home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Часть пятая.

«ПРИНЕС И УМРИ!»

Проснулся я от странных, каких-то утробных звуков, раздававшихся, казалось, совсем рядом. Открыв глаза, я замер в тревожном ожидании. Рядом еле слышно посапывала Лау-линь, и было предельно ясно, что подозрительные звуки исходили не от нее. Подождав пару минут, я совсем расслабился, посчитав, что мне все приснилось, но тут же ощутил болезненный спазм в желудке, завершившийся скрежетанием и постаныванием, которые шли, как оказалось, из меня самого. Грустно улыбнувшись, я осторожно выбрался из-под самодельного одеяла и осторожно поднялся на ноги. Крошечная полянка, на которой застала нас ночь, сверкала каплями росы, словно была осыпана миллионами бриллиантов. Воздух был свеж и до того приятен, что меня буквально зашатало от кислорода. Зашатало так, что я ухватился за ближайшую ветку, вызвав этим настоящий водопад из капель, обрушившихся на мою спутницу.

— Ой, — воскликнула Лау Линь, прикрывая голову ладонями, — что такое?

Сказала она это спросонок и, разумеется, по-вьетнамски, но смысл слов был понятен и без перевода.

— Вставай скорее, — позвал я ее, — пойдем, пока не слишком жарко. Может быть, кого-то из наших встретим.

Сборы наши были недолгими. Подкрепившись все теми же таблетками, мы принялись продвигаться вперед, правда, теперь уже не придерживаясь спасительных зарубок, которые мы потеряли уже вчера вечером… наугад. Час шел за часом, а долгожданной вершины холма с молодой плантацией все не было видно. Осатаневшее солнце словно специально путало нас, вращаясь по замкнутому кругу и выглядывая из-под полога зеленой круговерти то справа, то слева. Голова моя и без того шла кругом, крайне слабо соображая, куда и зачем бредет расхристанный боец «особого назначения». По большей части я уныло плелся позади девушки, с трудом удерживая в неприятно сузившемся поле зрения ее прыгающую на бедре сумку. На одном из привалов Лау Линь, видимо, догадалась, что со мной творится нечто неладное, и принялась возвращать меня к жизни. Мне были скормлены едва ли не все образцы лекарств из аптечки, но это вызвало обратный эффект. Вскоре открылась тощая, горькая рвота и я, окончательно потеряв возможность самостоятельно передвигаться, безжизненным кулем завалился набок.

Однако Лау Линь и здесь нашла разумный выход. Побродив какое-то время по окрестностям, она вскоре принесла несколько незнакомых мне плодов. Плоды оказались кислыми, сильно вяжущие рот, но именно они вернули мне некоторую бодрость и уверенность. К сожалению, не надолго. Теперь и сумку, и винтовку, да, считай, и меня самого по лесу тащила тоненькая девушка, весившая едва ли сорок пять килограммов. Местность, по которой мы бродили, в какой-то момент пошла под уклон, впереди замаячил просвет. Еще некоторое усилие и через пару минут мы вышли на странно знакомую равнину. Я приподнял отяжелевшую от голода голову, с немалым усилием растопырил слипшиеся веки и вдруг увидел обгорелый вертолетный остов, уныло возвышающийся примерно в километре от нас. Моя спутница была поражена не меньше меня.

— Санья, — с выражением детской обиды на лице произнесла она, — значит, мы с тобой кружились?!

— Значит, значит, — уныло отозвался я, опускаясь на траву. — Ты вот что, — добавил я, — если у тебя осталось немного сил, сходи к этому вертолету. Посмотри вокруг. Вдруг что-то найдешь из еды. А?

— Да, да, — устало качнула она рассыпавшимися по плечам волосами. — Вот посижу немного и пойду.

Когда Лау Линь ушла, я так и не заметил, поскольку то ли задремал, то ли просто отключился, но четко помню, как она вернулась.

— Санья, Санья, — прошелестели ее губы мне в самое ухо.

— А? — открыл я глаза.

— Тс-с, — закрыла мне рот ее распаренная ладошка, — не шуми.

— Что случилось? — прошептал я, силясь встать на колени.

— Мне кажется, что здесь точно кто-то есть, — еле слышно прошелестела она, — но это не Тольик. На вот, поешь.

Я скорее ощутил, чем увидел, что мне в рот проталкивают нечто мягкое и явно съедобное. Судорожно зачавкав, я в мгновение ока смолотил кусочек чего-то орехово-шоколадного, и глаза мои тут же открылись. (Теперь-то я понимаю, что ел тогда самый обыкновенный «Сникерс», но в тот момент мне казалось, что я проглотил не меньше чем «Пищу Богов».) Жадно съев остаток живительного кушанья, я вдруг ощутил запоздалый укол совести.

— А ты сама-то ела? — спросил я, когда последний орешек уже упал в мой почти умерший желудок.

— Да, да, — непринужденно соврала она, — съела целиком.

— А откуда же ты их взяла? — живо поинтересовался я.

— Вот тут, — с готовностью вытащила Лау Линь из-за спины полуобгоревшую сумку.

Я перевернул ее и вытряс все содержимое. Обколотое зеркальце, вздувшийся от жары тюбик зубной пасты, почти не пострадавший игрушечный утенок в капиталистическом «котелке», ком спекшихся батончиков пополам с какими-то бумажками и содранными фантиками. Еще в сумке лежали две пустые обоймы от М-16 и красиво отделанная губная гармошка, мало пострадавшая от жара.

— Открой рот, — не поднимая головы, попросил я.

Не ожидающая никакого подвоха девушка приоткрыла ротик, показав ряд сверкающих зубов.

— Вот и не ела ты ничего, — укорил я ее. — Зубы чистые, а любой шоколад, он ведь зубы надолго пачкает.

Поняв, что ее хитрость не удалась, Лау Линь смущенно отвела глаза.

— Ну, ты не отворачивайся, не отворачивайся, — погладил я ее заалевшую щеку. — Съешь хотя бы немного. Это ничего, что еда малость обгорела, зато как здорово она силы прибавляет.

— Нам говорили на политзанятиях, — отрицательно замотала она головой, — что пища американских империалистов неприемлема для вьетнамцев. Эта еда пригодна только для свиней…

— Ну вот, говоришь для свиней, — отломил я кусочек шоколадного лакомства, — а мне дала.

— Но я… — дернулась она.

— Если не считаешь меня свиньей, — протянул я ей обуглившийся обломок, — то скушай.

Лау Линь сверкнула гордыми азиатскими глазами, но проглотила еду, почти не жуя.

— Вот и молодец, — поцеловал я ее в щеку, — ну и милочка. Съешь еще кусочек.

— А кто такая милочка? — поинтересовалась она, быстро проглотив и вторую порцию.

— Это та девушка, с которой приятно быть вместе, — как смог объяснил я русское слово.

— А-а-а, — счастливо улыбнулась она, пристально заглядывая мне в глаза, — значит, я для тебя ми-лочь-ка?

Только я собрался посвятить ее в прочие тонкости советской лирики, как совсем не далеко от нас что-то громко щелкнуло. Но звук этот был вовсе не от обломанной обезьяной ветки и не от падения на землю созревшего плода, это был явно металлический щелчок взводимого курка. Оттолкнув Лау Линь в сторону, я перевернулся через голову и, в свою очередь, выхватил пистолет. Бах, бах! — сухо треснули два выстрела. Я тоже выстрелил, продолжая катиться, пока не свалился в вырытую кем-то из лесных обитателей нору. Бах! Бах! — продолжал стрелять невидимый противник. Проверив готовность своего оружия, я (как учили в школе) выставил наружу трофейное зеркальце. Повел им из стороны в сторону, изучая обстановку. Не было видно никого, ни моей спутницы, ни стрелка. Поняв, что непосредственная опасность мне не грозит, я потихоньку выполз на поверхность и, стараясь не сильно шуметь, пополз обратно к спутнице. Этому крайне способствовал тот жуткий гвалт, который немедленно подняли собравшиеся вокруг макаки, ибо он заглушал все вокруг.

Вдруг слева от меня что-то мелькнуло. Высунув голову из-за дерева, я сквозь листву увидел в десяти метрах от себя бледную Лау Линь, держащуюся за бок. А прямо за ней стоял рослый небритый мужик в серой летной форме. Он довольно грубо придерживая ее одной рукой за талию, нервно озираясь по сторонам.

«Ну, я и дурак, — пронеслось в моей голове. — Говорила же она, что здесь кто-то есть, а я как маленький за шоколадку поскорее схватился».

Однако самобичеванием положение было не исправить, и я поднял «ТТ». Поднял… и тут же опустил. Рука моя так тряслась, что я запросто промахнулся бы и в слона, будь он на таком же расстоянии. Летчик тем временем осторожно пятился назад, держа задетую пулей девушку перед собой, словно щит. Он явно надеялся забраться поглубже в заросли и уже оттуда контролировать всю ситуацию. Наверное, перед нападением он некоторое время наблюдал за нами и понял, что нас всего двое. Опасаясь потерять их из вида, я тоже сместился чуть вперед. И в этот момент мой противник заметил брошенную мной винтовку.

Винтовка, знамо дело, не пистолет — оружие куда более полезное. Летчик помедлил несколько мгновений и, слегка отстранив мешающую ему девушку в сторону, быстро наклонился вперед.

— Лау, — завопил я что было мочи, — беги прочь!

Приказ был выполнен буквально и мгновенно. С болезненным выкриком девушка вырвалась и, ловко прыгая из стороны в сторону, метнулась к ближайшим деревьям. Грохнул еще один выстрел. Напрочь забыв про намерение взять американца в плен, я тут же открыл по нему беглый огонь. Но и тот тоже был не лыком шит. Два или три раза выпалив в мою сторону, он все же схватил винтовку и попытался выстрелить из нее. Он же не знал, что давеча она два часа отмокала в болоте и к стрельбе была абсолютно непригодна! Но, к моему ужасу, та внезапно сработала! Слава Богу, что она выстрелила лишь один раз и звонко цокнувшая пуля, прошла где-то рядом с моим левым ухом. Летчик, видимо не часто попадавший в подобные переделки, заметно растерялся и принялся бестолково дергать рукоять затвора, рассчитывая перезарядить оружие, но, поняв, что реанимировать его не удастся, тоже бросился наутек. Хотя его поврежденная при падении с кресла нога немного поджила, но бежать в полную силу он все же не мог.

Да я и не дал ему такую возможность. Прижав руку к дереву, я прицелился, насколько мог точно, и плавно спустил курок. Пилота словно подрубили косой. Он рухнул на землю и, завывая в полный голос, принялся ловить рукой простреленную лодыжку. И хотя я целился ему в спину, промах меня ничуть не смутил. «Самое главное, что попал хоть куда-то», — решил я и, вскочив с земли, бросился в ту сторону, в какую несколько секунд назад убежала Лау Линь.

Нашел я ее метрах примерно в ста от места перестрелки, и то только после того, как позвал. Она сидела, словно мышка, в зарослях какой-то магнолии и беззвучно плакала. Я вытащил ее оттуда (откуда только силы взялись) и уложил на траву.

— Сейчас, моя маленькая, потерпи, — осторожно расстегнул я ее окровавленную «пижаму», — повернись скорее на бочок.

Сжав зубы от боли, та повернулась и неуверенно, дрожа всем телом, отвела окровавленную руку в сторону. Сам едва не плача от жалости и сострадания к девушке, я насколько мог внимательно осмотрел рану. На взгляд военного человека ее ранение можно было назвать даже удачным. Крупнокалиберная пуля «кольта» навылет пробила кожу на боку, не задев ни легких, ни других внутренних органов. Это был конечно же плюс. Но страшный удар такого куска свинца вырвал большой кусок кожи и вполне мог переломить ребро. Следовало немедленно ощупать рану и выявить возможное повреждение, но на это рука у меня просто не поднялась. Что нужно было делать, я теоретически знал прекрасно, но вот когда пришло время лечить раненую практически, руки мои начали действовать совсем не так ловко, как на занятиях.

Но я закусил губу чуть не до крови и начал. Вытащил герметически упакованный индивидуальный пакет и взрезал его ножом. Порошком стрептоцида щедро посыпал рану, приложил к ней бактерицидную салфетку и, стараясь не обращать внимания на жалобные стоны моей спутницы, обматал ее бинтом. Здесь ведь нужно было действовать очень осторожно и продуманно. С одной стороны, повязка должна была быть плотной и хорошо держаться, а с другой — нельзя было стягивать ее грудную клетку слишком сильно, чтобы не нарушить дыхание. Но Лау Линь с честью выдержала выпавшее на ее долю испытание. Может быть, она была в шоке. Тем не менее она строго блюла приличия, и пока я перебинтовывал ее, целомудренно прикрывала правой рукой свою обнаженную грудь. Впрочем, мне в тот момент было вовсе не до этого. Голова моя вообще шла кругом. «Как же нам отсюда выбираться? — стучала в моей голове одна-единственная мысль. — Девушку нужно срочно доставить в госпиталь, к настоящим врачам. Тут даже час промедления может играть роль, не то что день. А как я ее отсюда выволоку, когда толком неизвестно, куда двигаться?»

В этот момент бинт закончился, и я торопливо приколол его кончик английской булавкой.

— Как ты, котенок? — осторожно уложил я ее на землю.

Она слабо улыбнулась и прошептала:

— А кто такой котенок?

— Котенок? — переспросил я, не веря, что ее может сейчас интересовать такая мелочь. — Котенок, это маленькая кошка, — пояснил я, — кошкин ребенок.

— А-а, — кивнула она, — понятно. Ты не волнуйся, я крепкая. Вот немного отдохну, и мы пойдем. Жжет очень, — сморщившись добавила она, — как железом…

И тут меня словно осенило. Уж как сложилась эта логическая цепочка, я в тот момент не понял, да и раздумывать было некогда, но слово «железо» тут же натолкнуло меня на слово «магнит». Слово «магнит» — на слово «компас». А компас вполне мог быть у подстреленного мной американца. В катапультируемые кресла им вкладывали кучу всяческих вещей, совершенно необходимых при аварийной посадке. Когда я выбежал на полянку, американец стоял на коленях, собравшись этакой гармошкой. Головой он упирался в землю и время от времени издавал глухие, протяжные стоны.

Я был так на него зол, что просто руки чесались пристрелить этого гада немедленно. Но в пистолете моем оставался только один патрон, и только этот факт удерживал меня от немедленной расправы над поверженным врагом. Но поскольку душа моя горела праведным гневом, то я, не имея возможности как-то по-иному выразить свою ненависть, изо всех сил пнул его ногой в бок. Пилот с глухим кашлем завалился на бок и, кое-как прокашлявшись, простонал:

— Why? For what? (За что?).

— Ах ты… не понимаешь? — восклицаю я, разом вспомнив весь курс английского языка в объеме школьной программы. — Ты зачем, мерзавец, в девушку стрелял?

— Я в вас стрелял, — хрипит он в ответ, — а в нее попал случайно. Я не хотел ее убивать.

— Еще бы ты, поганец, ее убил, — срываюсь я на русский матерный, — я бы тебя, засранца этакого, голыми руками задушил бы.

Я еще раз пинаю его неподвижное тело и приступаю к обыску. Грязный носовой платок, расческа, пустая обойма от кольта, все летит в сторону. Ага, вот и компас! Прячу бесценную находку в нагрудный карман и тщательно застегиваю его на пуговицу. Попутно обнаруживаю пачку вскрытого печенья и тоже изымаю ее в качестве законного трофея. Перочинный нож и зажигалку «Ронсон» рассовываю по карманам, даже не рассматривая. Не столько на память, сколько как жизненно важный резерв для выживания. Поняв, что я сейчас брошу его здесь на съедение местным хищникам, летчик перестает стонать и что-то бормочет о какой-то Женевской конвенции. Ни о каких таких конвенциях нам в полковой школе не рассказывали, и поэтому я с легкой душой пропускаю его слова мимо ушей.

— Эй, — отчаянно кричит он мне в след, — я знаю очень важный секрет. Если вы вытащите меня отсюда, то ваше командование наградит вас за эти сведения.

Что-то в его голосе заставляет меня сначала замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться. «А ведь действительно, — соображаю я, — где же его служебные документы? И портативная радиостанция? Ведь как-то он вызвал на помощь спасательные вертолеты. Хорошо, что мы здесь оказались, а то он так бы и смог ускользнуть… Все ценное он явно где-то припрятал…» Но мои мысли тут же переключились на бедную Лау Линь.

Брошенная медицинская сумка валялась неподалеку, и, схватив ее в охапку, я поспешил к моей спутнице. При моем появлении Лау Линь открыла страдальчески зажмуренные глаза и постаралась изобразить улыбку.

— Что тебе дать из лекарств? — опустился я рядом с ней на колени.

— Анальгин, — прошептала она.

Скормив ей сразу две таблетки, я приподнял ей голову и напоил остатками воды. Лоб у нее был достаточно холоден, и я подбадривающее потрепал девушку по щеке.

— Потерпи еще немного, — попросил я ее. — Сейчас я сделаю волокушу и к утру дотащу тебя до нашего лагеря. А там нас наверняка ждут, — уверял я ее. — Не успеешь и глазом моргнуть, как тебя привезут в настоящую больницу. Теперь у нас есть компас, и мы не заблудимся!

Сам я слабо верил в то, что на плантации нас еще кто-то ждет, но уверял в этом Лау Линь со всей серьезностью.

— А что с тем, с американцем, — вдруг спросила она, — ты его уже перевязал?

От неожиданности я даже выпустил из руки нож, которым вырезал опорную палку для будущей волокуши.

— Перевязал? — неуверенно повторил я. — Нет, конечно же, нет! Бинты понадобятся для тебя, и, кроме того, ими я хочу связывать носилки…

— Санья, — укоряюще взглянула она мне прямо в глаза. — И ты сможешь потом спокойно спать, зная, что обрек на смерть человека?

«Конечно смогу, — хотел я совершенно искренне ей ответить, — но слова эти почему-то застряли у меня в горле». В ее широко распахнутых глазах я прочитал нечто такое, что заставило меня чуть ли не бегом вернуться к раненому пилоту.

— Мой Бог, мой Бог, — безостановочно повторял он, пока я возился с его ногой, — ты слышишь меня…

— Замолкни, паскуда! — рявкнул я, не в силах больше переносить его стенания. — Скажи лучше, как тебя зовут.

— Сержант Юджин Джей Блейкмор, — словно по заученному отрапортовал он. — Порядковый номер 53—583…

— На кой хрен нужен мне твой номер, — перебил я его. — Юджин, значит, Юджин. Держись, сейчас будет больно.

— Что там? Что? — сразу же запаниковал американец, судорожно перебирая руками пучки измятой травы.

— Дырка в ноге, вот что, — повысил я голос. — На вот, зажми его зубами, — протянул я ему валявшийся рядом с его головой носовой платок. — И не ори громко, терпи.

Ранение у него было гораздо серьезнее, чем у Лау Линь. Я это понял сразу, как только разрезал и оторвал часть штанины вместе с запекшейся кровью. Хотя и здесь пуля прошла навылет, задеты были явно не только икроножные мышцы, скорее всего кость тоже пострадала. Протерев входное и выходное отверстия спиртом, я облил рану зеленкой и наскоро перебинтовал простреленную ногу, не особо заботясь о качестве перевязки. Анальгина в моем запасе было немного, и, слегка поколебавшись, я все же дал ему одну спасительную таблетку.

— Как же ты пойдешь? — поинтересовался я, отпуская его ногу.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил он меня. — А пойду… Пойду я с помощью костыля. Этой ноге мне вообще не везет, — указал он взглядом на темнеющий от крови бинт. — Я ее уже подвернул, когда вывалился из спасательной капсулы. Пришлось вырезать костыль.

Пилот некоторое время с любопытством рассматривал меня, а затем, видимо, набравшись смелости, поинтересовался:

— Вы здесь, наверное, от католической миссии работаете? Что, из Румынии приехали? Да? У вас славянская внешность…

— Из какой еще Румынии? — возмутился я, уязвленный тем, что меня могли перепутать с представителем какой-то ничтожной Румынии. — Я представитель великого Советского Союза! (При этом я напрочь забыл о том, что был одет невесть во что, выглядел ужас как, а изъяснялся на таком жутком наречии, что меня вообще могли легко принять и за выходца из Зимбабве.)

Однако сообразив, что с представителем враждебной стороны делиться какими-либо сведениями нежелательно, я немедленно перевел разговор на другие рельсы.

— Скажи лучше, как ты здесь оказался? — задал я свой вопрос нарочито грубым голосом.

— Наш самолет был поврежден над морем, и мы пытались дотянуть до аэродрома, но пришлось катапультироваться…

Летчик умолк, явно не желая распространяться на эту тему дальше. Впрочем, и мне некогда было предаваться светским беседам, время и так поджимало. Соорудив некое подобие примитивной волокуши, я уложил на нее Лау Линь, которую перед этим перенес поближе к летчику, и, впрягшись в лямки, выкроенные из кителя, еще раз обратился к американцу.

— Вы что-то такое говорили по поводу крайне важных сведений, — намекнул я ему, показывая всем своим видом, что уже готов отправиться в путь и без него.

— Да-а, — неохотно протянул он, — но вы должны мне дать гарантии, что не бросите меня здесь.

— Я тебе сейчас выпишу комсомольскую путевку на тот свет, — заорал я, снова вытаскивая пистолет. — Нам еще топать, Бог знает сколько времени, а ты мне тут торги устраиваешь! Говори быстро, иначе я за себя не ручаюсь!

— О'кей, — выставил пилот вперед обе ладони, — только не стреляйте.

— Ну? — слегка опустил я ствол «ТТ».

— Вон в той стороне, — американец вытянул руку вперед, словно указывая мне направление движения, — два боль ших камня. Между ними лежит кожаная сумка. Серого цвета, — уточнил он. — К одному из камней, кажется, приставлен и мой костыль. Буду вам благодарен, если вы принесете мне его.

— А в чем же секреты! — нетерпеливо напомнил я.

— Вот в сумке и есть все секреты, — заторопился он. — Очень секретная аппаратура. Но самый важный секрет хранится здесь, — выразительно постучал он себя пальцем по лбу, — в моих мозгах.

Я колебался недолго. Секретная аппаратура и в придачу человек, который знает где и как она применялась, да тем более в авиации… советский разведчик такими подарками судьбы не бросается. Камни я отыскал достаточно быстро. И сумку тоже. Но вот где костыль? Проклятой палки не было нигде. Отчаявшись ее найти, я бросился к ближайшему дереву. Ухватив подходящую, по моему мнению, для крепкого костыля извилистую ветку, я принялся кромсать ее ножом. Неожиданно что-то звякнуло и из глубины дерева что-то вывалилось прямо мне под ноги. Опустив глаза, я увидел валяющуюся на земле миниатюрную радиостанцию с выдвижной антенной.

— Занятная штучка, — немедленно поднял я ее, — и какая ладненькая.

Я пощелкал выключателем, покрутил единственную ручку настройки — станция безмолвствовала. «Батарейки сели», — уверился я и с сожалением отбросил пластиковый прямоугольник в сторону.

Закончив изготовление костыля, я вернулся к своим пациентам. С удивлением отметил про себя, что пока меня не было, они нашли между собой общий язык и даже негромко общались. Впрочем, ничего ужасного в этом, разумеется, не было. Даже хорошо, что они разговаривали. Представляю, как тяжело лежать молча и мучаться от боли. Согласитесь, что когда с кем-то общаешься (пусть даже и со злейшим врагом), то все же немного отвлекаешься от этой непрерывной муки. Вручив неуклюжую клюку пилоту, я поднял его на ноги, после чего принялся распределять доставшийся мне груз. И груза набралось изрядно. Винтовка, медицинская сумка и два увесистых электронных блока в той самой серой сумке. С винтовкой я колебался недолго. Отстегнув магазин, я зашвырнул его в одну сторону, а саму винтовку в другую. Краем глаза поймал удивленный взгляд американца. «Ничего, ничего, — зло подумал я, — я тебя, если понадобится, и голыми руками задавлю». Оставались две сумки. Я взвесил их по очереди на руке. Серая была гораздо тяжелее, но и зеленая тоже весила немало. Две сумки в дополнение к одной Лау Линь представлялись мне явно излишними. В результате я выбрал самые важные, на мой взгляд, медикаменты и постарался забить ими свободное пространство серой сумки. Что не влезло, просто распихал по карманам.

— Лаунчик, держись крепче, — нарочито бодро воскликнул я, наконец-то впрягаясь в лямки волокуши, — поехали!

Американцу я не сказал ничего. И так должен был понять, что делать. Первые два километра я двигался достаточно бодро. Все же еще были кое-какие силы и местность благоприятствовала относительно беспроблемному продвижению. Но дальше стало идти просто невозможно. Плотные колючие заросли, вставшие перед нами непроходимой стеной, заставили резко изменить саму тактику движения. Теперь я сначала прорубал в них проход на глубину в двадцать-тридцать метров, затем протаскивал по образовавшемуся коридору Лау Линь. Возвращался назад и подтаскивал к ней сумку. А под конец вынужден был снова возвращаться и проводить под ручку еле волокущегося и постоянно скулящего Юджина. Какое-то время я еще терпел его стоны, но вскоре терпение мое лопнуло.

— Закрой пасть! — прикрикнул я на него. — Иначе я прямо сейчас наплюю на все твои сраные секреты, и выбирайся отсюда, как можешь!

После маленькой паузы, вызванной тем, что ему пришлось переводить мои не слишком цензурные эмоции на более понятный ему английский, он поднял залитое потом лицо и ответил совсем не так, как я ожидал.

— Вы совсем не имеете сердца, — сказал он с явным укором.

— Война, приятель! — немедленно отпарировал я. — Ты тоже бомбил вьетнамцев, не спрашивая у них разрешения.

— Я никого не бомбил, — тут же принялся защищаться американец.

— А что же ты тогда здесь делаешь? — картинно развел я руками. — Может быть, птичек изучаешь?

— Но я действительно не бомбил, — продолжал упорствовать Юджин. — Я служил по контракту обычным радистом!

— Радистом?! — мгновенно насторожился я. — И эти… устройства, — подобрал я наконец подходящее слово, — что в сумке, из области твоей работы?

— Ну конечно же, — торопливо согласился он, больше занятый тем, как бы преодолеть очередной завал, нежели анализом направленности моих вопросов. — Я даже и не военный, на самом-то деле, — продолжил он. — И самолет, на котором я работал (он даже подчеркнул голосом слово «работал», а не «служил»), он тоже как бы и не военный. В основном он использовался для обеспечения каналов военной связи и… — тут он запнулся, видимо поняв, что сболтнул лишнее, — и других вопросов.

— Говорят, что ваши самолеты используют какие-то позывные, — как можно более небрежно произнес я, — это для чего делается?

— Все самолеты используют такие позывные, — «просветил» меня он меня, совершенно не подозревая о моих познаниях в данной области. — Во всем мире принята подобная практика. Так удобнее, не какой-то безликий номер используешь, а легко запоминающееся имя или просто слово.

— А у тебя какой позывной был в последний раз? — как можно более равнодушно произнес я.

— Otto-50, — совершенно невозмутимо ответил он.

Я, услышав позывной разведчика, за которым мы так гонялись, чуть ли не завопил от восторга. Вот это удача из удач! Выходит, рядом со мной все это время находился радист именно с того командного пункта, который охотился за нами и за которым, в свою очередь, охотились мы. И не просто какой-то там радист, а именно тот, который, вероятнее всего, отвечал за связь воздушного шпиона с верховным командованием. Хоть он и был, по его заявлению, сугубо гражданским человеком, но все же перед прыжком с парашютом не забыл изъять секретные блоки из аппаратуры дальней связи. И, может быть, в той серой, намявшей мне бока сумке лежит и шифратор линейного кода!!!

Видимо, заметив непонятные изменения на моем лице, Юджин с тревогой посмотрел на меня.

— С вами все в порядке? — поинтересовался он.

— Устал очень, — постарался направить я его мысли в нужном направлении. — Еле на ногах держусь. Придется нам немного отдохнуть.

— Да, да, — с готовностью закивал радист, — идти с таким грузом, как у вас, должно быть, очень тяжело.

Сказал он это с такой искренностью, что я даже удивился. Чего это он, собственно, так обо мне переживает? Но через мгновение сообразил, что я по-прежнему жизненно необходим американцу, как единственный человек, который может вывести его хоть к какой-нибудь цивилизации. И если пойманные вьетнамцами военные пилоты со сбитых самолетов и вертолетов имели мало шансов дожить до перемирия, то он, как человек гражданский, сможет апеллировать потом к Красному Кресту или другой подобной международной организации.


* * * | Картонные звезды | * * *