кавычек должен был восстановить себя в правах, и специальное уточнение патриот Родины в этом смысле оказалось не лишним. В начале XIX века, когда сочетание возникло, оно звучало иначе: патриот Отечества. Герои пьес А. Островского пытались «перевести» его на язык московского Зарядья: «патриот своего Отечества». Своего, а не чужого. Чужое слово, став русским, «расширило» свое значение, но став современным, потребовало уточнений.

Иностранные слова постепенно расширяли свои значения и в сочетаниях типа народная демократия, коллега по профессии, реальная действительность… А ведь когда-то и они казались «маслом масляным». Так кто же может взять на себя смелость и запретить сочетания служба сервиса или памятный сувенир? Ведь со временем и в них может развиться какой-то, скрытый от нас сегодня, смысл. Потому что, совпадая в значении слов, русский и чужой вариант не совпадают в содержании понятия, скрытого за ними, а слово… слово живет для того, чтобы оттачивать нашу мысль в понятии — образе — слове.

Подобных выражений много (мысль не дремлет, выражения множатся): ностальгия по Родине, практическая деятельность, да заодно уж и проливной ливень, напоминающий и будний день, и сегодняшний день. Ностальгия — это тоска по родине, практика — и без того деятельность. Однако вместе с тем сочетания отражают и естественное развитие образа, заключенного в имени, образа, который как-то забылся.

Неоспоримый факт, непреложный факт, реальный факт — что это, как не факт действительности? Правда, реальный факт понять трудно, настолько уж и само сочетание кажется вычурным. Факт — действительное, неоспоримое событие, поэтому реальный факт, факт реальности, действительный факт являются такими же странными повторениями. Однако слово факт может уже вступать в соединение с самыми разными словами. Как только слово выскальзывает из жесткого «двойного» сочетания, похожего на тавтологию, вступает в употребление с другими словами, так оно уже никого не удивляет. Чернила стали не только черными, но и красными, зелеными. Информационное сообщение тоже кажется повтором, однако информационным теперь является не только сообщение, но и бюро, карта, план, — и слово изменило свои значения, став термином.

Тем не менее вот неоспоримый факт: подобные тавтологии рождаются каждый день. Это горнило, в котором разговорная речь выковывает новые образы и понятия. Неопытные или неумелые авторы, пользуясь этим, порождают чахлые метафоры, очень поверхностно развивая образ, какой им чудится в слове. Создают пустышку, штамп, и если их много, они могут опорочить и самый ход мысли, ищущей в тавтологиях нового смысла. Вовремя остановиться! Да и зачем бумагу переводить — непреложный факт реальной действительности… это просто — факт.

Правда, нужно бы учесть и такую вещь: выразительность формы нового сочетания. Оно ведь — не термин-понятие, все-таки образ, картинка в коротком выражении, может быть — поговорка? Может быть, форма народной мудрости, которая, по нашим временам, когда пословицу заменил анекдот, ловко выхватывает из слова в одном определении пластически точный портрет своего времени?

В XIX веке московские журналы смеялись над такими выражениями, которые во множестве возникали на страницах «Отечественных записок» и «Современника»: старые ветераны, надменная спесь, знатный вельможа, вероломная измена, наивная простота, призрачное видение, утешительная отрада, летаргические сны. Не удивляйтесь тому, что в некоторых выражениях оба слова — как бы русские. Вовсе нет, не русские. Спесь, вельможа, вероломный, видение — высокие славянизмы, которые, подобно чужим словам, нужно было ввести в родной лексикон. Но разве эти «образы» так уж плохи и мы позабыли о них? Нисколько… Точнее сказать: просто ветераны? Может быть… Но есть ветераны и юные, молодые, «свежие» — всякие. Почему бы не быть и ветеранам старым?

Не соглашались (и совсем недавно) с такими выражениями, как вечерняя серенада, промышленная индустрия или научный идеал. И верно, по логике вроде бы чушь, повторение или противоречие, однако же хорошо по выраженному в нем чувству.

В XIX веке рождались и такие ужасные сочетания слов: грунт земли, физиономия лица, а в наше время: экспонаты выставки, свободная вакансия, биография жизни, хронометраж времени, народный фольклор, мемориальный памятник. Такие примеры приводили писатели Б. Тимофеев и К. Чуковский, которые занимались вопросами культуры речи, и, может быть, после их выступлений выражения эти Исчезли, во всяком случае — в письменных текстах. Хорошо или нет, что исчезли, ответить однозначно нельзя, но некоторые жалко. Что-то в них есть. Они ведь не все такие, как смелый риск, поднятие тоста, дублировать дважды, прогрессировать вперед, которым пути не видать и по нескладности их, и по недомыслию.


«Травки… Цветочки… Ягодки…» | Гордый наш язык… | Опытно-экспериментальный