home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Часть третья.

«ПОЙМАЛ И УБЕЙ!»

…в западной части провинции Хатинь было сбито два американских самолета. Летчики катапультировались. Противовоздушные силы провинции засекли и окружили район приземления американских пиратов. Однако брать их в плен не спешили. Как обычно, имея при себе портативные радиостанции, американские летчики сообщили о своем местонахождении на базу и вызвали помощь. Сражение с приблизившимися к району катапультирования американскими самолетами длилось 30 минут: два самолета — «Фантом»[10] и А-6Д были сбиты.

Ревут прогреваемые двигатели самолета, и, словно подгоняемый ими, по ногам нервно метет низовой, северный ветер. Из-за невысокой, но крутой горки, насыпанной на краю взлетной полосы для ускоренного взлета истребителей, нехотя выползает расплющенное и словно насмерть промороженное солнце. Вся наша команда нетерпеливо топчется на взлетном поле Елизовского аэродрома. Взлет планируется только через полчаса, и мы все пребываем в радостном ожидании чего-то неведомого, но крайне интересного и многообещающего. Инстинктивно мы разбились на две неравные группы. В одной стоят Воронин со Стуловым и Ватутиным, а в другой мы, солдатня. Оно и понятно. Первые — это как бы облеченная высоким доверием Родины элита Советской Армии. А вторая это так, как бы ее обслуга. Курят все тоже разное. Воронин и Стулов посасывают «БТ». Ватутин и вовсе дымит дорогущей «Тройкой». Мы же попросту пробавляемся дешевым «Беломором» (одна папиросина на двоих). Вещи наши и имущество военное уже погружены на борт, и мы только ждем команды на посадку. Ждем долго, видимо потому, что маршрут нам предстоит нестандартный и летчики более внимательно, нежели обычно, изучают полетные карты. Одеты все однообразно. Отцы-командиры нацепили темно-зеленые зимние офицерские бушлаты с меховыми воротниками и цигейковые шапки. А мы все упакованы в теплые, особого покроя куртки, так называемые спецпошивы.

За предполетными разговорами мы и не заметили, как к самолету подошли летчики. К ним, бросив окурок, немедленно устремляется Воронин. Некоторое время они совещаются, стоя возле трапа и разводя руками в разные стороны. Наконец капитан машет нам рукой: «По коням!»

Пихаясь и чуть ли не отталкивая друг друга локтями, беспорядочной кучей лезем в салон самолета. Здесь, кажется, несколько теплее уже только потому, что не дует пронизывающий ветер. Рассаживаемся по длинным, идущим вдоль бортов дырчатым скамейкам.

— Не курить мне тут! — на секунду появляется из-за двери кабины один из пилотов. — Запрещено строжайше!

Причина столь строгого запрета выявляется довольно быстро. Кроме нашего громоздкого имущества на борту самолета находится не менее двадцати бочек медицинского спирта и несколько десятков картонных ящиков с медицинским же эфиром. Естественно, незамедлительно начинается зубоскальство по традиционному для военных поводу: как бы выпить и закусить. Но я в обсуждении столь животрепещущей теме участия не принимаю. Не интересует она меня. Отвернувшись к иллюминатору, с легкой грустью смотрю, как быстро удаляется земля и стоящие неподалеку от аэродрома величественные вулканы быстро становятся не больше крошечных песочных куличей. Картина занятная, но на сердце как-то неспокойно. Оно конечно же и любопытно, и заманчиво побывать в неведомых и загадочных тропиках, но все же на войну летим, а не на экскурсию. Да к тому же и путь нам предстоит неблизкий. Первая посадка запланирована в Южно-Сахалинске, где мы избавимся от попутного груза.

Потом самолет заправят, и он полетит до Владивостока. Это наша промежуточная точка ожидания. Оттуда долететь прямо до Ханоя невозможно, топлива не хватит, и поэтому нам предстоит пересаживаться на попутный транспорт.

В принципе до дружественной юго-восточной страны развивающегося социализма можно добраться тремя путями. От Владивостока на юг идет железная дорога и можно на военном эшелоне проехаться через весь Китай по маршруту: Харбин—Пекин—Чанша—Ханой. Минимум неделю, а то и две придется провести в наглухо закрытом вагоне. Ведь ни виз, ни загранпаспортов ни у кого из нас нет. Случись какая неприятность — международный конфуз может выйти. Например, в том случае, если нас накроют в запломбированном вагоне китайские пограничники. Второй путь чуть проще и пройти его можно без особых формальностей. Нужно только дождаться следующего в Ханой военно-транспортного самолета и пристроиться на него в качестве бесплатных пассажиров. Все бы хорошо, да только груза у нас многовато. Самих восемь человек, это уже больше чем полтонны. Да две стойки многоканальные, да четыре телетайпа, да два магнитофона, да три отдельных радиоприемника в упаковке по 120 кг каждый, да еще, да еще-е-е. Короче говоря, тонны на три разного барахла наберется. Такой грузец не каждый самолетик потянет, в качестве дополнительного-то довеска. Нет, не всякий. Так что на этот случай имеется еще один путь до вожделенных берегов, самый верный: по морю, каботажем. Путь этот за время долгой войны отлажен до мелочей. Чуть не каждую неделю из Владика или Находки отваливают тяжело груженые транспорты, везущие в братскую страну братскую же помощь. Прямо ленд-лиз какой-то по-советски. Но не сразу берут пароходы курс на Ханой, нет. День-два, а то и три приходится им болтаться на рейде, сбиваясь в небольшую флотилию. Потом все они выстраиваются в колонну и неторопливо, гуськом двигаются через Японское море, стараясь держаться ближе к суше. Спереди и сзади каравана идут выкрашенные в шаровую краску миноносцы, разливая вокруг себя длинные шлейфы плохо сгоревшей солярки. А по бокам советские лодки шныряют, естественно, подводные. Смотришь на водную гладь и замечаешь, как то с правого, то с левого борта перископ выныривает. Видать, проверяют, живы ли мы еще или нет. Поскольку я так подробно описываю этот маршрут, то ясно, что именно им мы, в конце концов, и воспользовались. Вот миновали наши разношерстные корабли изумрудно-нежный берег Южной Кореи, а вот с правого борта потянулись скалистые пейзажи Китайского берега.

Идет наш конвой неспешно, поскольку большая часть судов — откровенное старье. Мы, например, пристроились на ржавой барже, еле-еле волокущей на себе две тысячи тонн цемента в пыльных бумажных мешках. Перед нами баржа идет с лесом, завалена под самые небеса кругляком. А позади высоченный сухогруз трактора везет и трубы железные в пачках. До этого похода я по наивности думал, что война — это пушки, самолеты и пулеметы. А оказалось, что война — это в основном стальной прокат, рельсы, цемент и токарные станки. Конечно, снаряды и патроны во Вьетнам тоже везут, но только грузят их на более солидные пароходы. Они в самом начале конвоя идут, под прикрытием корабельных ракет и зениток. Они первые и в порт заходят, и на разгрузку встают. Это и понятно, ценности на них большие, ответственные, их и беречь надо соответственно. А мы, имею в виду тех, кто идет на баржах, считаемся как бы вторым сортом. Если и утонет какая из них по непредвиденному случаю, то не велика будет потеря для народного хозяйства.

Баржа все скрипит на резвой от ветра волне и переваливается с боку на бок натужно, но все-таки движется вперед, что несколько успокаивает. Погода стоит хотя и теплая, но, как говорят бывалые моряки, довольно свежая, ветреная. Вся наша команда, если, конечно, кто не спит, почти все время проводит на палубе. Позади корабельной надстройки, там, где на талях висят две исклеванные ветрами спасательные шлюпки, натянут большой брезентовый полог, под которым, в основном, и проходит наше путешествие. Идет оно сонно и неторопливо. Основное наше занятие во время пути — ловля рыбы на различные самодельные снасти, любезно предоставленные одним из матросов. Пять удочек, и хотя бы одна поклевка в час. Тем не менее к обеду набирается всякой живности на приличную уху. Господа офицеры, правда, рыбной ловлей не увлекаются. Их главная страсть — преферанс. Поскольку битва идет на командировочные рубли, которые все равно некуда тратить, то безумные страсти за игровым столом не бушуют. Движения их нарочито неспешны, а слова, произносимые но ходу очередной «пули», мудрено задумчивы. Стараются даже не обыграть друг друга, а перещеголять в острословии.

Вот так, в блаженной дремотине, проходит целая неделя. Но на восьмой день обстановка вокруг нас резко меняется. На траверзе появляется словно расплывающаяся в морской дали громада острова Хайнань. Стало быть, порт прибытия уже недалеко. Все мы, побросав привычные занятия, напряженно вглядываемся в небо, стараясь высмотреть в раскаленном воздухе хотя бы один американский самолет. И вскоре он действительно появляется. В дымном мареве на кромке облаков мелькает горбатый силуэт палубного морского разведчика А-6Е, знакомый нам до этого только по красочным плакатам в классе тактико-специальной подготовки. По идее, морской конвой находится в нейтральных водах, и он запросто может летать над нами в любых направлениях, но, видимо, грозный вид боевых кораблей, ощетинившихся заранее расчехленными пушками, настораживает пилота, и он уходит южнее, стараясь держаться от нашего конвоя подальше.

Караван тем временем заметно ускоряет ход. Это чувствуется и по тому, насколько басовитее заревел корабельный дизель и веселее побежали буруны от идущей вслед за нами баржи. Мы внутренне ликуем, наконец-то грядут какие-то перемены! Тупое сидение с удочками заканчивается, и неслыханные приключения ждут нас за легкой дымкой тумана! Смеркается. Ощутимо возрастает жара и влажность. Заморосил первый за время всего перехода дождь. Вдали появляются какие-то огоньки, и стоящий на штурвале матрос поясняет нам, что это и есть долгожданный Хайфон. Это означает, что мы оказались в зоне боевых действий и возможны всяческие инциденты. Но сила привычки — неистребима. Похлебав вечернего супа (на флоте первое едят дважды в день), мы все дружно заваливаемся спать. Было ли это какой-то бравадой? Вы знаете, нет. Просто, попадая на всамделишную, а не телевизионную войну, люди поначалу никак не могут отделаться от мысли, что все творящиеся вокруг ужасы происходят на самом деле, а не понарошку. Еще какое-то время все искренне уверены, что стоит только щелкнуть кнопкой переключения каналов и начнется другая программа, Увы! Чаще всего подобное благодушие кончается весьма быстро и плачевно. Ведь не секрет, что во время любой войны гражданского населения гибнет в десять раз больше, нежели профессиональных военных. И дело тут не в том, что первые не имеют оружия, чтобы защитить свои жизни. Нет, вся штука в том, что они просто думают и действуют совсем не так, как требуется, если исходить из неумолимых законов войны.

Но нам повезло, и до утра наш сон никто не потревожил. Но зато на следующий день мы получили наглядное предупреждение о том, где теперь находимся. Ранним утром, едва наша команда поднялась с вытащенных на палубу матрасов, как мимо нас бесшумно проскочила диковинная парусная посудина. Но наше внимание привлек вовсе не ее экзотический такелаж и вычурная форма корпуса, а ее необычный груз. Вся палуба древней фелюги, за исключением небольших проходов, была завалена ранеными. Были ли это военные, пострадавшие в боях, или гражданские лица, понять на таком расстоянии было невозможно. Хорошо были различимы лишь белые косыночки медсестер, которые старались облегчить раненым их страдания. Вид этой грязно-белой, неподвижно лежащей массы людей произвел на нас достаточно сильное впечатление. Еще не видя ни одного вражеского солдата, мы уже столкнулись со зримыми последствиями бушующих где-то сражений. В каких-то сразу вспомнившихся военных мемуарах я прочитал, как едущие на фронт новобранцы на одном из полустанков притормаживают рядом с железнодорожным госпиталем. И я прекрасно помню эпизод, в котором они ходили среди легкораненых и спрашивали их: «Да что же это за немец такой, что перепортил столько молодых и совсем еще недавно здоровых парней?» И какой-то пожилой солдат отвечает им, жадно попыхивая перепавшей самокруткой: «Вот приедете сами, мол, там и узнаете, что это такое — немец!» Теперь вот и нам впору было интересоваться, что же это за чудо такое — американец? И читая ту старую книгу, я сроду не мог подумать, что и сам когда-то встречу такой же госпиталь. Пусть он был не на колесах, пусть плыл по морю, но довольно странно, что в моей голове возникли сходные ассоциации.

Вскоре, дребезжа пробитой в нескольких местах черной от копоти трубой, рядом с нами появился небольшой буксирчик. И пока он ловко заталкивал нас в пространство между двумя неширокими бетонными волноломами, мы успели наскоро выбриться и привести себя в должный вид. Офицеры наши тоже подтянулись и впервые за неделю оделись по полной форме. Их привычно благодушные выражения лиц плавно становились угрюмо-озабоченными.

Ханой. ТАСС

Правительство ДРВ полностью поддерживает позицию Советского Правительства, выраженную в ноте Американскому правительству в связи с бомбардировкой американской авиацией Советского торгового судна «Переяславль-Залесский».

Порт, во всяком случае та часть его, которая была нам хорошо видна, удивил нас своим безлюдьем. Казалось, нас просто загнали в заброшенный отстойник. Но нет, вот засвистели вдали свистки невидимых бригадиров и прямо из-под земли, видимо из специально устроенных на случай авианалета убежищ, бегом выскочило до трех десятков докеров, одетых в рваные накидки серого цвета и укороченные холщовые штаны не менее живописного вида. Но вот что меня сразу поразило и настроило на серьезный лад. Все они как один были в зеленых, столь хорошо знакомых каждому советскому пехотинцу касках. Вскоре ожил и портовый кран, неподвижным изваянием стоявший неподалеку от баржи, и разгрузка началась. Но долго глазеть на слаженную работу вьетнамских грузчиков нам было некогда, поскольку капитан скомандовал построение. Забрав свои личные вещи, торопливо спускаемся на землю. Нас все еще слегка покачивает, так мы привыкли к непрерывно колышущейся палубе. Привычно строимся в колонну и, загребая сапогами пыль, шагаем по мощеной камнем дороге, забирая от порта влево. Кругом — приметы военного времени. На холме крутится антенна радиолокатора, маршируют ополченцы с лопатами на плечах, постоянно попадаются перекрытые досками земляные щели — укрытия.

Куда мы идем — непонятно, но, видимо, Воронин имеет представление о конечной точке нашего маршрута. Примерно через четыре километра приходим к небольшой бухте, плотно застроенной по периметру двух- и трехэтажными бетонными зданиями. Между ними маленькими рощицами растут разновысокие, плавно колышущие листьями пальмы и пышные, покрытые тысячами белых цветков кусты.

— Дом отдыха здесь, что ли? — громко удивляется Басюра, так же как и мы, с интересом озираясь по сторонам.

Капитан уверенно сворачивает к самому крайнему зданию, и мы, словно стайка новорожденных утят, поворачиваем вслед за ним. Выясняется, что и в самом деле именно здесь нам предстоит прожить некоторое время. Комендант общежития, миниатюрный пожилой вьетнамец, торопливо препровождает нас в две крошечные комнаты на втором этаже здания и тут же исчезает. Работы у него по горло. То и дело резко хлопает входная дверь, пропуская вовнутрь новых постояльцев. По уходящей на второй этаж красивой лестнице чуть не толпами поднимаются и спускаются мужчины примерно одного возраста. Хотя все они в штатском, но не нужно быть особым физиономистом, чтобы понять, что как минимум половина из них далека от гражданской жизни. И их выправка, и уверенно звучащие командирские голоса — все выдает в них людей военных. Но особо присматриваться к суетящемуся вокруг народу нам некогда. Какое-то время уходит на размещение, застилку кроватей. Долго ждем дальнейших распоряжений, но никто к нам не приходит. Видимо, офицерам пока не до нас.

Осторожно выглядываем в коридор, водим по сторонам любопытными носами. Мы так неуверенно себя ведем, потому как во время плавания лекции насчет бдительного поведения в чужой стране нам читали аж по два раза в день. По утрам (еще до преферанса) сам капитан Воронин регулярно стращал нас разными карами за всяческое непослушание, а ближе к ночи (уже после игры) за наше воспитание брался Стулов. Но теперь вроде мы как сами по себе и природная любознательность берет свое. Буквально за руку ловим проходящего мужчину. Вопрос у нас к нему всего один: «Где здесь кормят-то?» Мужчина, ни мало не чинясь, объясняет, что надо спуститься вниз на гравийную дорогу и двигаться по ней направо, до одноэтажного дома с кирпичной трубой и витражными стеклами. Это и есть столовая.

Благодарим, возвращаемся в комнату и только тут соображаем, что забыли задать вопрос по поводу денег. Ясно, что за русские рубли здесь не кормят, других же денег у нас нет и в помине. Скребемся в офицерскую комнату. Дверь открывает полуодетый Башутин. В комнате он один. Куда делись Воронин и Стулов, не знает и, в свою очередь, спрашивает нас, не знаем ли мы, где тут можно подхарчиться?

— Знаем, — дружно киваем мы, — вот только местных денег у нас нет совсем. Платить за еду нечем.

— Ерунда, — беззаботно отвечает наш снабженец, торопливо натягивая бриджи. — Деньги тут и вовсе не нужны. Достаточно предъявить разовый талончик с оттиснутой на нем печатью и тут же по нему можно будет получить обед или ужин.

Талончики у него уже есть, получил на всех. Дружной толпой выходим на улицу и, строго следуя полученным указаниям, довольно быстро находим «основной источник жизни», как выразился однажды Щербаков. Не успеваем войти в столовую, как к нам бросается молоденький вьетнамец в белом фартуке и жестами приглашает занять свободный столик. Садимся у заклеенного бумажными полосками окна, поскольку свободных столов достаточно много, а вид именно оттуда открывается просто поразительный. Стол у нас большой, на шестерых, и мы размещаемся с достаточным комфортом. Вьетнамец же, ловко выдернув из пальцев прапорщика продовольственные талоны, скрывается за плотной бамбуковой занавеской.

— Прямо не верится, парни, — радостно басит Ватутин, разваливаясь на отчаянно скрипящем стуле. — Еще неделю назад среди снегов бегали, а теперь вот в какой красоте сидим!

И он восхищенно обводит рукой обрывистый берег бухты и рощицу разлапистых пальм. Мы дружно киваем. Странно. Всю дорогу Башутин как приклеенный терся около офицеров, а теперь так запросто с нами беседует. Но его характер и деятельную натуру мы поняли довольно быстро. Григорий Ильич просто всегда выбирал себе в компанию тех, от кого в данную минуту он мог получить максимальную выгоду. Когда рядом находился кто-нибудь из офицеров, он всегда стоял рядом с ним. Поддакивал, похохатывал, сигаретами угощал. Знамо дело, офицер на многое в военной жизни влияет. Но если он по воле случая оставался один, то тут же пристраивался к нам. Мы ведь тоже могли пригодиться. Вот сейчас, например, показали, где находится столовая, а потом могли еще как-то услужить. Причем все это он осуществлял совершенно неосознанно, автоматически, словно внутри него сидел некий маленький человечек, который указывал ему, как вести себя в ту или иную минуту. И усвоив это, мы в дальнейшем относились к нему с известной долей снисходительности. Башутин всегда мог запросто прервать разговор на полуслове и пулей метнуться туда, где сверкнула на погоне офицерская звездочка или, упаси, Господи, лампас на брюках. Но чем Григорий Ильич оказался особо хорош и полезен, так это своим профессиональным нюхом и памятью. Впоследствии мы не раз убеждались в том, какой уникальной тонкости поисковый нюх развился у него во Вьетнаме.

Да, снабженец без верного нюха напоминает профессора без пенсне, но у нашего прапорщика эта способность была просто гипертрофирована. Память же у него состояла как бы на подхвате обоняния. Он запоминал все и вся. Стоило нашему прапорщику походя услышать, что на тринадцатом причале начинали разгружать, допустим, привезенные из России слесарные инструменты или консервы, то он помнил эту информацию до тех пор, пока пароход не разгружался и не уходил с караваном обратно. И даже после этого он, вращаясь в кругу своих коллег, то и дело спрашивал: «А вам случайно не нужны слесарные инструменты или тушенка? Я знаю, где их достать!» Он целыми днями с упоением рыскал по многочисленным окрестным складам и пакгаузам, и в течение нескольких дней, пока мы толклись в окрестностях Хайфона, наш Башутин стал настоящей знаменитостью, знающей чуть ли не все и всех. Я как-то был свидетелем характерной сценки, произошедшей в той же столовой, но примерно неделю спустя.

— Гриша, — остановился возле нашего стола совершенно не знакомый мне человек с майорскими общевойсковыми погонами, — здорово, братец! Ты не подскажешь, где мне найти передние амортизаторы на ЗИЛы?

— В автопарке второго зенитного дивизиона, — не на секунду не отрываясь от тарелки, отозвался Башутин. — От маяка направо, и второй поворот налево, километра через три. Их там семь ящиков позавчера было.

— А где найти негрол? — не унимался незнакомец. — Хотя бы тонну.

— На восьмой нефтебазе, — мельком глянув в потолок, сообщал прапорщик. — В пригороде, если ехать в сторону Ву-Тханга. Емкость номер 5, кладовщика зовут Пэн-Ши-Тхан.

Где он узнал про негрол? Откуда выяснил как звали кладовщика? Все это оставалось для нас загадкой. Но фактом было то, что при этом он никогда не ошибался и ничего не путал. Используя свой уникальный дар, он, разумеется, немало сделал и для того, чтобы в кратчайший срок обеспечить нам возможность приступить к выполнению своей основной миссии.

Нью-Йорк. (ТАСС) Закусив удила

Очередным актом эскалации, непосредственно связанной с войной во Вьетнаме, назвал американский сенатор Фулбрайт решение Белого дома о призыве на действительную военную службу резервистов военно-воздушных сил и военно-морского флота США.

Следующие три дня после прибытия были заполнены всевозможными хлопотами буквально под завязку. Офицеры заняты выбиванием обещанных местным командованием автомашин и снаряжения. Мы же в это время дежурили в припортовых складах, ожидая окончания разгрузки большого транспорта, пришедшего накануне в Хайфон. Прапорщик накануне принес весть о том, что он доставил зенитные пушки и боеприпасами к ним. Нам видно, что разгрузка идет полным ходом, но нам все равно кажется, что все делается слишком медленно. Для своего наблюдательного поста мы нашли очень подходящее место. Непонятно для чего выстроенная решетчатая эстакада, слегка прикрытая дырявыми оцинкованными листами железа, стала прекрасным наблюдательным пунктом.

Четко работает крановщик, будто детские кубики перенося с места на место огромные продолговатые ящики со снарядами и тяжелые 105-миллиметровые пушки. То и дело подъезжают машины, и крановщик умудряется ловко поставить связку ящиков точно в середину кузова, практически без привычных нам воплей типа: «Вира» и «Майна». Смотрим во все глаза. Как только покажутся знакомые четырехстволки, нам следует немедленно спуститься вниз и договориться с бригадиром стропальщиков. За мелкое вознаграждение он обещал отложить в сторону и нашу пушечку, и следующий отдельно от нее боекомплект. Короче, мы все в наиважнейших делах пребываем. Неожиданно Один из ящиков в самой высшей точке подъема срывается вниз и жутким грохотом обрушивается на причал, едва-едва не раздавив в лепешку очередную машину. В стороны летят какие-то обломки, разбегаются в стороны едва не расплющенные им докеры. Но мы-то совсем другое дело. Нам ведь всюду свой нос интересно сунуть! Спускаемся вниз и бегом мчимся к месту происшествия. Заодно надеемся и выяснить, что же все утро таскали из бездонного трюма. Подходим вплотную. Технику безопасности, естественно, соблюдаем свято. То есть еще издалека начинаем вытягивать шеи, высматривая, нет ли там чего чересчур взрывоопасного! Но опасения наши напрасны. Из расколотых во время падения ящиков вывалились лишь старые, еще сталинские автоматы ППШ. Это те с круглым барабаном, вместо плоской обоймы. Поднимаю один из них. Год выпуска 44-й.

— Это надо же какой раритет! — потрясаю я в воздухе древним оружием. — Двадцать четыре года провалялся на каких-то складах, а смотрится как новенький.

— Он и есть новенький, — подхватывает второй автомат Федор. — А что до того, что он древний, так это ничего страшного. Вьетнамцы они маленькие и этот автоматик им как раз по росту будет.

Мы все заливисто смеемся. В этот момент к нам подбегает полуголый вьетнамец с повязкой на голове и начинает что-то жарко говорить на непонятном (видимо, вьетнамском) языке, показывая то на разбитые ящики, то на взятые нами автоматы.

— Наверное, просит положить имущество обратно, — с плохо скрытым сожалением замечает Щербаков, — а то у него приход по ведомости не сойдется.

Подбегает отошедший в сторону Иван.

— Братва, — тянет он нас куда-то в сторону, — да бросьте этот хлам. Зенитки-то наши уже сгрузили.

— Где?

Естественно, внимание наше тут же переключается.

— А вон там, — указывает он на лежащий в пятидесяти метрах от нас довольно высокий штабель. Вон в тех длинных ящиках.

— Брешешь! — у Щербакова разгораются глаза. — Откуда ты это взял? Вскрывал, что ли?

— Нет, — крутит тот головой, — не вскрывал. Но запомнил, что точно такие же лежали на полигонном складе. И маркировка и размеры, ну точь-в-точь как там!

Басюра оказывается прав, те зенитные автоматы, которых мы с таким нетерпением ждали, оказывается, выгрузили прямо на наших глазах, а мы этого и не заметили. Вскоре приходит Ватутин и начинается рутинная перебранка кладовщиков с нежданным клиентом. Наконец приезжает автопогрузчик и оттаскивает один из ящиков в сторону. Прапорщик кивает нам разрешающе, и мы набрасываемся на него как коршуны.

— Так, колеса на месте, — отбросив в сторону крышку, комментирует Федор, — и стволы и сиденья.

Наши соскучившиеся по оружию руки мгновенно вспоминают, что и куда прикручивать, и мы с азартом принимаемся готовить зенитку к транспортировке.

Пока мы приводили в порядок свою пушку, собрав вокруг себя целую толпу зевак, на причал прибывают оба наших офицера сразу на двух новехоньких МАЗах. Они вылезают из кабины первой машины (вторая была у них на жесткой сцепке) и, заметив нас, обрадовано машут руками. Их радость вполне понятна, поскольку добытые машины были той основой, на которой должно было базироваться все наше оборудование. Без транспорта наше пребывание во Вьетнаме в значительной степени теряло смысл. Цепляем полусобранную пушку за станину и весело катим на место временного базирования. Наше столь экзотическое появление многочисленными обитателями крошечного военного городка тоже не осталось незамеченным. Как и в порту, практически немедленно около нас начал собираться досужий народ, который увлеченно спорил о том, какова у пушки скорострельность и сколько смазки требуется для ежедневного ухода за ней. Какое-то время мы еще терпели это столпотворение, но вскоре я услышал, как Воронин сквозь зубы пробурчал на ухо Стулову:

— Надо бы нам как можно быстрее отсюда съезжать. Слишком много внимания к себе привлекаем.

Это замечание дало мне некоторую пищу для размышлений и, воспользовавшись первым же перерывом, отправляюсь на осмотр окрестностей. Вскоре мое внимание привлекает приземистый барак, наскоро сколоченный из разномастных досок и кусков шифера. Осмотрев его внимательнее, понимаю, что ранее он использовался как склад, во время строительства или реконструкции тех зданий, в которых мы теперь проживаем. Своими размерами и удобным расположением он идеально подходил для того, чтобы, именно в нем мы проводили дальнейшие работы. Несусь со своей задумкой к Воронину, в офицерский номер.

— И большой сарай, говоришь? — деловито интересуется он. — Хоть одна машина туда войдет?

— Вполне, — успокаиваю его я. — Даже обе поместятся.

— Тогда, садись сюда, — указывает он на стул. — Будем с тобой сейчас думать над тем, как все наше оборудование разместить. Мы со Стуловым уже размышляли на эту тему, но никак вся наша техника в один «кунг» не влезает. (Кунгом в солдатском просторечье называется крытый кузов армейской передвижной мастерской.)

— Зачем же ей в одной тесниться? — удивляюсь я. — Да там вообще невозможно будет ни продохнуть, ни повернуться! Нет, нет, все в одну машину набивать не годится. Давайте так, поделимся по-братски. Приемное оборудование поставим в одну машину, а передающее — в другую.

— Хм-м, — хмурится капитан. — Я рассчитывал, что… — Он умолкает и тут же подсовывает мне лист бумаги: — Давай, изобрази графически.

Беру карандаш и рисую, одновременно комментируя:

— Давайте поставим технику буквой «Г». И организуем сразу два приемных поста. У дверей ставим два Р-250, прямо друг на друга. Рядом с ними, то есть слева, установим многоканальную стойку Р-15. И уже за ней два телетайпа. Тоже этажерочкой разместим. Под самым нижним из них можно будет сделать ящик, для рулонной бумаги. Потом поставим еще два приемника, столик для Щербакова, и справа от него, уже под углом, примостим пару магнитофонов. Так будет не тесно и нам можно будет передвигаться. А на третьей, свободной, стенке можно будет повесить всяческую документацию, карты региона, списки частот, расписание дежурств. Кроме того, там же повесим специальные ячейки для телеграмм. Вторую машину мы обустроим таким образом, — продолжаю я без задержки. — Проложим полати вдоль правого и левого бортов. Под них уложим все наши припасы. ЗИПы, например, продукты, запасные кабели растяжки и все такое. А передатчики поместим пока здесь, у самой кабины. Да, Михаил Андреевич, — тут же переключаюсь я на более интересующую меня проблему, — а куда, собственно говоря, мы поедем?

Воронин отрывается от созерцания моих каракулей и переводит взгляд на меня.

— Ты, Косарев, не забывайся, — с пафосом говорит он. — В нашей армии субординацию пока никто не отменял. И в обязанности рядовых не входит выяснение ближайших планов командования.

— Виноват, — вскакиваю я с места. — Признаю, что проявил неумеренное любопытство.

— Ладно, — сменяет капитан гнев на милость, — иди, ищи ключи от сарая. Коменданта привлеки, в случае чего.

— Да там открыто. Это нам замок надо искать. Петли-то там есть, а вот замка…

— Давай, давай, проявляй инициативу, — нетерпеливо машет рукой командир, — двигай ногами. Башутина отлови, на худой конец. Он тебе два замка предоставит!

Примерно через полтора часа на заднем дворе общежития разворачивается целая столярная мастерская. Задача перед нами стоит просто грандиозная. Из двух стандартных передвижных автомастерских в кратчайший срок четверым доморощенным столярам необходимо сделать передвижной командный пункт. Сразу же встает масса вопросов. Где брать материалы, где инструмент, где гвозди, где что? Но в этот острый момент всеобщей неразберихи с очень хорошей стороны показал себя Башутин. Без суеты и особой спешки он как-то удивительно быстро отыскал нам две ручные пилы, молоток, клещи и ящик разновеликих гвоздей. А брусков и досок мы сами с лихвой натащили с территории порта, где они громоздились кучами на площадке распаковки. Известное дело, там, где европейцы и японцы применяют картон и жиденькую фанерку, русские щедро ставят первосортный сосновый брус. Вот его-то мы там и нахитили столько, что притащить к гостинице смогли лишь в два приема. Последующие дни мы только и делали, что пилили, сверлили и строгали. Поскольку опыта в подобных делах у нас не было никакого, то кое-что пришлось и переделать. Но в результате всех споров, проб и ошибок удалось довольно компактно разместить в одной из машин все приемное оборудование. Этот автомобиль почти сразу получил название «радийный». Другая же мастерская была перестроена еще более радикально. В ее кузове мы, как я и предлагал, разместили оба наших передатчика и остальное имущество. А его, к нашему ужасу, набралось ох как немало. Запасы необходимых в будущей работе расходных материалов, личные вещи, продукты питания, кухонное имущество, палатки, несколько ящиков со снарядами к зенитке и т.д., и т.п. Первоначально в наших планах было и устройство там двух спальных мест для офицеров. Но к концу работы стало ясно, что из этой подхалимской идеи ничего не получится, поскольку свободного места в ней не осталось совершенно. На исходе вторых суток непрерывных трудов, ругани и ливневого пота, обе машины встали на линейку готовности. Первыми все внутри опробовали мы сами, а уж затем пригласили наших офицеров, похвастаться.

— Это все хорошо, — удовлетворенно закивал головой Воронин, заглядывая внутрь «радийной» машины, — а где же будет сидеть оперативный дежурный?

— В кабине, естественно, — мгновенно откликнулись мы, совершенно позабыв о такой проблеме.

— Угу, — издевательски промычал он, — а как же я буду общаться с теми, кто на постах сидит? Радиограммы, спрашиваю, куда совать будете? Или машину по кругу обегать придется?

Критика была принята правильно, и вскоре благодаря стараниям могучего Толика появилась солидного размера дыра, прорубленная из кузова прямо в кабину. Смотрелась она, конечно, топорно, но функцию свою выполняла на удивление исправно. Оставалось только проверить работоспособность всего нашего шпионского комплекса. Поскольку с подачей электричества в порту Хайфон иногда бывали перебои, то испытание радиооборудования пришлось проводить ночью, когда стабильность подаваемого в гостиницу напряжения была наивысшей. Антенны же мы натянули только под вечер, используя в качестве опор, железные леера, укрепленные вдоль карниза трехэтажного здания общежития. И где-то уже во втором часу ночи, когда в большинстве окон приглушенные черными шторами огоньки давно погасли, мы с Преснухиным синхронно включили тумблера питания приемников и прочих преобразователей сигналов. Несколько секунд на подготовку — и на высокой ноте запели моторы телетайпов.

Ах, это волнительное время — напряженные минуты ожидания ответа на извечный вопрос: а все ли мы правильно подключили? Но вот прекрасно знакомый, чуть хриплый шум плавно наполняет наушники. Мои руки привычно ложатся на ручку настройки, и я медленно скольжу вдоль случайно выбранного диапазона. Ага, вот и первая знакомая станция, а вот и вторая, третья… Что ж, дальневосточные направления слышны просто прекрасно, вот бы на Камчатке такую слышимость! Рядом со мной, у многоканальной стойки, пристроился Федор. Поняв, что я отловил какую-то станцию, он быстро разделяет несущий сигнал на несколько индивидуальных каналов и выводит один из них на телетайп. Звонко стрекочут его шустрые металлические лапки, и словно само собой на бумаге возникают ровные строчки какой-то пространной сводки.

В соседней машине сосредоточенно налаживает свою аппаратуру Камков. У него гораздо меньше предварительных манипуляций, поскольку основной наш передатчик настроен на фиксированную, так называемую кварцованную частоту. Ему вообще работать легче, чем нам, поскольку он не зависит от неведомых и многочисленных отправителей эфирных посланий. Круглосуточно за нашей основной частотой следят операторы на Передающем Центре. И какие бы разгильдяи не были собраны там по прихоти начальства, службу свою они несут вполне исправно.

— Есть контакт, — радостно кричит Камо, видимо установив надежный радиомост с Камчаткой, — они отвечают нам. Вах! Слышимость только на тройку оценивают, зато тон на пять!

— Передай, что у нас все в порядке, — подбегает к распахнутой двери кузова Воронин. — Мы вполне готовы к выполнению боевой задачи.

Камо кивает и, вытянув из специального планшета кусочек ватмана со списком стандартных команд и сообщений, коротко барабанит по ключу. Телеграфные ключи у нас старой конструкции, так называемые нажимного действия. Скорости на них особой не дашь, да это в нашей армии и не требуется. Что толку оператору осваивать высокие скорости передачи? Пройдет всего лишь год, и наушники на другом конце незримой эфирной линии связи наденет вчерашний призывник, который попросту не способен воспринять столь высокие скорости приемо-передачи.

Так что же это такое, вдруг доходит до меня, получается, что наша армия построена таким образом, чтобы поддерживать только какой-то самый минимальный уровень боеспособности! И рост боевой выучки будущих защитников родины заранее ограничен, причем ограничен почему-то сверху, а не снизу! Но, поразмышляв несколько минут, я понял, что дело тут не в чьей-то преступной нерадивости или недосмотре. Дело тут в общей, самой глубинной военной доктрине нашего государства.

Ведь на самом деле, несмотря на все внешние разнообразия и атрибутику, все армии мира построены всего по двум схемам, вернее будет сказать, основам. Армия на профессиональной основе и армия рекрутская. Вот где зарыты два краеугольных камня глубинных отличий, вот две враждующие друг с другом крайности. Профессионалы, что естественно, обладают большим воинским искусством и лучшей выучкой, но и недостатки такой армии вполне очевидны. «Профи» обходятся государству довольно дешево в обучении, поскольку их не требуется ежегодно переучивать по полной программе. Однако они дорого стоят в длительной эксплуатации, как всякие высококлассные специалисты, и, следовательно, такая армия не может быть многочисленной. Отсюда следует еще один неприятный для армии такого типа вывод — срок эффективной деятельности добровольческой армии не может быть слишком длительным. Потери в боях и естественная усталость не позволят небольшой, хотя и высококлассной, армии действовать длительное время на слишком больших пространствах. И свою роль она наилучшим образом выполнит лишь в непродолжительных войнах малого масштаба. Иное дело армия рекрутская. Она в принципе не способна за короткое время службы стать столь же высокопрофессиональной армией, как армия наемная. Военная организация, созданная по принуждению, всегда получается крайне громоздкой, затратной, неэффективной и плохо управляемой. Но именно у нее есть одно неоспоримое преимущество. Поскольку она в массовом порядке и непрерывно готовит огромное количество относительно неплохо подготовленных военнослужащих, то именно армия такого типа способна воевать долго и на громадных пространствах. Кроме того, она способна в очень короткий срок разбухать в десять, а то и двадцать раз по отношению к исходному количеству мирного времени.

Отсюда легко сделать вывод о пригодности, вернее, нацеленности каждой из этих армий. Первый тип — профессиональный, прекрасно подходит для коротких, ограниченных во времени и пространстве конфликтов, не направленных на завоевание и удержание той или иной территории. Скорее она подготовлена на быстрое подавление военной активности противной стороны. А раз так, то, следовательно, профессионалы более пригодны в войне хоть и агрессивной, но не захватнической. Советская же армия была изначально нацелена на длительные и, что самое неприятное, именно на захватнические войны (масса плохо обученных солдат вполне пригодна длительное время удерживать захваченные территории).

Мои выводы наглядно продемонстрировала сама «непобедимая» Америка. Начав военные действия против Северного Вьетнама силами профессиональной, но небольшой по численности армии, она, но мере расширения и затягивания конфликта, довольно быстро оказалась вынуждена вернуться к рекрутскому призыву. Серьезно помочь профессионалам в боях слабо обученные американские новобранцы, разумеется, не могли, впрочем, их назначение было совсем в другом. Своими телами они должны были останавливать пули, могущие поразить драгоценных профессионалов. Такова, увы, логика всех, без исключения, войн. Одни там действительно воюют, другие же служат, что называется, «пушечным мясом». А куда же мне в таком случае причислить самого себя, — всплывает в голове вопрос, — к какой категории?

Вопрос мой временно остается без ответа, поскольку капитан приказывает срочно выключить оборудование и без промедления снять все антенны с крыши.

Завтра выезжаем на фронт, догадываемся мы, спешно сворачивая разбросанное повсюду имущество. Прощай, спокойное житье. Прощай, дружелюбный Хайфон. Прощай, насиженное гнездо!

Сожаления от расставания особого нет, но вполне понятная нервная дрожь пронизывает каждого из нас. До нынешнего момента мы воевали с сильнейшим государством мира как бы заочно, на довольно приличном расстоянии. Теперь же неизбежно придется встретиться с ним лицом к лицу. И уже никому завтра не скажешь, что меня еще не доучили или меня о чем-то не предупредили. Придется воевать с теми знаниями и с тем оружием, которое вложило в наши руки Советское государство. Готовы ли мы к этому? Неизвестно, но время покажет.


* * * | Картонные звезды | * * *