home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Эпилог

Меня часто упрекают за некую незавершенность или даже незаконченность моих произведений. Каюсь, виноват. Но жизнь моих героев и связанные с ними истории обычно не заканчиваются с концом книги, как не заканчивается и сама жизнь. Но, желая удовлетворить любопытство тех, кто жаждет узнать, что же случилось со всеми участниками этих приключений, постараюсь это сделать хотя бы вкратце.

Итак. После столь удивительной встречи в непролазной ночи на безвестном дорожном посту, дальнейшие события помчались просто с удивительной быстротой. Проведя почти всю ночь в разговорах и воспоминаниях (ведь я же считал, что все мои товарищи погибли, а они были того же мнения обо мне), я узнал, что происходило с нашей командой во время моего отсутствия. Щербаков, лишившийся двух фаланг на пальцах левой руки, поведал мне о том, как развивались события во время боя на злосчастном болоте. Слегка обожженный напалмом Камо и абсолютно не пострадавший Преснухин, перебивая друг друга, поведали, как американские штурмовики вдребезги разгромили наш последний лагерь, после того как наша четверка уехала подбирать обломки сбитого RB. Капитан, выслушав и мой рассказ-доклад, сдержанно (как и подобает истинному командиру) похвалил меня за то, как действовал я сам. Короче говоря, эмоций было через край. Еще когда он прижимал мою голову к своей щеке при встрече, я почувствовал, что он едва-едва сдерживает рыдания. Стулов с Башутиным ничего не рассказали. Первый был опять ранен, на сей раз в спину, и крепко спал, нашпигованный снотворным. А прапорщик накануне попал в серьезную аварию и с переломом кисти уже лежал в любезно принявшей его провинциальной больнице. Но самое главное было то, что все мы были живы, и лившиеся у нас из глаз слезы были слезами радости. Наутро мы смогли привести в божеский вид пригнанный мной грузовичок, и Иван не спеша повез нас в столицу Северного Вьетнама — Ханой.

Только там мы узнали, что неделю назад пришел приказ о нашем отзыве и расформировании. Получалось, что группа 103 уже давным-давно (по военным меркам) была списана со счетов по причине полной потери боеспособности, а мы, не будучи в курсе, все продолжали совершать никому не нужные подвиги. В Ханое же от нас забрали несколько окрепшего Юджина и спасенные им из сбитого самолета блоки. Воронин потом два дня ходил хмурый и неразговорчивый, но потом смирился с потерей и даже не стал напиваться по этому поводу. На Камчатку же, в родной полк, мы попали хоть и в два приема, но довольно быстро. Вначале самолет военной авиации доставил всех нас во Владивосток. А оттуда, проведя три дня в гарнизонном госпитале, мы отплыли в Петропавловск. На этот раз плавание было тихим и умиротворенным. Корабль шел по совершенно не движимому Тихому океану, а нам все казалось, что это только временная передышка, только краткий отпуск перед следующей командировкой.

Но судьба распорядилась иначе. Воронин и едва снявший повязку Стулов почти тотчас же по прибытии были отозваны в Хабаровск, и больше мы их не видели. Остальные участники событий были строго проинструктированы Григоряном на предмет соблюдения военной тайны и неразглашения, а затем растасованы по ротам. Какое-то время мы все так же ходили на смены и дежурства, передавая опыт пришедшему во время нашего отсутствия молодому пополнению. В то время со мной произошел один неприятный, но довольно показательный случай. Связан он был все с тем же старшиной Фоминым. Стояла страшно холодная зима, и я, после столь жаркой поездки, отчаянно мерз в своей поистершейся гимнастерке. И в это время отец (будто знал) прислал мне из дома бандероль с чудесной нательной рубашкой. Была она сделана в Англии из прекрасной новозеландской шерсти, и когда я надел ее, то все мое существо словно попало в райские кущи. Носил я ее, не снимая, целый месяц, то есть до той поры, пока не пришла пора стирать мою «грелочку». Очень не хотелось мне ее стирать, мучили нехорошие предчувствия, но делать было нечего — гигиена на службе превыше всего. Утром я выстирал ее в умывальнике и призадумался — а где сушить. В сушильной комнате нельзя, поскольку одежда неуставная и будет отобрана. Тогда я решил слегка схитрить и спрятал рубаху под матрас, рассчитывая, что за день она вполне высохнет даже в холодноватой казарме. Когда я вернулся с утренней смены, то увидел, что моей славной рубашечкой дневальный моет пол в казарме, а позади него, вылупив из-под бровей свои желтые глаза, словно «Железный Феликс», стоит Фомин, выставив в сторону сверкающий сапог.

Ярость, охватившая меня при виде такого издевательства над подарком родителей, была столь велика, что я послал такой мощный пучок ненависти в голову мерзкого старшины, что последствия от такого «астрального» удара проявились незамедлительно. На следующее утро Фомин в первый раз за всю жизнь не явился на утренний развод, а к обеду мы все уже знали, что он свалился с подозрением на менингит. От чего он заболел на самом деле, знал только я, да еще дневальный, который тоже ощутил на себе мой удар, ибо находился рядом со старшиной. Он-то, впрочем, отделался довольно легко, только ногу подвернул вечером того же дня. Всего неделю в лазарете провел. Фомину же досталось по полной программе. Всю зиму он провалялся на койке, мечась между жизнью и смертью. И только в марте я увидел его в ротной курилке, безжизненной мумией сидящим на заплеванной лавке.

— Здравствуй, Косарев, — еле слышно окликнул он меня, но я лишь отвернул голову в сторону. Ненависть моя так и не утихла, и я не хотел брать на душу лишний грех.

Тем временем в полку началась подготовка к ядерной войне, и нас, старичков, собрали в сводную строительную бригаду. Полковник Карелов, так и не получивший чин генерала, задумал отличиться вновь и повелел нам построить подземный командный пункт. (На случай ядерной войны.) Нас разделили на две большие команды. Одну сдали городу в аренду на продовольственные склады, где они зарабатывали деньги на цемент и доски, а остальные (в том числе и я) рыли землю, пилили бревна и заливали бетоном опалубку. Веселое было время. Наконец-то голова моя очистилась от ежедневной необходимости бороться с американским империализмом и я на какое-то время зажил простой и незатейливой жизнью обыкновенного чернорабочего. Воспоминания о Вьетнаме, ковровых бомбежках и первой робкой любви к Лау-линь постепенно поблекли и улеглись на самое дно моей памяти, где им предстояло лежать еще целых тридцать три года, три месяца и три дня.

Из приказа министра обороны Маршала СССР А.А. Гречко: «Советский Союз вместе с братскими странами социализма оказывает действенную помощь народам, борющимся против империализма, всемерно поддерживает героический Вьетнам в его священной борьбе против американских захватчиков…»


* * * | Картонные звезды | Примечания