Book: Снова домой



Снова домой

Кристин Ханна

Снова домой

Купить книгу "Снова домой" Ханна Кристин

Глава 1

Вот уже несколько дней репортеры вынюхивали подробности. Газеты публиковали кричащие заголовки. Подозрение в употреблении наркотиков и нарушении закона угрожало любой знаменитости из числа тех, что собрались в этом небольшом городке Орегона. Собрались все, кто должен был принимать участие в съемках этого отнюдь не рядового фильма, – события такого значения никогда прежде не происходило в Лагранджвилле. В Лосином зале многие годы отмечали исключительно тихие семейные праздники, но сегодня его стены сотрясали громкие, нестройные звуки музыки. Горожане и фотокорреспонденты запрудили всю главную улицу: люди разглядывали свои отражения в зеркальных стеклах проезжающих лимузинов. Все ожидали чего-то совершенно из ряда вон выходящего, чего-нибудь сугубо голливудского, что пока еще не произошло, но обязательно должно было произойти. Как бы там ни было, но, несмотря на обилие статей в газетах, интервью, множество паппарацци, никто и не догадывался, как близко к истине подошел «Инкуайерер», напечатавший заголовок: «ЗА ТАКУЮ ВЕЧЕРИНКУ МОЖНО БЫЛО И УМЕРЕТЬ».

Энджел Демарко выбрался из недр лимузина. Сквозь туман сигаретного дыма и пелену дождя он разглядел толпу, собравшуюся с той стороны улицы. Безликие фигуры теснились за желтой лентой, протянутой полицией.

– Это же он! Это Демарко!

Защелкали фотокамеры и ослепили его яркими вспышками. Дождь казался каким-то ненастоящим, словно кто-то мелкой кистью нарисовал эти серебряные капельки; цвет луж на черном фоне асфальта казался совершенно невероятным.

– Энджел... Туда смотри, туда! Энджелэнджелэнджел... Восторженное обожание толпы волной охватило его.

Боже, как он любил свою славу! Он глубоко затянулся сигаретой и медленно выпустил дым. Затем одарил их своей знаменитой Улыбкой – той самой, которая была напечатана в «Пипл» на прошлой неделе: журнал еще назвал ее «улыбкой в 20 000 мегаватт». Он поднял руку и помахал толпе. Вокруг него, поднимаясь в воздухе, змеился табачный дым.

Энджел отошел в сторону, чтобы дать возможность своей подружке (у него вылетело из головы ее имя) выйти из машины.

Она сделала это нарочито медленно. Сначала из полумрака показалась длинная стройная нога в черной туфле на высоком каблуке. Каблук громко щелкнул об асфальт. Затем взорам открылась высветленная перекисью желтоватая копна волос и роскошный бюст. И только после всего этого из машины выбралась она сама. Инстинктивно повернулась к толпе, слегка одернула свое розовое обтягивающее платье, улыбнулась и помахала рукой.

Энджел не мог не отдать ей должное: эта женщина знала, как подать себя публике.

Он взял ее за руку и потянул за собой, в сторону восхищенной толпы. Ее идиотские каблуки, громко цокая, скользили на мокром асфальте, однако вскоре этот звук потонул в оглушительном реве. Поклонники наконец поняли, что он направляется к ним.

Девчонки визжали, тянули к нему руки. У иных были, казалось, знакомые лица: веснушчатые, круглые, как у тех подростков, которые прогуливали уроки, желая посмотреть его съемки. Они каждый день окружали съемочную площадку, теснясь за ограждением; они визжали, хихикали и плакали каждый раз, стоило ему выйти из своего трейлера дли п.смок очередного эпизода.

Они ни о чем его не просили – эти обожатели, сбившиеся за желтой лентой. Единственное, чего они хотели, – это видеть его рядом, и Энджелу нравилась эта абсолютная преданность. Он мог выйти из себя, он мог быть наивным и эгоистичным – им это было безразлично, их волновало только то, что он делал на экране. Он одарил толпу широкой, самой сексуальной своей улыбкой и так медленно повернул голову, что каждой женщине в толпе на мгновение показалось, будто он смотрит только на нее одну.

– Энджел, можно получить ваш автограф? Вам нравится Лагранджвилль? Когда фильм выйдет в прокат? Собираетесь ли вы показать его первый раз здесь?

Как всегда, вопросы сыпались один за другим. Некоторые он хорошо слышал, другие сливались в невнятный шум. Но он знал, что это не важно: поклонники не хотели слышать ответов, им просто хотелось быть рядом, ловить на себе отблеск его голливудского сияния, которое сегодня осветило их серую заурядную жизнь, – пусть ненадолго.

– Энджел, нельзя ли сфотографироваться рядом с вами?

Оторвав взгляд от листа, на котором он только что расписался, Энджел посмотрел на обратившуюся к нему девушку. Она была невысокая, круглолицая, полненькая, с каштановыми вьющимися волосами.

С одного взгляда он понял, кто перед ним – одна из тех девушек, которых никогда не приглашают на самые заманчивые вечеринки и которым стоит больших усилий делать вид, что им это безразлично.

Все это было ему хорошо знакомо. Даже сейчас, когда прошло уже столько лет, он помнил, что значит быть подростком-изгоем. Как это тяжело и больно.

Энджел улыбнулся девушке и увидел, как глаза у нее стали круглыми от изумления. Она уставилась на него с такой смесью удивления и обожания во взгляде, что Энджел почувствовал, как приятное тепло растеклось по всему телу, словно от наркотика.

– Почему бы и нет, дорогая.

Освободившись от руки своей спутницы, Энджел пролез под заградительной лентой. Он сразу почувствовал на себе множество рук: люди трогали его пиджак, волосы. Прежде его очень раздражали эти непрошеные касания, однако он приучил себя терпимо относиться и к таким проявлениям симпатии, иногда это было даже приятно, если, конечно, не заходило слишком далеко. Он обнял девушку и слегка притянул к себе, чтобы оба они оказались под навесом старого кирпичного здания. Другая девушка, долговязая и нескладная, быстро щелкнула фотоаппаратом.

– Ты сегодня потрясающе выглядишь, – сказал он. На девушке было длинное, белое, атласное платье.

– Я иду на танцевальный вечер, – пролепетала она, пришепетывая и показывая сверкающие пластины для исправления зубов.

Танцевальный вечер... Как давно уже он не слышал эти два слова. Наверно, целую вечность. Внезапно Энджел почувствовал себя старым. Он понимал, что по возрасту вполне мог быть отцом этой девушки, наблюдал бы, как она прихорашивается перед зеркалом, готовясь к празднику. Представил себе, что бы при этом чувствовал...

Энджел решительно отогнал прочь грустные мысли.

– И где же твой молодой человек? На ее пухлых щеках появился румянец.

– У меня еще нет молодого человека. Я с подругами... Ну, в общем, мы пойдем не танцевать, а так, посмотреть просто... Мы входили в комитет по оформлению зала...

На мгновение он перестал быть Энджелом Демарко, кинозвездой, и вновь сделался Анжело Демарко, непутевым пареньком.

– А танцы-то у вас где будут? – мягко поинтересовался он.

Она показала рукой в конец улицы.

– Вот в той школе... В спортзале.

И прежде чем Энджел успел подумать о чем-нибудь, он схватил девушку за руку и потащил за собой к школе. В толпе пронесся изумленный вздох, затем она покорно расступилась, давая им дорогу.

– Энджел!

Услышав свое имя, он чуть замедлил шаг и обернулся. Вэл Лайтнер, его друг и одновременно агент, стоял возле Розового Платья. Оба отчаянно махали ему.

– Ты куда это? – крикнул Вэл, бросая недокуренную сигарету на асфальт. – Тебя ведь ждут.

Энджел осклабился. Вот главное, что давала ему слава: они всегда ждут.

– Возвращайся.

Продолжая лучезарно улыбаться, он перевел вконец обалдевшую девушку на другую сторону улицы. Вскоре они уже входили в школьный спортивный зал, на украшение которого пошло, как казалось, несметное количество туалетной бумаги. На сцене местная рок-группа самозабвенно наяривала нечто, отдаленно напоминавшее композицию Мадонны «Без ума от тебя».

Он видел, как многие просто поразевали рты от изумления, когда он вывел девушку на отведенное для танцев место. Кто-то уронил бокал, многие показывали в их сторону пальцем, раздавшийся было смех сам собою прекратился. Однако он не смотрел по сторонам. Все его внимание сейчас принадлежало девушке, ей одной.

– Можно потанцевать с тобой?

Она открыла рот, намереваясь что-то сказать, но не смогла выдавить из себя ни слова, только как-то слабо пискнула.

Энджел обнял ее, и они протанцевали последние полминуты до конца песни. Когда музыка умолкла, Энджел отпустил девушку.

Чувствуя себя неожиданно бодро, он вышел из спортзала. Молодые люди за его спиной уже обступили свою новую королеву.

– Надо же, как это трогательно, – раздался голос прямо у него над ухом.

Энджел обаятельно улыбнулся, однако природный цинизм тотчас взял свое, загубив, пожалуй, единственное за долгое время доброе дело.

– От одиннадцати до семнадцати, – грубовато сказал он. – Самая моя аудитория.

Вэл дружески хлопнул егопо спине и вытолкнул под вечерний моросящий дождь.

– Над твоей «Трудной копией» женщины слезами обольются, черт меня возьми, а уж девчонки-малолетки будут присылать любовные письма вагонами.

– Да-да, знаю. А теперь пойдем-ка на эту поганую вечеринку. Мне обязательно нужно глотнуть чего-нибудь. – Они перешли обратно через улицу. Приведенная Энджелом девушка застыла, как приклеенная, на том самом месте, где он оставил ее под дождем. На мгновение он пожалел, что взял с собой именно ее, а не какую-нибудь другую девушку, но так и не придумал, какую именно.

Все еще недовольный собой, он взял свою даму за руку и направился к Лосиному залу. Так вдвоем, вымокшие под дождем, они вошли в здание, по расшатанной лестнице поднялись в просторный вестибюль. Слабые вспышки молний время от времени освещали мрачноватый интерьер, отчего в темных углах на мгновение появлялись тускло-золотистые тени. Наверху стены дрожали от звуков «тяжелого металла». Из щелей сыпалась многолетняя пыль. Вдоль всей дальней стены специально по такому случаю была устроена длиннейшая барная стойка. Вместе с десятком знаменитостей там накачивались даровой выпивкой какие-то случайные люди.

Энджел наконец почувствовал себя как дома. Он глубоко, с наслаждением вдохнул воздух: здесь он был как рыба в воде; ему доставляли удовольствие и жесткая музыка, и сладковатый запах марихуаны, и спертая атмосфера забитого людьми тесного помещения. Вэл бросил кому-то: «Пока, пока» – тот, видимо, спешил – и тотчас же растворился в толпе.

– Выпить хочешь? – с очаровательной улыбкой обратилась к Энджелу подружка.

Энджел уже собрался ей ответить, однако когда он открыл рот, грудь что-то сдавило. Он сделал гримасу и повел плечами, желая избавиться от неприятного ощущения.

Улыбка сошла с лица девушки.

– С тобой все в порядке?

Боль отпустила, и он улыбнулся своей безымянной (никак не мог вспомнить имя) спутнице.

– Реакция организма на недостаток алкоголя, – беззаботным тоном ответил Энджел, обнимая ее за талию, обтянутую скользкой эластичной тканью. Его рука застыла на ее бедре: жест получился фамильярным, хотя Энджел никогда не стремился фамильярничать с дамами подобного сорта.

Она ослепительно ему улыбнулась.

– Текилы? Он усмехнулся.

– Судя по всему, ты читаешь «Инкуайерер». Гадкая. – Он притянул ее к себе, ощутив запах духов: духи пахли гарденией. – А ты знаешь, что я делаю с гадкими девчонками?

Она облизнула губы и выдохнула:

– Я слышала.

Он пристально заглянул ей в глаза с густо выкрашенными ресницами и подсиненными веками. В глазах девушки он увидел собственное отражение. На какую-то секунду Энджел испытал разочарование оттого, что она так легко на все клевала, с ней вообще все выходило без всяких усилий. Но это настроение пришло и сразу ушло. Он чувствовал себя слишком трезвым, в этом была вся проблема. Когда Энджел бывал трезвым, он всегда много думал, многого хотел. Когда же бывал под кайфом – алкогольным или наркотическим, не имело значения, – то делался Энджелом Демарко, актером, номинированным на премию Академии. Он был не просто актером, одним из многих, ему требовалось постоянно чувствовать собственную неординарность. Он нуждался в этом как в воздухе.

– Да, пожалуйста, дорогая, раздобудь для меня порцию.

Слегка коснувшись губами его щеки, она отошла к бару, плавно покачивая бедрами. Ее тело после нескольких пластических операций казалось идеальным, все впадины и выпуклости были плотно обтянуты розовой тканью платья. Этот розовый цвет весьма необычно воздействовал на организм Энджела: пульс участился, в горле пересохло. Он прислонился к деревянной дощатой стене и прикинул, как лучше всего можно использовать возможности ее восхитительного тела. Он представил себе их обоих в постели обнаженными, как она тихонько постанывает в его объятиях... В желудке стало нехорошо, как перед рвотой. Сначала он решил, что все это так, пустое, просто очень хочется выпить. Но почти сразу в глазах у него помутилось, желудок сжался – и Энджел понял, что именно с ним происходит.

– О Господи... – Он оттолкнулся от деревянной стенки и почувствовал, как невидимая сильная рука сжала ему грудь.

Тревожный звонок прозвенел в его сознании настолько явственно и громко, что заглушил мощные звуки музыки. Он отчаянно схватил ртом перемешанный с табачным дымом воздух, с трудом сглотнул, вновь схватил воздуха, стараясь вдохнуть как можно глубже. Боль охватила разом всю грудь, отдалась в левой руке: пальцы стали горячими, их начало покалывать. Энджел ухватился за полированные деревянные перила. Они держались еле-еле: едва Энджел ухватился за них, как сразу понял: ему не устоять на ногах.

– О черт...

«Только не здесь, не сегодня, не сейчас...» Пот холодной струйкой потек по лбу. Ведущие на танцевальную площадку шаткие деревянные ступени вдруг стали увеличиваться в размере. Потемневшие от времени доски стены налезали друг на друга, растягивались – совсем как коридор в кинофильме «Полтергейст». В какой-то момент он увидел Джобет Уильямс, которая бежала через весь зал и что-то кричала.

Что именно кричала? Он попытался сконцентрировать на этом пустяке внимание. Он готов был сделать что угодно, только бы утихла боль в груди.

– Энджел?

Несколько секунд ушли на то, чтобы он успел сообразить: это ведь его зовут. Он попытался поднять глаза, однако не смог. Он едва мог шевелиться. Сердце часто и сильно стучало в груди, напоминая глохнущий мотор машины. Облизав сухие губы, Энджел собрал всю силу воли и попытался улыбнуться. Одновременно ему удалось поднять голову.

Девушка (это оказалась Джуди, он как-то сразу вспомнил ее имя) стояла напротив него, держа бутылку текилы и два высоких бокала.

На ее хорошеньком, густо накрашенном личике застыла недоуменная гримаска.

– Энджел?

– Я не... – начал было он. Потом выдохнул воздух, но не смог продолжить. Начал говорить опять, но мысли путались, перед глазами все плыло.

Черт, он даже не мог дышать, каждый вдох доставлял неимоверную боль.

– Я не очень хорошо себя чувствую... Найди Вэла, пусть придет сюда...

На ее лице сразу изобразилась паника. Она кинула взгляд на лестницу. Наверху было полно гостей. Джуди в растерянности пощипывала свои подкрашенные бровки.

Энджел снял руку с перил и ухватил ее за тонкое запястье. Девушка чуть слышно охнула и попыталась высвободить руку. Однако он держал крепко и не думал отпускать. Стараясь оставаться предельно спокойным, Энджел посмотрел ей в лицо и попытался наладить дыхание.

– Быстро...

Резкая нестерпимая боль опять пронзила грудь, обожгла, казалось, все внутри. Он был совершенно бессилен: стоял, пошатываясь, и хватал ртом воздух, чувствуя, как мощными толчками сокращается сердце. Больно, Господи, как же больно. Уже давно он не испытывал такой боли.

– Пожалуйста, – слова вырывались с хрипом, – не оставляй... меня... не дай...

Он хотел сказать: «Не дай мне умереть!» Но договорить не успел, как перед глазами заволокло черной пеленой.

Его разбудили однообразные: блип, блип, блип... изда-нагммс кардиографическим монитором. В этих электронных жуках не было ничего человеческого – обычный контролируемый компьютером сигнал. Но ему они показались настоящей райской музыкой.

Он был жив! Опять ему, черт возьми, удалось перехитрить судьбу. Энджел чувствовал, как кровь разносит по всему телу наркотик: туман перед глазами и ощущение тепла и покоя свидетельствовали, что ему ввели демерол. Он знал, что скоро действие лекарства закончится и тогда боль опять вернется, опять пронзит своим острым жалом легкие и сердце. Но сейчас он не хотел об этом думать. Он просто жил.

Дверь, тихо скрипнув, отворилась. Кто-то, почти неслышно ступая в туфлях на резиновой подошве, подошел к кровати по белому в крапинку линолеуму.

– Ну как, мистер Демарко, вы уже проснулись? Низкий мужской голос. Голос серьезного мужчины. Доктор. Кардиолог.

Энджел медленно открыл глаза. Высокий сухощавый человек с впалыми щеками и жесткими черными глазами изучающе смотрел на него сверху. Буйная серая шевелюра обрамляла его лицо. Немного похож на Эйнштейна.

– Я доктор Джерлен, возглавляю здесь в клинике Лагранджвилля кардиологическое отделение. – Он нагнулся, подвинул стул поближе к кровати, уселся и энергично начал перелистывать историю болезни Энджела.



«Ну вот, начинается... – мрачно подумал Энджел. – Как всегда в этих проклятых больницах...»

Джерлен закрыл последнюю страницу истории с весьма, как показалось Энджелу, значительным видом.

– Да, мистер Демарко, здоровье ваше, мягко говоря, очень сильно расшатано.

Энджел натянуто усмехнулся. Он был еще жив, еще мог дышать, а такие заявления он слышал от врачей уже не первый год. «Вы играете благодаря взятому взаймы времени, мистер Демарко. Вам нужно поменять образ жизни – весь образ жизни». Эти слова въелись ему в память, прокручивались у него в мозгу десятки, сотни раз, когда Энджел, бывало, не мог уснуть по ночам. Но дело как раз заключалось в том, что он не желал менять свой образ жизни, не хотел придерживаться всяких там распорядков дня, правильных рационов питания и прочего. Вообще не хотел всю жизнь играть исключительно по правилам.

Сейчас ему было тридцать четыре года. Много лет назад он ступил на опасный путь полной свободы – причем ступил только потому, что не желал ни от кого зависеть. Он понимал всю тщету и бесцельность такого существования, но как раз это и привлекало Энджела. Никто на него не рассчитывал, никому он не был нужен. Он перелетал с вечеринки на вечеринку, как акробат, протискивался там в первые ряды, быстро надирался, завязывал короткие, беспорядочные отношения с женщинами и мчался дальше, дальше...

– Да-да, вы совершенно точно сказали, – поспешил согласиться Энджел. – Не в бровь, а в глаз.

Доктор Джерлен нахмурился.

– Я разговаривал с вашим врачом из Невады.

– Ничуть в этом не сомневался.

– Он сказал, что, с его точки зрения как кардиолога, дела ваши очень плохие, прямо-таки кошмарные.

– Вот почему мне и нравится Кеннеди. Он куда честнее многих из вас – докторов.

Доктор Джерлен засунул историю болезни обратно н папку.

– Кеннеди говорит, что уже полгода назад поставил вас в известность: не дай Бог, еще один сердечный приступ, и вы окажитесь, он так именно и сказал – вы окажетесь в глубокой заднице. Настолько глубокой, что глубже и не бывает.

Энджел улыбнулся.

– Потише, доктор, не очень-то приятен на слух этот наш профессиональный жаргон.

– Кеннеди сказал, вы будете шутить. Но не думаю, что сейчас подходящее время и место для шуток. Вы ведь совсем еще молодой человек. Богатый и знаменитый, если верить нашим медсестрам.

Энджел представил, какую суматоху вызвало его появление н больнице, и уровень адреналина у него в крови сразу поднялся.

– Да, тут они не ошиблись – богатый и знаменитый. Возникла пауза, затем доктор вновь заговорил.

– Вы, я вижу, смотрите на все это, как на что-то не слишком серьезное, мистер Демарко. А ведь вы уже давно больны. Вирусная инфекция, которую вы подхватили еще в юности, ослабила ваше сердце. И тем не менее вы до сих пор курите, пьете, употребляете наркотики. Вы очень быстро износили сердце – в этом вся нелицеприятная правда. И если мы что-нибудь не предпримем в самом ближайшем будущем, то потом даже при желании ничего уже нельзя будет сделать.

– Это я и раньше слышал. Но, как видите, все еще жив, док. И знаете почему?

Джерлен внимательно посмотрел ему в глаза.

– Ну уж явно не потому, что выполняли рекомендации врачей.

– В точку, док! – Энджел понизил голос до заговорщицкого шепота. – И вот мой секрет: только хорошие люди умирают молодыми.

Джерлен откинулся на спинку стула, оглядывая Эндже-ла. Монитор мерно отсчитывал время, минута шла за минутой. Наконец доктор спросил:

– У вас есть жена, мистер Демарко? Энджел изобразил на лице гримасу отвращения. – – Будь я женат, жена сейчас была бы здесь.

– А дети? Он усмехнулся.

– Во всяком случае, я о них пока ничего не знаю.

– Доктор Кеннеди говорил, что за все годы, пока он наблюдал за вами, ему никогда не доводилось видеть, чтобы в больнице вас навещал хоть кто-нибудь, кроме вашего агента и толпы репортеров.

– Не вполне понимаю, док, куда вы клоните? Может, вы намерены связаться с моим школьным классным наставником, чтобы он подтвердил, будто я никогда не имел приятелей и вообще не ладил со сверстниками?

– Нет, я лишь хотел узнать, кто будет горевать, если вы умрете?

Это был жестокий вопрос, заданный специально, чтобы причинить душевную боль. И он достиг своей цели. Энджел вдруг подумал про своего брата, про Фрэнсиса. Внезапно нахлынули воспоминания детства, и он испытал острый приступ ностальгии, настолько острый, что ощутил запахи травы, дождя, моря.

Когда Энджел думал о прошлом, то испытывал... словом, весьма странное ощущение, будто между детством, юностью и остальной жизнью пролегла непроходимая граница. Он знал, что его голливудские приятели тоже испытывали нечто похожее. Среди его нынешних знакомых не было ни одного такого друга, каким некогда был ему брат. Они не понимали его. Эти прихлебатели, которые крутились, как белки в колесе, внутри балагана под названием Голливуд. В течение какого-то мгновения он испытал сожаление, горькое чувство потери чего-то очень важного, в том числе потери брата. Энджел безжалостно отбросил все свои эмоции и жестко взглянул на доктора. Его так и подмывало послать этого эскулапа куда подальше, но, к сожалению, без врача ему было сейчас не обойтись. И стало быть, нужно было включать все свое обаяние, то самое обаяние, которое позволило Энджелу сделать столь стремительную карьеру.

– Эй, а вы, пожалуй, правы. Наверное, именно в такой ситуации, как моя, и родилась фраза «серьезно, как сердечный приступ». Но можете мне поверить, я готов начать серьезно относиться к своему здоровью, не как раньше. Больше никаких наркотиков. На этом я крест ставлю. Да и с выпивкой тоже нужно завязывать. Если и пить, так разве только пиво. Надеюсь, хоть пиво мне не противопоказано, а?

Джерлен, явно расстроенный, смотрел на него.

– Если вы не предпримете что-нибудь в самое ближайшее время, то умрете, мистер Демарко. И очень даже скоро. И все ваши надежды, все мечты уйдут с вами вместе. Никаких сомнений насчет этого у вас быть не должно.

Энджел улыбнулся. Вот ведь каков пройдоха!

– Нельзя ли для наших зрителей более конкретно определить термин «скоро»?

Джерлен, как и предполагал Энджел, в ответ лишь пожал плечами.

Энджел торжествующе ухмыльнулся. Такое вот пожатие плечами означало некий неопределенный момент в отрезке от этой секунды вплоть до 2010 года. Доктора не знали определенного ответа, у них были лишь советы, пожелания, рекомендации. Тонны рекомендаций.

– Если, уважаемый, вы хотели этим сказать, что в один прекрасный день я умру, так ведь и вы сами в один прекрасный день умрете.

– Нет, я не это хотел сказать, – тотчас же ответил Джерлен. – Я имел в виду, что если вы не предпримете что-нибудь, мистер Демарко, то скорее всего умрете уже в этом году.

Торжествующая усмешка Энджела сползла с лица.

– В этом году?! Но ведь на дворе уже октябрь?!

– Совершенно верно.

До Энджела не сразу дошло, что сказал ему врач. Что-то тут явно было не так, или, может, он просто ослышался?..

– Слушайте, вы часом на пушку меня не берете, а? Джерлен покровительственно взглянул на Энджела.

– Да будет вам известно, мистер Демарко, я не беру пациентов на пушку, как вы выразились, я их информирую.

В этом году... Никогда прежде никто не говорил ему ничего подобного. Разговоры всегда шли вокруг да около, что, дескать, однажды он может умереть. Но всякий раз речь шла о каком-то неопределенном будущем. Лекции о вреде алкоголя, об опасности, которую несут табачные смолы и холестерин, скапливающиеся в организме, – ко всему этому Энджел давно уже привык.

Ему хотелось разбить, сломать что-нибудь. Например, пробить кулаком толстую кирпичную стену, почувствовать, как боль расходится по всей руке.

– Ну так вылечите же меня! – крикнул Энджел. – Разрежьте и почините то, что вышло из строя.

– Не так все просто, мистер Демарко. Последний приступ крайне обострил ситуацию в вашем организме. Это очень опасно. Я уже переговорил с Крисом Алленфордом из «Сент-Джозефа». И он согласился, что вопрос о срочном лечении уже не обсуждается.

Очень опасно. Срочное лечение. Плохо, все очень плохо.

– Но ведь не хотите же вы сказать, что я умру и ничего нельзя сделать, чтобы мне помочь?!

– Нет. Я лишь хочу сказать, что уже слишком поздно прибегать к средствам обычной кардиохирургии. Вам необходимо новое сердце.

И тут Энджел все понял. Это было отнюдь не метафорическое высказывание. Он вперился во врача взглядом, исполненным ужаса.

– Нет... Вы хотите сказать...

– Трансплантация.

Несколько секунд Энджел не мог дышать. Страх парализовал его.

– Боже... – только и смог он простонать. – Боже мой... Трансплантация. Новое сердце. Чье-то чужое сердце окажется у него в груди. Сердце мертвого человека. И будет биться, биться...

Энджел уставился на Джерлена и постарался, чтобы голос не выдал, в какой он панике. Больше того, Энджел даже выдавил на лице улыбку.

– Знаете, даже когда нужно купить машину, я не приобретаю подержанную.

– Не самая подходящая тема для шуток, мистер Демарко. Ваше заболевание находится в финальной стадии. Не больше и не меньше. Вы умрете, если только не трансплантировать вам здоровое сердце. Мы включили вас в список нуждающихся в такой операции. Будем надеяться, что донора удастся найти вовремя.

Донор... Энджелу на секунду показалось, что он куда-то стремительно падает.

– Собираетесь продлить мне жизнь, сделав из меня что-нибудь вроде любимого проекта Франкенштейна, да?

– Наша область хирургии, мистер Демарко, не похожа на другие. У нас есть определенные требования, разумеется, касательно образа жизни и диеты, но если вы согласитесь с этими требованиями...

У Энджела почти язык отнялся.

– Боже правый...

– У нас отличные психиатры, специализирующиеся на помощи больным, попавшим в подобные ситуации...

– В самом деле?! – спросил Энджел. Он понимал, что следовало бы на полную мощность включить свое обаяние и получить то, что было необходимо, при помощи улыбок, доброжелательности, вежливости. Но он ничего не мог с собой поделать. У него было такое чувство, будто он сорвался и летит в пропасть, черную и глубокую; он чувствовал себя таким беспомощным, что от злости мог только язвить и огрызаться.

– Сколько операций по трансплантации сердца вы провели, мистер заведующий кардиологическим отделением в клинике Лагранджвилля?

– Ни одной, но...

– Никаких «но». Я не собираюсь больше выслушивать вас. Вовсе не собираюсь. Вы понимаете меня? Распорядитесь, чтобы меня доставили самолетом в лучший трансплантационный центр, в самый лучший, какой только есть в этой стране. – Он тяжело дышал. – Немедленно!

Джерлен медленно поднялся.

– – Что ж, Кеннеди предупреждал, что вы тяжело все это воспримете.

– Тяжело?! – так и взвился Энджел. – Я восприму тяжело?! Да вы издеваетесь надо мной!

Джерлен отставил стул и глубоко вздохнул.

– Я распоряжусь о вашей транспортировке в Сиэтл, в больницу «Сент-Джозеф». Это лучшее место, где делают такие операции. А доктор Алленфорд – лучший, пожалуй, в стране хирург, который занимается сердечной трансплантацией.

– В Сиэтл? – сердце его внезапно запрыгало в груди, отчего дурацкий монитор принялся учащенно попискивать. От бешенства Энджелу все тяжелее было дышать.

– Боже милостивый, да это какая-то комедия ошибок! Вы ведь отсылаете меня домой!

Джерлен просиял.

– В самом деле? Не знал, что вы родом из Сиэтла.

Тогда...

– Если кто-нибудь узнает обо всем этом – хоть одна живая душа, – я через суд предъявлю вашей больнице такой огромный иск, что ей вовек не расплатиться. Вы меня поняли, док?

– Мистер Демарко, будьте рассудительны. Вас доставили сюда с голливудской вечеринки. Многие люди видели, как вас привезли.

– Никто не должен узнать, что мне требуется новое сердце. Делайте, что угодно для этого.

Джерлен пристально посмотрел на него, нахмурился.

– У вас странные представления о том, что важно, а...

– Да, именно так. А теперь убирайтесь из моей палаты. Джерлен покачал головой и, не сказав больше ни слова, направился к двери. Взявшись аа ручку, он обернулся, внимательно, с явным беспокойством, посмотрел на Энджела, затем вышел. Дверь закрылась, издав металлический звук. Наступила тишина: она как бы обволокла голые стены и крапчатый линолеум. Монитор продолжал мерно попискивать.

Энджел уставился на закрытую дверь, чувствуя, как кровь циркулирует по сосудам тела, бьется в висках, как старая изношенная сердечная мышца гонит и гонит кровь. Пальцы его похолодели, стали совсем ледяными, при этом дышать стало труднее.

Трансплантация сердца.

Хотелось отделаться от всего этого, как от глупого недоразумения, сказать себе, что волей случая он оказался в заштатной дешевой больнице, где паникер-врач наговорил ему кучу всяких нелепостей. Какая-то часть его верила, что так оно и есть. Но в глубине души, то есть там, где постоянно обитал страх, где-то в темных извилинах его души, куда не могли добраться даже вино и наркотики. Энджел знал иное.

Трансплантация сердца.

Слова эти, помимо его желания, звучали в голове вновь и вновь.

Трансплантациясердцатрансплантациясердца сердцатрансплантация... Они хотят вырезать у него сердце.

Кровь разносила лекарства по всему телу, давая некоторое облегчение. Ему трудно было лежать с открытыми глазами, тело казалось тяжелым, неподатливым. Сознание то покидало его, то возвращалось – со скоростью тиканья часов.

Домой. Они отсылали его домой.

Энджел старался не думать об этом, однако воспоминания сами собой приходили в голову. Под рукой не было ни спиртного, ни таблеток, не было женщины, которая хоть на время отвлекла бы его от тяжелых мыслей. А без наркотиков, без этой надежной защиты, он чувствовал себя страшно уязвимым. Энджел прикрыл глаза – и постепенно больничный запах вытеснился другим: ароматным, с привкусом дождя и прибрежного ветра. Энджел перестал слышать тиканье монитора – в ушах нарастало громкое урчание двигателя...

Ему вновь было семнадцать лет. Он мчался на мотоцикле марки «харлей-дэвидсон», за который когда-то ему пришлось продать душу. Двигатель, пофыркивая, мелко ннбрировал. Энджел мчался и мчался, не представляя, куда именно н.шрлнлистси. Наконец он затормозил у запрещающего знака, на высоко поднятом над землей щите было написано: «Вагонвилл-Эстейт. Стоянка трейлеров».

Он поддал газа, мотоцикл рванулся вперед. Энджел проехал мимо одного трейлера, другого, третьего... Каждый домик на колесах стоял на отведенной для него полосе асфальта; перед жилой комнатой были выстроены загородки из кирпича, а маленькие – шесть ярдов на шесть – участки играли роль задних двориков.

Наконец он подъехал к домику, в котором провел детство. Трейлер, некогда желтый, как сливочное масло, и ставший от времени грязновато-серым, был установлен прямо на лугу, заросшем бурьяном. Пустые консервные банки, в которых росла капуста, образовывали сплошную линию, протянувшуюся вдоль кирпичной ограды с внутренней стороны. Ограда отделяла «владения» семейства Демарко от земли Уочтела, их ближайшего соседа.

Видавший виды «форд-импала» был под каким-то странным углом припаркован у самой подъездной дороги.

Проехав вдоль кирпичной ограды, Энджел заглушил двигатель. Несколько секунд сидел неподвижно, раздумывая, затем очень медленно выставил опору и слез с мотоцикла. Он пошел вдоль ограждения, пересек асфальтированную дорогу, поднялся по ступеням из цементно-гравие-вых блоков, ведущим к входной двери.

Поднимаясь, Энджел заглянул в большую пустую бочку, доверху забитую смятыми бумажными пакетами, жестянками и прочим мусором. Фрэнсис никогда за этим не следил, за пристойный внешний вид их жилища всегда отвечал Энджел. И если вокруг дома валялись пустые бутылки из-под джина или водки – их нужно было обязательно припрятывать.

Как будто соседи ничего не знали. Уж сколько лет им приходилось слышать хриплые пьяные вопли, доносившиеся из фургончика цвета детской неожиданности, хлопанье дверьми и звук разбиваемого стекла. Это повторялось каждую субботу.

Такова была музыка, под которую рос и взрослел Энджел.

Он поднялся по скрипучей металлической лестнице, остановился на верхней ступеньке, оглядел грязную входную дверь. На миг ему совершенно расхотелось входить. Он понимал, что это настоящее сумасшествие: в семнадцать лет бояться зайти в собственный дом. Однако сколько он себя помнил, так с ним было всегда.

Из вагончика послышались какие-то звуки. Трейлер жалобно заскрипел, закачался на своих подпорках. Внутри кто-то подходил к входной двери. Дверная ручка дернулась, дверь рывком распахнулась.

На пороге стояла его мать: в одной руке у нее была сигарета, в другой – стакан джина. Лицо ее было неприятного желтовато-серого оттенка, свойственного для заядлых курильщиков, на щеках – сеть глубоких морщин. Ее волосы были какими-то неестественно черными и торчали во все стороны, обрамляя одутловатое лицо. Под карими, с розовыми белками, глазами висели заметные пурпуровые мешки.



Посмотрев на Энджела, она одним большим глотком осушила стакан и поставила его на обшарпанный коричневый ковер.

– Где шлялся?

– А тебе что за дело?

Она икнула, вытерла капельки влаги с верхней губы.

– Не смей, парень, мне хамить, понятно?! Энджел тяжело вздохнул. Какого черта он тут делает?

На что он надеялся? На то, что его встретят с радостной улыбкой? Когда же он наконец повзрослеет и перестанет думать о подобных глупостях?

– У меня проблемы, ма.

Она вопросительно приподняла седую густую бровь.

– У тебя неприятности. – Она произнесла эту фразу без тени сочувствия, это звучало как простая констатация факта.

– Да.

Она глубоко затянулась сигаретой, выпустив дым ему в лицо.

– А чего тебе от меня нужно?

Энджел почувствовал укол разочарования, и у него сразу пропало желание продолжать разговор.

– Ничего.

Она щелчком отшвырнула тлеющую сигарету на дорогу.

– Вчера Фрэнсис принес и показал мне свой школьный табель. Лучшего подарка для матери и не придумаешь...

Энджел тотчас почувствовал знакомое отвращение, от которого он сразу озлоблялся, а все лучшее, что было в нем, куда-то улетучивалось. Так всегда было, так всегда и будет у него с матерью. Фрэнсис был ее любимчиком, ее красавчиком сынулей, ее золотцем. Фрэнсис – хороший, чистый ребенок, настоящий ангелочек. Он – ее пропуск в рай. Не то что Энджел – одно сплошное недоразумение, ошибка молодости, дрянной мальчишка, от которого окружающим вечно одни только неприятности. Сколько раз мать выкрикивала ему в лицо, что ей надо было не рожать его, а сделать аборт.

– Выпить хочешь? – спросила она, вглядываясь в лицо Энджела.

– Конечно, ма, – усталым голосом сказал он. – Я выпью.

– Мартини?

Он отлично знал, что такое ее «мартини»: восемь унций джина и два кубика льда.

– Отлично.

Не говоря более ни слова, она повернулась и побрела на кухню.

Без особого желания он последовал за матерью в грязноватое нутро трейлера. Лампа под грязным бежевым абажуром распространяла тусклый свет, одновременно бросая бледное светлое пятно на вытертый ковер. Обтянутый велюром диван бронзового цвета стоял у стенки под натуральное дерево. Все столы в комнате были завалены иллюстрированными журналами и уставлены пепельницами. Пол возле складного кресла был засыпан пеплом.

Энджел уселся на скрипучий диван, сразу просевший под ним. Через несколько секунд пришла мать, неся в руке два стакана, в каждом из которых звякали кубики льда. Он сделал вид, что его ничуть не задевает молчание матери. Она просто не хотела с ним говорить, ей было безразлично, что он находится рядом. Единственное, на что у нее всегда было время, – это выпить с ним.

Давно, когда Энджел был еще совсем мальчишкой, лет десяти-одиннадцати, мать собственноручно толкнула его на путь алкоголизма. Ей хотелось иметь рядом человека, с которым всегда можно выпить. Чистюлю Фрэнсиса она никогда не просила составить ей компанию. Выбор матери пал на Энджела – и этот выбор оказался правильным. Энджел сидел молчком.

Непонятно, за что он так любил эти минуты, в молчании проведенные рядом с матерью, почему он так дорожил ими.

Может быть, на какое-то время у него возникала иллюзия, что мать выбрала его из-за того, что нуждалась в нем. Примерно к седьмому классу Энджел понял, как бее обстоит на самом деле: мать была рада выпивать с кем угодно, хоть с Адольфом Гитлером, если бы он заглянул к ней на коктейль. Ей подошел бы любой компаньон, лишь бы не чувствовать себя пьяницей-одиночкой.

Они долго сидели так рядом: Энджел на диване, мать в раскладном кресле. Сидели, медленно потягивая из стаканов. Звяканье льда и бульканье джина необычайно громко раздавались в тишине комнаты. Энджелу хотелось сказать ей то, что давно уже вертелось у него на языке – до свидания! – однако ему было бы тяжело после этих слов смотреть ей в глаза. Она бы сразу поняла, что он бежит от неприятностей, а ее торжествующая улыбка еще раз подтвердила бы все слова, ранее брошенные в его адрес.

Вдруг Энджел услышал звук подъехавшей машины. Двигатель немного потарахтел, фыркнул и наконец затих. Шаги загромыхали по металлическим ступеням.

Мать поставила стакан и кинулась открывать. Разведя руки, она обрадованно воскликнула:

– Фрэнки!

Энджел поставил свой стакан и поднялся. От волнения у него заурчало в животе. Он стоял в ожидании. Сердце отчаянно колотилось. Он не был готов к прощанию с братом, во всяком случае пока.

Мать отошла чуть в сторону, пропуская в дом своего любимца.

Фрэнсис вошел в трейлер, бросил школьную сумку на диван.

– Салют, Энджел, – сказал он.

Мать любя так хлопнула Фрэнсиса по спине, что тот чуть не упал.

– Как раз к ужину пришел. Пойду на кухню, приготовлю что-нибудь вкусненькое, что ты любишь. Сосисочки с фасолью для моего Фрэнки. – Она заспешила по коридору и скрылась на кухне.

Фрэнсис взглянул на брата.

– Я видел, в саду стоит новехонький «харлей-дэвидсон». Энджел нервно переступил с ноги на ногу.

– У меня неприятности, Франко. Надо смываться из города. Я вот... – В довершение унижения он почувствовал, как слезы навернулись на глаза. – В общем, приехал попрощаться.

– Это обязательно? – покачав головой, мягко спросил Фрэнсис. – Может, не надо так спешить. Какие бы ни были у тебя проблемы, мы всегда можем спокойно их обсудить. Вместе посидим, подумаем, что можно предпринять. Не уезжай. Пожалуйста.

– Так надо, – Энджел отвернулся, чтобы не видеть разочарования во взгляде брата, и выбежал из трейлера. Прыгнув на мотоцикл, он завел мотор и с грохотом выехал со стоянки. Энджел не позволил себе даже обернуться. Он знал, что если обернется, то заплачет.

Больничный запах антисептика вновь возвратился, еще более резкий. Сквозь навернувшиеся слезы Энджел видел яркий свет. Целых семнадцать долгих одиноких лет он не бьи в Сиэтле. И вот теперь он возвращался. Возвращался домой.

Глава 2

Энджел лежал, уставившись в потолок.

В палате было тихо, даже слишком тихо, черт побери ну проклятую больницу. Тишина действовала раздражающе на его перенапряженные нервы. Ему хотелось шума, грохота, хотелось сразу почувствовать: «Вот он я, я по-нрежиему жив». Энджелу хотелось поиграть этой нехитрой мыслью, он хотел получить удовольствие просто от сознания того факта, что легкие, как и прежде, исправно накачивают кислород. Однако никакого удовольствия почувствовать не удалось. Ему закачали жидкий азот в грудную плетку, и это бесформенное пятно в груди могло в любую минуту разорваться. В любую секунду.

На экране монитора возникнет всплеск, прибор скажет «блип» – и все. На экране протянется ровная линия.

Он прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на головную боль, пульсирующую за опущенными веками. Он больше не хотел думать обо всем этом. Он хотел, чтобы все »ти проблемы исчезли раз и навсегда.

– Да, видок у тебя неважный.

Энджел узнал этот типично южный выговор и чуть не улыбнулся. Слишком уж погано было у него на душе.

Усилием открыв глаза, он тотчас же прищурился от яркого света флуоресцентных ламп. Свет вонзился, казалось, в самый мозг.

– Спасибо. – Энджел попытался сесть. При любом движении введенные в вены иглы вызывали острую боль. Когда же ему удалось наконец занять сидячее положение, грудь ломило прямо-таки нестерпимо.

В дверях стоял Вэл. Он прислонился худощавым, облаченным в дорогой костюм телом к дверному косяку. Взъерошенные светлые волосы были заложены за ухо. Оттолкнувшись, он своей плавной свободной походкой подошел к кровати Энджела. Эта его манера двигаться всегда привлекала внимание газетчиков. Подойдя, он ухватил своими длинными пальцами стул, развернул его, подвинул поближе и плюхнулся на жесткое сиденье. Подавшись корпусом вперед, Вэл положил подбородок на спинку стула. Руки свесились вниз по краям сиденья, обтянутого искусственной, горчичного цвета кожей. Оглядев Энджела, он слегка нахмурился.

– Ты не понял. Я хотел сказать, что ты и вправду неважно выглядишь, даже хуже, чем в прошлый раз.

Энджел не смог улыбнуться.

– Дай сигарету, будь добр.

Вэл сунул руку в карман, достал пачку «Мальборо». Открыв крышку, он заглянул внутрь, пожал плечами.

– Пустая. Вот незадача. Я даже не подумал, что ты захочешь курить. – Из внутреннего кармана пиджака он извлек пинтовую бутылку текилы. – Но и от меня есть кое-какая польза. – Он поставил бутылку на тумбочку. – Вчера я просмотрел ежедневные газеты. Сцена смерти сыграна блестяще, даже я не знал, что ты можешь так играть. Один писака, так он прямо с ума сходит, расхваливая тебя. Как только выберешься отсюда, мы сразу начнем кампанию, чтобы заполучить для тебя «Оскара». Один газетный публицист полагает даже...

Та-та-та... Голос Вэла то набирал силу, то затихал, только Энджел его не слышал, точнее говоря, перестал слушать.

Он разглядывал этого человека, который в течение вот уже шестнадцати лет был его агентом и другом. Энджел хотел улыбнуться, сделать вид, что сейчас ему очень интересно обсуждение его актерской работы и того, какое впечатление произвела его игра на зрителей. Но улыбка снова не удалась: он все-таки оказался плохим актером.

Внезапно в памяти Энджела всплыл вечер, в который он познакомился с Вэлом. Это произошло в Нью-Йорке в середине зимы, н маленькой забегаловке. Оба они изрядно замерзли, оба были голодны и страдали от одиночества. В то время Энджел был совсем еще мальчишкой – ему едва к полнилось восемнадцать. Хотя к тому моменту он уже больше года жил самостоятельно.

Они быстро подружились и весь следующий год переезжали из города в город, нигде не останавливаясь надолго. Так кочевали они до тех самых пор, пока им обоим не осточертело останавливаться в дешевых грязных мотелях каких-то безымянных городков, выпивать, питаться всякой дрянью.

И вот все изменилось буквально в одночасье. Тот день начался с испорченного тунца. Вэл съел украденный с прилавка сандвич с тунцом, и ему стало плохо. Оказавшись в больнице, он позвонил родителям. И уже через несколько часов оба молодых человека были весьма комфортно устроены в шикарном пентхаусе Лайтнеров в Нью-Йорке.

Мать Вэла оказалась самой красивой женщиной, какую Энджел когда-либо встречал в жизни. Она была очень спокойной, даже холодной женщиной. Вэл с удовольствием рассказал ей о том, где они побывали, чем занимались. Услышанное, конечно, потрясло ее. Однако Вэл вынудил ее пообещать, что она поможет им заполучить квартиру или поступить в колледж.

– Да, но ведь вы даже не окончили среднюю школу?! – произнесла она с высокомерным прононсом.

В ответ Вэл откровенно рассмеялся.

– Ну пожалуйста, мам, у тебя ведь куча денег.

Она погрозила сыну пальцем, на котором было надето брильянтовое кольцо.

– Имей в виду, Валентайн, жизнь не всегда будет улыбаться тебе!

Он обезоруживающе улыбнулся.

– Но ведь всегда нужно надеяться на лучшее, мам. Энджел тряхнул головой, чтобы освежить воспоминания. Затем посмотрел на Вэла.

– Они хотят вырезать мне сердце.

Вэл похлопал себя по карману, все еще не оставив надежду обнаружить сигареты.

– Ну, сначала им нужно отыскать его.

– Нет, кроме шуток, они собираются сделать мне пересадку сердца.

Улыбка медленно сползла с лица Вэла.

– Хочешь сказать, что они вынут твое сердце и вставят тебе сердце какого-нибудь покойника?!

У Энджела похолодело в груди.

– Да, вроде этого.

– Господи... – Вэл подался вперед.

Энджел вздохнул. Почему-то он ожидал от Вэла несколько иной реакции, хотя и не мог себе сказать, какой именно.

– Мне нужен донор, – сказал он, улыбнувшись через силу. – Такое сердце, какое под силу раздобыть действительно хорошему агенту.

– Я бы отдал тебе собственный мозг, старина. Видит Бог, я совершенно не нуждаюсь в мозге. Но вот сердце... – Он покачал головой. – Господи...

– Если только это не молитва, – резко оборвал его Энджел, – постарайся предложить что-нибудь более дельное. Мне ведь и вправду нужен совет. Черт побери если бы я только знал заранее, что когда-нибудь доживу до трансплантации сердца, давным-давно уже завязал бы с выпивкой и бросил курить.

Это была очередная ложь, еще одна в бесконечной веренице тех, которыми Энджел привык тешить себя. Он ведь много лет назад узнал, что сердце у него слабое, больное, по это тем не менее не остановило его. Единственное, что он иногда делал, – это принимал сердечное лекарство, прежде чем вынюхать порцию кокаина.

Он никогда не тратил времени на размышления о будущем. Вся его жизнь представляла собой постоянное движение, что-то вроде катания на аттракционе «Американские горки». При этом он по своей доброй воле был привязан к переднему сиденью. Дни и ночи с умопомрачительной скоростью мелькали перед глазами, и при этом они никогда не замедляли своего движения, никогда не останавливались. До ичерашнего дня, когда его «вагончик» влетел на полном ходу в кирпичную стену.

И как будто одной смерти было недостаточно, они еще и отсылали его в Сиэтл, где должна была пройти операция. Черт возьми, ну и в переплет же он угодил... Чем больше Энджел об этом думал, тем больше сердился. Что ни говори, а это несправедливо! Он не заслужил такого! Конечно, жизнь его была, прямо скажем, небезупречная, иногда он вел себя, что и говорить, просто подло, лгал людям, причинял им разные неприятности. Но ведь за все это ему надлежит отправиться в ад. Его воспитали в лоне католической церкви, он хорошо знал правила игры. Ад должен был наступить после смерти.

Не ад на земле, не трансплантация сердца, не жизнь наполовину.

– Боже, как все это глупо, – простонал Энджел. – Не могу я больше трепать себе нервы из-за этого! Что может знать о технологии пересадки сердца жалкий врач в захудалом госпитале, который и находится в какой-то жуткой дыре?! Он и больного, которому требуется пересадка сердца, наверняка никогда не видел. Может, и не узнал бы такого, даже если бы переехал его колесами своего автомобиля.

– Зато ты бы сразу узнал. – Вэл смял в кулаке пустую сигаретную пачку. – Вот дьявол. На какое время у тебя назначена операция?

– Никакой операции не будет. Вэл нахмурился.

– Не дури, Энджел. Раз тебе требуется новое сердце, его нужно достать. Наверное, сейчас это не проблема. Ведь уже научились разделять сиамских близнецов и мужчин превращать в женщин. В чем же трудность?

– Я, конечно, не Альберт Швейцер, Вэл, но думаю, что новое сердце все-таки изменит мою жизнь.

– Куда труднее будет приспособиться к изменениям, которые может принести смерть. – Вэл старался казаться невозмутимым, однако Энджел заметил в глазах друга неподдельный страх. И это не на шутку напугало Энджела. Кто, как не он, знал бесстрашие Вэла. Собственно, Вэл был единственным из тех, кого он знал, кто так же, как Энджел, всю жизнь ходил по лезвию бритвы. В руках этого дилетанта и гуляки была карьера некоторых известнейших людей Голливуда.

Энджел хотел опустить глаза, но не смог этого сделать.

– Слушай, ты видел фильм «Рука» с Майклом Кейном? Тот, где он играет пианиста, который потом потерял руку. Ему пришили донорскую к его культе. Оказалось, что рука раньше принадлежала преступнику, совершившему кучу убийств. И Кейн начал убивать направо и налево, всех, кого видел.

Вэл насмешливо фыркнул.

– Ради всего святого, Энджел!..

– А что? Это очень похоже на правду. Такое вполне может случиться. Что, если и мне пересадят сердце черт знает какого дикаря?! И после операции самой моей заветной мечтой будет одеваться, как Дорис Дэй?

Вэл не удержался и прыснул.

– Ну, я не знаю. У тебя эффектные ноги. Я бы снял тебя в каком-нибудь ночном клубе, вроде «La Cage aux Folles». Ты мог бы стать новой Лайзой Минелли. – Сказав это, Вэл перестал улыбаться. Он наклонился и изучающе посмотрел на Энджела. – Серьезно, приятель, твое собственное сердце совсем износилось. С этим нельзя не считаться.

– Тебе легко говорить!

– Легко?! – эхом повторил Вэл и обиженно надул губы. – Ты мой лучший друг. И ничего легкого во всем этом для меня нет.

– А как же моя карьера? Написали ведь как-то в «Нью-Йорк тайме», что я играю сердцем?

Энджел был уверен, что Вэлу хотелось отвести глаза, но он не сделал этого.

– Пусть твоя игра меньше всего сейчас тебя волнует. За последнюю картину я достану столько денег, сколько тебе и не снилось, черт побери.

Энджел посмотрел на смятую сигаретную пачку в руке Вэла. Господи, как же он хотел курить. Да и текилы глотнуть тоже. Он готов был сделать что угодно, лишь бы только все это кончилось, как страшный сон. Он хотел, чтобы вернулся вчерашний день, прошлый месяц, прошлый год.

Он не хотел умирать на больничной койке.

Но с каждым вздохом, а значит, с каждым новым приступом боли Энджел все отчетливее понимал, что произошло. Его сердце окончательно сдавало, и осознание этой страшной правды рождало гнетущее чувство потери и депрессию.

– Я не хочу, чтобы публика узнала о том, что со мной. Не желаю прослыть уродом.

– Я сделаю так, чтобы газетчики получили информацию, будто ты просто переутомился. Даже если они подумают, что ты перебрал наркотиков, – это не самая большая беда. – Вэл несколько секунд о чем-то размышлял, затем подался вперед и серьезно посмотрел на Энджела.

– Пойми главное, Энджел, ты и сам не должен свалять дурака. То, что о тебе подумают, – не самое важное сейчас, не об этом ты должен думать в первую очередь.

Возникла неловкая пауза. Энджел молчал. Он, впрочем, и не представлял, что можно тут сказать. Но тишина действовала сейчас ему на нервы, и он не выдержал:

– Я ужасно рассержен на Бога, если уж говорить откровенно. Но раз есть Бог, то есть и ад. А если существует ад, то вся моя жизнь – это сплошная гонка в преисподнюю.

Вэл ухмыльнулся.

– Давай оставим на потом всю эту философию, ладно? Там внизу, в моем лимузине, дожидаются две симпатичные девчонки и упаковка кока-колы. – Он улыбнулся, однако глаза его оставались по-прежнему грустными.

Внезапно Энджел понял, о чем сейчас думает Вэл. Ведь они оба были так похожи: употребляли одни и те же наркотики, спали с одними и теми же женщинами, оба ходили в жизни по лезвию бритвы. И раз Энджел умирает, то недалек и час Вэла.

А как это отразится на их дружбе?

На Энджела накатил приступ панического страха. Он не был уверен, что в одиночку сумеет выдержать выпавшие на его долю испытания. Только не в одиночку! И тут он понял, какую цену придется ему платить за свое безрассудство. Наступила минута такой слабости, когда ему вдруг страстно захотелось повернуть время вспять, изменить всю свою прежнюю жизнь. Он был готов сделать что угодно, лишь бы у него сейчас появились друзья, настоящие друзья, которым было бы небезразлично, что с ним стряслось...

– Извини, приятель, – тихим спокойным голосом сказал Вэл, – но тебе теперь на многом придется поставить крест. На многом! Алкоголь, наркотики, всякие вечеринки – все это теперь в прошлом. Мне плевать, дашь ты себя резать или нет, прежнего не вернешь. Я с тобой на вечеринки больше ходить не буду, имей в виду. Черт, да ведь сейчас что угодно с тобой может случиться: нюхнешь кокаинчику – и свалишься замертво прямо за столом. – Вэл поежился, представив себе, как это будет выглядеть. Затем подвинулся поближе к кровати Энджела. – Я понимаю, ты сейчас испуган, а когда ты чего-нибудь боишься, то делаешься драчливым и вообще жутко себя ведешь. Тебе нужно все хорошенько обдумать, Энджел. Мы ведь не о чем-нибудь, мы о жизни твоей говорим.

– Вот-вот, – с горечью произнес Энджел. – О жизни. Это точно. Но ты еще самого интересного не знаешь: они посылают меня оперироваться в Сиэтл. Понимаешь? В Сиэтл!

– Вот и отлично! Энджел в ответ нахмурился.

– Что же, черт побери, в этом отличного?

– Там будет твой брат. А то я боялся, что ты окажешься один, потому что мне до зарезу нужно быть скоро на кинофестивале. Я уже забронировал на две недели «Аспен-Хаус».

– О чем речь, конечно, нельзя допустить, чтобы моя смерть нарушила твои планы хорошенько отдохнуть и поразвлечься!

Вэл виновато улыбнулся.

– Я бы мог отказаться...

Энджел никогда еще не чувствовал себя таким ужасно одиноким. Ему страшно хотелось выпить, хотелось нюхнуть кокаина. Это боль его сломала. Он был мировой знаменитостью, а это не дается просто так! Его жизнь была подобна звезде на Голливудском бульваре: красивая сверкающая штучка, однако намертво замурованная в тротуар и холодная на ощупь.

– Да нет, незачем. Со мной все будет в порядке. Между ними повисло неловкое молчание. Наконец Вэл сказал:

– Ты гораздо сильнее, чем тебе кажется, Энджел. Ты всегда был сильным человеком. И ты обязательно выкарабкаешься.

– Знаю. – Он сказал это, понимая, что именно такого ответа ждет Вэл. Он также отлично понимал, что и Вэл легко читает правду в его глазах. А правда заключалась в том, что Энджел был подавлен и сильно боялся.

Говорить им больше было не о чем.

Доктор Мадлен Хиллиард стремительно вошла в палату. Ее имя еще светилось на экране пейджинговой системы.

Ярко горела лампа, подчеркивая безликость и чистоту комнаты, Узкая односпальная кровать находилась точно в центре помещения. Возле кровати стояла тумбочка, заваленная чашками и бутылочками.

Ее пациент Том Грант лежал на узкой постели: бледный, неподвижный, глаза закрыты; из горла шла трубка, подсоединенная к специальному вентилятору, который закачивал в легкие воздух. Из рук тянулись трубки к капельнице. Две крупные трубки торчали из груди, как раз под линией ребер – по ним в особый цилиндрический сосуд оттекала кровь из швов, сделанных во время недавней операции. Кровь откачивалась небольшим насосом, с шумом проходила через пластиковый дренаж и с булькающим звуком попадала в цилиндр.

Сюзен Грант сидела сгорбившись у постели больного. Ее руки лежали на хромированной спинке кровати, что было явно неудобно; в ладонях она сжимала безжизненные пальцы мужа. Когда Мадлен вошла в палату, женщина подняла голову.

– Добрый день, доктор Хиллиард.

Мадлен мягко улыбнулась в ответ и подошла к кровати. Не говоря ни слова, она первым делом проверила все трубки в местах соединений, в особой карточке записала, что цилиндр для сбора крови следует чаще опорожнять. Затем она пробежала глазами записи о назначениях пациенту.

Антибиотики, иммуноподавляющие лекарства и еще несколько групп препаратов, назначенных после операции, должны были воспрепятствовать отторжению пересаженного сердца.

– Пока все вполне нормально, Сюзен. Он в любое время может прийти в себя.

Из глаз женщины упало несколько слезинок и покатилось по щекам.

– Дети все время спрашивают, как он себя чувствует. Я... я не знаю, что и отвечать.

Мадлен хотела сказать, что все будет в порядке, даже лучше, чем просто в порядке, что Том проснется и улыбнется жене, а вскоре сможет увидеть детей, и жизнь опять пойдет по-прежнему.

Но Том был совершенно особым пациентом. Для него это была уже вторая пересадка сердца. За двенадцать лет с момента первой трансплантации он своим примером доказал, что для человека после пересадки сердца может и вправду начаться совершенно новая жизнь. У Тома за эти грды родились двое детей, он стал бегуном-марафонцем, активно пропагандировал успехи современной трансплантологии. Но вот наступил такой момент, когда пересаженное ему сердце выработало свой ресурс, и теперь он вновь оказался в числе первых, кому был дарован и третий шанс.

– Не знай даже, как вас благодарить, – сказала Сюзен своим мягким голосом.

Мадлен не ответила, да это было и не нужно. Она придвинула стул и села возле кровати. Она понимала: одно ее присутствие успокаивающе действует на Сюзен. Взглянув на циферблат настенных часов, Мадлен мысленно зафиксировала время. У нее оставалось еще сорок пять минут до следующей встречи. И значит, какое-то время она могла посидеть возле Тома.

Том чуть слышно кашлянул. Веки его дрогнули.

Сюзен подалась вперед.

– Томми! Том!

Мадлен нажала кнопку вызова медсестры, затем поднялась, склонилась над постелью.

– Том? Вы слышите меня?

Том открыл глаза и попытался улыбнуться, но введенная в трахею трубка помешала ему. Подняв руку, он коснулся лица жены.

Затем взглянул на Мадлен и показал большой палец, мол, все отлично.

Такие моменты, как этот, и делали жизнь Мадлен особенно значимой. И не важно, сколько раз она так вот склонялась над своими больными, – она так и не привыкла к тому волнению, которое всякий раз овладевало ею в момент осознания собственного успеха.

– С возвращением вас!

– Ох, Томми. – Сюзен не сдержалась и заплакала в три ручья. Слезы ручейками текли по ее щекам и капали на бледно-голубое одеяло.

Мадлен провела несколько коротких тестов и вышла из палаты, дав возможность супругам побыть наедине. В холле она задержала старшую медсестру отделения трансплантации, дала ей несколько указаний, после чего, взяв из кабинета пальто, вышла из здания больницы.

Выехав со стоянки, Мадлен двинулась по Мэдисон-стрит к скоростной автостраде. В первые минуты она испытывала необычайный душевный подъем, вызванный прогрессом в состоянии Тома. Очень скоро он уже сможет подниматься с постели, держать у себя на коленях детей, качать малышей на руках.

Она сама, другие сотрудники отделения трансплантации сердца, семья донора – они сделали все возможное, чтобы произошло это чудо. И сколько бы раз оно ни происходило, она всегда испытывала глубочайшее потрясение. Когда после операции пациент приходил в себя, Мадлен бывала на вершине блаженства. Разумеется, она знала, что в любой момент может наступить ухудшение, даже смерть. Она понимала, что организм Тома может отторгнуть пересаженное сердце. Однако всякий раз Мадлен надеялась на лучшее, молилась о благополучном выздоровлении больного и делала для этого решительно все от нее зависящее.

Она подняла голову, увидела нужную ей надпись «съезд», и хорошее настроение мгновенно улетучилось.

Очень скоро она должна была встретиться с классным наставником своей дочери. И не надеялась, что встреча пройдет гладко.

Мадлен вздохнула, чувствуя подступающий приступ мигрени. Да, Том Грант и такие, как Том, являлись той причиной, по которой она занималась своей профессией. Именно ради того, чтобы помогать таким людям, она окончила колледж, провела многие годы, практически не имея никакой личной жизни, запершись в четырех стенах: она работала до исступления, чтобы стать кардиологом. Но за это ей пришлось заплатить очень высокую цену. Шли годы, она делалась старше, и становилось все очевиднее, чем именно ей пришлось пожертвовать. Так всегда бывает в жизни: за все нужно платить.

Она теряла собственную дочь, которая все больше и больше отдалялась от нее. Мадлен пыталась стать для Лины образцовой матерью, подобно тому, как она хотела быть образцовым терапевтом. Однако стать врачом оказалось куда проще, чем матерью-одиночкой. Не важно, сколько усилий она прикладывала, с Линой у нее ничего не получалось. Их отношения постепенно становились из плохих еще более плохими. А в последнее время вообще держались буквально на волоске.

Мадлен ужасно хотелось все делать правильно, быть правильным человеком во всем, однако о том, как следует воспитывать ребенка, она почти ничего не знала. Она родила, будучи совсем подростком, в таком возрасте немногие бывают в положении. Она знала, что о дочери нужно заботиться, что она обязана обеспечить Лине нормальную, стабильную жизнь. Поначалу Мадлен и думать не смела о чем-нибудь, кроме медицинского колледжа. Тогда Мадлен даже не особенно верила, что ей удастся окончить его, однако она старалась как могла, живя на деньги, полученные по наследству от матери. Ценой огромных усилий ей удалось стать лучшей ученицей, благодаря чему она окончила учебу раньше остальных.

Но в чем-то она зашла слишком далеко. Поначалу речь шла лишь о всяких пустяках: тут пропустила чей-то день рождения, там срочный звонок сорвал ее с семейного ужина, или все выезжали на природу, а она не могла из-за неотложных дел составить им компанию. Мадлен до такой степени была поглощена своей карьерой, что совершенно не замечала, как дочь постепенно перестала приглашать ее с собой, вообще больше не спрашивала, может ли мать поехать с ней куда-нибудь или сделать для нее что-то.

И вот сейчас приходилось расплачиваться за былую невнимательность.

Мадлен свернула на расположенную возле школы стоянку, вышла из машины и направилась к школьному зданию. Возле закрытой двери кабинета директора она остановилась и громко постучала.

В ответ раздалось неразборчивое «войдите».

Вдохнув поглубже, чтобы унять волнение, Мадлен вошла в кабинет.

Директор, жизнерадостная брюнетка по имени Вики Оуэн, широко улыбнулась и протянула ей руку.

– Рада вас видеть, доктор Хиллиард! Проходите, присаживайтесь.

Мадлен пожала протянутую руку.

– Пожалуйста, называйте меня просто Мадлен. Вики вновь уселась за свой стол, взяла кипу бумаг.

– Я попросила вас прийти главным образом потому, что меня беспокоит поведение Лины. Она прогуливает уроки, иногда забывает готовить домашние задания, сквернословит. Если говорить прямо, учителя просто не знают, что с ней делать. Ведь раньше она была на очень хорошем счету.

Каждое слово было для Мадлен как удар по лицу. Она понимала, что все это сущая правда, что с ее дочерью происходит что-то неладное. Однако совершенно не представляла, что с этим можно было сделать.

Вики понимающе кивнула, и выражение ее лица смягчилось.

– Не переживайте, Мадлен, дело тут не только в вас. Точно так же чувствует себя почти каждая мать, у которой шестнадцатилетняя дочь.

Мадлен очень хотелось верить, что так оно и есть. Однако просто признать это казалось ей слишком легким выходом. Проблемы с дочерью Мадлен считала своей виной.

– Благодарю, – тихо сказала она.

– Так как же, хотите поговорить об этом? Мадлен выдержала внимательный взгляд темных глаз.

В первую секунду ей хотелось разделить свою ношу с этой молодой женщиной, хотелось сказать что-нибудь вроде: «Помогите, я не знаю, что делать». Но Мадлен не умела быть столь откровенной с людьми. С самого раннего детства она привыкла быть сильной и надеяться главным образом на себя. И потому ей казалось невозможным продемонстрировать свою слабость.

– Не уверена, что наш разговор что-то изменит, – ровным голосом произнесла она.

Вики чуть подождала, не скажет ли Мадлен еще что-, нибудь, затем продолжила:

– Преподаватели Лины говорят, что при всем происходящем она реагирует нормально на дисциплинарные наказания. Понимает, что они – за дело.

Мадлен вздрогнула от неожиданного упрека, прозвучавшего из уст директора школы.

– Да, это так. Я лишь... – Она посмотрела в глаза Пики, хотела сказать, что не представляет, как это можно наказывать своего ребенка. Вслух же сказала: – Наверное, мне нужно больше времени проводить с ней.

– Может быть, – с явным сомнением в голосе сказала Вики.

– Я поговорю с ней.

Вики положила руки на стол перед собой.

– Знаете, Мадлен, есть некоторые проблемы, обсуждение которых вслух ничего не даст. Иногда подросткам необходимо прочувствовать Божий гнев. Может, ее отец...

– Нет, – поспешно откликнулась Мадлен, может, чуточку слишком поспешно. Она попыталась изобразить улыбку. – Я мать-одиночка.

– А, понимаю...

Мадлен не могла больше сидеть здесь, не в силах была выносить взгляд директрисы. Стыд и чувство вины захлестали ее. Она поднялась со своего места.

– Я как-нибудь справлюсь с этим, Вики, обязательно справлюсь. Можете поверить мне на слово.

Вики кивнула.

– Конечно, Мадлен, супермама может многое. Но ведь есть и группы психологической поддержки, которые тоже могут помочь кое в чем.

– Спасибо за совет. – Кивнув на прощание, Мадлен повернулась и вышла из директорского кабинета. За ее спиной щелкнул замок. Она на секунду прислонилась спиной к двери и прикрыла глаза.

«Может, ее отец...»

Мадлен тихонько застонала. Господи, ей даже думать не хотелось о ее отце. Вот уже много лет подряд она гнала прочь всякие воспоминания об этом человеке. А если и случалось, что поздним вечером воспоминания все-таки подкрадывались, она шла под холодный душ или делала пробежку вокруг квартала.

И это всегда ей помогало. Через какое-то время она переставала думать о нем, переставала нуждаться в нем и желать его. Было время, когда ей почти удалось забыть даже, как он выглядит.

Но затем наступили перемены с Линой. Сначала изменения не очень бросались в глаза, но только сначала. У девочки появилось несколько дырок в ушах, специально сделанные прорехи на «левисах», девочка стала густо красить ресницы и подводить глаза, всегда казавшиеся Мадлен такими выразительными и красивыми.

Как обычно, Мадлен едва обращала на все это внимание. Но затем, в один прекрасный день, она посмотрела на дочь и увидела – его. Именно тогда она осознала то, что должна была увидеть с раннего детства. Лина была точной копией отца, этаким диким подростком, который запустил свою жизнь на полные обороты. Она ни о чем не спрашивала, вела себя очень жестко. Как и отец, Лина видела Мадлен насквозь: за неприступным фасадом преуспевающего врача девочка без труда могла разглядеть слабую женщину. Женщину, которая не умеет требовать, не может даже настоять на выполнении дочерью самых простых правил. Женщину, которая до такой степени нуждалась в любви, что даже позволяла людям наступать на себя.

Лина Хиллиард глубоко затянулась-сигаретой и выпустила табачный дым, сразу прилипший к ветровому стеклу, где скопилось уже большое облако от ее прежних затяжек. Усилием воли она подавила приступ начавшегося было кашля.

Поерзав на узком сиденье машины, она исподтишка бросила взгляд на сидевшего рядом приятеля. Джетт, как обычно, гнал вовсю. Ногой он непрерывно давил на газ, в свободной руке держал бутылку «Джэк Дениэл», явно украденную у родителей. С другой стороны от Лины Бриттани Левин посасывала лимон. Она всегда так делала, когда пыпивала слишком много текилы. Все смеялись и галдели, одновременно пытаясь петь вместе с радио: оттуда неслась убойная композиция «Баттхоул серферз».

Одна песня закончилась, началась другая, более тихая и мелодичная. Громко выругавшись, Джетт выключил приемник, затем вырулил на обочину дороги и так резко ударил но тормозам, что всех пассажиров рывком бросило вперед. Лина инстинктивно выставила перед собой руку, ударившись ею в ветровое стекло. Ее сигарета, отскочив от приборной доски, упала под сиденье. Через небольшую дверцу «датсуна» вся компания вывалилась на воздух. Лина начала искать упавший окурок. Когда она все-таки достала его, все остальные уже собрались вокруг большого кедра, росшего посередине вырубленного участка леса.

Это было их собственное место, по субботам здесь устраивались вечеринки. Пожелтевшие сигаретные окурки усеивали поляну. Кругом валялись также смятые пачки из-под сигарет и горы пустых бутылок. Кто-то притащил с собой приемник, из него гремела оглушительная музыка.

Лина бросила окурок на землю, затоптала его каблуком и направилась к остальным. Джетт стоял, прислонившись к стволу кедра, и пил «Джэк Дениэл» так, словно в бутылке оыла вода. Золотистая жидкость стекала по его квадратному подбородку и капала на тенниску.

Лина бы много дала, чтобы знать, чем можно в эту минуту привлечь его внимание, что надо сделать, чтобы Джетт не только посмотрел, но и наконец увидел ее. Она уже давно была от него без ума, однако он держался весьма холодно. У них было кое-что общее: Джетт тоже рос без отца. Лина была уверена, что это должно их сильно объединять, ведь у них была такая похожая жизнь. Однако он, казалось, совершенно не замечал ее, как, впрочем, не замечали и остальные. Она была сродни призраку: как-то всегда оставалась с краю, вне компании, безуспешно пытаясь найти слова, которые навели бы какой-то мост между нею и другими подростками.

– Эй, Хиллиард, – позвал Джетт, вытерев тыльной стороной ладони влажные губы. – У тебя сколько-нибудь денег есть? Курево кончилось.

Лина улыбнулась и отвела за ухо выбившуюся прядь черных волос. Не бог весь что – уж это она понимала, – но по крайней мере хоть что-то Джетту понадобилось от нее. У Лины всегда бывало больше денег, чем у остальных. (Хоть какая-то польза была от ее никудышной матери.)

– На пару пачек наберется, – ответила она, запуская руку в карман джинсов.

Бриттани мутным взглядом посмотрела на Лину, потом открыла свою сумочку и выудила оттуда пинтовую бутылочку текилы.

– Эй, Лина, хлебнуть хочешь?

Лина взяла бутылку за теплое горлышко и сделала большой глоток. Текила, обжегши горло, обрушилась в желудок.

Бриттани провела рукой по своим коротким волосам и покосилась в сторону Джетта. Затем, торжествующе глянув на Лину, она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Тот легко обнял Бриттани за талию и притянул к себе.

– Ты на вкус – ну в точности как текила, – шепнул он ей, затем огляделся по сторонам. – У кого-нибудь травка есть?

Не прошло и минуты, как вечерний воздух наполнился i ладковатым запахом марихуаны. Косячок пошел по кругу. Каждый затягивался и передавал самокрутку соседу. Все смеялись и пританцовывали.

Лина ощутила, как под действием травки заиграла кровь. Все вокруг как бы замедлило свой ход. Тело сделалось вялым и неподатливым, ее все сильнее и сильнее тянуло вниз.

Усевшись на землю, она закрыла глаза и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Господи, как же хорошо ей сразу сделалось! Несколько затяжек – и мир совершенно переменился! В этом блаженном состоянии ей было плевать на многие вещи, обычно сразу выбивавшие ее из колеи. Лине сразу стало безразлично, что ее образцово-показательная мать сегодня встречается с директором школы: в эти мгновения все ато представлялось мелким и ничтожным.

Даже те мучительные проблемы, которые весь день не давали Лине покоя, – даже они теперь сделались такими же ничего не значащими, как дымок от ее сигареты.

Бриттани плюхнулась на землю рядом с Линой.

– Я сегодня видела, как твоя мать входила в кабинет мисс Оуэн.

Джетт расхохотался.

– Ха, вот уж не поздоровится тебе сегодня, Хиллиард!

– Да, я тоже видел, как ее мать шла к директрисе, – подтвердил кто-то. – Она, может, и сука, но вид у нее шикарный!

– Вполне могла бы работать моделью, – сказала Бриттани и придвинулась поближе к Лине. – Про тебя вот не скажешь, что ты ее дочь. На кого же в семье ты похожа, как думаешь?

Лина поморщилась и потянулась за самокруткой. Иногда она так ненавидела эту дуру Бриттани, что просто сил не было.

– На папашу, должно быть.

Бриттани покровительственно взглянула на нее.

– Ну, разумеется, это всего лишь предположение. – Она сделала большой глоток текилы и рассмеялась. Затем осторожно поднялась на ноги. – А у меня идея! – Она подбежала к Джетту и принялась что-то горячо шептать ему в самое ухо. Оба громко расхохотались.

Отбросив пустую бутылку от «Джэк Дениэл», Джэтт, покачиваясь и спотыкаясь, направился к машине. Открыв багажник, он принялся шарить там, затем вытащил что-то и вернулся на поляну к остальным. Широкая пьяная ухмылка сияла на его лице.

– Ну, Хиллиард, мы сейчас выясним, кто твой папаша!

Лина не ответила. Они не поняли – никто из них никогда не понимал, – насколько сильно задели ее эти беззаботные слова.

– Ты что это задумал? – спокойно поинтересовалась она.

Джетт подошел вплотную и пристально посмотрел Лине в глаза.

– Собираемся выяснить, на кого именно ты похожа. Это крутой способ, сейчас сама увидишь. – И прежде чем она успела хоть что-нибудь ответить, Джетт напялил ей на голову старую бейсболку и вытащил ножницы. – Обрежу все волосы ниже бейсболки, как надо будет! – Он икнул и пьяно захохотал.

Страх охватил Лину.

– Эй, подожди!

– Моя мамуля – парикмахер. Я знаю, как все это делается, – заверил ее Джетт.

Бриттани презрительно смерила ее взглядом.

– Что, сдрейфила? В штаны наложила? А, Лина? Их окружили остальные подростки.

Лина прикусила дрожащую нижнюю губу. Однако взгляд не отвела.

– Ничего я не сдрейфила, – твердо ответила она. – Волосы короче, голове прохладнее. – Она повернулась к Джетту и улыбнулась так решительно, как только могла: – Валяй!

Джетт начал кромсать ее волосы. Густые черные пряди падали на левисовскую куртку. При каждом металлическом чиканье ножниц Лина морщилась: было такое чувство, словно от нее самой отрезают куски.

Бриттани вытащила из сумочки зеркальце и протянула Лине. В ее карих глазах светилась победная улыбка.

Лина медленно взяла зеркальце и заглянула в него. На мгновение у нее остановилось дыхание. Но через несколько секунд Лина успокоилась, топорная стрижка уже не казалась такой ужасной. Девочка внимательно разглядывала свое лицо. Лицо, в котором не было почти ничего материнского: резкие черты и голубые глаза.

Прежние сомнения вновь накатили на нее. Причем на сей раз ни выпивка, ни травка не могли помочь. Неожиданно Лина задумалась об отце – об этом загадочном человеке, в которого она пошла лицом и душой. Ей захотелось узнать, чем именно он сейчас занимается. Может, возвращается с работы домой? Целует другого ребенка, который у него мог родиться много лет назад и ради которого он оставил их с матерью?

«Если бы я знала его, все было бы значительно проще», – уже в тысячный, наверное, раз подумала она.

– Да она вылитый мистер Сирс, – заявила Бриттани и пьяно захихикала. – Эй, Хиллиард, может, твой папаша – наш школьный уборщик, а?

Джетт взял косячок и затянулся. Когда он заговорил, изо рта его повалил густой дым.

– Не понимаю, почему ты прямо у своей мамаши не спросишь? Моя, например, несколько лет назад сама дала мне адрес отца. Так и сказала, чтоб я жил с ним.

Прямо спросить...

При этой мысли у Лины по спине пробежали мурашки.

Может, все-таки ей набраться мужества и спросить наконец... Тем более что скоро ей уже исполнится шестнадцать...

Мысль эта крепла в ее сознании, и Лина почувствовала, как все ее существо охватила нервная дрожь. Как будто непростой разговор произойдет прямо сейчас. Внезапно Лина сообразила, какой именно подарок она потребует на свой день рождения.

«Да, настало время», – мысленно сказала она себе, затем широко улыбнулась.

– Ну, что скажешь, Лина? – тягучий голос Бриттани вмешался в ее мысли.

Лина подняла взгляд. Несколько секунд она была в недоумении, не понимая, чего именно все они ждут. Затем до нее дошло. Прическа. Она посмотрела сперва на Джетта, затем перевела взгляд на Бриттани. А ведь эта идиотка и вправду думает, что поганая прическа важна для нее.

– Круто подстриг. Спасибо, Джетт. А теперь дай глотнуть текилы.

Глава 3

Мадлен опустила дорогие хозяйственные сумки на старую скрипучую скамью и села.

Соленый ветерок ласкал кожу лица, мягко растрепывал ей волосы. Темно-зеленая вода медленно, волна за волной, накатывала на испещренные заклепками сваи, вокруг которых образовывалась легкая воздушная пена. Скамейка под Мадлен скрипела и при каждом набеге волны чуть качалась.

– Привет, мама, – сказала она, и ее негромкий голос слился с шептанием ветра, проникавшего сквозь ветхие доски мола.

Казалось, море смотрит на Мадлен в ожидании чего-то.

Мадлен хотелось почувствовать здесь близость матери: здесь, в единственном на всей земле месте, где это было возможно, – но, увы, очень непросто было восстановить связь, порвавшуюся много лет тому назад. Несмотря ни на что, Мадлен старалась: в первое воскресенье каждого месяца она приходила сюда и разговаривала с женщиной, которая могла бы совсем иначе сформировать ее жизнь.

Впервые Мадлен пришла сюда, когда ей было шесть лет. Тоненькая как тростинка, с некрасивым лицом девочка, одетая как куколка. Она сидела на берегу, тесно сжав ножки в черных ботиночках, ее черное атласное платьице трепал ветер. Прах ее матери покоился на гладкой поверхности моря...

Она закрыла глаза, отдавшись потоку воспоминаний. Только они одни у нее и остались. Отец, стоявший тогда рядом с ней на самом краю пристани, не обращал внимания на резкие порывы ветра, трепавшие его пальто. Щеки от холода покраснели. Тогда отец казался ей таким огромным и сильным – голос у него был как сирена, подающая сигналы кораблям во время тумана. Глаза, правда, имели обыкновение никогда не смотреть на дочь.

«Не плачь, девочка моя. Этим ее уже не вернешь».

Мадлен сделала, как он говорил: она всегда слушалась отца. Сдержала себя и вытерла слезы. Море перед ее глазами стало расплывчатым голубым пятном. Оно теперь приняло то, что осталось от ее матери.

Прошло много лет, прежде чем она смогла вновь прийти на это место. И как только Мадлен первый раз после долгого перерыва вернулась сюда, она поняла, что не может без этого жить.

Сумки зашуршали от ветра, напомнив ей, зачем она пришла. Мадлен заговорила, обращаясь к матери.

– Завтра день рождения Лины, – сказала она тихо.

Ветер подхватил и отнес ее слова. После тяжелого рабочего дня Мадлен долго ходила по магазинам: тщательно выбирала каждый подарок, надеясь, что он понравится дочери. Она очень хотела как-то наладить отношения с Линой. Надеялась склеить их разбитую когда-то дружбу – дружбу матери и дочери.

Мадлен мечтала о том, чтобы завтрашний праздник ознаменовал новую эру в их жизни: слишком далеко они успели отойти друг от друга. Но с чего начать сближение?..

Именно с этим вопросом она и пришла к своей покойной матери: как люди, которым полагается любить друг друга, могут восстановить порванную связь? Как сделать так, чтобы как по мановению волшебной палочки исправились все ошибки и забылись все обиды?

Помоги мне найти выход, мамочка.

Она подняла голову и замерла, не сводя глаз со сверкающей поверхности воды. Как обычно, никакого ответа. Молчание. Только глухой шум моря, только мерные удары ноли. Ветер набирал силу» отчего набегающие волны все сильнее бились о пристань. Над головой стремительно пронеслась и спикировала на воду чайка.

– Так и знал, что найду тебя здесь.

У Фрэнсиса Демарко был приятный голос. Ей следовало бы догадаться, что он найдет ее тут. Улыбнувшись, Мадлен обернулась.

Он стоял у нее за спиной. Высокий, стройный, с длинными руками, свободно вытянутыми вдоль тела. Как обычно, он выглядел несколько смущенным. На нем была простая одежда священника. Черная сутана контрастировала с бледной кожей Фрэнсиса. Светлые волосы цвета спелой ржи растрепал ветер.

Сердце Мадлен болезненно сжалось при виде этого человека. Он, как обычно, в упор смотрел на нее, и его пыразительные глаза светились напряженным ожиданием, губы готовы были сложиться в улыбку.

– Привет, Фрэнсис, – сказала она.

Он с готовностью улыбнулся своей совсем еще мальчишеской улыбкой, и лицо у него просияло от радости. Для взрослого человека он был поразительно наивен.

– Сегодня утром тебя не было в церкви, я уже успел соскучиться.

Мадлен улыбнулась: это была их старая шутка.

– Я молилась в операционной. А потом еще в отделе косметики в «Нордстремз».

Фрэнсис приблизился, громко стуча каблуками по обветшалым доскам. Хрустнув коленями, он сёл рядом с Мадлен и начал вглядываться в морскую даль.

– Ну как, на этот раз она ответила?

Задай этот вопрос кто-нибудь другой, Мадлен бы смешалась, однако в его устах эти слова прозвучали вполне естественно. Фрэнсис знал Мадлен лучше, чем кто-либо другой в целом мире. Вздохнув, она подвинулась поближе к нему и вложила свою руку в его.

Он был для нее единственной опорой много лет. Ее лучшим другом. Силу, которую Мадлен не могла найти в собственной душе, она всегда черпала в душе Фрэнсиса.

– Нет, ничего.

– Как, все приготовила для завтрашнего праздника? Судя по сумкам, ты скупила не только весь «Норди», но и «Тауэр рекордз».

Она рассмеялась, чувствуя, как сразу поднялось настроение. Давно уже с Мадлен такого не было.

– Я стала настоящей матерью-одиночкой, страдающей от непонимания и невозможности установить контакт с собственной дочерью-подростком. Только и могу, что покупать и покупать ей все подряд.

Они помолчали. Мадлен смотрела на море, слушая его шум, ощущая мощные, размеренные удары волн.

Когда Фрэнсис наконец заговорил, его голос зазвучал так тихо и спокойно, что сначала Мадлен не могла расслышать слов.

– ...старая миссис Фиорелли. Чувствует себя далеко не лучшим образом. Мадлен пожала его руку.

– Очень жаль, Фрэнсис, мне правда очень жаль. Я знаю, как ты переживаешь за нее.

После долгой паузы он заговорил опять: – Да. Нужно будет пойти навестить ее. Мадлен взглянула на него и с удивлением увидела, как погрустнело его лицо. Она опустила глаза, взглянула на свою ладонь, потом провела ею по щеке Фрэнсиса.

– Что случилось, дорогой?

Он пригладил рукой свои светлые волосы. Мадлен ожидала, что он рассмеется, скажет, что у него все в полном юрядке, но он оставался необычно притихшим. И как-то по-новому, испытующе смотрел на нее.

– Фрэнсис?

Он подался чуть вперед. При этом не отрываясь смотрел ей прямо в глаза. У Мадлен отчего-то торопливо забилось сердце.

Прежде чем она успела сказать хоть слово, лицо Фрэнсиса изменилось, сделалось прежним, привычным.

– Да так, ничего, Мэдди-девочка. Абсолютно ничего. У Мадлен возникло чувство – ну не сумасшествие ли? – словно она только что, сама того не ведая, подвела Фрэнсиса.

– Фрэнсис, ты же знаешь: если что случится, я всегда с радостью тебе помогу. Только скажи.

– Знаю, – сказал он, улыбаясь мягкой, чуточку печальной улыбкой. – Это я знаю.

Лина соскочила с жесткого сиденья своего спортивного нелосипеда с десятью скоростями и выставила опору. Легкий велосипед стоял, чуть накренившись влево. Она стащила с головы шлем и тряхнула по-мальчишески коротко стриженной головой. Взъерошила волосы, чтобы они выглядели как можно более неряшливо.

Мать ее новую прическу, разумеется, не одобрила. «Ну совсем как у Билли Айдола, Лина. Неужели ты и вправду хочешь выглядеть, как этот ужасный Билли Айдол?!»

По правде говоря, мамаша, даже если б и захотела, не смогла выдумать лучшего комплимента своей дочери. Кроме того, сегодня был едва ли не самый подходящий день, чтобы выглядеть именно как Билли Айдол.

Сегодня Лине исполнялось шестнадцать лет, и она приготовила матери не слишком приятный сюрприз. А уж как ей было приятно преподнести этот сюрприз!

По совести говоря, был только один подарок, который Лине действительно хотелось сегодня получить, но она знала, что стоит ей только заикнуться об этом, как может начаться целая буря.

Лина сунула руку во внутренний карман своей кожаной байкерской куртки и вытащила смятую пачку «Мальборо лайтс». Глубоко затянувшись, закурила. В легких сразу закололо, и Лина закашлялась. Все равно: стоило курить именно сейчас.

Мать просто выходила из себя, если от дочери пахло табаком.

Улыбнувшись своим мыслям, Лина ленивой походочкой пошла по выложенной кирпичом дорожке через ухоженный дворик перед белым сельского вида домом с большим крыльцом. Дом стоял обособленно, в самом конце улицы. Когда-то вокруг него был участок в сотню акров, да и сам дом принадлежал какому-то фермеру. Теперь же он был просто одним из старомодных домов, замыкавших ряд стандартных коттеджей. Росшие вокруг кусты и деревья, как всегда, находились в идеальном порядке: были аккуратно подстрижены. Так же аккуратно была скошена и трава на лужайке. Цветочные горшки, раскрашенные в желтый, красный и коричневый цвета стояли на каждой ступеньке крыльца.

Все вокруг выглядело идеально, как на картинке. Единственное, что не соответствовало картине, – это пыльный «фольксваген» отца Фрэнсиса, небрежно оставленный посредине подъездной дорожки. На ржавом переднем крыле Лина заметила свежую вмятину и вскользь подумала, чью же машину на этот раз задел священник.

Поднимаясь на крыльцо, она чуть замешкалась и еще раз взъерошила волосы. Она отлично понимала, что выглядит сейчас на редкость отвратительно, как самая что ни на есть последняя грязная дешевка, – но именно этого ей и было надо сегодня. В правом ухе висели три серьги, в левом таких было четыре. Кровавого цвета губную помаду дополняли синие тени. Черные, в обтяжку, джинсы «Левис» с дюжиной специально сделанных прорех, и мужская дырявая майка белого цвета с грязными пятнами.

В глубине души она осознавала, что глупо так наряжаться только для того, чтобы взбесить чистоплотную мать, однако сейчас Лине это было безразлично. Тем более что была и другая причина: все, что делала Лина, должно было приковывать к ней внимание матери. Доктор Хиллиард, Богоматерь от Медицины, которая даже после утомительной десятичасовой смены в клинике выглядела безупречно, которая, казалось, не сделала в своей жизни ни одной ошибки, была правильной до отвращения. Всякий раз, когда Лина смотрела на мать, она чувствовала себя совсем еще маленькой, глупой, ни на что не способной. Это так беспокоило ее, что каждый вечер перед сном она нередко заливалась слезами: ей так хотелось хоть в чем-то походить на свою мать.

Но в конце концов Лине осточертело рыдать в подушку, завидовать матери, стремиться к какому-то совершенству. В этом году она вдруг поняла, что ей никогда не сделаться такой, как мать. Осознание этого освободило ее от многих комплексов. Лина перестала даже пытаться зарабатывать в школе хорошие отметки, перестала искать себе настоящих друзей, вообще стала вести себя, будто с цепи сорвалась. Бунт доставлял ей какое-то особенное, ни с чем не сравнимое удовольствие.

Но прошло некоторое время, и она поняла, что просто портить матери нервы – этого уже недостаточно. Ей требовалось что-то иное. И в конце концов Лина осознала, чего именно ей недостает.

Отца.

Было странно, что она вообще думала об этом человеке. Однако Лина ничего не могла с этим поделать. Она отлично помнила тот день, когда вдруг почувствовала, как сильно ей не хватает отца. И это были не какие-то смутные желания вроде «о, как бы я хотела, чтобы он оказался рядом», совсем нет. Это была постоянная, грызущая тоска, похожая на отчаяние от потери очень близкого человека.

Это случилось, когда Лина была в шестом классе, то есть за год до того, как она стала взрослой девушкой. Лина собралась с духом и спросила мать об отце. Мадлен поначалу была ошеломлена, затем на ее лице появилось скучающее выражение. Мать нехотя объяснила, что он оставил их много лет назад, потому что не был готов почувствовать себя отцом. И что все это не имеет к Лине ровным счетом никакого отношения. Под конец Мадлен говорила с отчаянием в голосе: «Совершенно никакого отношения».

Лина до сих пор помнила свои ощущения в ту минуту, вдруг возникшее страшное чувство одиночества.

С тех пор всякий раз, глядя на себя в зеркало, она видела глаза незнакомца и его улыбку. С каждым днем она чувствовала себя все более потерянной и одинокой.

Именно тогда, в холодном декабре, Лина отчетливо поняла, что только ей, ей одной недостает отца. Она первая поняла, что в семье у них что-то не так. Вот тогда отношения с матерью и пошли наперекосяк. Она больше ни о чем не спрашивала мать: нес неразрешенные вопросы она уносила в свою комнату, лежала и думала, пытаясь самостоятельно отыскать ответы. Так и отношениях между ней и матерью появился холодок. И все новые и новые вопросы мучили Лину.

Бесконечное множество раз она горько плакала вечерами и, устав от слез, засыпала. Ей казалось, что она вечно оплакивает своего отца, загадочного отца, которого ей так никогда и не довелось увидеть, который никогда не интересовался жизнью своей дочери, который никогда не приходил с подарками к ней на день рождения.

Она горевала до тех пор, пока не вытравила из своей души саму способность горевать. Затем настало время серьезных раздумий. А что, если отец вообще не знает о ее существовании?..

Как только эта мысль впервые пришла Лине в голову, она начала каждый день придумывать все новые и новые доказательства своему предположению. И в один прекрасный день она окончательно поверила, что так оно и есть в действительности. Отец попросту не знает, что у него есть дочь. А если бы знал, то непременно оказался здесь, рядом: любил бы ее, всюду брал с собой, покупал ей все те вещи, которые никогда не согласилась бы купить мать.

При этом он не стал бы предъявлять к ней такие высокие требования; отец не качал бы огорченно головой, если бы она попросила разрешения сделать себе татуировку. Он бы отвечал на все ее вопросы, он бы знал, как успокоить ее. Он бы позволял ей оставаться в доме у ее парня хоть до утра.

Если бы Лине приснился кошмар, она пришла бы к нему и свободно выплакалась в его объятиях.

Сунув в рот сигарету, Лина решительно распахнула дверь и вошла в дом. Повесила куртку на вешалку и через просторный холл направилась на кухню.

Там никого не было.

Глубоко затянувшись сигаретой, Лина огляделась: внезапно она почувствовала замешательство, не знала, что делать дальше. Кухонный стол, застеленный яркой скатертью, был завален подарками в красивой оберточной бумаге. На середине стола лежал огромный белый торт. Он был выпечен в виде мотоциклиста, приникшего к рулю своего «харлей-дэвидсона». Кухня была украшена разноцветными шарами, прикрепленными на нитках к спинкам стульев, к хромированным ручкам плиты, к дверце холодильника. Среди них особенно выделялись красивые шары от «Миллар» со словами «Поздравляю с днем рождения».

Торт украшали шестнадцать свечей, шестнадцать розовых витых свечек, которые в супермаркете «Сейфуэй» стоили тридцать долларов упаковка.

Слезы навернулись ей на глаза. Лина перестала видеть торт, скатерть с подарками слилась в одно большое расплывчатое красно-белое пятно. Рассердившись на себя за эту неожиданную слабость, Лина смахнула слезы и вышла из кухни.

Что это вдруг с ней случилось?! С чего бы ей распускать нюни при виде дурацкого торта?

Однако Лина знала, в чем тут дело. Мать купила самые дорогие шары, самый лучший для такого случая торт. Лина не сомневалась, что мать с огромным тщанием выбирала каждый подарок.

Но она также не сомневалась, что подарки ей не понравятся. С матерью всегда так: хочет как лучше, а получается хуже нельзя.

Раньше все было по-другому. Лина отлично помнила то время, когда песня Хелен Редди «Ты и я против всего мира» была любимой у них с матерью. Тогда они обе постоянно напевали ее, вместе под эту музыку танцевали и смеялись.

И вот сейчас, глядя на этот дурацкий покупной торт, Дина почувствовала, насколько ей не хватает тех прежних вечеров, когда она, бывало, забиралась в постель к матери перед сном, когда они вместе пекли пироги и при этом напевали всякие смешные песенки. Боже, Лина и признаться себе не могла, до какой степени ей всего этого недостает...

– С днем рождения, хорошая моя, – неожиданно раздался голос матери.

Лина подняла голову. Мать и отец Фрэнсис стояли в проходе, отделявшем кухню от гостиной. Оба они улыбались.

Лина плакала – сама не могла поверить в то, что плачет. Плачет.

Распрямив плечи, она с шумом втянула в себя воздух. Затем лениво привалилась к стене. Она чувствовала, как вновь входит в созданный ею самой образ: бунтовщицы в кожаной куртке. В этом образе она со всеми должна была разговаривать исключительно дерзко, бросая колючие ннгляды исподлобья. Этот образ предполагал, что чувства одиночества или потребности быть рядом с матерью, под материнским крылом, у нее и быть не может. Лина пыхнула сигаретой, глубоко вдохнула дым, улыбнулась – чуть скривив губы, как это делал Элвис, – и пробурчала:

– Спасибо-тебе-мам.

Мадлен уставилась на сигарету в руке дочери. Радостная улыбка сошла с ее лица, сменившись разочарованием.

– Я ведь просила тебя не курить в доме.

«В таком случае заставь меня не курить...» Лина смотрела на мать в упор, смотрела нагло, не мигая. С легкой усмешкой на губах Лина двинулась в сторону матери, громко топая своими тяжелыми ботинками. Подойдя вплотную, она сделала еще затяжку.

– В самом деле?

На мгновение ей показалось, что мать сейчас предпримет что-то решительное, скажет какую-нибудь резкость. Лина ждала.

Но Мадлен только чуть заметно пожала плечами.

– Сегодня твой день рождения... Давай не будем ссориться.

– Лина, пойди выброси сигарету, или я заставлю тебя съесть церковную печать, – вмешался отец Фрэнсис.

– Ого, серьезная угроза! – Присвистнув, Лина пошла на кухню, затушила окурок под струей воды и выбросила в мусорное ведро.

Когда она обернулась, то заметила, что никто из взрослых не пошевелился. Отец Фрэнсис и ее мать стояли застыв, как две фигуры из музея мадам Тюссо. Они стояли рядом, как всегда. Друзья – водой не разольешь.

Сегодня Фрэнсис выглядел еще более симпатичным, чем обычно. Он был высокий, стройный, чем-то похожий на балетного танцора. И хотя в своей сутане Фрэнсис нередко выглядел каким-то не от мира сего, в мирской одежде он смотрелся очень даже привлекательно. Вот и сейчас на нем были голубые потертые джинсы «Левис» и просторный свитер с надписью «GAP» на груди. А уж из-за его обаятельной улыбки шестнадцатилетние девчонки вообще чуть с ума не сходили...

Фрэнсис смущенно запустил руку в свои густые светлые волосы и улыбнулся:

– Ну, Лина-балерина, как оно, чувствовать себя шестнадцатилетней?

Лина пожала плечами.

– Нормально.

Мать грустно улыбнулась дочери.

– А я помню, как мне исполнилось шестнадцать.

Фрэнсис взглянул на Мадлен, и Лина заметила, как в его взгляде мелькнула та же грусть.

– Да, – мягко произнес он. – Это было примерно в это же время года.

И опять, уже в который раз, Лина почувствовала, что взрослые опять забыли о ней.

– Эй, что это вы? Сегодня мой день рождения, а не вечер воспоминаний!

Мать улыбнулась.

– Конечно, ты права. Что скажешь, если мы начнем распаковывать подарки?

Лина взглянула на груду свертков и пакетов, лежащих на кухонном столе. Большие, яркие, обернутые в красивую бумагу коробки – и ни в одном из них не было того, чего она хотела.

Лина вновь посмотрела на мать, и внезапно ей стало страшно при мысли о том, что она собралась сегодня сделать. А мать так старалась... Она всегда так старается ей угодить, а тут такое... Это может просто разбить ей сердце...

Мать сделала шаг в сторону дочери, раскрыв объятия.

– Детка, в чем дело?

Лина напряглась, отступила назад, зная, что прикосновение матери может вновь вызвать слезы.

– Не называй меня «деткой». – С ужасом Лина почувствовала, что голос ее дрогнул.

– Дорогая...

– Как его зовут? – Вопрос сорвался с губ Лины прежде, чем она успела сообразить хоть что-нибудь. Он прозвучал неожиданно и грубо. Лина поморщилась. Но было уже поздно: вопрос повис в воздухе, и отступать оказалось некуда.

Мать застыла на месте. На ее лице появилось выражение недоумения.

– Кого зовут?

Лина чувствовала, что теряет над собой контроль. Пальцы задрожали, и ей никак не удавалось прекратить эту отвратительную дрожь. Ей очень недоставало сигареты или хотя бы стакана воды. Нужно было хоть что-нибудь держать в руках. Чтобы можно было опустить глаза и сделать вид, будто рассматриваешь что-нибудь. Она готова была смотреть куда угодно, только не в серо-зеленые, смущенные глаза своей матери.

А в голове Лины беспрерывно крутилась эта дурацкая песенка: «Ты и я против всего мира».

Если она повторит свой вопрос – Лина понимала это, – то от их с матерью отношений вообще не останется камня на камне. Вопрос все уничтожит.

«Он ничего не знает о тебе. Он бы любил тебя, если бы только знал, что ты есть на белом свете...»

Лина уцепилась за эту успокоительную мысль, постепенно пальцы перестали дрожать, ком растаял в горле. Она медленно прикрыла глаза, не в силах смотреть на мать, собралась с духом и снова спросила:

– Так как все-таки его зовут, мам? Я ничего больше не хочу в свой день рождения, хочу только узнать его имя.

На несколько секунд в комнате повисла тишина, все словно застыли.

– Чье имя? – переспросила наконец мать, и голос ее при этом оставался спокойным и мягким. Таким мягким, словно она уже все поняла и напугана.

Лина открыла глаза и встретила взгляд матери. Она чувствовала неловкость, потому что отлично понимала, что ее следующие слова сильно ранят ее мать. И все-таки решительно произнесла:

– Моего отца.

– О Господи, – тихо прошептал Фрэнсис.

Лина, впрочем, не обратила на его слова никакого внимания. Она пристально смотрела на мать, которая по-прежнему стояла неподвижно. Казалось, она даже и дышать перестала. Мадлен застыла как статуя посреди комнаты, ее волосы цвета густого меда обрамляли лицо, медленно заливавшееся ярким румянцем. Ярко-красная шелковая блузка контрастировала с бледной кожей шеи.

– Что же ты молчишь? – снова спросила Лина. Краска густо залила длинную красивую шею матери.

Дрожащей рукой она исправила несуществующий беспорядок в прическе.

– Видишь ли, твой отец... – она остановилась и бросила неуверенный взгляд в сторону Фрэнсиса.

У Лины внезапно возникла ужасная догадка.

– Неужели это он и есть?! Отец Фрэнсис и Богоматерь Медицины?! – Лина нервно рассмеялась, хотя ровным счетом ничего смешного во всем этом не было. Странно, что подобная мысль ни разу не приходила ей в голову. Ведь ее второе имя было Франческа. О Боже, да тут с кем угодно могла случиться истерика. Действительно, кто больше всего может подойти матери, как не человек в сутане?! – Да как же это с ними произошло?..

– Нет, – сказал Фрэнсис. – Мне бы очень хотелось быть твоим отцом, Лина, но, увы, это не так.

Лина облегченно вздохнула. Он не был ее отцом, не прятался все эти годы, как презренный трус, слава Богу, он не из тех мужчин, которые боятся признать собственное отцовство. А значит, он по-прежнему может оставаться ее другом, кем-то вроде дяди, которого в действительности у Лины никогда не было. Ей сразу вспомнилось множество случаев, когда отец Фрэнсис оказывался рядом и помогал ей: промывал расцарапанную коленку, например, или они вместе играли в страну пирожных, или ходили куда-нибудь обедать вдвоем, как ходила бы Лина со своим отцом. Она шагнула в сторону отца Фрэнсиса, не сводя глаз с его лица. Слезы смущения навернулись ей на глаза, но Лина не сдерживала их.

– Но вы ведь знаете, кто он, не правда ли? Вы наверняка знаете!

Лицо Фрэнсиса побледнело. Он взглянул на Мадлен, ища поддержки.

– Мад... – начал было он.

– Не спрашивайте ее! – Слезы текли по щекам Лины. Она схватила Фрэнсиса за руку, крепко сжала. – Пожалуйста...

– Фрэнсис тебе не скажет, Лина, – усталым голосом произнесла мать. Но Лина уже сама прочитала ответ в бледно-голубых глазах Фрэнсиса. Да, он любит ее мать. Он любит и Лину, но против желания матери ни за что не пойдет. Он просто не в состоянии причинить ей хоть малейшее огорчение.

Внезапно Лину ослепила ярость. Да как вообще мать смеет скрывать от нее это?! Как у нее наглости хватает?.. Она стремительно обернулась в сторону матери:

– Говори!

Мать коснулась своей холодной как лед ладонью щеки дочери.

– Что ж, давай поговорим об этом, раз уж тебе так хочется. Но только не в таком тоне, это никуда не годится.

Лина резко отбросила руку матери.

– Я не желаю ни о чем говорить. Я только хочу услышать его имя! – Голос ее срывался, слезы текли по лицу. – Ты всегда только и делаешь, что говоришь со мной, и меня тошнит от твоих разговоров. Мне обрыдло чувствовать себя не такой, как все! – Она гневно смотрела на мать, ничего не видя от слез и не зная, куда деваться от стыда.

– Мне очень жаль, детка, я и не знала, что для тебя это так важно, – голос матери перешел в шепот. – Мне, конечно же, следовало рассказать тебе все давным-давно.

Лина тряхнула мать за плечо. Панический страх вытеснил из души все чувства, осталось лишь неистовое желание услышать наконец ответ на свой вопрос.

– Отвечай же!

– Твой отец не хотел... – Мать, грустно улыбаясь, пзглянула на Фрэнсиса. – Господи, как же трудно говорить об этом, а ведь столько лет прошло...

У Лины внутри все похолодело. Она как будто предчувствовала ответ матери. Ей хотелось закричать, но горло пересохло, а во рту появился какой-то странный привкус. Слезы мгновенно высохли. Так спокойно, как только смогла, она спросила:

– Он не хотел ребенка, да?

– Дело даже не в этом, – ответила Мадлен. Она вплотную приблизилась к Лине, пристально глядя ей в глаза. – Он... он меня не хотел, детка. Меня, а не тебя. – Она коротко усмехнулась. – И именно меня он и бросил.

Лина отпрянула.

– Что ты сделала ему? Что?! – Она перевела взгляд па Фрэнсиса, затем вновь посмотрела на мать. Напряжение достигло наивысшего предела: в желудке сделалось нехорошо, гнев не давал свободно дышать. – Неужели ты выставила его за дверь?! Должно быть, пилила его, приучая к своему порядку? – Голос ее дрогнул, она опять заплакала. – Из-за тебя он бросил нас.

– Лина, выслушай же меня, прошу тебя. Я ведь так тебя люблю, дорогая моя девочка. Пожалуйста, давай...

– Нет! – Лина уже не отдавала себе отчета в том, что кричит в полный голос. Она отступала, заткнув уши ладонями. – Я ничего больше не желаю слушать!

Лина повернулась и устремилась к двери. Выскочив на свежий воздух, она увидела, что на дворе стоит прекрасный солнечный день – день ее шестнадцатилетия. Внезапно в душе восстановилось какое-то подозрительное спокойствие. Слезы высохли, хотя в желудке оставался еще какой-то твердый холодный комок.

Лина медленно вернулась к матери:

– А что, я такая же, как он?

Лина могла поклясться, что впервые заметила в глазах матери слезы. Никогда раньше ей не приходилось видеть мать плачущей.

– Лина...

– Я похожа на отца, скажи?

Мадлен несколько секунд смотрела на дочь, затем чуть отвернулась. Взгляд ее смягчился.

– Очень даже похожа.

Сначала выражение материнских глаз смутило Лину. Но в следующий миг она уже догадалась.

Мать вспомнила его.

Эти воспоминания должны были принадлежать семье, должны быть в сердце Лины, однако в ее сердце зияла черная пустота. Ничто не ассоциировалось у нее со словом отец. Лина отчаянно пыталась закрыть чем-то эту пустоту, пыталась вызвать в мыслях облик человека, который давно покинул ее мать, ушел и даже не оглянулся. Мать могла бы просто назвать его имя дочери. Но она внезапно вспомнила тысячу разных подробностей, связанных с этим человеком. Как он выглядел, как улыбался, как касался ее. Все это Лина как раз и хотела знать больше всего на свете, но представить себе не могла, хотя потратила на это не один день своей жизни.

Лина посмотрела на мать, которую ненавидела в эту минуту как никогда раньше.

– Кажется, я понимаю, почему он оставил тебя.

Глава 4

Фрэнсис как окаменелый застыл посреди комнаты. Все смешалось у него в голове. Он дышал тяжело, как будто только что окончил марафонскую дистанцию, хотя за все время разговора не сделал ни единого шага. Он взглянул на Мадлен, тоже застывшую на месте: спина ее была напряжена, руки сжаты в кулаки.

Лица ее не было видно, да Фрэнсису и не нужно было его видеть. Он знал ее уже семнадцать лет и отчаянно любил все эти годы. И ему легко было догадаться, что именно она должна сейчас чувствовать.

Он робко приблизился к ней.

– Мэдди?

Казалось, она даже не услышала.

– Мадлен?

Она наконец заговорила, но голос ее звучал слабо, как будто издалека.

– Да, такого удара я не ожидала...

Ему невыносимо больно было смотреть, как Мадлен старается держаться из последних сил. Он сказал:

– Не надо...

Мадлен тяжело вздохнула.

– Мне нужно было рассказать ей о нем еще давным-давно, Фрэнсис.

Они уже сотни раз говорили об этом, и Фрэнсис почувствовал, что на этот раз Мадлен будет корить себя совершенно беспощадно. Это было так свойственно ей: вечно брать вину на себя. Как бы заранее чувствовать себя виноватой за все плохое, что творилось в этом мире.

Фрэнсис встал рядом с Мадлен и взял ее за руку. Хотел было что-то сказать, но колебался, как всегда, когда находился рядом с ней. Она была такой сильной, такой независимой, но одновременно не видящей самых простых вещей. Она не замечала, как Лина любит ее, и не догадывалась о любви Фрэнсиса.

Виноват в этом был ее отец. Одиноко живя в особняке, расположенном на вершине холма, Александр Хиллиард, должно быть, позволял себе совершенно ужасные вещи в отношении своей маленькой дочери, оставшейся без матери. Поэтому даже сейчас, хотя прошло столько лет, Мадлен искренне верила, что таких, как она, никто не может любить.

– Лина любит тебя, пойми это, Мэдди. Я повторял это тысячу раз. Просто она стесняется показывать тебе свою любовь.

Мадлен отрицательно покачала головой. Впрочем, иного он от нее и не ожидал.

– Мне следовало давно ей все рассказать.

– Да, пожалуй, ты права. Но теперь уже поздно.

– Нет, не поздно. Я могу рассказать ей все сейчас. Он был поражен.

– Ты не сможешь. Она грустно усмехнулась.

– Смогу.

Фрэнсис нервно передернул плечами. Если Лина узнает, кто ее отец, – все погибло. Он, Фрэнсис, столько усилий потратил на то, чтобы между ними тремя установилось подобие семейных отношений. Ведь он всегда считал Лину своей собственной дочерью. Именно он, а не кто-то другой, бинтовал ей расцарапанные коленки и носил ее на руках, когда девочка плакала. И сейчас он испугался, что Лина и видеть его не захочет после того, как узнает о своем настоящем отце. Он знал, что ему следует предпринять, хотя это было страшным грехом. Но других возможностей оставить все как есть сейчас просто не существовало.

– Не тронь лиха, пока оно тихо, – твердо проговорил он.

– Я очень боюсь потерять ее, Фрэнсис, а получается, что я все делаю не так. – Она взглянула в сторону открытой двери. – Я думала... после того, как мой собственный отец... ну, словом, я дала себе клятву, что буду хорошей матерью.

Фрэнсис ощущал ее боль, как свою собственную. Мадлен стояла совсем близко, но казалось, что их разделяет огромное пространство. Как всегда, она оставалась в одиночестве – одна против всего мира, – ожидая от жизни еще одного удара... Он подошел ближе, взял ее лицо в свои руки, заставил поднять голову. Она выглядела в эту минуту такой необычайно хрупкой.

– Не сравнивай себя с Алексом, Мадлен. Он был человек жестокий, бесчувственный, злой.

– Но ведь Лина думает, что я ничего не чувствую! Ей кажется, что я какой-то бессердечный монстр, которому наплевать на нее и нашу семью.

– Она не настолько глупа, Мэдди. Просто таким тепличным детям свойственно демонстрировать свою взрослость.

– Дело не в этом. Она – вылитый отец. Да ты и сам это отлично знаешь.

Фрэнсис и хотел бы солгать, но в том, что сказала Мадлен, не было никаких сомнений. Лина была точной копией своего отца. Непокорная, дикая, своенравная. Такие люди беззаботно прожигают жизнь – причем иногда им удается буквально прошибать стены, добиваясь своего. Такие люди уже в шестнадцать лет могут оставить все самое для себя дорогое и уйти навсегда, даже не оглянувшись.

– Она куда сообразительнее, чем ты думаешь, – повторил он после молчания, больше всего сам желая поверить собстоенным словам. – Сейчас она вне себя, но все равно любит тебя. Иначе не старалась бы так отчаянно привлечь твое внимание. – Он пристально смотрел в глубокие, потемневшие от горя глаза Мадлен. В эту минуту он больше всего на свете хотел сжать Мадлен в своих объятиях: если бы она была его женой, а Лина – его ребенком! Как бы в забытьи он обнял Мадлен, привлек ее к себе и нежно поцеловал в лоб. От этого прикосновения в висках у него сильно застучала кровь. Фрэнсис опомнился. Он выдал себя – поцеловал ее слишком страстно.

Мадлен отстранилась.

– Фрэнсис, что с тобой...

– Она любит тебя, Мадлен, – прошептал он, обдавая ее лицо горячим дыханием. – Так же, как и я. – Слова сами слетели с его губ. У него так долго недоставало мужества произнести их вслух, а сейчас они прозвучали на удивление легко и естественно.

Она отстранилась и взглянула ему в глаза. Он склонился к Мадлен, желая вновь поцеловать ее и ожидая, что она скажет.

Мадлен вдруг улыбнулась.

– Ох, Фрэнсис, да ведь и я люблю тебя! Не знаю, что бы я делала без твоей дружбы.

Он почувствовал, как будто его что-то толкнуло. Потом осторожно привлек ее к себе. В глазах Фрэнсиса стояли слезы. Он чувствовал себя трусом: у него были две любви и Фрэнсису не хватало духу выбрать между ними. Священник любил женщину, человек любил Бога.

Никогда раньше любовь к Мадлен не мешала его призванию: это было чистое чувство, не пятнавшее его отношений с Господом. В этом по крайней мере Фрэнсис убеждал себя, коротая долгие бессонные ночи.

Так все было до сегодняшнего дня. Сегодня он поцеловал ее, причем поцеловал не так, как целует друг или священник, а как любящий мужчина. И все сразу переменилось. Он произнес роковые слова, которые раньше не осмеливался сказать, и теперь со страхом в сердце ожидал себе приговора.

Но его самый большой грех был даже не в этом. Он просил Мадлен, умолял ее не говорить Лине правду.

Лину, его и одновременно не его дочь, Фрэнсис любил больше жизни. Но тем не менее он первый стремился как можно дольше скрывать от нее истину, даже зная, что это разбивает ей сердце.

И вот Энджел вновь оказался в Сиэтле. Неподвижным взглядом он смотрел на небольшое окно больничной палаты, наблюдая, как мелкие капли дождя стекают по стеклу. Из всех мест на земле больничная палата в Сиэтле была, пожалуй, наихудшим, где он мог очутиться. Прошлой ночью его доставили сюда вертолетом, в котором никто не знал, кого именно перевозят. Он был закутан как мумия с ног до головы.

Было только известно, что умирающий пациент нуждается в более квалифицированном лечении, и потому его переводят из одной клиники в другую, более современную. Для обслуживающего персонала вертолета он был Марк Джонс. Просто больной, который зарезервировал себе в новой клинике частную палату. Все эти меры предосторожности приняли по настоянию Энджела. Однако такая таинственность раздражала даже его. За многие годы славы Энджел привык к тому, что всякий раз, когда появлялся на людях, его окружали фотокорреспонденты: он был известной личностью, фигурой. И вдруг сделался каким-то безликим Марком Джонсом, Марком Джонсом, у которого было больное сердце.

В дверь палаты вежливо постучали. Голос за дверью осведомился:

– Мистер Джонс?

Он попытался сесть на постели, однако иглы капельниц, введенные в вены, не позволили ему этого сделать. Движения причиняли Энджелу острую боль. Беспрерывно чертыхаясь, он тем не менее продолжал попытки усесться. Когда это ему наконец удалось, все плыло у Энджела перед глазами. Сердце отчаянно колотилось.

Грудь не болела, однако он понимал, что обольщаться не стоит. Его до такой степени напичкали лекарствами, что боль отступила только из-за них. Как только закончится их действие, его мучения возобновятся с новой силой.

– Войдите, – сказал он, чувствуя, что из-за нехватки воздуха ему трудно произносить даже короткие фразы.

Дверь палаты распахнулась, и вошел высокий седовласый мужчина в белом халате. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом.

Посетитель сел возле кровати и занялся изучением истории болезни.

– Меня зовут Крис Алленфорд, я возглавляю отделение трансплантации в клинике «Сент-Джозеф», – представился он.

Энджел старался как-то сдержать бешеные скачки сердца. Однако это было совсем не просто: он страшно волновался. Ему хотелось выглядеть невозмутимым и совершенно здоровым.

Этого врача он и ждал. С тех пор как начался весь этот кошмар, Энджел нуждался именно в таком враче. Во враче, который своим искусством сможет освободить его от страха, снедавшего Энджела в последние два дня.

Призвав на помощь весь свой актерский опыт, Энджел изобразил на лице улыбку.

– Привет, док.

– Я разговаривал с вашим личным врачом доктором Кеннеди, а также с доктором Джерленом. Оба сказали, что вы знаете, каково ваше положение. Я также проконсультировался с доктором Джонсом из Лома-Линда, и все мы пришли к единому мнению.

– Доктор Джерлен сказал, что коррективная операция невозможна. Но может быть, в вашей клинике возможно то, что нельзя сделать в Лагранджвилле, и... – Он не закончил фразу, боясь задать вопрос напрямик.

Алленфорд нахмурился.

«Я не готов, – подумал Энджел. – Не готов прямо спрашивать об этом».

Алленфорд положил историю болезни на тумбочку у кровати Энджела.

– Я мог бы рассказать вам о том, что ваша сердечная мышца сильно изношена и увеличена в размерах. Но это вы, насколько мне известно, уже знаете. Ведь еще в ранней молодости вы перенесли первичный вирусный миокардит, который серьезно ослабил ваше сердце. Вам уже тогда рекомендовали изменить образ жизни. Вы же, насколько я понимаю, тогда совершенно проигнорировали советы врачей. – Он покачал головой. – Выражаясь медицинскими терминами, должен определить ваше нынешнее состояние как кардиомиопатию последней степени. А это значит, что на вашем сердце можно ставить крест. Оно выработало свой ресурс. Если вам не сделать операцию, вы умрете. И очень скоро.

На Энджела внезапно накатил гнев, гнев такой сильный, что даже голова пошла кругом.

– Операция... О черт, все вы, доктора, твердите одно и то же. Говорите «вам нужна операция» таким тоном, словно речь идет о том, чтобы вырвать зуб мудрости! – Он попытался подняться повыше в постели, но не сумел. Это лишь усилило его гнев. – Знаете, доктор, вы бы лучше себе сердце вырезали, а после мы бы с вами поговорили. Но раз и вы тоже настаиваете на операции, хорошо, я подумаю.

Алленфорд ни на секунду не отводил взгляда от лица Энджела. Складки у него на щеках углубились.

– Не знаю, не знаю... Никогда не считал себя храбрым человеком.

Сказанные таким спокойным тоном, его слова прозвучали как-то удивительно искренне. Гнев сразу как рукой сняло, и Энджел перестал сердиться. На смену гневу пришел страх, ледяной рукой сжавший внутренности.

– Мое сердце, – произнес Энджел, стараясь, чтобы его слова прозвучали обыденно и спокойно. Но вряд ли это ему удалось.

Алленфорд посмотрел ему в глаза:

– Не стану уверять, что знаю, каково вам сейчас, мистер Демарко. Но могу немного рассказать об операции. Немного просветить вас.

Несколько лет назад трансплантация сердца считалась операцией очень рискованной. Большинство пациентов после операции умирали. Но за последнее десятилетие трансплантология добилась значительных успехов. Появились препараты, препятствующие отторжению нового сердца, новые иммуноподавляющие препараты – все эти группы средств играют чрезвычайно важную роль, от них во многом зависит успех операции. Ведь вам повезло еще в том отношении, что у вас проблемы только с сердцем. Остальные органы функционируют практически безупречно. Это и позволяло вам вести тот образ жизни, к которому вы привыкли. И в связи с этим рискну сообщить вам такие данные: по нашей статистике, около девяноста процентов всех пациентов с пересаженным сердцем после выхода из клиники ведут практически нормальный образ жизни.

– Практически нормальный, – повторил Энджел, которого при этих словах опять затошнило от страха.

– Да, практически. Конечно, всю оставшуюся жизнь придется принимать лекарства, соблюдать диету и заниматься физическими упражнениями. Никаких наркотиков, никаких сигарет, ни грамма алкоголя. – наклонился вперед и улыбнулся Энджелу. – Это отрицательные стороны. Положительное заключается в том, что вы будете жить.

– Да, звучит неплохо. Жду не дождусь, когда эта жизнь наступит.

Седые брови Алленфорда почти сошлись у переносицы. Он нахмурился.

– У нас в клинике лежит один семидесятилетний сборщик фруктов, он до такой степени нуждается, что о новом сердце для него даже и речи быть не может... Есть тут также шестилетняя девочка. Всю последнюю неделю она была не в состоянии встать с постели. Ей тоже хочется жить, хочется увидеть семь свечей на очередном торте по случаю своего дня рождения. Оба эти пациента не задумываясь поменялись бы с вами местами.

Энджел почувствовал, что готов от стыда провалиться сквозь землю.

– Послушайте, я не то хотел сказать...

Но Алленфорд не хотел так просто успокаиваться:

– Я ведь отлично понимаю, что вы у нас знаменитость, но поверьте мне на слово, тут, в клинике, это ровным счетом ничего не значит. Я не намерен мириться с вашими капризами и вспышками раздражительности. Для меня вы просто-напросто один из многих пациентов, ожидающих сердце. Если говорить откровенно, мистер Демарко, вы умрете. Потому что без операции будете слабеть с каждым часом. Скоро вы не сможете даже двигаться. И за каждый глубокий вдох вы будете всякий раз благодарить Господа. Понимаю, это непросто, но вы должны понять то, что я вам сейчас скажу, буквально: в некотором смысле жизнь для вас закончилась.

Энджел понимал, что ему нужно придержать язык и вести себя тише воды, ниже травы. Но он был испуган и рассержен одновременно, а благодаря своей известности привык капризничать и выходить из себя, сколько его душе угодно.

– Но пока я еще могу встать, уйти отсюда и посмотреть, что будет.

– Разумеется, можете. И можете попасть под автобус раньше, чем умрете от сердечного приступа.

– Я могу умереть также в постели, занимаясь любовью с какой-нибудь бабой!

– И это можете.

– Кстати, может, именно этим мне и стоит сейчас заняться? – Не успели эти слова слететь с его губ, как Энджел вдруг ясно осознал: он – полное ничтожество.

– Все может быть.

Энджел тупо смотрел на врача. Голова шла кругом от фантастических планов, отрывочных мыслей, противоречивых чувств. Но над всем этим возобладал страх.

– А если я все-таки решусь на операцию...

– Вот что я вам скажу, мистер Демарко. Дело в том, что подобное решение будете принимать не вы один.

– Что вы хотите этим сказать?!

– Мы обсуждаем возможность трансплантации сердца, а не вопрос об удалении гнилого зуба. И хотя потенциальных доноров больше чем достаточно, подавляющее большинство семей, в которых кто-то умирает, категорически против изъятия сердца из тела покойного. И потому тысячи пациентов погибают каждый год, так и не дождавшись сердца, которое им можно было бы пересадить.

– Не хотите ли вы сказать, что и я запросто могу умереть, ожидая подходящего донора.

– Вполне можете.

– Господи, ну и в переделку же я попал!

– Вы в критическом положении. Если ОСПО – это Объединенная сеть по перевозке органов – сочтет вас приемлемым кандидатом, они внесут ваше имя в число первых в списке кандидатов на трансплантацию. И тогда первое же сердце, подходящее для пересадки, будет вашим. Однако гарантировать я ничего не могу.

Такого сильного удара Энджелу не доводилось получать ни разу в жизни.

– Боже правый! Вы хотите сказать, что я могу еще и в список не попасть?!

– Есть ряд требований. Мы все должны быть уверены, что вы измените ваш образ жизни и будете бережно относиться к пересаженному сердцу.

Мысль о пересадке постепенно делалась привычной для Энджела. Он начинал верить каждому слову доктора. Он мог быть обаятельным или нахальным – здесь это всем было безразлично. Единственное, что ему оставалось – используя все свое актерское мастерство, делать вид, что он и вправду достоин получить донорское сердце.

– Что ж, великолепно! Выходит, я умру только потому, что кто-то не сочтет меня достаточно благонадежным! – Он издал короткий нервный смешок. – Моя мать была совершенно права.

– Предположим, вы будете включены в список. Это при условии, что ваш психиатр и ваш кардиолог дадут положительные заключения. Но и в этом случае шансов получить донорское сердце вовремя не так много, примерно половина из ста.

Энджелу хотелось съязвить: «Благодарю, что хоть надежды меня не лишаете, док, уж я постараюсь оправдать доверие этой вашей, как ее там, сети...», – но он заставил себя воздержаться от саркастических высказываний. Вслух он спросил:

– Можете ли вы гарантировать мою анонимность на то время, пока я нахожусь здесь?

– Никто из персонала ничего не знает. Для всех вы просто Марк Джонс, дожидающийся трансплантации сердца. О том, кто вы, будут знать только мои самые доверенные коллеги, с которыми я работаю уже не первый год. – Он вздохнул. – Честно говоря, я не представляю, на сколько времени все это может затянуться. Однако мы сделаем все возможное, чтобы сохранить ваше инкогнито. Если все же произойдет утечка информации, я могу сказать, что вы легли для проведения плановой операции на сердце.

Опыт подсказывал Энджелу, что рано или поздно слухи просочатся за пределы больницы. Но он очень надеялся, что это произойдет не слишком скоро.

– О'кей, я буду примерным мальчиком. Переменю образ жизни, завяжу с выпивкой и наркотиками. Где я буду дожидаться операции?

– Вам не следует покидать пределы этой палаты, мистер Демарко. Ваше положение слишком серьезно, чтобы я мог позволить вам покинуть клинику. Завтра утром вы встретитесь с вашим кардиологом. Она придет, как только будут готовы результаты анализов, и посвятит вас в остальные подробности.

– О Господи, – вздохнул он, – только не женщина! Алленфорд улыбнулся.

– Ваша известность не так уж велика в наших краях, мистер Демарко. Я лично подбирал группу врачей, которые будут вами заниматься.

– Группу? – Энджел с отвращением произнес это слово. – Группу здоровых людей, которые вырежут мое бедное сердце?

Доктор Алленфорд отложил в сторону историю болезни.

– Да, мистер Демарко. Хотя в буквальном смысле резать вас будут не они. В их задачу входит достать сердце, подходящее по всем основным параметрам, и переправить его в клинику. А непосредственно резать вас буду я сам. – На его лице появилась добродушная улыбка. – На вашем месте я бы хорошо подумал о том, как нам дальше строить наши отношения.

Они обменялись долгими изучающими взглядами. За время их разговора Энджел успел понять, что с доктором лучше не ссориться. После некоторого молчания он произнес:

– Считайте, что я уже подумал. Алленфорд хмыкнул.

– Вот и отлично. Обо всех деталях вас проинформируют позже. Я переговорю завтра с доктором Хиллиард, мы с ней обсудим результаты анализов. После этого примем соответствующие решения.

Энджел ощутил, как что-то сжалось у него в желудке. Он попытался не обращать на это внимания, но организм перехитрить не удалось. Энджел находился в Сиэтле, на месте своего давнего преступления. А отец Мадлен всегда хотел, чтобы дочь сделалась врачом.

– Вы сказали – доктор Хиллиард?

– Мадлен Хиллиард – лучший кардиолог в клинике. Она не боится трудных случаев.

Сердце Энджела замерло в груди. Может, на какое-то время и вовсе остановилось. За многие годы при нем впервые произнесли вслух ее имя, сразу вызвавшее волну воспоминаний. Мадлен, с длинными каштановыми, насквозь мокрыми волосами, сидящая, подтянув колени к груди, перебирая пальцами песок в поисках сокровищ, смеющаяся... Да, она вечно смеялась... Как-то вечером они спряталась под старым дубом, возле которого зарыли стекляшки, добытые во время праздника. Тогда же они первый раз разговаривали как взрослые. Она сказала: «Я всегда буду любить тебя, Энджел...» Всегда... Он хорошо помнил и тот холодный дождливый день, когда она сказала ему, что беременна. Она была испугана, слезы стояли в глазах. Он ответил, и в его резких словах не было ничего, кроме юношеского страха...

Как странно, Мадлен, его первая любовь, стала кардиологом.

Он горько улыбнулся. Да, так хотел ее отец. Интересно, сколько времени она помнила о нем после того, как сделала аборт?.. День? Неделю? Месяц?..

Должно быть, ровно столько, сколько ей позволил отец.

Он взглянул на доктора Алленфорда. Тот уже поднялся, собираясь уходить. Энджел хотел было еще что-то сказать, но горло сжалось, и он не смог вымолвить ни слова. Алленфорд кивнул на прощание и вышел из палаты, прикрыв за собой дверь.

Энджел лежал неподвижно, тяжело дыша, ощущая каждый удар своего натруженного сердца. «Блип-блип-блип...» – раздавалось из монитора. Увы, надежды на лучший диагноз больше не осталось. С этого момента жизнь его окончательно пошла под откос, и он чувствовал себя одиноким и раздавленным как никогда.

Что же ему теперь делать? Лежать на этой металлической кровати и ждать, когда умрет подходящий донор? Лежать и ждать, когда придут врачи, разрежут ему грудь, вытащат сердце и выбросят его, как выбрасывают отслужившую свое вещь?

Трансплантация сердца. Эти слова резали как острый нож.

То, что они намеревались с ним проделать, казалось ему отвратительным, непристойным. И делать это будет не кто иной, как Мадлен.

И этого невозможно избежать.

Сбросив одеяло, Энджел выдернул из рук иглы капельниц. Спустив ноги на пол, он сумел встать. К черту всех, нужно выбираться из этой паршивой клиники. Они собрались вырезать его сердце и вшить чужое, неизвестно чье. Он не может – не желает жить с чужим сердцем. Пусть он умрет, как и жил, со своим собственным сердцем. Не надо ему ничего чужого.

Энджел сделал один шаг и с коротким криком боли свалился на пол. Падая, он увлек за собой стол: по полу разлилась вода, баночки, пластиковые стаканчики посыпались на линолеум.

Он лежал задыхаясь. Судорожно кривил рот, словно выброшенная на берег рыба. Энджел не в состоянии был ощущать ничего, кроме боли. Что лекарства, даже они уже не могли избавить его от мучений.

Он вдруг понял, что умрет. Может, не сегодня и не завтра, но очень скоро. Даже если он доживет до операции, все равно останется инвалидом. У него теперь нет выбора.

Кое-как Энджел добрался до кровати и, перебирая руками по ее металлической спинке, сумел лечь. Накрывшись одеялом, он закрыл глаза. Боль была такая, что хотелось плакать.

Если бы только рядом был кто-нибудь из друзей. Таких друзей, какими в прошлом были для него Фрэнсис и Мадлен.

Мадлен.

Сколько ночей он не спал, все пытался представить себе, что сейчас делает его брат, что стало с Мадлен. Сколько раз он поднимал телефонную трубку, собираясь позвонить им, но каждый раз бросал ее, не дожидаясь, пока ему ответят.

Энджел с трудом вздохнул. Мадлен. Даже сейчас, после стольких лет разлуки, он помнил ее лицо, помнил пышные каштановые волосы, волной спадавшие до середины спины. Помнил ее пушистые брови и цыганские глаза. Помнил все изгибы ее тела. И еще он помнил, как она смеялась мягким, грудным смехом.

Тогда она часто смеялась.

До того, как он бросил ее.

В последний раз он видел Мадлен, сидящей на краю потрепанного дивана в трейлере, где жила семья Энджела. Она казалось такой неуместной там. Ее кашемировый свитер сполз с плеча, щеки были мокрыми от слез.

Он заставил себя вспомнить все это и почувствовал жгучий стыд. Тогда он наговорил Мадлен немало лжи, которая, как яд, выжгла ей душу. Энджел вспомнил даже исходивший от нее запах – детской присыпки и мыла.

И вот теперь у Мадлен был шанс отомстить ему.

Жизнь Энджела зависела теперь от женщины, которую он когда-то предал.

Глава 5

Мадлен сидела на краю постели в спальне Лины. На стенах, то тут, то там, она видела обрывки обоев «Лаура Эшли» бледно-голубого цвета, которые много лет назад сама покупала. Теперь большая часть стен в комнате дочери была увешана плакатами с изображением рок-групп, о которых Мадлен никогда и не слышала. Дорогие обои в сотне мест были продырявлены кнопками и гвоздями: по мере того как Лина росла и менялись ее вкусы, плакаты в комнате постоянно сменялись на новые.

Мадлен легла на кровать и прикрыла глаза, задумавшись о дочери. Сначала она почему-то смогла припомнить только Лину в раннем детстве: пухлые щечки, смеющиеся голубые глаза, полненькие ножки, на которых маленькая Лина ковыляет через всю гостиную. Малышка широко улыбается, демонстрируя свой пока еще беззубый рот.

Неужели все матери помнят о своих детях только это?.. Неужели глубоко в сердце каждой матери сохраняется образ ее ребенка в младенческие годы, когда он сладко пах тальком и детским шампунем?

Ах, сколько же ошибок она сделала... Следовало рассказать Лине, кто ее отец, много лет назад. Даже в прошлом году было еще не поздно. Нужно было вовремя понять причину охлаждения со стороны дочери и, не дожидаясь вопросов, самой обо всем ей рассказать. Но Мадлен боялась, что тогда дочь перестанет ее любить, что Лина может даже уйти из дома...

А было так замечательно, когда они оставались вдвоем, мать и дочь, одни во всем доме, когда они или готовили что-нибудь на кухне, или читали вслух перед сном.

Давно забытые картины вдруг всплыли в памяти Мадлен: она тогда сама была еще совсем юной, училась в колледже и одновременно была вынуждена растить дочь. Она отлично помнила ту ужасную квартиру на Юниверсити-авеню, с окнами, рамы которых не открывались, с батареями отопления, которые совсем не отапливали... А разбитые ступени так называемой парадной лестницы! А машина, которая каждое утро буксовала на углу Пятнадцатой и Юниверсити... Что уж говорить о вечерах, когда им обеим приходилось питаться смесью отрубей с изюмом и молоком и когда Мадлен с ужасом думала: свежее ли молоко, или уже испортилось... Но даже в самые тяжелые дни, когда ей приходилось работать часов по восемнадцать или когда приходилось ночами готовиться к экзаменам, – даже в такие дни Мадлен всегда была вместе с Линой: девочка сидела на коленях у матери. Тогда Мадлен казалось, будто они вдвоем противостоят всем.

Однако внешний мир не замедлил вторгнуться в их отношения с дочерью, протянул свои грязные руки к Лине. Она подрастала, начала задавать вопросы, стала обращать внимание на недостатки матери. Может, если бы Мадлен ходила в детстве в государственную среднюю школу, если бы росла, окруженная сверстницами-подругами, может, тогда она и узнала бы, как справляться с ежедневными трудностями. Однако отец так и не позволил ей ходить в обычную школу. Не позволил ей учиться вместе с разными – как он выражался – отбросами общества. Поэтому детство Мадлен было наполнено неизбывным одиночеством: она могла лишь мечтать о том, чтобы у нее были друзья, ^ чтобы была возможность путешествовать. Но друзей не было, а путешествовать она могла разве только во сне. Мысль о том, чтобы восстать против такого порядка вещей, даже в голову ей не могла прийти.

Она, по сути, ничего не знала о подростках: их страхах, переживаниях, их агрессивности.

Ей было известно только то, что они хитрят, притворно улыбаются и стараются не признаваться, когда им бывает больно и обидно. Мадлен вовсе не хотелось, чтобы ее собственная дочь выучилась такого рода хитростям.

Она вздохнула, поднялась с места и несколько секунд постояла, раздумывая. Что ей делать, когда Лина вернется домой?

Если, конечно, она вернется.

Мадлен нервно передернула плечами. Нет, нельзя и думать о таком. Нельзя постоянно напрягать слух, боясь не услышать телефон или звонок в дверь, нельзя постоянно бояться, что может произойти самое худшее. Она не будет думать, будто Лина способна на то, что сама Мадлен сделала много лет назад.

Подойдя к магнитофону, стоявшему на столе Лины, Мадлен медленно перебрала несколько кассет и компакт-дисков, сложенных на столе. В самом низу кучи оказались старые записи Хелен Редди, которые когда-то мать и дочь так любили слушать вместе.

Взяв компакт-диск, Мадлен смахнула пыль с пластикового футляра, открыла его, поставила диск в проигрыватель и нажала кнопку.

Музыка наполнила комнату сладко-горестными воспоминаниями.

– Так нечестно, мам, – произнес дрожащий голос. Мадлен вскочила и бросилась к двери. Лина выглядела в эту минуту поразительно юной и очень незащищенной: ребенок во взрослой одежде. Косметика грубо намазана на лице. Совсем еще крошечная, с маленьким заостренным книзу лицом, гладкой кожей. Копна черных волос, густых и непокорных, контрастировала с бледной, разве что чуточку кремовой, кожей лица. На этом светлом фоне особенно выразительными казались васильково-синие глаза. Мадлен робко улыбнулась дочери.

– Привет, де... Лина. Я давно уже поджидаю тебя. Лина провела рукой по взъерошенным волосам.

– А что такое? Еще раз хотела поздравить меня с днем рождения?

Мадлен медленно подошла к дочери, остановилась в нескольких шагах от нее. Затем, чуть поразмыслив, села на кровать и оттуда снова изучающе посмотрела на свою шестнадцатилетнюю дочь.

– Я кое-что хочу объяснить тебе, – после долгой паузы сказала она.

– Ага. – Лина взяла стоявший у стола стул и уселась. Подавшись всем телом вперед, она уперлась локтями в колени, положила подбородок на руки и уставилась на мать. Выражение лица у девочки было рассерженное. В ее левом ухе поблескивали четыре серьги, вставленные «лесенкой». – Объясняй. Расскажи про отца.

Отец. Это слово обожгло Мадлен. Она даже вздрогнула. Да какой он отец?! Отец – это тот, кто всегда рядом, кто защищает семью, кто помогает, когда ребенок болен, или утешает его, когда тот испуган приснившимся кошмаром.

Лина деланно вздохнула.

– Слушай, меня на улице Джетт ждет.

– У тебя свидание с парнем по имени Джетт, так?

– Ты рассказывать будешь или нет? Тогда я...

– Видишь ли, я познакомилась с твоим отцом, когда мне было примерно столько же лет, сколько сейчас тебе. – Мадлен попыталась улыбнуться. – Эту историю ты уже тысячу раз слышала. Я забеременела, и... он удрал из города.

Синие глаза Лины сощурились.

– И ты больше никогда не видела его?! Он ни разу не писал и не звонил тебе?!

Мадлен старалась не вспоминать сейчас, как долго она ожидала хоть каких-нибудь известий от него. Старалась забыть, сколько слез тогда пролила напрасно.

– Нет.

– А как его зовут?

Мадлен понимала, что если она ответит на этот вопрос, то испортит все на свете. Не важно, каков будет ответ. Если она скажет неправду, Лина возненавидит ее, а если правду – Лина постарается связаться с отцом. Но он был не из тех людей, которых может обрадовать полночный телефонный звонок и слова: «Привет, я твоя дочь!» Если бы он хотел знать собственного ребенка, то перво-наперво никуда не стал бы удирать.

Если Лина найдет отца, он вполне может разбить ей сердце. Слово, жест, холодный смешок – мало ли каким образом он даст понять, что дочь совершенно не интересует его. Девочка не выдержит этого.

– Ну так как же? – требовательно повторила Лина свой вопрос.

Мадлен поняла, что у нее нет иного выбора. Это следовало бы сделать много лет назад. Но она не могла так вот запросто сказать дочери его имя. Мадлен должна была сначала переговорить с ним. Но эта мысль, – что она поднимет телефонную трубку и после стольких лет наберет его номер, – сама эта мысль казалось ей ужасной. Боже, помоги!

– Я не могу сейчас сообщить тебе его имя, но...

– Хватит! – Лина так стремительно поднялась, что стул, на „котором она сидела, с грохотом опрокинулся.

– Позволь, я все-таки закончу. Я имею в виду, что прямо сейчас не могу назвать его имя. Но я непременно... – Мадлен собралась с духом и закончила свою мысль, – непременно свяжусь с ним и расскажу ему про тебя.

Глаза Лины расширились от удивления. На губах появилась чуть заметная улыбка.

– Хочешь сказать, что он даже не знает обо мне?! Мадлен уже обдумала всевозможные варианты ответа на этот непростой вопрос: исполненные горечи, раздраженные или грустные. В итоге она остановилась на самом простом и правдивом:

– Насколько я знаю, он не знает, что ты родилась, что у него есть дочь.

Лина закусила нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. Мадлен видела отразившееся на лице дочери волнение, видела, как просияли глаза Лины. Дочь отчаянно хотела верить в то, что ее отец – хороший человек, которому судьба просто не дала возможности проявить свою отцовскую любовь.

– Так я и знала.

Мадлен взглянула на дочь с удивлением. Лина, должно быть, не понимала смысла собственных слов, и Мадлен этому тихо радовалась.

– Но ты обещаешь, что расскажешь ему?

– Я тебя никогда не обманывала, Лина.

– Но всегда недоговаривала.

Мадлен нахмурилась, затем твердо произнесла:

– Я непременно расскажу ему.

– Он обязательно захочет увидеться со мной, – убежденно сказала Лина.

И Мадлен почувствовала в словах дочери страстное желание. Она поднялась со своего места, осторожно подошла к Лине: ей захотелось взять и еще больше взъерошить волосы своей милой девочки. Однако Мадлен не посмела и пальцем шевельнуть.

– Боюсь только, золотко, что он тебя разочарует.

– Ничего подобного, – прошептала Лина. Мадлен не сдержалась, погладила дочь по голове и сказала:

– Детка, хочу, чтобы ты поняла...

– Никакая я тебе не «детка»! Это тебя он не хочет видеть, тебя! А меня он не разочарует, не бойся. Сама потом увидишь!

Лина повернулась и выскочила из комнаты, изо всех сил хлопнув за собой дверью. Мадлен слышала ее грохочущие шаги вниз по лестнице. Затем громко щелкнул замок во входной двери.

Она осталась одна в комнате. Сидела и слушала Хелен Редди. «Ты и я против всего мира...»

Здание частной лечебницы Хиллхейвен протянулось вдоль значительной части пригородной улочки, напоминая своим видом небрежно сваленные в кучу детские кубики. На невысоком холме, чуть выше обсаженной деревьями дороги, клиника упиралась в тихий тупичок. Подстриженная трава, побуревшая после ночного заморозка, тянулась вдоль цементной подъездной дорожки. За шестифутовым металлическим забором несколько пожилых мужчин и женщин гуляли по осеннему облетевшему саду, негромко разговаривая друг с другом.

Фрэнсис повернул руль, вынудив свой старенький «фольксваген» сделать крутой поворот, затем остановил машину под углом к проезжей части. Потянувшись к соседнему креслу, он взял свою Библию и черную кожаную сумку, затем выбрался из автомобиля. Прохладный, приятно пахнущий дождем ветер взъерошил его волосы. Несколько секунд он стоял, разглядывая сад. До его слуха доносились звуки хрустящей под колесами прогулочных кресел гальки; где-то вдали раздавался легко узнаваемый стрекот кресла, снабженного моторчиком. Служащие лечебницы, облаченные в безукоризненную белую униформу, появлялись то тут, то там среди пациентов, чтобы кому-то помочь.

Он приблизился к воротам и вошел в сад. Они захлопнулись за ним с характерным металлическим лязгом. Разговоры затихли, пациенты разом посмотрели в его сторону. Фрэнсис почувствовал на себе взгляды сразу нескольких пар глаз. В каждом взгляде сквозило затаенное ожидание. Каждый из пациентов надеялся, что приехали к нему, приехали родственники.

– Отец Фрэнсис! – окликнула его пожилая миссис Бертолуччи, энергично всплеснув обезображенными артритом руками.

Он улыбнулся в ответ. Она выглядела сейчас такой симпатичной: солнце красиво освещало ее седые волосы, в старческих глазах светилась радость. Левая часть ее лица была парализована, однако это не портило общего впечатления. Он знал ее вот уже почти пятнадцать лет. Она жила и работала по соседству с тем районом, где жил Фрэнсис. Он много лет причащал ее. Вот и теперь приехал в лечебницу, чтобы совершить таинство.

Один за другим старики засеменили в его сторону. Фрэнсис улыбнулся. Именно такие моменты и придавали смысл его жизни.

Мир вокруг него сразу ожил: он заметил бело-голубую чистоту дождевой лужи на мокром асфальте, дрожащиетемно-зеленые лапы ели. В этот момент отец Фрэнсис ощутил умиротворение и тепло, исходившие от покрывала своей веры. Именно здесь, в этом самом месте на земле, и надлежало ему быть, тут надлежало выполнять свой долг священника. Именно в служении Всевышнему Фрэнсис чувствовал свое предназначение, только это самоотверженное служение делало его человеком, живущим полноценной радостной жизнью.

Он посмотрел на небо как раз в тот момент, когда луч солнца прорвал густые облака и осветил землю. «До чего же прекрасна земля в такие вот мгновения», – подумал он.

Ему было прекрасно известно, что сегодня вечером, улегшись в свою одинокую постель и слушая, как хлопает ставнями ветер, он опять сделается слабым и уязвимым. Сомнения снова начнут терзать его душу, он будет думать и беспокоиться о Мадлен и Лине, будет перебирать все случаи своей жизни, когда ему приходилось стоять перед выбором. Он вспомнит о том, что посоветовал Мадлен не говорить Лине всей правды, – и совесть будет мучить его. Но главное – он вновь будет страдать от жестокого приступа одиночества.

Однако в эту минуту Фрэнсис чувствовал себя вполне счастливым. Именно за этим он так спешил сюда, поэтому и прибыл на целый час раньше назначенного времени. Теперь, облаченный в черную священническую одежду, в белом воротнике, с Библией в руках, он чувствовал себя исключительно спокойным и уверенным.

Он встал на колени в траву, и все пациенты лечебницы окружили его. Все принялись хором говорить слова молитвы...

Фред Таббз кашлянул, вытащил из нагрудного кармана старенькую колоду игральных карт, ту самую, которой пользовался вот уже много лет.

– Ну как, святой отец, может, в картишки перекинемся?

Фрэнсис улыбнулся.

– Да ты меня на прошлой неделе под орех разделал, Фредди.

Старик заговорщицки подмигнул ему.

– Приятно поиграть с человеком, который дал обет бедности.

– Ну, разве только одну партию... – согласился Фрэнсис, который за эти годы не один десяток часов провел в комнате отдыха лечебницы, играя в карты, рассматривая уже в тысячный раз развешанные по стенам семейные фотографии. Он десятки раз читал и перечитывал старые рождественские открытки и письма от родных и близких, у которых все никак не находилось времени навестить стариков в лечебнице.

Старики все понимали, и потому Фрэнсис видел, как озаряются радостью их лица при мысли о том, что кто-то помнит о них, приходит к ним в этот осенний солнечный день.

Он поднялся с колен и взялся за ручки инвалидного кресла, в котором восседала миссис Бертолуччи. Старики по-прежнему говорили все хором, обращаясь к отцу Фрэнсису. Они гомонили, стараясь перекричать друг друга своими тоненькими старческими голосами, и так, все вместе, они двигались к главному входу. Фрэнсис начал подъем по дорожке, но внезапно остановился.

– А где же Сельма?

Молчание. Он сразу понял. Привычная тоска стеснила грудь.

– Вчера, – добавила Салли Макмагон, тряхнув своими крашеными черными волосами. – Дочь была с ней до последней минуты.

Все снова заговорили одновременно: можно было только разобрать, что здешние обитатели выражали удовлетворение по поводу того, что Сельма умирала не в одиночестве.

– Мы вот подумали, не смогли бы вы отслужить особую мессу для нее, а, святой отец? – спросил Фред. – Мисс Брайн сказала, что это было бы очень неплохо. Часа в четыре, в комнате отдыха?

Фрэнсис протянул руку и сжал худое плечо старика. Все взгляды устремились на него в ожидании. Видя вокруг себя морщинистые, как бы стертые временем лица, обрамленные редкими волосами, видя напряженные взгляды за толстыми стеклами очков, отец Фрэнсис понимал, чего именно все ждут от него.

Что он даст им веру. Надежду. Силу.

И он обязан был все это дать. Он медленно обвел всех взглядом, улыбнулся – и эта улыбка была согрета жаром его сердца.

– Теперь никакая боль ей уже не страшна, – мягким голосом произнес он, искренне веря в свои слова. – Она сейчас рядом с Господом, ангелами Господними, вместе со своим мужем. Это лишь мы все еще страдаем от боли, вызванной ее уходом от нас.

Миссис Костанза положила свою багровую, с крупными костяшками ладонь на руку Фрэнсиса и сквозь слезы посмотрела на него.

– Спасибо, святой отец, за то, что вы пришли, – старческим дребезжащим голосом произнесла она. – Мы так нуждаемся в вас.

Он улыбнулся ей. Ее лицо было морщинистым, но очень милым. Он вдруг вспомнил, что миссис Костанза прежде дарила ему цветы из своего цветочного магазина, расположенного на углу Кливленд-стрит. Нельзя было понять, было это сто лет назад или только вчера?

– А я в вас, – просто ответил он.

Осторожно идя по скользкому линолеуму больничного холла с чашкой утреннего кофе в одной руке, Мадлен на ходу приветственно махнула другой медсестрам. Свернув в сторону своего кабинета, она скрылась за дверью. Кабинет был совсем маленький, отделанный в английском сельском стиле. Тяжелые шторы с цветочным рисунком были темно-красного цвета с вкраплениями зеленого. Ими было задернуто небольшое окно. Тяжелые книжные шкафы красного дерева были плотно забиты томами специальной литературы и адресами от благодарных пациентов. Шкафы занимали целую стену. На подоконниках приютились цветы в горшках, а также фотографии Фрэнсиса и Лины. Фотографии висели также и на стенах, оклеенных зелеными обоями. Стол, похожий на обеденные столы XIX века, выполнял функцию рабочего стола Мадлен: на его полинованной столешнице также красовались фотографии Фрэнсиса и дочери.

Усевшись за стол, она принялась перебирать лежавшие на нем папки с бумагами. Но прежде чем Мадлен успела просмотреть хотя бы первую из них, раздался стук в дверь.

Не поднимая головы, она произнесла:

– Войдите!

Доктор Алленфорд, главный хирург отделения трансплантации, уверенно вошел в кабинет и подошел к ее столу.

– Полагаю, вы не откажетесь от еще одной чашечки горячего кофе? – обратился он к Мадлен, усаживаясь на предназначенный для посетителей стул, обитый зеленой материей с рисунком в цветочек.

Мадлен отрицательно покачала головой:

– Спасибо, но я уже пила сегодня кофе.

Он энергично взлохматил свою густую седую гриву и вздохнул с притворным огорчением.

– Ну что ж... Тем более что Рита постоянно пилит меня за то, что я пью слишком много кофе.

Мадлен усмехнулась, ожидая, когда же Алленфорд наконец перейдет к делу.

– У нас еще один пациент на трансплантацию сердца.

Мадлен никогда не надоедало узнавать подобные новости. Всю ее усталость и плохое настроение как рукой сняло, ей хотелось сразу же узнать подробности.

– Вот как?

– Не делай такого заинтересованного лица. Положение у него – хуже не придумаешь. Долгое время употреблял наркотики, постоянно пил-курил, бегал за женщинами – если, конечно, верить газетам. Словом, сердце его порядком поизносилось.

– Вот как? – Мадлен откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на человека, который научил ее почти всему, что она знала о пересадке сердца. Алленфорд был, что называется, хирург от Бога и, как следствие, отличался амбициозностью и уверенностью в себе. И если уж Крис говорил, что дела пациента плохи, значит, так оно и было.

– Ситуация критическая.

– Данные анализов?

– Ему тридцать четыре года, СПИДа и рака нет. Терминальная кардиомиопатия. Провели вчера обычную серию анализов крови, там все в порядке. – Крис подался вперед и подвинул малиновую папку поближе к Мадлен. – Но в целом, как я сказал, дела у него неважные. Он один из этих богатых, знаменитых голливудских типов, которые думают, что весь мир у них в кармане.

Мадлен и раньше уже говорила с Крисом на эту тему. Как обычно, он думал в первую очередь о том, как результаты операции скажутся на репутации клиники и каковы реальные шансы пациента на длительное выживание после пересадки. Только тщательно взвесив все «за» и «против», он решал отдать конкретному больному то или иное сердце, поскольку сердца являлись страшным дефицитом. Мадлен не завидовала Крису. На его плечи ложилась колоссальная ответственность. Всякий раз, когда он принимал решение в пользу одного из пациентов, другие тем самым почти наверняка приговаривались к смерти. И так всегда: кто-то выживал, кто-то умирал. Очень просто. Клиника не могла позволить себе роскошь трансплантировать сердце пациенту, который впоследствии не сможет ухаживать за ним должным образом.

– Я встречусь с пациентом, поговорю с ним, – она.

Крис взглянул на Мадлен. Одного взгляда было достаточно, чтобы они поняли друг друга: оба знали, что Мадлен поддержит решение Алленфорда и этим как бы примет на себя часть его ответственности. «Я скажу, следует ли давать ему шанс...»

Обычному смертному нельзя было иметь такой власти над жизнью другого смертного.

– Мы должны во что бы то ни стало сохранить его анонимность. По всем документам он будет у нас проходить под чужим именем. Так что предупреди персонал: если его настоящее имя и диагноз станут известны хоть одной живой душе, я уволю их всех до единого.

– Я поняла.

– Я сам поговорю с ними, чтобы они делали все как можно быстрее. Хильда проведет все остальные анализы и даст больному необходимые указания. – Он значительно посмотрел на Мадлен. – Если в самое короткое время этот пациент не получит новое сердце, не хотел бы я оказаться на его месте.

Она понимающе кивнула. За годы работы в клинике они научились прислушиваться к своему внутреннему голосу.

– Хотите встретиться сегодня в обеденный перерыв и поговорить более конкретно?

– Очень хорошо. Тогда часа в четыре, если ничего к тому времени не произойдет.

– Отлично. – Улыбнувшись ему, Мадлен раскрыла папку и заглянула в графу «Имя». Анджело Доминик Демарко.

– Нет, – прошептала она, не в состоянии поверить в это.

Она резко захлопнула папку, но было уже поздно. Воспоминания нахлынули с такой силой, словно бы Энджел в этот миг оказался в ее кабинете. Она вспомнила громкий, кудахтающий смех Энджела, вспомнила его слегка развинченную походку, его манеру проводить рукой по длинным, темным, почти черным волосам. Но лучше всего она запомнила его ярко-зеленые глаза под темными густыми бровями и хищное, угрожающее выражение лица. До тех пор, пока он не улыбался.

Прошло шестнадцать лет, но она отлично помнила власть его улыбки. Ее можно было сравнить с «солнечным лучом, пробивающимся из-за туч».

Фрэнсис. Неожиданно она вспомнила о нем и поняла: известие о болезни брата разобьет его сердце. Господи, как же она сможет сказать Фрэнсису, что Энджел со дня на день может умереть?!

– Мадлен? – Голос Криса вернул ее к действительности.

Она смотрела на него, силясь сообразить, что она должна сейчас сказать, но образы давно минувших дней вытеснили из ее головы все мысли и чувства, кроме волнения и страха.

– Крис, я не могу взять этого пациента.

– Что?

– Энджел – брат Фрэнсиса.

– А, этого твоего священника... Ты и Анджело знаешь? Мадлен постаралась взять себя в руки.

– Да. То есть нет... Не особенно хорошо. – Она пожала плечами. – Собственно, мы были знакомы, но это было так давно... Мы еще были детьми.

Крис прищурился.

– Детьми, говоришь? И ты с тех пор ни разу с ним не встречалась?

– Ни разу.

– Ненавидишь его? Мадлен задумалась.

– Нет, пожалуй, – помолчав, сказала она. – Никакой ненависти.

Он улыбнулся.

– Все еще любишь его?

Этот неожиданный вопрос сбил ее с толку. В мыслях она столько раз представляла себе Энджела смеющимся темноволосым мальчиком с невероятными амбициями и несбыточными мечтами, того самого мальчика, который завладел ее сердцем и которому она подарила первый в своей жизни поцелуй. Но вслед за светлыми нахлынули ужасные воспоминания, от которых больно заныло сердце.

– Нет, не люблю.

– Вот и прекрасно. – Поднявшись, он оперся обеими руками о столешницу и со с значением заглянул Мадлен в глаза.

– Ты нужна ему, Мадлен.

– Не передавайте его мне, Крис. Отдайте кому-нибудь другому.

– Ты лучше всех других, черт возьми, и сама отлично это знаешь. А этот человек умирает, Мадлен. И все его надежды – только на тебя. По крайней мере ты должна хоть встретиться с ним.

Мадлен отчаянно смотрела на Алленфорда, понимая, что выбора у нее нет. И еще: она не могла позволить Энд-желу умереть.

– Хорошо, Крис. Он улыбнулся.

– Отлично, другого я от тебя и не ждал. – Повернувшись, он направился к дверям. Открыв дверь и уже держась за ручку, Крис обернулся. – Хотел бы уже сегодня ознакомиться с твоим заключением. Потому что, если мы будем доставать для него донорское сердце, он должен быть немедленно включен в список. И запомни, мы должны быть предельно осторожны: знаменитость все-таки... Я не могу позволить, чтобы из-за него был подорван престиж клиники.

– Понимаю.

Алленфорд вышел и закрыл за собой дверь.

Мадлен осталась сидеть неподвижно, остановившимся взглядом смотря на дверь.

Энджел Демарко вернулся.

Глава 6

Она так долго собиралась с духом, стоя перед палатой Энджела, что на нее уже стали обращать внимание. Вдруг за спиной послышались шаги, и тощая рука легла на плечо Мадлен.

– Все в порядке, доктор?

Мадлен с усилием оторвала взгляд от написанного на двери имени и обернулась.

На нее внимательно смотрела Хильда, строгая медсестра невысокого роста, разговаривавшая со всеми, кто работал в отделении трансплантации, как сержант разговаривает со своими солдатами.

– Совершенно все в порядке, Хильда, – ответила Мадлен.

Медсестра неожиданно склонила свою птичью головку набок.

– Я как раз собиралась навестить нашего мистера Джонса. Но могу подождать, пока вы осмотрите его.

– Да, и мне бы хотелось, чтобы во время осмотра мне никто не мешал.

Хильда подмигнула ей.

– Если бы персонал знал, кто здесь лежит, вас бы тут просто растоптали. Только Сара, Карен и я заходим к нему в палату. А мы сохраним все в тайне.

Мадлен изо всех сил постаралась улыбнуться.

– Отлично.

– Ох, уж эти голливудские звезды, – неодобрительно высказалась Хильда. – Если верить тому, что пишет «Инкуайерер» – а, видит Бог, они тщательно проверяют такого рода информацию, – он пьет как сапожник и может заняться любовью с любой, кто подвернется. – Хильда еще раз успокаивающе похлопала Мадлен по плечу и заспешила куда-то по коридору.

Мадлен сделала глубокий вдох и решительно шагнула в палату, как будто это была клетка со львом.

Он спал. Слава Богу, он спал.

Мадлен остановилась в дверях, размышляя, как ей лучше поступить. Можно было повернуться и уйти, можно – разбудить его и побеседовать с ним. А можно было сесть возле его постели и посмотреть на него. Просто посидеть и посмотреть.

Она тихонько прикрыла за собой дверь. Блеклое осеннее солнце заглядывало в палату через небольшое окошко. Если бы не солнечный свет, в палате было бы совсем неуютно от безжизненного света люминесцентных ламп. Узкая металлическая кровать как бы разделяла комнату на две половины.

Энджел лежал неподвижно, как мертвый, грудь его прикрывала застиранная серая простыня. Темные волосы в беспорядке лежали на белой наволочке. Выразительное лицо казалось исхудавшим, губы – слишком бледными. Почти черная, густая щетина скрывала мужественные очертания подбородка и верхнюю губу.

Но даже небритый он был таким красивым, что у Мадлен захватило дух.

Она неловко присела на стул возле постели. В эту минуту она была не в состоянии думать о том, почему он оказался в клинике, чем он болен и чего ей будет стоить принять решение, от которого зависела его жизнь. Сейчас все ее мысли были устремлены в прошлое: Мадлен сидела и вспоминала, как сильно она любила этого человека...

Он с улыбкой втащил Мадлен в совершенно новый, незнакомый ей мир. Это был мир огней, мир неограниченных возможностей и больших надежд. Ни долга, ни ответственности, ни правил – ничего этого не существовало в том мире, в который Мадлен бездумно последовала вслед за Энджелом: куда он, туда и она. Ей постоянно было смешно, ее так и распирало от счастья, от горделивого сознания того, что Энджел хочет держать ее за руку. Она влюбилась в него без оглядки, – только совсем юные умеют так безумно влюбляться. Она придумывала тысячи предлогов, чтобы днем удрать из дома и прибежать на свидание к Энджелу; потом она много раз и ночами покидала отцовский дом, чтобы побыть наедине с любимым. Тогда она впервые в жизни не послушалась отца, и от этого в ее душе родилась какая-то отчаянная уверенность в себе.

Вспоминая свои чувства через столько лет, она могла сказать, что вовсе не любила Энджела, по крайней мере не любила той любовью, которая может длиться долгие годы. Она подпала под влияние его обжигающей страсти, которая до неузнаваемости изменила все ее существо.

И была ночь, звездная ночь под дубом в Каррингтон-парке...

Они лежали в траве, глядя в ночное небо, загадывая желания на упавшие звезды, делились друг с другом своими мечтами, обнимались. Мадлен понимала, что ей давно уже нужно идти домой. Скоро отец должен был вернуться из очередной деловой поездки.

Мадлен отстранилась от него, глядя на безлюдную ночную улицу. Ею овладевало холодное отчаяние при мысли, что надо оставить Энджела и вернуться в свой большой пустой дом к строгому отцу.

«Не хочу возвращаться домой...» Прежде чем Мадлен успела договорить, она уже сообразила, что сказала чересчур много. Она затаила дыхание, ожидая, что Энджел сейчас назовет ее глупой, безмозглой девчонкой. Точно так же, как много раз называл ее отец.

Но Энджел ничего такого не сказал. Он коснулся ее щеки и нежно повернул Мадлен лицом к себе.

«Тогда не уходи. Оставайся со мной. Мы можем убежать отсюда... У нас будет семья... Понимаешь, семья...»

До этого мгновения Мадлен никогда не знала, что такое – любить человека. Чувство внезапно охватило все ее существо, обдало душу жаркой волной. Неожиданно Мадлен рассмеялась, потом расплакалась.

– Я люблю тебя, Энджел.

Ах... Было одновременно и сладостно, и больно произносить эти слова. Он схватил Мадлен в свои объятия, сжал так сильно, что ей сделалось трудно дышать. Они вместе опустились на колени в мокрую траву. Она чувствовала его руки на своем теле. Он ласкал ее волосы, гладил спину, бедра. Затем принялся целовать ее, стирая губами слезы у нее на щеках. Это продолжалось так долго, что у нее голова пошла кругом.

Наконец Энджел слегка отстранил Мадлен от себя и заглянул ей в глаза. Его взгляд был таким властным, что у Мадлен сердце сначала замерло, а потом бешено заколотилось в груди.

«Я люблю тебя, Мадлен, я... То есть я никогда раньше...» Слезы неожиданно брызнули у него из глаз, и Энджел поспешно вытер их ладонью.

Она взяла его руки в свои.

– Ты только не бойся, – прошептала она, глядя на него. Он улыбнулся, хотя губы его при этом дрожали. В это мгновение Мадлен так много узнала о нем, о том, какой он на самом деле. Хотя Энджел старался казаться непокорным и строптивым, в глубине души он был так похож не нее. Так же, как и Мадлен, он был напуган, смущен и очень одинок. Он не верил в себя, в собственные силы, он вовсе не считал себя хорошим. Однако именно таким он и был – Мадлен верила в это. Энджел был самым лучшим на свете и любил ее, как никто другой.

Какая же сила заключается в словах: «Я люблю тебя...» После этого она рассказала ему все, что было на сердце, раскрыла ему душу, позволила сделаться частью самой себя. Без Энджела она уже не мыслила себе жизни... ...А что, если он сделает ей больно еще раз?.. Она вызвала в памяти другие вещи, другие моменты – и причиненная Энджелом боль ушла, как будто ее смыло прохладной волной.

Она была уверена, что простила ему все страдания, что он причинил ей, простила, что он бросил ее, даже не попрощавшись. Она действительно не сомневалась, чтр простила ему решительно все. Она повторяла себе, что семнадцать лет – это слишком юный возраст, однако время шло, а она с кажДым годом чувствовала себя все более молодой. Она повторяла себе много раз, что все только к лучшему. Если бы они тогда поженились, то неизбежно испортили бы себе жизнь.

Она многое говорила себе в ту минуту, когда смотрела на спящего Энджела. Говорила – и понимала, что все эти слова – ложь. Ложь и больше ничего. Как жалкий дешевый подарок, обернутый во много слоев красивой оберточной бумаги. Она все простила ему. Но как это было возможно?! Ведь в то лето он убил часть ее души. Ту самую часть, где рождалась и росла ее любовь к нему. И Мадлен уже никогда не стать прежней.

Энджел медленно просыпался. Сначала, проснувшись, он не сразу понял, где именно находится, что с ним происходит. Затем он услышал пиканье монитора – и все сразу вспомнил.

После предпринятой Энджелом неудачной попытки покинуть клинику Хильда, маленькая медсестра с птичьим лицом, привела все в порядок в палате: монитор вновь принялся контролировать работу его сердечной мышцы, из него вновь поползла бесконечная лента кардиограммы.

Чувствовал он себя чудовищно. Грудь ломило, в висках стучало. Иглы, введенные в вены, жгли огнем. Любое пустяковое движение вызывало резкую боль.

Постепенно Энджел почувствовал, как солнечные лучи буквально пронизывают ему голову. Моргнув, он облизал сухие губы и, протянув руку, попытался взять пластиковый стаканчик, на котором было написано; «264-В».

– Я помогу, – произнес чей-то голос рядом с ним.

При звуках его он вздрогнул. Сначала ему показалось только, что голос сильно походил на голос Деборы Уинджер. Это напомнило ему одну ночь, много лет назад, когда он «снял» официантку в Тулсе, привез ее к себе домой и...

О Господи! Какая чепуха лезет порой в голову...

Сердце замерло, затем ударилось о ребра и неровно застучало, напоминая изношенный двигатель, работающий на отвратительном бензине. Монитор тревожно запищал. Энджел почувствовал, что ему становится трудно дышать.

«Дыши глубже, ты, идиот. Успокойся». Он повернул голову и увидел ее возле постели. Боже, после стольких лет...

Она сидела, выпрямив спину. На ней была безупречная медицинская униформа, из-под которой виднелся только ворот зеленого свитера. Лицо Мадлен было совершенно бесстрастным, широко расставленные серебристо-зеленые глаза смотрели спокойно и внимательно. На полных, ненакрашенных губах не было и тени улыбки.

В его памяти на миг всплыл образ шестнадцатилетней девушки, стоявшей у заделанного решеткой окна: тонкие руки ладонями прижаты к стеклу, щеки мокры от слез, на губах его имя.

Он влюбился тогда в очаровательную зеленоглазую, вечно смеющуюся девушку с длинными каштановыми волосами и точеной фигуркой. Женщина, что сидела сейчас возле него, ничем не напоминала ту девушку. У этой женщины была величественная осанка, голова с коротко остриженными волосами красиво и гордо держалась на стройной шее. Лицо отличалось классической красотой. Перед ним сидел идеальный врач, в совершенстве владеющий своими эмоциями.

Она так великолепно сохранилась, что Энджел был даже немного смущен. Он мог бы быть счастливым, мог гордиться ею, однако Энджел испытывал сейчас только злость, его как будто обманули. Получалось так, будто все его воспоминания о Мадлен – сплошная выдумка. Нет, такую женщину нельзя было сломить каким-то предательством. Она наверняка сразу его забыла, как только он исчез с горизонта. И уж точно отец Мадлен помог ей получить блестящее образование.

– Энджел, – произнесла она голосом, которого он так и не смог забыть за долгие годы. – Как... странно снова встретиться с тобой.

– Ты отлично сохранилась, Мэд, – с печалью в голосе сказал он. Печаль появилась как бы сама по себе.

– Не нужно называть меня Мэд. – Она спокойно улыбнулась ему профессиональной улыбкой и раскрыла его историю болезни. – Мне сказали, что тебе требуется новое сердце.

– Тебя это не должно бы удивлять. – Ничуть не удивлена.

iОн чувствовал, как она изучает его взглядом. Только этого ему и не хватало: опять кто-то оценивает его, опять кто-то выносит ему приговор, руководствуясь какими-то своими личными соображениями.

– Послушай, Мэд, полагаю, ты тоже согласишься, что мной должен заниматься другой доктор.

– Согласна. Но, к сожалению, Алленфорд хочет, чтобы у тебя были самые лучшие врачи.

– Я тоже этого хочу, но...

– Тогда, считай, тебе повезло, что тобой занимаюсь именно я. Ведь я как раз из числа лучших. – Лицо ее засветилось. – Но если ты не хочешь, чтобы тебя лечила именно я, думаю, мне удастся устроить так, чтобы тебя передали кому-нибудь другому.

Он сразу впал в раздражительность.

– Хочешь избавиться от такого пациента, как я?

– Немного сильно сказано, но недалеко от истины.

– Ну а я вот хочу именно такого врача, как ты, – резко сказал он, в ту же секунду пожалев о тоне, каким произнес эту фразу. Но ему хотелось как-нибудь встряхнуть эту женщину, ту самую, которую он, казалось бы, так хорошо знал, но узнать сейчас был не в состоянии.

Она изучала записи в его истории болезни.

– Повезло мне.

Резкий тон ее слов как-то не вязался с внешностью безупречно красивой женщины. Он не смог удержаться и хохотнул.

– Насколько могу судить, маленькая Мэд подросла. Она посмотрела на него взглядом, не сулившим ничего хорошего.

– Это происходит со всеми девушками, окончившими медицинский колледж. – Она перевела взгляд с Энджела на листки, лежавшие у нее на коленях. – А ты, судя по всему, совсем не переменился, Энджел.

– Ну не совсем так. Теперь мне приходится бриться каждый день.

На ее лице не промелькнуло и тени улыбки.

– Анализы крови вполне хорошие. Несмотря на то, что ты явно злоупотреблял алкоголем, все жизненно важные органы функционируют совсем неплохо. Что ж, теперь придется ждать. Будем надеяться, что мы сумеем найти для тебя подходящего донора. Как тебе уже, наверное, сказали, менее чем в одном проценте всех случаев насильственной смерти мы имеем подходящих доноров. Особенно редки случаи смерти от дисфункции мозга.

– Ждать, говоришь... – повторил он, чувствуя нарастающий гнев. Он мысленно повторял себе, что она кардиолог и его жизнь в ее руках. Однако с раздражением своим ничего не мог поделать. Она была последним на земле человеком, заинтересованным в том, чтобы все у него было хорошо. А заискивать сейчас перед ней казалось Энджелу унизительным. Все казалось ему таким бессмысленным...

– Если твое здоровье значительно улучшится, то ты сможешь жить и за пределами больницы. Сейчас же твое состояние слишком серьезно.

Он не мог поверить своим ушам. Сидя возле постели, она разговаривала с ним таким тоном, словно он был мальчиком, а когда смотрела на него, во взгляде появлялось такое выражение, словно перед ней было какое-то насекомое. Она казалась врачом с головы до пят: строгая, деловая, собранная. Она вела себя так, словно они никогда не были знакомы, словно она никогда не любила его. Он понимал, что глупо на нее за это сердиться, однако Энджел и прежде не отличался особой рассудительностью. Уж какой есть...

– Нет.

Ответ удивил ее. Она подняла голову, внимательно посмотрела на него.

– Нет? В каком смысле – нет?

– В том смысле, доктор Хиллиард, что я вовсе не намерен тут лежать как бревно и покорно дожидаться, как вы сказали, появления подходящего донора.

Она медленно отложила бумаги.

– Энджел...

– Пожалуйста, обращайся ко мне «мистер Демарко». Ты понятия не имеешь о том, какой я. А я не намерен сидеть и ждать, когда наконец какого-нибудь бедолагу переедет машина. Ведь именно об этом идет речь: нужно подождать, когда кто-то умрет, и таким образом у меня появится шанс выжить.

Она ответила не сразу.

– В общем, да. Именно об этом идет речь, Энджел. Донорские органы мы можем взять только у покойника, который будет признан таковым в результате медицинского освидетельствования.

При этих словах его передернуло. Какой-то бедняга лежит на столе в морге, а патологоанатомы сгрудились над ним и жадно выковыривают из него внутренние органы.. Наконец Мадлен пожала плечами и произнесла:

– Не хочешь подвергаться трансплантации – умирай.

Ее слова шокировали Энджела. Сначала он рассердился, а затем его охватил такой страх, что даже во рту появился отвратительный привкус.

– Благодарю за сочувствие, доктор Хиллиард.

– Слушай, Энджел, я не могу тратить сочувствие на человека, который хочет умереть. Ты куришь, пьешь, в твоей моче обнаружены остатки марихуаны. И все это – после того как у тебя было два сердечных приступа. – Она подалась чуть вперед и посмотрела на него холодным немигающим взглядом. – Если ты не определишься в самом ближайшем будущем, то непременно умрешь.

– И ты, конечно, уверена, что я заслужил это.

Она отшатнулась. На мгновение в ее глазах появилось то самое выражение, которое Энджел так хорошо помнил.

– Я имею в виду, что это ты полагаешь, будто заслужил. Тогда как я думаю...

– Думаешь – что?

– Я не вправе судить об этом. Я ведь совершенно не знаю тебя, не так ли?

– Ну, когда-то ты меня знала.

– Нет. – Она постаралась как можно мягче произнести это слово, но – произнесенное – оно эхом отозвалось в тишине больничной палаты. – Мне лишь казалось прежде, что я тебя знаю. Тот парень, в которого я была влюблена, обещал, что всегда будет со мной рядом. – Она усмехнулась, однако совсем не так, как когда-то смеялась прежняя Мадлен. – Но его «всегда» длилось лишь несколько секунд, не больше.

– Полагаю, мне сейчас надо извиняться? Она нахмурилась.

– Мне совершенно не нужны твои извинения, Энджел. Много лет назад я поняла, что ничего больше не хочу от тебя. Сейчас же я только твой врач, и как врач хочу, чтобы ты жил. Однако тебе не стоит заблуждаться: такую драгоценность, как донорское сердце, я не намерена отдавать человеку, который и не думает отказываться от своего порочного образа жизни.

– Да, Мадлен, ты научилась быть жестокой.

– Что ж, мы живем в жестоком мире, Энджел. Хорошо, когда можно избежать боли и страданий, но большинству это не удается. Ты должен окончательно понять, насколько тебе хочется жить. На этот вопрос никто, кроме тебя, не в состоянии ответить.

Его злило, что Мадлен говорит обо всем этом таким спокойным деловым тоном. Ее, судя по всему, совершенно не интересовало, чем он занимался в прошедшие годы. Но больше всего Энджел переживал сейчас свое острейшее чувство одиночества. Была такая минута, когда он горько пожалел, что много лет тому назад бросил Мадлен, предал ее. Она была единственным человеком, с которым он мог откровенно обо всем говорить, в присутствии которого мог даже расплакаться. Сейчас ему это было так нужно! Ему был нужен настоящий друг.

Энджел сглотнул, прокашлялся. Сейчас, конечно, поздно говорить с Мадлен о дружбе, слишком поздно – и причин тому много.

Энджелу нужны были душевные силы, вера и надежда. Ни того, ни другого, ни третьего у него никогда не было достаточно. Взглянув в лицо Мадлен, он увидел, как в ее глазах мелькнула жалость. Внезапно он почувствовал, что с него довольно. И страх, и боль – все это обрушилось сейчас на его бедную голову.

– Собираешься сделать меня развалиной, уродом!

– Ты можешь говорить все что угодно, но это не будет правдой, Энджел. Если ты откажешься от своих вредных привычек, ты сможешь долго и полноценно жить. Тут, в этом же коридоре, у меня лежит один пациент, у которого после пересадки сердца родилось двое детей, а сам он бегал в Сиэтле марафонскую дистанцию.

– Не намерен я участвовать ни в каком чертовом марафоне! – Голос его сорвался. – Я хочу вернуть свою прежнюю жизнь.

– Не знаю, что и сказать тебе на это. Жить с пересаженным сердцем – не самое простое дело на свете. После операции придется кое-чем поступиться.

Она пристально посмотрела на него, и внезапно Энджел понял, о чем Мадлен сейчас думает. О том, до чего же он дошел: за столько лет не нажил себе даже одного друга.

Ты не вправе судить меня.

– Да, не вправе. Но, к сожалению, мне приходится решать, давать или не давать тебе шанс на операцию. Она придвинулась поближе, и на мгновение – буквально на мгновение, не больше – ему почудилось, будто Мадлен хочет прикоснуться к нему. – Новое сердце – это огромный дар, Энджел. И если ты не хочешь, не намерен менять свой образ жизни, прошу, умоляю тебя, не говори, что ты готов к операции. Ведь где-то сейчас умирает отец нескольких детей, умирает от сердечного приступа; и для такого человека новое сердце – это возможность вновь обнять сына или дочь, или вновь побыть с женой, которую он очень любит.

От этих ее слов Энджелу даже нехорошо сделалось. Да, он был именно таким, отъявленным эгоистом, который по совести не заслуживал того, чтобы жизнь предоставила ему второй шанс.

– Думаешь, если я проведу вечерок в «Гнезде гадюки», то сильно надорву свое несчастное сердечко?

– В случае пари я бы на тебя не поставила. Он слабо улыбнулся ей.

– Так и раньше было: я ставил на одно, ты – на другое.

– Пожалуй.

Несколько секунд он обдумывал, до чего же разная жизнь у каждого из них за плечами. Она росла в особняке за высоким непроницаемым забором, тогда как он жил в паршивом тесном трейлере, припаркованном среди таких же паршивых тесных трейлеров. Да, наверно, поэтому они выросли такими непохожими людьми.

– Кстати, а как сейчас поживает великий Александр Хиллиард?

Лицо ее напряглось, затем она сказала:

– Он давно уже умер.

Энджел почувствовал, что опять выставил себя полным идиотом.

– Прости...

– Я должна хорошенько изучить твою историю болезни, после чего тебе назначат дополнительные анализы. – Она резко поднялась со стула. – И пожалуйста, не унижай меня, убивая себя, поскольку у нас пока что есть шанс спасти тебя.

С этими словами она вышла.

Глава 7

Энджел старался не думать о Мадлен. Видит Бог, ему о многом надо было поразмышлять сейчас. Но почему-то мысль о ней не выходила у него из головы.

Энджел закрыл глаза, стараясь отогнать от себя воспоминания о давно прошедшем. Он прикладывал к этому все свои душевные силы, но вот беда: их у Энджела было совсем мало. То, что поэты, метафизики и священники называют «внутренним миром», душой человека, у Энджела просто отсутствовало. Внутри у него было пусто. Еще ребенком он чувствовал, что ему не хватает чего-то жизненно важного, чего-то совершенно необходимого: чувства чести, умения отличать истину от лжи, доброты, душевной теплоты. Он был абсолютно, безнадежно эгоистичен. Многие годы он убеждал себя в том, что все, что в нем есть плохого, – это лишь результат тяжелого детства, жестоких родителей, недоедания и отвратительных условий, в которых пришлось жить.

Но ведь Фрэнсис вырос в том же самом трейлере, разве нет? Он ходил в ту же самую школу, так же, как и Энджел, выслушивал нотации от вечно пьяных родителей, которым в действительности было совершенно безразлично будущее их сыновей. Но всем было известно, что у Фрэнсиса безупречная душа святого. Душа, как у Франциска Ассизского.

Был лишь один случай в жизни Энджела, когда он подумал, что, может быть, ошибается в отношении себя, что, возможно, и он небезнадежен.

Это произошло тем летом. Воспоминания о том времени стояли особняком в его памяти. Воспоминания о том лете были, как великолепный немыслимо красивый мираж посреди выжженной солнцем пустыни. И подобно миражу, эти воспоминания казались Энджелу скорее плодом его воображения, нежели правдой.

Тем летом он узнал, что значит чувствовать в сердце надежду, пусть даже самую слабую. Всякий раз, когда он заглядывал в глаза Мадлен, когда он чувствовал успокоительное прикосновение ее руки, всякий раз, когда он прижимал к себе ее влажное, с налипшими песчинками тело (во время свиданий на пляже или под причалом), – в эти мгновения он говорил себе, что для него еще не все потеряно и что есть еще в мире то, ради чего стоит бороться, ради чего стоит жить.

Но однажды Энджел пришел в тот сверкающий тихий особняк на горе, пришел и заглянул внутрь себя, где не было ничего, только тьма кромешная. Он заглянул в бездонные глаза Александра Хиллиарда, и ему открылась вся правда. Они очень походили друг на друга, он и Алекс. Оба были безжалостными, эгоистичными, испорченными до мозга костей.

Фрэнсис, конечно же, все это отлично понимал. «Не делай этого, Энджел. Не уезжай... Что бы ни случилось, мы постараемся с этим справиться...»

«О Боже, – устало подумал Энджел. – Фрэнсис был прав. Фрэнсис всегда прав. Отчасти потому Энджел и уехал, убежал, скрылся. Он не мог выносить правоты доброго старины Фрэнсиса.

Энджелу казалось, что если к нему придет удача, мысли о Фрэнсисе перестанут преследовать его. Казалось, он говорил себе: я должен добиться успеха – и мы станем равны. Но увы. Даже это Энджелу не удалось – он не сумел освободиться от этих унизительных мыслей. Даже обретя славу и немыслимое богатство, он не сумел прогнать от себя мысли о брате. Он страшно пил, принимал в огромных количествах наркотики, он лгал всем подряд, даже когда этого не надо было делать. И ему нравилось быть именно таким. Нравилось быть порочным, никогда не испытывающим раскаяния и сожаления, нравилось быть прожигателем собственной жизни. Он точно знал: если судьбой будет позволено начать все сначала, он вновь пойдет проторенной дорожкой.

А Фрэнсис любил его. Всегда любил, пока они жили вместе. Может, сейчас уже не любит – ведь столько воды утекло. Но любил, несмотря на то, что Энджел часто вдрызг напивался и тогда весьма зло подшучивал над братом. Фрэнсис всегда знал, что он – любимый ребенок в семье, главная надежда матери, оправдание ее жизни. Фрэнсису всегда было неловко за эту чрезмерную любовь. Он нередко пытался что-то объяснить, как-то извиниться, однако Энджел не желал слушать, не хотел осознавать, что он – неудачник, мерзавец, забулдыга, которого нередко доставляют домой полицейские. Внешне он казался отчаянным и своенравным. Под этой личиной Энджел прятал свою истинную сущность, прятал свою боль, мучительное чувство ненужности. И Фрэнсис все это видел и понимал, всякий раз прощая брату его нелепые выходки, Энджел в свою очередь видел, что Фрэнсис прощает ему, и испытывал при этом странное чувство удовлетворения. Но перейти мост в обратном направлении, возобновить братскую дружбу – это каждый раз было ему не по силам. Он хотел, но уже не мог протянуть Фрэнсису руку, улыбнуться ему, сказать: «Брат мой». Больше того, Энджел переставал контролировать себя, доводя ситуацию до такого предела, за которым извинения с его стороны были уже практически невозможны.

И он добился своего – лежал сейчас на больничной койке, в полном одиночестве.

В дверь его палаты постучали, и прежде чем он успел откликнуться, дверь распахнулась.

Мадлен вошла стремительной походкой, с напряженной улыбкой на лице. Еще во время ее первого визита Энджел заметил, что у нее вокруг глаз и губ нет морщин, какие обычно бывают у людей, часто смеющихся. Он тогда еще подумал, почему это так.

Подойдя, Мадлен посмотрела на него сверху вниз.

– Мне пришлось пойти на обман: я сообщила, что ты находишься в отличной психологической форме и тебе можно делать операцию прямо сейчас.

– Прекрасно. Буду лежать тут и ждать, что рано или поздно кто-нибудь угодит под автобус. Хорошо, если бы ты сумела добыть для меня сердце какого-нибудь атлета: люблю, занимаясь сексом, выкладываться на полную катушку.

Он сказал это намеренно. Хотелось увидеть, удастся ли ему хоть на секунду пробудить в ней обычные человеческие эмоции. Ведь было время, когда Мадлен смотрела на него совершенно другими глазами.

Она посмотрела на него с таким явным разочарованием на лице, что Энджел даже испугался. Он ожидал совсем другой реакции.

– Не надо смотреть на меня так.

– Какое-то время тебе придется побыть в клинике, Энджел. Наверное, Фрэнсис захочет навестить тебя. – Она протянула ему листок бумаги: – Вот номер телефона.

– Ну уж нет! – Слова вырвались сами собой, и свирепость, с которой они были произнесены, удивила самого Энджела. Он сразу понял, что допустил ошибку, обнаружив свое слабое место. – То есть... в общем, я хотел только сказать, что не хочу здесь никого видеть, никаких посетителей...

– Но ведь он твой брат, Энджел.

– Я известный человек, – выкрикнул он, поздно сообразив, что его могут услышать в коридоре. – И я не желаю, чтобы хоть одна живая душа узнала о том, что я здесь!

– Ты говоришь так, как будто речь идет о каком-то назойливом репортере. – Она подошла поближе к кровати. – Не надо так с ним поступать, Энджел. Он совершенно не такой, как ты. Его ранить очень даже легко.

«Не такой, как ты, Энджел...» Дьявол, она совершенно не представляет, каким он стал за эти годы. Иначе понимала бы, что Энджела Демарко ранить так легко, как, пожалуй, никого другого.

– Ты-то почему о нем так беспокоишься?! Ты что, жена ему?!

Она вздохнула.

– Тебе надо поспать, Энджел, ты устал.

Ему не понравилось то, что она ушла от ответа. Последовавшее затем молчание заставило его сомневаться еще больше. Вдруг она и вправду вышла за Фрэнсиса? Или они живут вместе? Может быть, любят друг друга?

Подобное предположение раньше как-то не приходило Эиджелу в голову. Все эти годы он был уверен, что Фрэнсис – примерный священник и что Мадлен все так же без ума от своего первого возлюбленного. Что, если это все – только плод его воображения? Может, брат давно бросил семинарию, занялся бизнесом: торгует «кадиллаками» или еще чем-нибудь...

Ни разу за все эти годы Энджелу не приходило в голову, что, уходя, он оставил дверь распахнутой, и Фрэнсис – непогрешимый Фрэнсис – может пойти его дорожкой.

Впрочем, какое ему до всего этого дело?

Но ему было дело. Он внезапно понял, что судьба Фрэнсиса ему небезразлична. Он вовсе не хотел, чтобы Мадлен была женой брата, чтобы они спали вместе. Он хотел, чтобы Мадлен оставалась такой, как раньше. Вроде яркой цветной фотографии, отретушированной и вставленной в рамку его памяти. Хотел, чтобы она принадлежала лишь ему одному.

Мадлен посмотрела на него долгим грустным взглядом. Затем спокойно произнесла:

– Ты можешь быть сколько угодно знаменитым, но все это ничего не меняет. – Она так низко склонилась к нему, что Энджел почувствовал запах ее духов. – Ты навсегда останешься братом Фрэнсиса Демарко.

У Энджела даже дыхание перехватило.

– Я запрещаю тебе говорить ему, что я здесь.

– Ох, Энджел...

Она так сумела произнести его имя, что оно прозвучало как проклятие.

Мадлен, с трудом передвигая словно одеревеневшие ноги, подошла к своему столу. Села за него, выпрямилась, затем медленно оперлась локтями о столешницу и закрыла глаза. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы выглядеть спокойной и невозмутимой. Самоконтролю она научилась, еще когда была девочкой и носила косички: уже тогда она закаляла силу воли, училась сдерживать свои эмоции и контролировать поступки. В большом доме, где она провела свое детство, сдержанность и послушание считались едва ли не самыми важными качествами.

«Да, папа... Разумеется, папа... Конечно, я смогу...»

Ей хорошо удавалось разыгрывать такие спектакли. Другое дело, что ей приходилось скрывать: мучительная сухость во рту, жуткое биение сердца, сжатые в кулаки вспотевшие руки. После каждого такого напряжения воли Мадлен чувствовала себя совершенно разбитой.

Она почему-то ждала, что за эти годы Энджел больше изменится. Сделавшись известным всему миру, богатым, преуспевающим актером, он, по логике вещей, должен бы иметь кучу друзей и подруг. Но никто не присылал ему цветов, не оставлял визитных карточек, никто не звонил ему. Никакая женщина не сидела у его постели, никакие друзья не ждали у его двери возможности войти. Теперь, когда его жизнь внезапно пошла под откос, он оказался в одиночестве.

Она спрашивала себя: что же сейчас у него осталось?.. От чего он раньше получал удовольствие? От наркотиков, секса, от случайной стычки в каком-нибудь кабаке, от мысли, что его выдвинули на «Оскара»? Она подумала, что, может быть, все те фотографии Энджела, которые ей доводилось видеть, лгали: что его улыбки были предназначены лишь фотокамерам?

Тогда, давно, ей казалось, что она понимает Энджела, может, она и вправду когда-то понимала его. Внешне он казался заносчивым и темпераментным, однако в душе он был таким же, как и она сама, – застенчивым и ранимым. Она всегда знала, что там, глубоко внутри, у него кровоточила незаживающая рана. Кому как не ей знать об этом: Мадлен сама носила в себе такую же. Эта рана появилась из-за одиночества, из-за того, что родной отец презирал ее.

Долгие годы Мадлен училась скрывать от посторонних свою боль, хотя у нее всегда было чувство, будто она прячет эту боль за стеклом: от этого Мадлен казалась сама себе очень хрупким созданием. Но на худой конец, стекло – тоже защита.

Как знать, что приходилось выносить Энджелу?

Стоявший на столе телефон резко затрещал, нарушив ход ее мыслей.

Подняв трубку, она услышала голос Хильды:

– Это Том, Мадлен! Он умирает!

– О нет... – Мадлен вскочила из-за стола и бросилась к двери. В коридоре раздавались громкие сигналы тревоги, передаваемые по пейджинговой связи.

Она вбежала в палату. Медсестры и врачи – в белой и в голубой униформе – суетились возле постели больного, кричали друг на друга. Хильда склонилась над Томом, делая массаж сердца. При появлении Мадлен она быстро взглянула на нее. В глазах был испуг.

– Сердце остановилось.

– Каталку сюда, быстро! – приказала Мадлен, продираясь через толпу к кровати Тома. Тотчас появилась больничная каталка. – Интубацию!!! – раздался следующий приказ.

– Лидокаин ввели, – сообщила медсестра. Мадлен бросила взгляд на монитор.

– Черт... – прошептала она сквозь стиснутые зубы – Черт побери!

Монитор молчал.

– Дефибриллятор!

Кто-то протянул ей пластины дефибриллятора и встал рядом, готовясь помочь. Хильда рывком распахнула ворот пижамы Тома, Мадлен приложила дефибриллятор к отчетливому красному шраму на груди пациента.

– Разряд!

Электричество прошло через тело Тома, его спина выгнулась дугой, затем вновь опала. Все взгляды устремились на монитор. По экрану шла прямая линия.

– Еще разряд! – скомандовала Мадлен.

Тело Тома опять дернулось, выгнутое сильнейшей судорогой. Мадлен затаила дыхание, глядя на черный экран прибора. «Блип... блип... блип...» – откликнулся монитор. Розовый зигзаг тотчас же возник на экране.

– Есть пульс! Кровяное давление восемьдесят на пятьдесят и продолжает расти...

Мадлен облегченно вздохнула.

– Да, бывает и такое в нашей работе... – устало произнесла Хильда, присоединяя трубку капельницы к руке пациента.

Мадлен не ответила. Один за другим сестры и врачи начали покидать палату, тихо переговариваясь друг с другом. Опасность миновала, жизнь больницы возвращалась в свое обычное русло.

В палате осталась одна лишь Хильда. Она положила руку на плечо Мадлен.

– До этого момента у него все было абсолютно в норме. Медикаменты переносил хорошо. Получили результаты биопсии. Отрицательные.

Мадлен кивнула в ответ. Она попыталась даже улыбнуться, однако это ей не удалось.

– Спасибо, Хильда. Я еще немного побуду с ним. Хильда вышла из палаты, плотно прикрыв за собой дверь. Мадлен склонилась над Томом и прошептала ему на ухо:

– Не сдавайся, борись. Делай все возможное. У тебя все должно быть хорошо.

Не все медики согласились бы с ней, но Мадлен не сомневалась, что для скорейшего выздоровления бодрость духа и хорошее настроение пациента имели очень большое значение. Во всяком случае, она очень верила в это. Том открыл глаза.

– Привет, док, – скрипучим голосом произнес он. – Такое чувство, будто у меня по груди проехал грузовик.

Она улыбнулась ему в ответ.

– Мы примерно наказали водителя этого грузовика.

– Ох уж эти женщины... Все одинаковы! Им бы только наказывать мужчин.

Она тихонько рассмеялась.

– Давненько я не слышала подобных разговоров. А вы, Том, ворчун не по возрасту...

– Поверьте мне на слово... – он закашлялся, схватился за грудь. Поверьте, бывает так, что даже гордишься тем, что становишься старше. – Он коснулся ее руки так осторожно, что Мадлен даже не сразу заметила это. – Побудьте со мной немножко...

Она увидела страх в его взгляде: чувство, которое он обычно старался спрятать под наигранным весельем; Том постоянно шутил и смеялся.

– Скоро придет Сюзен?

– Очень скоро. После работы. Осталось совсем недолго ждать.

Но Мадлен не могла так просто уйти, оставить Тома одного. Она подняла трубку телефона, набрала телефон Фрэнсиса. Домработница сразу позвала его.

– Привет, Фрэнсис, – произнесла она своим обычным мягким тоном. – Скажи, ты не мог бы заехать за Линой после уроков?

– Отчего же. Если хочешь, я могу отвезти ее куда-нибудь перекусить.

– Это было бы просто замечательно, – ответила Мадлен. – Я приеду домой через несколько часов.

Положив трубку, она придвинула свой стул к кровати и села, чуть наклонившись к Тому.

– Вчера вечером вы мне начали рассказывать о том, как ваша дочь учится читать...

Фрэнсис стоял на Пэсифик-стрит под старым раскидистым дубом. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь сильно поредевшую листву. Желтые листья ложились на траву сплошным золотистым ковром.

Прозвенел звонок. Не прошло и десяти секунд, как из кирпичного здания школы начали выбегать подростки, ловко прыгая сразу через несколько широких ступеней крыльца. Добежав до площадки перед школой, они переходили на шаг и направлялись к автобуса^, припаркованным у дороги.

Как Фрэнсис и предполагал, Лина вышла в числе самых последних. Она шла, окруженная своей компанией, и все они выглядели как группа беженцев, только что покинувшая лагерь Красного Креста. .

Выйдя из тени дерева, Фрэнсис помахал ей рукой..

– Эй, Лина!

Увидев его, Лина сначала инстинктивно улыбнулась, затем снова сделала серьезную мину. Махнув на прощание своим приятелям, она подтянула джинсы (которые были ей явно велики) и направилась в еторону отца Фрэнсиса. Короткая прическа подрагивала в такт ее шагам, в левой руке она раскачивала рюкзачок для книг. Длинные штанины джинсов шаркали об асфальт при каждом ее шаге.

Фрэнсис улыбнулся.

– Ну и приятели у тебя: взглянешь – испугаешься. Не дай Бог встретить таких вечером в темном переулке.

– Ну-у, не очень-то по-христиански это звучит, откровенно говоря. А как же «возлюби ближнего своего»? – Лина лукаво посмотрела на Фрэнсиса. – К тому же все они католики, причем некоторые даже подумывают о том, чтобы стать священниками. Так что зря вы...

У Фрэнсиса вспыхнуло лицо. Лина плутовато улыбнулась, из чего он сделал вывод, что она это заметила.

– Тебе бы следовало каждый день мыть рот с мылом. Жаль, я не делал тебе этого в детстве.

– Даже и не пытались.

– Да, упустил возможность. Теперь-то уже поздно.

– Хотите, я текилой прополощу? Фрэнсис внезапно остановился.

– Ничего смешного тут нет. – Конечно, следовало оборвать ее более резко, но он не решился. Пока все складывалось очень хорошо: Лина вовсе не сердилась на него за то, что в день ее рождения он принял сторону Мадлен. А Фрэнсис не был любителем обострять ситуацию. Мысленно он назвал себя коварным человеком, однако вслух так ничего и не произнес. – Как насчет того, чтобы поехать пообедать где-нибудь вместе? А потом можно и в киношку смотаться, а?

Лина вздохнула.

– У матери опять много работы, так что ли? Он обнял девушку и привлек ее к себе.

– Иногда ты ведешь себя совершенно несносно. Совсем как хулиган-подросток.

– Я и есть подросток.

– Знаю, знаю, но позволь мне чуточку пофантазировать. Мне так приятно вспоминать то время, когда тебе было... ну, словом, когда ты еще не носила военных ботинок, а твоим любимым словом из четырех букв было слово «мама». – Он засмеялся, Лина улыбнулась ему в ответ, и они пошли по тротуару в сторону автомобильной стоянки.

Возле машины Лина остановилась и посмотрела на отца Фрэнсиса.

– А какой я была... в общем, когда была совсем маленькая? Я тогда отличалась от нее?

По голосу Лины Фрэнсис угадал, что девочка волнуется и испытывает неуверенность. Он подвел ее к деревянной скамье, стоявшей неподалеку; они уселись. Лина прижалась к Фрэнсису, и внезапно всю ее заносчивость как ветром сдуло. Она стала обыкновенной худенькой девочкой-подростком, одетой в слишком просторную для себя одежду. Девочкой, которой отчаянно хочется скорее повзрослеть, стать настоящей женщиной.

Фрэнсис обнял ее одной рукой, притянул к себе поближе. Они сидели, откинувшись на спинку скамьи, и смотрели в чистое осеннее небо.

– Я помню, как ты впервые пошла в школу. Помню так ясно, как если бы это было вчера. Ты и твоя мать жили тогда в большом доме в районе «Ю». Как раз в те дни твоя мама пыталась получить постоянное место в клинике, и ей приходилось работать сутки напролет. Ты целыми днями ждала ее в педиатрическом отделении – играла в послеоперационной комнате с детишками, которые уже выздоравливали. Твоя мама не успевала даже спать. Она работала и училась, училась и работала – на сон просто не оставалось времени. А всякую свободную минуту она проводила с тобой: читала тебе вслух, играла с тобой. Она так тебя любила. Я не знаю ни одной другой женщины, которая так же любила собственного ребенка.

– Сказки, – пробормотала Лина. – Да, она часто читала мне разные сказки.

– Уже тогда ты была независимым, своевольным ребенком. В тот день, когда ты первый раз пошла в детский сад, твоя мать взяла выходной. Она нарядила тебя как куколку. На тебе были лаковые черные туфельки, в волосах – розовые банты. В руке ты несла детскую корзинку с завтраком. Так было заведено, что в первый день родителям разрешалось сопровождать детей в школьном автобусе. Мэдди была очень взволнована. Ей ведь никогда прежде не доводилось ездить в школьном автобусе. Но когда вы с ней подошли к остановке, ты вдруг заявила, что дальше намерена ехать одна. Лина нахмурилась.

– Что-то не припомню такого.

– Зато я отлично все помню. Твоя мама чуть не расплакалась. Но она не хотела, чтобы ты увидела, как сильно это ее задело. Она выпустила твою руку и позволила тебе Самостоятельно забраться в автобус. Ты даже не помахала ей на прощание, просто нашла свободное место и уселась, как ни в чем не бывало. Когда двери автобуса закрылись, Мэдди помчалась домой, влезла в развалюху машину, которая была у нее тогда, и бросилась вдогонку за школьным автобусом. Она ревела всю дорогу. – Фрэнсис обернулся к Лине и погладил ее по щеке. – Она так гордилась тобой... была так напугана.

– Я знаю, она любит меня. – Лина устремила взгляд куда-то вдаль. – И я тоже ее люблю. Просто... иногда очень трудно бывает... Возникает такое ощущение, что мы с ней совершенно разные люди. Будто я с какой-то другой планеты, что ли...

Он крепче обнял ее.

– Просто ты растешь, дорогая, взрослеешь. Никто из нас не знает, кому или чему он принадлежит в действительности. Порой вся жизнь уходит на то, чтобы узнать это.

– Вам легко говорить. Вы любите маму, а принадлежите Богу.

Он почувствовал, что не может ничего ответить ей на это. Он мог только искренне желать, чтобы все и вправду было так просто.

– Да, – сказал он, помолчав. – Можно считать, что ты, в общем, правильно определила сущность моей жизни.

– А вы знаете, что мать пообещала связаться с моим отцом?

Несколько секунд Фрэнсис не мог даже дышать как следует. Наконец, взяв себя в руки, сказал:

– Нет, этого я не знал.

Лина улыбнулась ему светлой улыбкой.

– Да. Я даже волнуюсь немного. Но в основном от нетерпения. Ведь я могу увидеться с ним уже очень скоро.

Фрэнсис почувствовал, как в душу к нему снова закрадывается страх. Страх и стыд. Господи, прости ему, но он совершенно не хочет, чтобы Лина узнала, кто ее отец.

– Все это очень хорошо, – после паузы весело сказал он. – Но все-таки, как насчет того, чтобы съесть пиццу?

– Вы хотите угостить пиццей ребенка врача-кардиолога?! Он рассмеялся и сразу же почувствовал себя гораздо лучше, как будто на мгновение все в мире сделалось прекрасным, таким, что лучше не бывает.

– Если ты маме ничего не расскажешь, то и я буду держать язык за зубами.

Прошло немало времени после того, как Мадлен оставила Энджела одного в палате. Немало времени с тех пор, как медицинские сестры подсоединили его к разным контролирующим системам. Уже и Хильда закончила инструктировать его о том, как следует вести себя теперь в ожидании операции, и вышла из палаты. Он остался один, но все-таки не мог уснуть. Он попросил еще снотворного, однако ему в этом было отказано. Теперь он лежал на кровати, тупо глядя в потолок.

Меньше всего Энджелу сейчас хотелось предаваться размышлениям. Однако он был не в силах отогнать прочь возникающие в мозгу яркие картины.

...Фрэнсис и Мадлен занимаются любовью на широкой супружеской постели... Рядом, за соседней дверью, посапывают двенадцать детишек... Уютная, теплая спальня в большом доме со множеством комнат...

Он закрыл глаза, в глубине души зная, что ошибается. В памяти с удивительной четкостью и яркостью вставали лица, события...

Был солнечный летний день, а Энджел был вынужден лежать на больничной койке. Фрэнсис сидел рядом, разговаривая с братом. Энджелу было тогда семнадцать лет. Он чувствовал в себе злость, злость настолько сильную, что не мог даже слушать, что ему говорит Фрэнсис. Он сердился на самого себя за то, что заболел, сердился на бестолкового врача, заявившего, что ему, Энджелу, видите ли, нужно серьезно изменить свой образ жизни. Что он, мол, запросто может умереть, если не будет следить за своим здоровьем. Энджел не представлял себе, что значит миокардит – но, впрочем, ему было на это наплевать. Он лишь знал, что чувствует себя вполне хорошо и что глупо ему, здоровому парню, валяться в больнице. Он вовсе не желал лежать в кровати, тем более что мать сразу, без обиняков, сказала Энджелу, что платить за больничную койку им не по силам.

Впереди было только что начавшееся лето, долгое и скучное, и диагноз – вирусное заболевание, сопровождаемое поражением сердечной функции, – не вселял в Энджела оптимизма. Идиоты доктора без конца повторяли ему, что если он не будет предельно осторожен, если не бросит пить и курить, то вполне может умереть. Однако сам Энджел чувствовал себя на удивление здоровым. С его сердцем, как ему казалось, все было в порядке.

Дверь в палату открылась, но Энджел даже не шевельнулся. Он был так поглощен жалостью к самому себе, что ни о чем другом не мог и думать. И тут Энджел услышал восхищенный шепот Фрэнсиса: – Вот это да!..

В первое мгновение Энджел не понял, о чем это он. Затем, повернув голову, Энджел увидел ее. Это была очень худенькая девушка в форме добровольной медсестры. Она стояла в дверях палаты и широко раскрытыми глазами смотрела на Энджела, слегка покусывая свою полноватую нижнюю губку. У нее была бледная кожа цвета слоновой кости и такие темные брови, что казалось, она их нарисовала. К груди у нее была прижата кипа журналов «Хартбит» и «Тайгербит».

Энджел тогда еще подумал, что она очень даже хорошенькая, похожа на ученицу частной школы. Тут он обратил внимание на выражение глаз смотревшего на нее Фрэнсиса и внезапно почувствовал, что девушка не на шутку нравится брату. Это, пожалуй, была первая девушка, на которую Фрэнсис взглянул дважды.

– Боже мой... – вновь прошептал Фрэнсис. Энджел не успел даже подумать, что сделает в следующий момент: он повернул голову и одарил девушку самой своей обаятельной улыбкой, какой обычно пользовался, желая понравиться девчонке в своем нищем районе. Он знал, что нравится им, – загорелый, черноволосый, смесь итальянца и ирландца, молодой парень с независимым и нахальным взглядом.

Девушка также улыбнулась ему в ответ: сначала осторожно и не очень уверенно, затем, правда, более открыто и доверчиво. Улыбка преобразила ее: внешние уголки глаз чуточку приподнялись, и лицо ее сразу сделалось каким-то экзотическим, немного похожим на цыганское. Светло-каштановые волосы красиво переливались в свете лампы.

– Я совсем не против, если вы составите мне компанию, – сказал Энджел.

Глаза девушки удивленно расширились, .и он впервые обратил внимание на то, что они серебристо-зеленого цвета.

– Вот как, не против?

Фрэнсис вздохнул. Это был глубокий, безнадежный вздох, означавший, что Фрэнсис признал очередное свое поражение. Он отъехал от кровати вместе со стулом и поднялся: высокий сутулый парень с копной светлых волос. Он смотрел на девушку глазами преданной собаки, взглядом умоляя ее хоть взглянуть в его сторону.

Энджел почувствовал легкое сожаление, однако уже было поздно что-либо исправлять – да, в общем, и не хотелось. Едва ли не впервые в своей жизни Энджел сумел заполучить что-то такое, чего очень хотелось брату. Это доставило Энджелу особенное удовлетворение.

Девушка – позднее он узнал, что ее звали Мадлен Хиллиард, – проводила взглядом выходившего из палаты Фрэнсиса, одарив его напоследок улыбкой и прошептав «до свидания». Больше на Фрэнсиса она не глядела: ни в тот день, ни в те волшебные месяцы, которые последовали затем. Месяцы, которые перевернули их жизни.

Поначалу Энджел хотел быть с Мадлен только потому, что с ней хотел быть Фрэнсис. Такое начало их отношений отчасти и привело к столь тяжелой и болезненной развязке.

Совершенно естественным образом Энджел влюбился в Мадлен. Он полюбил ее душой и телом, наверное, впервые в жизни полюбил кого-то еще, кроме себя. В то лето спокойная, лишенная притворства девушка с удивительными глазами сделалась для Энджела самым главным, что было в мире. Она сумела разглядеть в нем что-то такое, чего никто прежде не видел. Она поверила в него. А когда он держал ее в своих объятиях, он и сам начинал верить в себя.

Потом Энджел бросил ее, но ему так никогда и не удалось стереть из памяти ее образ. В этом и заключалась его трагедия: он покинул ее, разбил ей сердце – и все это ради чего? Ради того, чтобы всю остальную жизнь мотаться от грязной барной стойки в грязный номер какого-нибудь отеля? Чтобы раз за разом повторять одни и те же истории, глядя в восторженные, ярко накрашенные женские глаза? Чтобы снова и снова в разных местах и в разное время целовать множество женских губ, нашептывая одни и те же лживые слова? Но это были не те глаза, губы и лица, и слова были совсем не те.

И вот он опять лежит на больничной койке.

Только на этот раз, похоже, Фрэнсису повезло больше, чем ему. Не исключено, что именно он спал этой ночью с Мадлен, ласкал ее нежную грудь и целовал ее полные губы.

От этих мыслей Энджел содрогнулся.

Его душил гнев, мучила ревность. Он даже думать не мог спокойно о том, что Мадлен досталась Фрэнсису.

– Черт побери... – прошептал он. Ему хотелось произнести какую-нибудь подходящую к случаю молитву, но он понимал, что уже слишком поздно молиться. Впрочем, молитвы произносить всегда поздно...

Глава 8

Мадлен сидела на самом краешке кушетки, прижав босые ноги друг к дружке и спрятав меж колен озябшие ладони. Было субботнее утро, и она специально поднялась пораньше, чтобы приготовить вкусный завтрак. На ней был надет свитер, под которым была еще майка, слишком большая для Мадлен. В такой одежде она выглядела очень по-домашнему.

Мадлен нервничала и боялась.

«Обещаю, что я свяжусь с твоим отцом...»

Внезапно она услышала, как в туалете зашумела вода, и, вскочив с места, бросилась на кухню. Там она деловито принялась нарезать ломтиками морковь. И, только нарезав уже третью морковину, она сообразила, что делает совсем не то, что нужно.

Она отложила нож в сторону и уставилась на закрытую дверь. Волнение ее все усиливалось. Что, если ей не удастся достаточно ловко солгать, солгать во спасение собственной дочери?!

Дверь ванной резко распахнулась, и на пороге появилась Лина. На ней был плотно облегающий тело свитер и брюки с пузырями на коленях, в которых запросто уместились бы два-три игрока в рэгби.

– Привет, мам, – сказала Лина и ногой захлопнула дверь кухни. Держа в руке свой школьный рюкзачок, Лина прошла через холл в гостиную. – Пойду прогуляюсь.

У Мадлен пересохло в горле.

– Постой, сначала нужно съесть что-нибудь. Лина остановилась как вкопанная.

– Да ты никак готовишь?!

– Ну... в общем, да. Решила сделать яичницу с ветчиной и тосты.

– Небось с индюшачьей ветчиной?

– Ты когда-то с удовольствием ела ветчину из индейки. Лина с видом крайнего потрясения закатила глаза к потолку.

– Вспомнила! Я ведь тогда была еще ребенком, мам! Никакой разницы не понимала.

– Ну... тогда можешь поесть тостов.

Лина швырнула свой рюкзачок на софу и пожала плечами.

– Ну, не знаю... – И она направилась в свою комнату. Мадлен хотела уже облегченно вздохнуть (слава Богу! кажется, пронесло...), однако не тут-то было. Лина отличалась особенным коварством, которое немало напортило в отношениях между матерью и дочерью.

«Правила поведения... Она нормально реагирует, если ее наказывают...»

– Я хочу, чтобы ты накрыла на стол, – крикнула Мадлен вслед уходящей дочери.

Лина медленно обернулась.

– Ты хочешь, чтобы я – что? Мадлен облизнула губы.

– Чтобы ты накрыла на стол.

Лина внимательно посмотрела на мать. Затем, сунув руки в безразмерные карманы штанов, подошла к Мадлен.

– Мам...

Мадлен заставила себя сделать неприступное лицо.

– Что?

– Мы что, переехали в Степфорд? Мадлен рассмеялась.

– Давай-давай, садись.

Лина даже не шевельнулась: так и стояла, продолжая смотреть на мать. Наконец Мадлен не выдержала и нахмурилась. Конечно, это было ошибкой с ее стороны, подумать, что субботнее утро и совместный завтрак способны за час наладить отношения между нею и Линой. Отношения, в которых что-то разладилось уже давно.

– Ты вчера позвонила моему папе?!

Вот он. Тот самый вопрос, которого Мадлен так отчаянно хотела избежать. И задан он был так, что уйти от ответа было невозможно.

– Отцу, – с нажимом произнесла Мадлен. – Он твой отец. А папа – это совсем другое.

– Это не важно. Так позвонила или нет?

Мадлен не выдержала, опустила глаза и принялась рассматривать морковку и дольки апельсина, лежавшие на кафеле кухонного стола.

– Мама?

Мадлен заставила себя взглянуть в глаза дочери, смотревшие на нее с подозрением.

– Что?

– Ты ему позвонила?

– Позвонила ли я ему?

Лина нервно закусила нижнюю губу.

– Только не превращай разговор в балаган, умоляю тебя. – Голос ее сорвался, и на мгновение Мадлен увидела другое выражение глаз Лины – полное душевной муки и отчаяния.

Дело было не в том, «кто он», а скорее в желании Лины понять, кто она сама.

Она отложила нож, который рассеянно вертела в руках, обошла угол стола и внимательно посмотрела на Лину, затем коснулась ее руки. Лина взглянула сперва на руку матери, затем подняла глаза на мать.

У Мадлен в мгновение ока захватило дух от волнения. Они уже так давно не смотрели в глаза друг другу. Бывали месяцы, когда они избегали даже мельком взглянуть одна на другую.

В глазах Мадлен была немая просьба дать ей еще один шанс. Говорить она была просто не в силах.

– Значит, ты не говорила с ним, так? – спросила Лина строгим сухим тоном. – А почему?

Мадлен еще некоторое время смотрела дочери в глаза, затем почувствовала, что от стыда и вины ей трудно стало дышать.

– У меня был очень тяжелый день на работе. Новый пациент, он, знаешь, оказался таким...

Лина согнулась, закрыв лицо руками, и принялась хохотать. Или, может, это был не смех, а рыдания? Мадлен не могла этого определить, пока дочь не повернулась к ней лицом. Тогда мать увидела, что дочь смеется, хотя в глазах у нее стоят слезы.

– О драгоценнейшая мамуля! Ты была, оказывается, слишком занята и потому не смогла позвонить моему папе. – Взяв рюкзачок, Лина перебросила его через плечо. Шмыгнув громко носом, она направилась к выходу, но у дверей задержалась и, обернувшись, окинула Мадлен долгим обиженным взглядом. – Не знаю даже, как это мне взбрело в голову, что тебе можно верить.

И она выбежала из дома.

Фрэнсис откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Вскоре его ждала встреча с Илией Фиорелли, однако сейчас он не желал думать об этом. И потому сидел, слушая «Фантом оперы».

Музыка заполняла комнату, звуки пульсировали, выстраивались в сложный рисунок – затем настала тишина. После паузы началась следующая композиция. «Музыка ночи».

Он вздохнул, переполняемый предчувствиями. Мелодия начиналась неторопливо, искусно обволакивая слушателя, втягивая его в свой особенный призрачный мир. В царство одиночества, наполненное сердечной болью, страстью и безответной любовью.

Он припомнил – так всегда с ним бывало в этот момент, – как услышал впервые эту мелодию. Они с Мадлен однажды отправились в театр. Сидя рядом с ней, чувствуя исходящее от нее тепло, видя в ее глазах блики света, он почувствовал, как медленно поднимается к небесам.

«Дай волю твоей фантазии, невзирая на темноту вокруг, рассеять которую ты не в силах...»

Фрэнсис вслух произнес эти слова, на мгновение вообразив себя талантливым человеком, способным на бесконечное множество различных вещей. Музыка завораживала Фрэнсиса, наполняя его душу силой.

«Только тогда сможешь ты принадлежать мне...» Высокие чистые звуки мелодии были подобны пению птиц, но затем мелодия постепенно стала грустной, меланхоличной.

Теперь Фрэнсис, как обычно при слушании этой композиции, ощущал горечь и сладость одновременно: ему было сейчас и хорошо, и невыносимо. Фрэнсис отлично понимал, что хочет сказать музыка: как невыносимо жить в тени женщины, которую любишь больше жизни.

«Ах, Мадлен», – произнес он с тяжелым вздохом.

– Фрэнсис?

Он так и подпрыгнул от неожиданности, обернулся и сощурился от яркого солнечного света, проникавшего в дом через распахнутую входную дверь.

В дверях стояла Лина, и золотистые лучи били ей в спину. Она выглядела очень хрупкой и маленькой в своих мешковатых брюках и армейской куртке. Однако в глазах было что-то такое, что сразу отвлекло Фрэнсиса от его собственных переживаний.

– Лина, дорогая, что случилось?! Она не ответила.

– Лина?! – Он подошел к ней поближе, и тогда, с близкого расстояния, увидел то, что мешал заметить солнечный свет. Что стоит Лина как-то криво: частью внутри дома, частью – снаружи, что глаза у нее покраснели, словно от усталости, щеки выпачканы расплывшейся от слез тушью для ресниц.

Он сразу понял. О Господи, помоги!.. Он сразу догадался, почему она пришла именно сюда, к нему, почему она такая расстроенная. Значит, Мадлен рассказала ей всю правду.

О Боже... Он чувствовал себя так отвратительно, как будто его сейчас стошнит. Дрожащей рукой Фрэнсис выключил проигрыватель и подошел к девушке.

Лина по-прежнему стояла в дверях, не делая никаких попыток войти. Она была очень бледной, просто белой, и на этом фоне еще заметнее были ее заплаканные, покрасневшие глаза, в которых застыла безысходная тоска. Он вспомнил, как она раньше приходила к нему. Являлась с улыбкой и сразу бросалась ему на шею.

– Я не знала, куда еще могу прийти, – сказала Лина, покусывая ноготь большого пальца и следя за ним грустным, невыразимо грустным взглядом.

Фрэнсис протянул руку, и Лина тотчас же схватилась за нее и сильно сжала. В глазах девушки сверкнули слезы.

Закрыв входную дверь, Фрэнсис подвел Лину к дивану. Они сели рядом. Фрэнсис обнял ее за плечи, и она, совсем расплакавшись, уткнулась лицом ему в грудь.

– Ш-ш-ш, тихо... – шептал он успокаивающе.

Он хотел сделать так, чтобы ей стало легче, хотел утешить ее, как когда-то в детстве: обнять, поцеловать в мокрые от слез щеки, чтобы она сразу успокоилась и развеселилась.

Внезапно Лина, упершись руками в грудь Фрэнсису, отстранилась и посмотрела на него.

– Ма-а-ма так и не позвонила отцу. Пообеща-а-ла, а сама так и не позвонила...

(У Фрэнсиса камень свалился с души.) Слезы побежали одна за одной из ее глаз, оставляя влажные дорожки на бледных щеках.

– И что это я вдруг поверила, что она и вправду позвонит ему...

Никогда в жизни Фрэнсису еще не приходилось делать такой трудный выбор. Он как будто шел по лезвию бритвы: выбирал между Линой и Мадлен.

– Он так плохо обошелся с вами. Может, будет даже лучше, если ты перестанешь о нем думать.

– Кто он, скажите же мне! – попросила она.

Вот и все: больше отступать ему уже было нельзя. Страх и чувство обреченности сжали ему грудь. Он вздохнул и весь как-то сник.

– Ох, Лина ты Лина, Лина-балерина...

– Фрэнсис, не подводите хоть вы меня, не надо так со мной говорить.

Ему стало стыдно.

– Видишь ли, назвать его имя я не могу.

– Не можете?! – беззвучно прошептала она. – И не скажете?

– Лина, послушай...

– Нет, хватит.

Она так посмотрела на Фрэнсиса, что он понял: в эту минуту она его просто ненавидит, ненавидит всеми силами души. И эта ненависть отозвалась в нем острой болью.

– Я смотрела «Брейди банч», когда была еще совсем девчонкой. – Она глядела на Фрэнсиса, кусая губы, чтобы снова не расплакаться. Прошла целая минута, прежде чем Лина смогла продолжать. – Тогда я смотрела и ревела в три ручья. Ведь ничего особенного, глупость, в сущности, а я сидела и заливалась слезами, как дура.

Фрэнсис понял, что она хочет сказать. Когда Лина была ребенком, ей очень хотелось, чтобы у нее была семья, чтобы она чувствовала себя частицей единого целого. Но ни он, ни Мадлен не давали ей этого ощущения. Они пытались своим молчанием уберечь девушку, а вместо этого только причиняли ей боль.

– Поверь, мне очень жаль, Лина. Она с горечью усмехнулась.

– Верю. Мне тоже очень жаль.

Лина поднялась со своего места, взяла рюкзачок. Забросив его на плечо, она пошла к двери. Фрэнсис вскочил.

– Лина, подожди! – Он понимал, что говорит и делает совсем не то, что нужно. Фрэнсис вообще не понимал, что сейчас можно сказать и сделать.

Она обернулась и холодно посмотрела на Фрэнсиса.

– Зачем еще?

Фрэнсис подошел к стоявшей на месте Лине, нежно взял ее лицо в руки и большим пальцем стер невысохшие слезы со щек.

– Лина, я очень тебя люблю. Всегда помни, пожалуйста, об этом.

– Ну еще бы, как можно забыть! – Голос ее пресекся. – И вы, и мать – все вокруг только и делают, что любят меня. Но никто почему-то не говорит мне правды.

Лина торопливым шагом дошла до остановки, расположенной напротив аптеки «Сэйвмор». Большая, ярко освещенная витрина так и заманивала внутрь. Лина поставила свой велосипед в кусты.

На смену былому раздражению пришло возбуждение. И она радовалась этому – ей крайне необходимы были новые эмоции. Вытирая остатки слез со щек, Лина заметила, что они стали совсем черными от туши, стекшей с ресниц. Хорошенький у нее, должно быть, сейчас видок: черная тушь и синие тени перемешаны и размазаны по всему лицу.

Взглянешь – испугаешься!

Шмыгнув носом, Лина подняла голову и прищурилась. Но пусть кто]нибудь попробует ей хоть слово сказать! Впрочем, на душе у нее было так паршиво, что Лине, пожалуй, даже хотелось, чтобы с ней кто-нибудь заговорил.

«Ей все настолько безразлично, что она даже не позвонила ему! Не могла набрать паршивые семь цифр! Потратила бы пятнадцать минут своего драгоценного времени!..»

И Фрэнсис тоже хорош, нечего сказать! Она считала его почти своим отцом, а он просто предал ее! «Я не могу сказать тебе его имя...»

Лина с ужасом почувствовала, что сейчас снова разрыдается. Она отошла подальше от витрины, за дерево, и, усевшись на кучу срезанных веток, спрятав лица в колени, дала волю слезам.

Ведь мать знала, насколько все это важно для нее, но тем не менее оказалась слишком занята на своей работе, не позвонила отцу...

Всю жизнь Лина старалась подстраиваться под распорядок матери. Лина гордилась тем, что у Мадлен такая ответственная работа – ни у кого из родителей ее друзей такой не было. Поэтому она не раз запросто пропускала назначенные свидания, мирилась с проведенными в одиночестве ночами, старалась спокойно относиться к тому, что у них с матерью почти не бывало совместных обедов и ужинов. Но больше она с этим мириться не будет. Довольно!

Она раскрыла рюкзачок, вытащила пудреницу и посмотрела на себя в зеркальце. Влажные голубые глаза, пушистые черные брови, небольшие полные губы.

– Кто ты такая? – прошептала Лина, обращаясь к своему отражению. И кем был он – отец, оставивший ей это лицо и взрывной характер, а потом уехавший невесть куда?! Только он один мог ответить на все ее вопросы. Ее импульсивность, частое недовольство собой, ее раздражительность – все это наверняка унаследовано от него. Должно быть, он тоже такой.

Она припомнила свой вопрос: «Я похожа на него?»

Вспомнила и грустную улыбку матери. «Ты в точности такая же, как он».

И опять Лина позволила воображению унести ее в мир фантазий. Они были очень похожими, она и отец, – так сказала мать. Ее слова были – как подарок. Она была такой же, как отец! Значит, они не просто отец и дочь, значит, они – нечто большее, они гораздо ближе друг другу. Они обязательно подружатся. Отец не будет лгать ей и пилить ее с утра до вечера. Он не будет чуть живой приходить с работы поздно ночью, не станет допытываться, приготовила ли она уроки на завтра.

Лина совсем потеряла счет времени, думая об отце. Во всяком случае, времени прошло очень много: слезы успели совершенно высохнуть, а противная грусть превратилась в злость. Мать не имеет никакого права утаивать от нее правду об отце! Совершенно никакого.

Усталая и подавленная, Лина поднялась на ноги и вышла из-за кустов.

Аптека так и манила ее. Лина собралась было пойти домой, чтобы обо всем подумать как следует, но не смогла...

Ей нужно было как-то встряхнуться, сделать что-то совершенно необычное, поступок, который снова дал бы ей почувствовать свою силу и исключительность. Быстро оглядевшись по сторонам, Лина нацепила свой рюкзачок на плечо и по асфальтированной дорожке, обсаженной азалиями, двинулась к входу в аптеку.

Двойные стеклянные двери с тихим звуком распахнулись, как бы приветствуя ее. Лина оказалась в огромной аптеке, часть зала который занимал супермаркет. Казалось, что ее видно здесь отовсюду. Вызывающе одетую девочку-панка.

Лина ухмыльнулась, отлично понимая, что за ней в магазине наблюдают, чтобы при необходимости полиция знала описание ее примет. Лина двинулась привычным маршрутом. Перво-наперво она купила газету: если посетитель, войдя в магазин, сразу что-нибудь покупает, это притупляет бдительность продавцов и охраны. Она опустила два четвертака в прорезь автомата и получила свежий экземпляр небольшой местной газетенки. Сунув газету под мышку, Лина двинулась по главному проходу, затем свернула в сторону полок с косметикой. Она трогала все, что хоть немного интересовало ее, брала в руки футляры и коробочки, взвешивала их на ладони, внимательно рассматривала.

Она перебрала десятки предметов, и каждый клала обратно на прежнее место.

Наконец она увидела то, что искала: взяла в руки – и сердце ее забилось сильней. От волнения на губах появилась сдержанная улыбка.

Тоненький тюбик в яркой пластиковой упаковке – тушь для ресниц.

Лина огляделась, никого рядом с ней не было. Сердце в груди заколотилось сильней. Как большой молот. Ладони сделались влажными и липкими от пота. Лина испугалась. Ничего у тебя не выйдет, говорил ей внутренний голос.

Но внезапно в голову пришла другая мысль: только здесь, в ярко освещенной аптеке, где из-за угла в любой момент может появиться кто-нибудь, ей удастся подзарядиться адреналином. «Ну как, сможешь?! Или все-таки кишка тонка?!»

Лина прошлась взад-вперед по проходу, держа в руке тюбик с тушью. Рука так вспотела, что раза три-четыре пришлось перекладывать его из одной руки в другую. Дважды Лина делала вид, будто кладет тюбик на место: сначала возле полки с дезодорантами, затем у полки с аспирином.

У полок с зубной пастой она решилась.

Сунула тушь в карман.

Вот и все.

Тяжело дыша, с сильно бьющимся сердцем, Лина заставила себя, не торопясь, как ни в чем не бывало, еще немного погулять по залу аптеки. Постояла некоторое время у стенда с видеокассетами, задержалась у книжных полок и даже перелистала какую-то книжку из серии «ужасов». Ее внимание привлекли яркие обложки журналов, и Лина взяла и перелистала последний номер «Роллинг Стоунз».

Затем она очень спокойно прошла по проходу, мимо кассирши – к выходу. Стрельнув глазами по сторонам, Лина поняла, что рядом никого нет. Когда автоматические двери с тем же тихим шумом открылись перед ней, на лице Лины появилась усмешка.

И в эту самую секунду чья-то рука легла ей на плечо. Громкий мужской голос произнес:

– Минуточку, мисс!

Глава 9

Фрэнсис не спеша шел по вымощенной камнем старой дорожке, ведущей к дому семейства Фиорелли. От его взгляда не укрылось запустение вокруг, сорная трава, упорно пробивающаяся меж камнями дорожки. Еще в прошлое лето этот же сад выглядел ухоженным и элегантным, а теперь он производил впечатление заброшенного и умирающего. Кусты роз засыхали, земля под ними была усеяна разноцветными лепестками.

Подойдя к двери, Фрэнсис чуть замешкался. Небольшой козырек над входом защищал глаза от ярких солнечных лучей и давал прохладную тень. Справа от крыльца, в нише, находилась облупленная статуя Христа, чьи руки, подернутые плесенью, были распахнуты для объятия.

Сначала Фрэнсис решил было не входить. Но почувствовал на себе взгляд статуи и прочитал в лице Христа тайное осуждение своей нерешительности. Он дружил с семейством Фиорелли многие годы. Еще когда он и Энджел были детьми, они все вместе играли во дворе этого дома, вели бесконечные бейсбольные сражения с детьми Фиорелли.

Но те славные деньки давно миновали, и сейчас Фрэнсис пришел сюда совсем по другому поводу. Он вдохнул поглубже, ощутив аромат роз, – и наконец постучал в дверь.

В доме послышался какой-то неясный шум, затем белая, безо всяких украшений, дверь распахнулась. На пороге стоял худощавый, сутулый старик. Увидев гостя, он широко улыбнулся.

– А, здравствуйте, отец Фрэнсис! Входите, входите. – И старик отошел чуть в сторону, приглашая пройти.

Фрэнсис шагнул в прохладный дом. Первое, на что он сразу же обратил внимание, был запах: затхлый запах, какой бывает в домах, где не слишком часто убираются, где крыша так же настоятельно требует починки, как и запущенный розовый сад. Пройдя небольшой темноватый холл, Фрэнсис почти сразу попал в овальную гостиную, украшенную тремя – выходящими на разные стороны – некогда красивыми лепными арками. Множество семейных портретов, подернутых пылью, криво висели на гвоздях. Среди портретов были также и старые школьные фотографии детей, которые давно уже выросли и у которых сейчас были свои дети. Старенький телевизор стоял в углу, издавая хриплые и глухие, как из глубокого колодца, звуки.

Еще в прошлом году эту комнату украшали великолепной работы кушетка викторианской эпохи и красивый стол. Сейчас ни того, ни другого не было. На их месте стояла теперь металлическая, похожая на больничную кровать, а в углу пылилось инвалидное кресло.

Но оно было уже ненужным.

Фрэнсис снова пожалел, что пришел сюда, в этот скорбный мирок.

– Здравствуйте, – только и смог произнести он, чувствуя ком в горле.

Старик взглянул ему в глаза, лицо его было бледно и как будто измято. Фрэнсис припомнил, как выглядел этот человек много лет назад: теперь от когда-то крепкого мужчины остались одни только глаза. Раньше этот человек постоянно улыбался, и даже когда совершалось таинство причастия, ему бывало не так просто стереть улыбку с лица. Приходя на исповедь к Фрэнсису, он вечно шутил, рассказывая какой-нибудь свой «грех». Отец Фрэнсис не мог не усмехнуться за перегородкой исповедальни. «Благословите меня, святой отец, я положил тунца в куриный салат».

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить, святой отец? – спросил Фиорелли голосом, исполненным уважения. На его лице не было и следа улыбки.

Фрэнсис отрицательно покачал головой, положив руку на плечо старика, и сразу же почувствовал, каким худым и высохшим он сделался.

– Нет, спасибо, Эдвард. Как у нее дела сегодня?

Эдвард вновь посмотрел на Фрэнсиса, и тому показалось, что бледные щеки старика как-то еще больше ввалились, на лице появились новые морщины.

– Не скажу, что уж очень хорошо.

Фрэнсис подошел к постели и уселся на стоявший рядом скрипучий деревянный стул. Коленями он неосторожно, с глухим стуком ударился о металлическую раму кровати.

Лежавшая в постели женщина, Илия Фиорелли, медленно открыла глаза. Увидев святого отца, она улыбнулась.

– Отец Фрэнсис!

Эдвард сел у кровати с другой стороны и взял своей старческой, скрюченной рукой руку жены.

– Я так и думала, что вы сегодня заглянете, – прошептала Илия. Она хотела было добавить еще что-то, но приступ кашля прервал ее слова.

Фрэнсис посмотрел на бледное лицо старой женщины, обрамленное седыми, тщательно убранными волосами. Он взял другую ее руку, тонкую, почти невесомую, и дружески сжал ее.

Ее водянисто-голубые глаза спокойно смотрели на священника. Даже сейчас, когда она доживала последние свои дни на земле и когда единственным содержанием ее жизни сделалась все усиливающаяся боль, – от нее исходила совершенно особенная, мягкая доброта, всегда умилявшая Фрэнсиса.

– Благословите меня, святой отец, я согрешила. Она произнесла эти слова так мягко, так тихо, что ему пришлось нагнуться к ней, чтобы расслышать.

– С тех пор как я исповедовалась последний раз, прошло уже две недели. Я согрешила тем, что...

Фрэнсис прикрыл глаза, стараясь проглотить комок в горле. «Когда же ты в последний раз грешила, Илия, когда было такое?..»

Как Господь, будь благословенно в веках его имя, смог привести к такому жалкому концу эту женщину?! Она так любила всех, в жизни своей не причинила зла ни единой живой душе! Всегда помогала другим, заботилась о других и вот теперь лежит без сил, и раковая опухоль пожирает ее кости изнутри.

А что же будет делать Эдвард, ее муж, которому сейчас шестьдесят семь лет, после ее смерти?! Как сможет он жить в доме, созданном руками его жены?

– Эдвард, – мягко обратилась она к мужу, – сделай отцу Фрэнсису чашку чая.

Эдвард выпустил руку жены и медленно побрел на кухню.

Она подождала, пока он закроет кухонную дверь, и только потом заговорила:

– Святой отец... – начала она, сжав руку Фрэнсиса. – Я так переживаю за него, святой отец. В последнее время у него иногда бывает такое выражение лица... Он не готов остаться в одиночестве, без меня.

Фрэнсис легонько коснулся пальцами ее морщинистой щеки.

– Я помогу ему, Илия. Я буду с ним, если понадобится.

– Я уже скоро уйду... Боль такая... – Слезы потекли у нее по вискам на подушки, пальцы еще сильнее сжали его руку. – Пожалуйста, святой отец, позаботьтесь о нем. Пожалуйста...

Фрэнсис вытер мокрую дорожку от слезы у нее на щеке, попытался улыбнуться.

– Господь не оставит Эдварда, а Он может быть гораздо лучшей поддержкой, чем я. У Господа всегда... «Есть замысел...» – хотел было сказать Фрэнсис.

Хотел сказать, но не смог заставить себя произнести эти слова. Он говорил их тысячи раз в своей жизни и верил в то, что говорил, а вот сейчас просто не смог. Нужно было найти другие слова, такие, которые хоть немного могли бы унять боль этой добрейшей женщины. А вместо этого он молчал.

– Конечно, у Господа всегда есть замысел, – прошептала она, облегчая дело святому отцу. – Но просто... Мой Эдвард...

Слезы мешали Фрэнсису смотреть. Он попытался сказать что-нибудь значительное, но никаких новых слов не нашлось, и он просто отпустил Илии ее грехи (хотя был уверен, что у нее не может быть никаких грехов) и опять, в тысячный, наверное, раз, благословил ее.

– Благодарю, святой отец.

Фрэнсис смотрел в голубые глаза Илии, и ему казалось, что в этом взгляде отражаются те испытания и горести, которые выпали на долю этой женщины.

И внезапно для самого себя он задумался о том, о чем всегда запрещал себе думать...

В течение тридцати пяти лет отец Фрэнсис жил один, спал в одиночестве в своей неширокой деревянной кровати, застеленной бельем, которое пахло его же собственным лосьоном после бритья. И сейчас ему захотелось хотя бы однажды поспать на подушках, пахнущих женскими духами.

Достаточно ему просто смотреть на мир: любить только чужих детей, разговаривать лишь с женами других мужчин. Сейчас, сидя возле миссис Фиорелли, держа ее исхудавшую руку, он отчетливо понял, как много тихих радостей он не изведал в этой жизни. Он может окрестить еще миллион детей, но ни один из них никогда не назовет его «папой».

Фрэнсис оказался только наблюдателем в этой жизни. Он, конечно, любил Бога, но иногда, в холодные темные ночи, ему так недоставало простых человеческих отношений. Недоставало Мадлен. Сколько раз, особенно за несколько последних лет, он соскакивал ночью с постели, вставал коленями на твердый, ледяной пол и молил Господа, чтобы тот послал ему душевной стойкости и наставил его на путь истинный.

Мужество, фот чего ему всегда так не хватало и чем он должен был сейчас поделиться с миссис Фиорелли. Всю жизнь Фрэнсису требовалось мужество, но его никогда не оказывалось достаточно. Все мужество семьи забрал себе Энджел, тогда как Фрэнсису досталась вера – вся, без остатка.

Будь у него достаточно мужества, может быть, он сделал бы совершенно иной выбор много лет назад, пошел бы в жизни совсем другой дорогой.

Но случилось так, что тогда он выбрал слишком легкий путь. Мадлен была беременна, страдала от одиночества, и Фрэнсис предложил ей стать его женой. Но тогда его желание жениться на ней не было вполне искренним. И она поняла это, как вообще понимала все, с ним связанное. Она знала, как велика его любовь к Господу, знала, что эта любовь всегда будет главным чувством его жизни.

«Нет, Фрэнсис, – тихо плача, сказала она ему. – Оставайся моим самым близким другом, будь другом моему ребенку. Прошу тебя...»

Больше об этом они не разговаривали.

Они вообще о многом никогда не говорили...

Фрэнсис закрыл глаза и вслух начал молиться, прося не только за Илию, но и за себя.

– Верую в Бога, Отца и Создателя всего сущего. Верую в Иисуса Христа, его Сына, Господа нашего.

Слова молитвы как будто прохладной струей омывали разгоряченную голову Фрэнсиса, унося сомнения, успокаивая, очищая, – он весь словно растворился в молитве.

Голос Илии вторил ему:

– Верую в Духа Святого, святую Католическую церковь, приобщение Святых Тайн, в прощение грехов, верую в Рай и Ад и в бесконечность существования. Амен.

«...в прощение грехов...»

Чувство стыда охватило душу Фрэнсиса: нужно было настоять на том, чтобы Мадлен рассказала Лине всю правду об ее отце. Или он сам должен был все рассказать девушке.

Фрэнсис понимал, что ему не может быть никакого прощения до тех пор, пока он не сделает все как должно.

– Святой отец? – Голос миссис Фиорелли вернул его к действительности.

Фрэнсис тряхнул головой, отгоняя грустные мысли, и улыбнулся пожилой женщине.

– Прошу меня простить, миссис Фиорелли.

– У вас вдруг сделалось такое грустное лицо, святой отец... – сказала Илия. – Не представляю, что может так омрачить душу молодого священника?

Он мог бы солгать, мог напустить на себя непринужденный (приличествующий служителю церкви) вид, но сейчас Фрэнсису не хотелось этого, да и сил не было.

– Сожаления, наверное, – спокойным голосом ответил он.

Она вытянула дряхлую старческую руку и легким жестом коснулась его подбородка.

– Поверьте мне на слово, святой отец. Жизнь очень коротка, и единственное, что может вызвать сожаление, это то, чего вы не успели сделать.

– Случается так, что уже поздно что-либо делать.

– Такого никогда не бывает, – уверенно сказала она. – Никогда не бывает слишком поздно.

Энджел лежал в неудобной позе на кровати и пристально изучал потолок.

Ему было очень плохо. Так паршиво, что и не передать. Болело, казалось, все тело, а в тех немногих местах, где боли не было, чувствовалась страшная слабость. Даже просто дыхание давалось Энджелу с трудом. Почему-то начали мерзнуть пальцы. Поначалу он думал, что в этом нет ничего особенного. Но когда холод подобрался к ногам...

«Ослабление циркуляции крови...»

Именно эти слова в какой-то момент произнесла одна из медсестер, но сейчас Энджел понял, что под этим подразумевалось. Речь шла о смерти. Это был конец. Жизнь медленно оставляла его тело. Ведь еще вчера он готов был бороться со смертью, а сегодня вдруг почувствовал себя неимоверно уставшим.

Он неожиданно задумался: а ради чего, собственно, ему жить?! Само появление такой мысли не на шутку испугало его. Он попытался было выбросить из головы эти мучительные, ненужные сейчас мысли, но они против его желания возвращались к нему вновь и вновь. Он прожил жизнь, так и не оставив после себя никакого настоящего следа. Сейчас он отчетливо понимал это. Понять бы это раньше...

Вчера его навестил больной из соседней палаты. Том Грант.

– Это тихий ужас, – говорил Том. Он признавался в собственных страхах, неуверенности и говорил об этом так, словно тут и стыдиться было нечего. Вел себя так, как будто мужчина и не должен быть сильным.

Энджел поначалу вел себя как последний подлец и дурак. Ему не хотелось видеть себя отраженным в Томе Гранте. Он не хотел признаться, что болен так же тяжело, как Том.

– А, – сказал Энджел, – так, стало быть, ты уже можешь быть представлен к званию «дважды пациент с пересаженным сердцем»?

Том слабо усмехнулся.

Эта усмешка сразу уничтожила разгоревшийся было в душе Энджела гнев. А откровенность Тома окончательно сломила притворство, которым пытался защитить себя Энджел.

– Самое отвратительное, – говорил Том, – это ждать донора. Ощущаешь себя чудовищем, каким-то извращенцем, так как приходится ожидать смерти другого человека. Как проклятие какое-то!

Энджел внимательно посмотрел на Тома, на его полное, распухшее от лекарств лицо, на плохо сидящую пижаму, скрывавшую шрамы на теле. Затем посмотрел в усталые глаза Тома – и у него возникло ощущение, что он видит в них собственное будущее.

К своему ужасу, Энджел почувствовал, что готов разрыдаться. Он просто не мог припомнить, когда еще испытывал подобное унижение.

– Ох дьявол... – пробормотал он и вытер рукавом пот с лица.

– Я пролил столько слез, сколько, наверное, не всякому ребенку удается выплакать в детстве. Так что об этом не переживай. – Том пододвинулся поближе. – Нужно сосредоточиться на мысли о том, насколько лучше будешь чувствовать себя, когда все останется позади. Я понимаю, это нелегко – так думать, но как только все кончится... Ты поймешь потом... ну, словно тебе выпал огромный выигрыш.

Энджел вздохнул. Ах, как бы ему сейчас хотелось обладать такой простой и незамысловатой верой.

– Со мной так не будет, поверь. Бог ни за что не даст мне другого шанса. – Он криво усмехнулся. – Но роптать на это я не имею никакого права. Я всю жизнь был таким идиотом, ты таких и не встречал, наверно, никогда!

– Не надо так о себе говорить, – перебил его Том. – Нечего замешивать сюда мораль, добро или зло, или искупление грехов. На все это надо смотреть только с медицинской точки зрения... Именно так вот просто. Хороших людей убивают так же часто, как и плохих. Что же касается второго шанса, то могу сказать: всякий человек имеет на него право.

Энджелу хотелось в это верить. Однако он прожил уже достаточно долго, чтобы понять: он закоренелый, отъявленный эгоист. У него дьявольский характер, испытания славой он тоже не выдержал. Ему ни за что не удастся измениться. Он с этим смирился. Да и зачем ему сейчас меняться?! Какой в этом смысл?

Он умирает. Энджел окончательно осознал это, и после того как Том отправился в свою палату, Энджел долго лежал неподвижно, прислушиваясь к себе, к своему дыханию, к каждому новому удару все больше слабевшего сердца. Волна одиночества нахлынула на него. Хотелось, чтобы хоть кто-то посидел с ним возле постели, подержал бы его за руку, утешил, обнадежил.

«Он не такой, как ты, Энджел. Его очень легко обидеть...»

Он вновь припомнил эти слова Мадлен. В своей жизни ему довелось любить лишь двух людей – Фрэнсиса и Мадлен. И он как-то сумел им обоим причинить боль.

Все безумие этой ситуации заключалось в том, что он совершенно не хотел этого, по крайней мере осознанно. Внезапно Энджел задумался о прошлом, о том времени, когда однажды его старший брат • которому было тогда от силы лет восемь, никак не больше, – спрятал Энджела от пьяной матери и попытался (безуспешно, правда) перевести ее гнев на самого себя. Вспомнил, как они, еще совсем маленькими, забирались с Фрэнсисом в свое укромное местечко, расположенное среди деревьев, неподалеку от трейлерной площадки, и делились друг с другом разными мальчишескими секретами.

Куда же все это делось, что случилось с Энджелом с тех пор?..

Он медленно протянул руку, взял телефонную трубку и набрал номер Мадлен, оставленный ею. На третьем гудке включился автоответчик.

Энджел оставил свое послание и положил трубку на рычаг.

Энджел уже почти заснул, когда вдруг услышал звук открываемой двери. Кто-то тихо вошел в палату.

Он с облегчением подумал, что пришла медсестра с очередной порцией лекарств.

Открыв глаза, Энджел увидел высокого мужчину, стоявшего напротив двери. У него были пшеничные волосы, бледная кожа и голубые глаза. Одет он был в серый свитер и потертые джинсы. Энджел не сразу понял, кто бы это мог быть. И внезапно догадался.

– О Господи, – прошептал он. – Неужели ты, Франко?

– Привет, Энджел. – Прошло много лет, но голос его оставался все тем же.

В первую минуту Энджел был в совершенном восторге. Слава Богу, что хоть кому-то еще есть до него дело, хоть одна живая душа пришла его проведать. Затем он вспомнил о Мадлен, о Фрэнсисе и Мадлен, и волна ревности накатила на него, отчего радость сразу померкла. Но через мгновение он уже почувствовал себя виноватым в том, что предал Фрэнсиса, причинил ему столько душевных страданий. Энджел принужденно улыбнулся.

– Так рад видеть тебя, братишка! Как хорошо, что ты нашел время прийти!

Фрэнсис вздрогнул, как от удара. Энджел тотчас же почувствовал себя полным ничтожеством. Но ведь у них иначе и не бывало: о чем бы они ни говорили с братом, Энджел никогда не находил нужных слов.

– Давно ты здесь?

– Я бы не сказал, – Энджел после нескольких неудачных попыток смог наконец сесть на постели. – В Орегоне у меня случился еще один сердечный приступ, и они самолетом доставили меня вот сюда.

– Еще один?! Энджел пожал плечами.

– Врачи говорят, что произошел сбой, просто сбой в работе сердца, но у меня такое ощущение, словно это самый что ни на есть настоящий приступ.

– Но все будет в порядке, я надеюсь?

– Я всегда выкарабкиваюсь, знаешь ведь сам. – Энджел хотел сопроводить свои слова легкой улыбкой, но улыбка не вышла. – Они накачали меня кучей лекарств, для того чтобы перевезти сюда. Еще раз накачают – и отправят домой. Так что не переживай.

Фрэнсис взял стул и сел у кровати. Он выглядел сейчас старше своих тридцати пяти лет, в голубых глазах сквозила грусть, и от этого Энджел чувствовал себя как-то не в своей тарелке. Ведь Фрэнсис всегда слыл неисправимым оптимистом.

– Ну а как твои дела, Франко? Фрэнсис не улыбнулся.

– Ничего себе вопрос! Попробуй ответь так сразу. Столько лет прошло... Что именно ты хотел бы от меня услышать? Что-нибудь вроде «у меня все отлично. А ты как?»

Вот и опять Энджел спросил что-то не то. Он хотел наладить разговор, но у него это никак не получалось. Они с Франко соперничали всю жизнь, по крайней мере Энджел всегда пытался взять верх над Фрэнсисом. И Фрэнсис знал об этом. Он не знал только, как прекратить эту глупую борьбу и просто сказать: «Давай начнем все по-новому».

– Ты уже виделся с ней? – спросил Фрэнсис.

А вот тут уже нечего изображать скромность и притворяться перед Франко. Нечего валять дурака переспрашивая, кого это он имеет в виду.

– Да, я видел ее.

– И?

Энджел изучающе посмотрел на брата: волосы его по-прежнему были светлыми, фигура оставалось стройной и поджарой, как у бегуна-стайера. Да, это был прежний Фрэнсис, безупречный во всем: приятной наружности, честный, с безупречными моральными принципами. С таким мужчиной любой женщине будет спокойно. Он-идеально подходил на роль утешителя для шестнадцатилетней девушки с разбитым сердцем.

При этой мысли у Энджела внутри все вскипело.

– Так что? – переспросил Фрэнсис.

– Что ты пытаешься из меня вытянуть, Франко? Переспал ли я с ней?! Нет, не переспал. А если бы попробовал, то монитор запросто мог сгореть.

В глазах брата сразу появилось выражение отчужденности и явного разочарования. Фрэнсис вздохнул, провел рукой по волосам.

– Да это я и сам понимаю. Знаю, что ...ничего такого не было. Я ведь совершенно не об этом спрашиваю.

Под пристальным взглядом брата Энджел почувствовал себя каким-то гадким насекомым. И самое отвратительное, Энджел понимал, что все эти переживания и мысли существуют лишь у него в голове: Фрэнсис не чувствовал возникшего напряжения, не мучился от возрождения былого соперничества между ними. Но как всегда, в присутствии Фрэнсиса Энджел раскрывался во всей красе: все самое отвратительное в нем вылезало наружу.

– А ты как, спишь с ней помаленьку? – поинтересовался Энджел, ненавидя себя за этот вопрос и одновременно чувствуя, что не может не задать его.

Фрэнсис молча посмотрел на брата. Он молчал долго, и каждая секунда казалась Энджелу вечностью.

– Я священник, – ответил он наконец.

Энджел ощутил сначала огромное облегчение. Затем прилив непонятной гордости. Он вспомнил, как они много раз сидели на ступеньках их трейлера, и Фрэнсис рассказывал о своей мечте сделаться священником.

– Ну что ж, похвально, похвально...

– Как бы то ни было, а все к лучшему. Когда я сделался священником, мать почувствовала, что одно это спишет ей все грехи.

Энджел неожиданно для самого себя улыбнулся. На мгновение ему почудилось, что вернулись старые времена, что они опять стали детьми.

– Ну, если уж она попала в рай, то – черт меня подери!.. Фрэнсис улыбнулся.

– Вот-вот...

– Слушай, а как чувствуешь себя, когда становишься священником, а?

– Отлично чувствуешь. Разве только временами бывает немножко одиноко.

Энджел повнимательнее посмотрел на брата и заметил в его голубых глазах грусть и легкую неудовлетворенность. Он понял – как нередко понимал многие, касавшиеся Фрэнсиса вещи, – понял, что Фрэнсис вновь говорит о Мадлен.

– Ты ведь любишь ее.

Фрэнсис прищурился, затем издал короткий смешок.

– Ты всегда умел читать мои мысли. Да, я люблю ее.

Больно было услышать этот ответ, спокойное подтверждение тому, что и после стольких лет было небезразлично Энджелу.

– И она тебя любит, – сказал он. – Непонятно только, куда ты смотришь и о чем думаешь?

– Она не католичка.

Энджел усмехнулся. Фрэнсис, разумеется, просто ушел от ответа. Раздражение все более овладевало им. «Вот что, – приказал он себе, – сейчас ты наконец заткнешься, и тогда тебе полегчает». Но его уже понесло.

– И чем же вы с ней занимались, когда я смылся? Небось утешал ее как мог?

Лицо Фрэнсиса внезапно сделалось жестким.

– После того как ты смылся, она осталась совершенно одна. Алекс вычеркнул ее из завещания и выбросил из дома. Ей нужен был хоть кто-нибудь рядом!

– И ты оказался тут как тут, – саркастически произнес Энджел.

– Оказался там, где должен был находиться ты! Энджел поморщился.

– Ладно, братец, туше.

Фрэнсис наклонился почти к самому лицу Энджела.

– А что же, скажи на милость, ей, по-твоему, нужно было делать?!

Энджел зажмурился. Он не желал испытывать стыд! Слишком много воды утекло с тех пор. К тому же у Мадлен все сложилось совсем неплохо.

– Она так верила тебе, Энджел, – спокойным голосом произнес Фрэнсис, отодвинувшись. – Мы оба очень в тебя верили.

Энджел почувствовал себя весьма неловко.

– Ну что ж, в жизни и не такое случается. Многие люди, в которых веришь, могут обмануть ожидания.

– Но люди стараются потом измениться, просят прощения, стараются как-то загладить свою вину.

– Только, ради Бога, давай обойдемся без нравоучений! Поздновато мне меняться, извиняться и пытаться загладить свою вину. Все хорошо в свое время. А я уж как-нибудь дотяну свой век таким, какой есть.

– Значит, ты не намерен более видеться с Мадлен?

– Она мой врач.

– Ты отлично понимаешь, что я не это имею в виду. Энджел вскинул голову.

– Слушай, Франко, мне уже все это осточертело. Ты не хотел бы, чтобы я спал с ней, – именно это ты сейчас и пытаешься сказать, но боишься сказать прямо и ходишь вокруг да около. Что, скажешь, я не угадал?!

– Я не хочу, чтобы Мадлен опять страдала. Она такая... хрупкая, легкоранимая.

Энджел вдруг припомнил, какой строгой и неприступной Мадлен выглядела у его кровати совсем недавно, когда выносила ему неутешительный приговор, – и рассмеялся.

– Ну конечно, хрупкая, прямо как китайская ваза.

– Нет же, Энджел, я совершенно серьезно! Ей потребовались многие годы, чтобы как-то оправиться после того, как ты ее бросил. Не разбивай ее сердце второй раз.

Энджел горестно улыбнулся.

– Не волнуйся так, старичок. Если у кого и разбитое сердце, так это у меня.

С печальным вздохом Фрэнсис поднялся со стула.

– Я собираюсь съездить в Орегон, пробуду там до конца месяца. Но мог бы и отменить поездку...

– Если я завтра подохну?! Не беспокойся, со мной будет все в порядке.

– Как только вернусь, непременно навещу тебя. Если, конечно, ты вновь не исчезнешь.

Энджел вздохнул. Неожиданная любовь к брату вытеснила из его груди раздражение. И опять – уже в который раз в жизни! – Энджел пожалел, что не сумел вовремя сдержаться и прикусить свой длинный злой язык.

– Я буду ждать здесь же, Франко.

– Вот и замечательно.

Энджел изобразил широкую улыбку.

– Извини, что накричал тут на тебя, братишка. И спасибо, что заглянул.

Фрэнсис долгим взглядом посмотрел на Энджела, затем медленно улыбнулся.

– Всегда-то ты извиняешься.

– Вот-вот! – неожиданно мягко согласился Энджел, ошарашенный правдой, заключавшейся в словах брата.

Глава 10

Магазинная кража.

Телефонная трубка выскользнула из рук Мадлен и с громким стуком упала на пол. Ее так сильно качнуло, что она вынуждена была ухватиться за кухонный стол. Сердце колотилось, в теле разлилась какая-то нехорошая слабость. Мадлен сделала глубокий вдох, затем еще один и еще. Она распрямила плечи. К этому ее приучили многие годы тяжелой тренировки. «Прекрати пускать нюни, подружка. Теперь уже нечего кукситься...»

Она как будто услышала рядом громкий голос отца: «Подтянись, ты ведь Хиллиард, а не какой-нибудь глупый напуганный до безумия кролик! Черт возьми, дочка, ты заставляешь меня краснеть...»

Мадлен передернула плечами и поспешила отогнать от себя эти неприятные воспоминания.

– Бери свою сумочку, – сказала она вслух, и голос ее странно гулко прозвучал в пустой кухне. С трудом нагнувшись (спина вдруг сделалась какой-то деревянной), Мадлен подняла трубку и положила ее на рычаг, стараясь все делать как можно спокойней. Затем сняла с вешалки сумку, перекинула через плечо ремешок и направилась к дверям.

Когда она протянула руку, чтобы открыть дверь, кто-то постучался. Мадлен застыла на месте. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Фрэнсис.

– Привет, Мэдди!

Она обратила внимание на то, что он сегодня необычно серьезен. Однако сейчас у Мадлен не было времени размышлять об этом.

– Привет, Фрэнсис, – механически ответила она. Она ожидала, что он что-нибудь скажет или сделает.

Однако Фрэнсис молча застыл на месте. Несколько сбитая с толку, она смущенно заморгала.

– Ну как, есть у нас какие-нибудь планы относительно ужина?

– Нет, я уезжаю в Портленд сегодня вечером, меня не будет несколько недель. Но... понимаешь, мне кое-что хотелось обсудить с тобой. Я виделся с Эн...

– Ах да! В Портленд! Что ж, удачной тебе поездки. – Она рассеянно улыбнулась Фрэнсису, ожидая, что тот уйдет. Но поскольку Фрэнсис не уходил, она сказала: – Я прямо сейчас должна уехать... в городе у меня дела.

– Мэдди, я хочу сказать тебе что-то очень важное. – Он наклонился и участливо посмотрел ей в глаза. – Что случилось, Мэдди?

От его вопроса, заданного таким ласковым тоном, она едва не расплакалась. Черт побери, даже с Фрэнсисом ей было не так просто заговорить о своих затруднениях.

– Лина попала в беду. Она... – Голос Мадлен перешел в шепот. – Ее забрали в полицию за кражу из магазина.

– О Господи... Это я во всем виноват!

– Что?

– Давай-ка, подброшу тебя в полицейский участок. – Он обнял ее за плечи и повел с крыльца.

На ходу Мадлен успела захлопнуть дверь, позволяя Фрэнсису вести себя в сторону гаража. Но через несколько шагов она поняла, что следовало бы все делать иначе. Во время ее стычек с Линой она столько раз позволяла Фрэнсису подставлять дружеское плечо, брать на себя львиную долю ее забот. Пора уже было самой начать справляться со своими трудностями. Быть не только стротим доктором, но и сильной женщиной.

Мадлен внезапно остановилась.

Фрэнсис взглянул на нее.

– Мэдди?

– Я должна все это распутать сама, без твоей помощи, Фрэнсис. Я ее мать.

– Хорошо, я оставлю мой портлендский телефон. Мадлен подняла к нему лицо и ласково пригладила рукой его непокорные волосы.

– Сегодня же вечером позвоню и сообщу, как все прошло.

– Обязательно? – спросил он, не глядя ей в глаза. В его голосе чувствовалось сильное волнение.

Мадлен коснулась кончиками пальцев щеки Фрэнсиса, вынуждая его посмотреть на нее. Когда их взгляды встретились, она увидела слезы у него на глазах. Это весьма смутило Мадлен.

– Я что-то не то сделала?

Он секунду помолчал, затем сжал ее руку и покачал головой.

– Нет. Я просто... Голос его прервался. – Сегодня Лина зашла ко мне. Я очень огорчил ее.

– Ох, Фрэнсис... – она попыталась выдавить на лице хоть подобие улыбки. – Это я, Фрэнсис, именно я огорчила ее.

– Не будь жадной, Мэдди. На сей раз и я приложил к этому руку.

Она поколебалась.

– Не знаю, может, тебе и вправду поехать со мной? А, Фрэнсис?

– Нет, она твоя дочь, тебе и распутывать все это дело. А кроме того, мне уже пора. Четыре пары молодоженов нуждаются в наставлении, которое им может преподать только их холостой священник. – Фрэнсис иронически улыбнулся и покачал головой.

Мадлен хотела было еще что-то добавить, но не знала, что Фрэнсис хотел бы сейчас услышать от нее, не понимала, как ей вести себя с ним сейчас. В первый раз они стали словно бы чужими друг другу.

– Поезжай осторожно, – сказала она, не найдя никаких других подходящих слов.

– Разве я всегда не езжу осторожно?

Она кинула выразительный взгляд на помятое крыло его машины. Фрэнсис коротко улыбнулся.

– Ладно, поеду, пока ты совсем не раскритиковала мои водительские способности. Удачи тебе.

Она понаблюдала за тем, как Фрэнсис, пригнув голову, нырнул в свой старенький потрепанный «фольксваген» и завел двигатель. Машина, громко тарахтя, двинулась по узкой дороге, свернула за угол и скрылась из глаз. Вот она и опять осталась одна.

Глядя на пустую улицу, Мадлен тихонько вздохнула. Фрэнсис, ее Фрэнсис, чистая душа, Фрэнсис, который так любил ее и Лину, так стремился к тому, чтобы сделаться частью их жизни. Подчас она забывала о том, как легко ранить этого человека.

Сожаление и грусть охватили ее. Вот и опять она сделала неверный шаг.

Но ничего, она постарается все исправить.

Как только Фрэнсис вернется из этой своей поездки, она сделает так, чтобы он как можно скорее позабыл обо всем, что произошло меж ними сегодня.

В Ювенайл-Холле было полно народа. Люди, как муравьи, торопливо пересекали комнату в разных направлениях, разговаривая и энергично жестикулируя на ходу. Пол в помещении был выложен кафельной плиткой, стулья из пластика коричневого цвета стояли вдоль стены. Большинство этих стульев сейчас пустовало, на некоторых сидели какие-то люди. Вид у них был такой же взволнованный, как и у Мадлен. Посередине комнаты за массивным рабочим столом восседала блондинка: она отвечала на телефонные звонки, время от времени кивком головы указывая некоторым посетителям, куда им следует идти.

Мадлен казалось, что все обращают на нее внимание. Она прошла через весь холл и подошла к столу.

Женщина за конторкой посмотрела на нее и произнесла:

– Привет.

Мадлен пришлось говорить громко, чтобы перекричать шум вокруг.

– Я пришла, чтобы забрать свою дочь, Лину Хиллиард. Женщина посмотрела какие-то списки на столе.

– А, кража из магазина. Ее случаем занимается Джон Спенсер из службы социальной помощи. Он в 108-й комнате. Это туда: по коридору, вторая дверь направо.

Мадлен пришлось пробираться через толпу. Она шла, прижимая к груди сумочку^! стараясь не встречаться ни с кем глазами. Уже подходя к 108-й комнате, она так испугалась, что не представляла, как будет вести разговор. Мадлен пришлось немного постоять у двери, переводя дух, затем она постучала и вошла.

В комнате за громадным и неуклюжим металлическим столом сидел молодой негр. Стены кабинета были выкрашены в коричневый цвет, три стаканчика с остывшим кофе выстроились в ряд перед сидящим. При появлении Мадлен он оторвался от бумаг и поднял голову.

– Чем могу быть полезен?

– Я доктор Мадлен Хиллиард, мать Лины Хиллиард. Он понимающе кивнул, перебрал бумаги, лежавшие не столе, и, вынув одну из кипы, положил перед собой.

– Садитесь, пожалуйста, доктор Хиллиард. Мадлен подошла к маленькому металлическому стулу черного цвета и села на самый его краешек.

Несколько секунд он изучал бумаги перед собой, затем взглянул на Мадлен и улыбнулся.

– Ваша дочь – настоящая злючка!

– Увы.

– Детектив, работающий в магазине «Сэйвмор драгз», поймал ее за руку, когда она пыталась вынести из магазина какую-то косметику. Он все видел на видео, в магазине установлены камеры. Хотите посмотреть запись?

Чепуха, Лине вовсе не нужна была никакая косметика... Мадлен отлично понимала, почему девочка сделала это. Мать не выполнила своего обещания, и Лина решила отомстить таким образом.

– Нет, не хочу.

– Ну и отлично. А то бывает, некоторые родители никак не могут поверить, что их дорогие детишки способны на что-то нехорошее. – Он отъехал вместе с креслом от стола и поднялся. – Вот так, собственно, обстоят дела. Поскольку с ней такое случилось впервые, администрация аптеки склонна замять это дело.

Мадлен вздохнула с явным облегчением. Но не успела она и слова сказать, как Спенсер продолжил:

– И все-таки определенное наказание она должна понести. Нужно, чтобы она как следует прочувствовала последствия собственного проступка.

Он посмотрел в глаза Мадлен.

– Она испугана, впрочем, попадая к нам впервые, обычно все бывают испуганы. Но дальше с ней должны разбираться уже вы сами.

Она хотела было спросить, что же ей теперь делать, хотела попросить совета и помощи, но не знала, как лучше начать. Слова застревали у нее в горле. Мадлен прочитала десятки книг об отношениях между взрослыми и детьми в семье. И во всех книжках говорилось, что с Линой следует серьезно поговорить, обсудить ее поведение и научить ее самостоятельно принимать решения. Советы были хорошие, спору нет, но совершенно невыполнимые, учитывая натянутые отношения между Мадлен и Линой. Другой способ «серьезно поговорить», известный Мадлен, был тот, которым часто пользовался ее собственный отец.

– Я достаточно давно уже здесь работаю, доктор Хиллиард, и могу с уверенностью сказать вам, что ваша дочь на пороге действительно крупных неприятностей. – Спенсер сел на стул рядом с Мадлен. – Она совершила этот отчаянный шаг с целью как-то привлечь ваше внимание. Но не исключено, что в следующий раз последствия могут оказаться куда более серьезными. Уровень самоубийств среди подростков...

Мадлен охнула и опустила глаза, уставившись на свои стиснутые на коленях руки. Самоубийство.

– Может быть так, что она уже совершала подобное когда-либо раньше? – Мадлен сформулировала вопрос именно так, хотя в действительности хотела узнать: сколько раз уже она не замечала таких сигналов бедствия.

– Судя по тому, как именно она совершила кражу, могу предположить, что она делает это далеко не в первый раз.

Мадлен прикрыла глаза. Ну конечно же, Лина и раньше совершала подобное. Будь Лина еще чьей-нибудь дочерью, Мадлен давно бы уже обратила внимание на то, что ее поведение вызывает тревогу: что ребенок выглядит неудовлетворенным, раздраженным, непокорным, что ребенок требует к себе внимания со стороны взрослых. Доктор Хиллиард уже давно посоветовала бы родителям такой девушки, что следует внимательнее отнестись к внезапным изменениям в ее поведении, к резким переменам в рационе питания, к потере аппетита. И уж конечно, нельзя выпускать из поля зрения тех, с кем общается девушка: молодых людей, внешний вид и поведение которых не внушают особого доверия.

Все эти предостережения напрямую относились к Лине. Решительно все. Появившийся у нее недавно интерес к «тяжелой» музыке, неистовые вспышки гнева, сопровождаемые жутким криком, прогулы занятий в школе, новая одежда, новые отношения с матерью. Лина была типичным подростком в переходном возрасте. Возможно, она сама не отдавала себе отчета в том, что ее последний поступок был отчаянным криком о помощи.

О Господи... Ведь девочка никогда не была особенно сильной...

– Доктор Хиллиард?

Мадлен медленно подняла голову и посмотрела на сотрудника службы социальной помощи.

– Я бы и хотела ей помочь, мистер Спенсер, но... – казалось, слова замирали у Мадлен на языке. Тяжело было признавать это, но Мадлен боялась сложившегося положения. Как же такое вообще возможно: строгий врач, умеющий ставить на место даже самых «трудных» пациентов, оказался совершенно беспомощен, когда речь зашла о его собственном ребенке. Слезы стыда навернулись у Мадлен на глаза.

– У меня ведь у самого шестнадцатилетняя дочь, доктор Хиллиард. Можно любить детей больше жизни и давать им все возможное, что только в ваших силах. И... – Он пожал плечами. – В итоге все равно получается черт знает что.

– Мне... мне нужно было раньше приучать ее к дисциплине. Больше времени проводить...

– Речь сейчас вовсе не о том, кто конкретно виноват, доктор Хиллиард. Вы – мать, она – подросток – вот и все. Поверьте, сейчас не время выяснять, кто прав, кто виноват. Главное сегодня – сосредоточиться на переменах в ваших отношениях с дочерью.

Она заставила себя отбросить жалость.

– И как же именно это сделать?

– Очень непростой вопрос. Я, например, действую со своей дочерью настойчивостью и предельной откровенностью. – Он ободряюще улыбнулся. – А если это не срабатывает, я запрещаю ей смотреть телевизор, не даю болтать по телефону.

Мадлен удивленно вскинула голову. Не такого совета она ожидала. Она слишком хорошо помнила собственное детство, постоянные наказания отца, пытавшегося сделать ее «дисциплинированным ребенком». В желудке сразу сделалось нехорошо.

– И неужели это срабатывает?! Ведь во всех книжках говорится о том...

В ответ, даже не дослушав, он только махнул рукой.

– Книги книгами, там написаны правильные слова, но приходит в жизни такой момент, когда простые уговоры оказываются бесполезными: подростку нужны ясные и понятные правила, которым он должен следовать. И потому я намерен добиться, чтобы она извинилась перед управляющим аптеки. – Он встал со своего места. – Вот так, доктор Хиллиард. А теперь, почему бы нам не пойти за вашей дочерью?

Лина лежала, свернувшись калачиком, на грязной, вонючей койке. Она давно уже устала плакать.

В этом мрачном, темном помещении никогда не бывало абсолютной тишины: где-то вдалеке клацали укрепленные стальнЬши решетками двери, слышались какие-то невнятные голоса, кто-то тоненько визжал, наверное, какой-нибудь подросток, в коридоре мимадвери грузно топали чьи-то шаги. При каждом звуке Лина все сильней сжималась в комок.

«Если тебя поместят в настоящую тюрягу, детка, то это место тебе санаторием покажется». Эти слова сотрудника службы социальной помощи снова всплыли у нее в мозгу. На Лину опять накатил страх. Она вспоминала свою домашнюю постель – большую, чистую, застланную бельем из магазина «Лаура Эшли».

– Я люблю омлет с ветчиной и сыром, – прошептала она, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза и в горле опять появляется комок.

И почему она вела себя с матерью, как самая последняя дрянь?! Лина ведь отлично понимала, что мать из кожи вон лезла, только бы дочери было хорошо. Лина уже давно замечала усталое лицо матери, замечала, что даже косметикой перестала пользоваться (не до того), что она как-то слишком радостно улыбалась, желая под улыбкой спрятать отчаяние.

Конечно, она знала, что мама любит ее и хочет ей только добра. Почему же Лина никак не могла остановиться: с каждым днем становилась все злей и злей, все чаще делала матери больно? Иногда она даже не могла объяснить, почему ведет себя так. Просто она чувствовала себя несчастной. Сегодня Лина решала, что она слишком толстая, а на следующий день ей уже казалось, что она худая, как щепка. И едва не через день на Лину находила плаксивость без всякой причины, просто так.

Ей хотелось, чтобы вокруг ничего не менялось. Лина не желала быть такой скверной, не хотела чувствовать себя несчастной и потерянной весь день, хотела найти себе место в жизни.

Лина понимала, что для матери она – сущее наказание. Мадлен была редкостно талантливым ребенком, уже в пятнадцать лет она сумела получить диплом о среднем образовании. Святая Мадлен, у которой каждый волосок на голове лежал один к одному, Мадлен, которая в одиночку растила дочь и одновременно училась в медицинском колледже, которая никогда не выходила из себя, никогда не плакала, не просила никого о помощи.

– Господи, никогда больше не стану красть из магазинов, – упавшим голосом произнесла вслух Лина и зажмурила глаза, чтобы из глаз опять не полились слезы.

Дверь в ее камеру с лязгом распахнулась.

– Хиллиард, подъем!

Лина быстро обернулась к двери, затем, уже медленнее, спустила ноги на пол, чувствуя, как сердце бешено заколотилось в груди.

– Куда это меня?

Полная женщина в форме невозмутимо взглянула на девушку.

– Что еще за вопросы? Сказано – вставай! – Она мотнула головой в сторону коридора. – Шевелись!

Обняв себя за плечи, Лина прошла мимо женщины; Стараясь не торопиться, она, опустив глаза, пошла в сторону холла.

Они подошли к еще одной запертой двери. Женщина нажала кнопку переговорного устройства и очень громко произнесла в него:

– Хиллиард!

Дверь распахнулась. На мгновение Лина замешкалась. Женщина подтолкнула ее, и первый, кого девушка увидела за дверью, был Джон Спенсер. И только потом она заметила свою мать.

Лина смотрела на Мадлен: у матери были грустные глаза, губы разочарованно дрожали – девушку охватило тяжкое чувство вины. Она хотела было броситься в объятия матери, хотела, чтобы та приласкала ее, успокоила. Однако ноги как будто приросли к полу.

– Лина, – внушительно произнес мистер Спенсер, – твоя мать хочет забрать тебя домой. И заберет – но только после того, как ты принесешь извинения управляющему «Сэйвмор драгз».

И он с глухим стуком поставил на стол рюкзачок Лины. Лина с усилием кивнула.

– О'кей. – Слово получилось похожим на писк. Спенсер подошел к девушке вплотную, так, что его тень упала Лине на лицо.

– Ну, девочка, ты пробыла в камере час с небольшим. Уверен, что ты не захочешь это повторить.

От страха она ничего не могла ответить.

– Твоя мать будет держать меня в курсе ваших дел. Если ты будешь причинять ей еще какие-нибудь неприятности... – он намеренно не договорил. – Поняла, нет?

– Да, – прошептала она.

– Что «да»? – громогласно переспросил он.

– П-поняла, сэр.

– Отлично. – Он обернулся к Мадлен. – Теперь можете забрать ребенка домой, доктор Хиллиард. Раз в неделю буду обязательно вам звонить. Полагаю, впрочем, что это последний подобный инцидент. Мадлен кивнула.

– Благодарю, мистер Спенсер.

Спенсер вышел, оставив Лину наедине с матерью. Несколько секунд они стояли неподвижно, глядя друг на друга.

Лина попыталась придумать, что ей следует сейчас сказать и как сказать.

– Знаешь... В общем, ты извини меня, мам... После бесконечно долгой паузы Мадлен, которая былатв не меньшем смущении, чем дочь, наконец смогла ответить.

– Мне и самой очень жаль, что все так... – она неуверенно шагнула вперед и протянула руку дочери.

Но этого было явно недостаточно. Больше всего на свете Лине хотелось сейчас, чтобы мама обняла ее, но она не знала, как попросить об этом, не оказавшись как-нибудь ненароком в смешном и дурацком положении.

Мадлен медленно опустила руку.

– Пожалуй, нам сейчас нужно отправиться домой и серьезно поговорить.

Лина смотрела на мать, чувствуя себя в эту минуту более одинокой, чем когда бы то ни было, ей казалось, что их с матерью сейчас разделяет огромное расстояние. Слезы снова чуть не брызнули у девушки из глаз, и она была вынуждена отвернуться.

– Конечно. Как скажешь.

Мадлен понимала, как сильно Лина напугана всем, что с ней произошло, как ей нужна сейчас материнская поддержка. Но она также боялась, что если сразу не поставить дочь в определенные рамки поведения, то Лине же будет потом от этого хуже.

– Бери свои вещи, – тихо, но твердо произнесла Мадлен. – Пора домой отправляться.

Идя совсем близко друг от друга, в тягостном молчании, они вышли из здания на воздух. Солнце слабо светило: холодный золотой диск, не способный никого согреть. Так же молча они сели в «вольво» и поехали в сторону аптеки. Мадлен издали понаблюдала за тем, как Лина принесла свои извинения управляющему. Когда Лина повернулась, чтобы идти к машине, Мадлен увидела, что лицо у дочери заплаканное.

О Господи, как же это тяжело – смотреть, как плачет твой ребенок!.. Мадлен хотелось обнять Лину, прижать к себе, успокоить, но она, собрав всю свою выдержку, оставалась неподвижной и суровой. Ни слова не говоря, они с Линой опять сели в автомобиль и тронулись с места.

К тому времени, когда приехали домой, нервы Мадлен были натянуты до предела. Одно дело – решить, что с этой минуты становишься строгой и непреклонной мамой, и совсем другое – говорить «нет» ребенку, которого любишь больше жизни. «Нет», которое и означает нет.

Мадлен заглушила двигатель. Пока она брала сумочку, Лина выскочила из машины, побежала к дому и скрылась за дверью.

Когда Мадлен вошла в прихожую, Лина уже висела на телефоне. Голос ее раздавался громко, отчетливо, перемежаясь веселым смехом.

– И тогда они заперли меня в камере... Да, это, скажу я тебе, было круто! Совсем как с Бриттани Левин...

Мадлен просто не верила своим ушам. Внезапно все случившееся приобрело совершенно определенный смысл. У Мадлен как будто глаза вдруг открылись. Это был редчайший миг внезапного прозрения, который в одну секунду может перевернуть жизнь. Лина была притихшей и послушной в Ювенайл-Холл, но теперь, когда страх от пребывания в камере остался позади и девочка оказалась дома, от ее кротости и следа не осталось. Лина опять стала прежней, тем самым подростком, с которым матери было так трудно найти общий язык.

Лина, вероятно, рассчитывала, что мать поможет ей поскорее все забыть, сделает так, что эта кража из аптеки превратится просто в не очень приятный сон, не больше.

Мадлен овладел гнев, и такой неожиданный и сильный, какого она сама не ожидала. Лина была уверена, что мать захочет как можно скорее выбросить происшедшее из памяти, что кража из магазина станет еще одним из тех событий, о которых Мадлен никогда не захочет больше говорить.

Сейчас вышло по-другому.

Воинственно подняв подбородок, Мадлен прошла через холл на кухню. Ни слова не говоря, она взяла телефонную трубку из рук дочери и со стуком кинула ее на рычаг.

– Че... – начала было Лина, но запнулась, уперла руки в боки и вызывающе взглянула на мать. – Отлично, мамочка. Придется мне перезвонить Джетту.

Мадлен твердо посмотрела на дочь.

– Ты этого не сделаешь, – непререкаемым тоном заявила она. – Больше я не разрешаю тебе висеть на телефоне часами напролет. Она протянула к Лине руку ладонью вверх и потребовала: – Замок от велосипеда. Немедленно!

Лина ошарашенно глядела на мать.

– Слушай, ты, наверное, шутишь? – Что, похоже, что я шучу?!

Лина недоверчиво улыбнулась и отступила чуть назад.

– Слушай, мам, может, хватит...

– Замок и ключи, быстро!

Покопавшись в рюкзачке, Лина нашла и отдала Мадлен ключи и замок.

– Прекрасно. Джетт будет подвозить меня до школы.

Мадлен отрицательно покачала головой.

– Каждое утро я сама буду отвозить тебя. И вообще запомни, что с этого дня ты больше никуда не будешь ходить без моего разрешения.

Лина насмешливо захохотала.

– Так точно, миссис Никогда Не Бывающая Дома. «Давай попробуй следить за тем, что я делаю и где бываю».

– Я ведь могла бы все время проводить дома. Могла бы бросить работу и сидеть дома. Ты этого хочешь?

– Я хочу отца, – крикнула ей в ответ Лина. Мадлен могла бы и сама догадаться. Теперь дочь будет постоянно пытаться уколоть ее, заводя разговоры о своем отце, которого она ни разу в глаза не видела.

– Что ж, Лина, давай поговорим о твоем отце. Ты ведь, насколько я понимаю, добиваешься именно этого, так? Ты хочешь узнать о своем отце. Что ж, превосходно. Твой отец был безрассудный, сердитый на всех и вся молодой человек, которому совершенно не нужна была семья.

– Это тебя он не хотел.

Мадлен опять ощутила прилив гнева, хотя ребенок в общем-то сказал совершенную правду.

– Ну что ж, ты, пожалуй, права, – мягко признала она. – Да, именно меня он не хотел, потому что разлюбил. Но он также не хотел... – Мадлен посмотрела на дочь, не зная, говорить ли ей правду до конца.

– Меня? – прошептала Лина.

– Нет, почему тебя. – Мадлен говорила негромко и спокойно. – Он не хотел становиться взрослым, не хотел принимать ответственные взрослые решения, не хотел ничем жертвовать ради семьи. Он считал, что надо жить весело и беззаботно, особенно когда тебе всего семнадцать, и ему совершенно не хотелось обременять себя ребенком.

Лина отвернулась, скрестив на груди руки.

– Но ведь сейчас он взрослый человек, – не сдавалась она. – Он захочет, чтобы у него была дочь.

Мадлен смотрела на профиль дочери, на ее дрожащие губы и бледное лицо, на слезы, которые текли у нее по щекам. Мадлен шагнула к Лине и прижала свою теплую ладонь к холодной щеке девочки.

– Я хочу, чтобы он полюбил тебя, Лина, хочу, чтобы он нуждался в тебе, но...

Лина обернулась к матери.

– Но – что?

Мадлен инстинктивно поняла, что в эту минуту ей лучше солгать. Нужно – так учил ее отец – никогда не показывать людям, что ты боишься или испытываешь неуверенность. Но Мадлен тут же отогнала эти мысли. Если она хочет, чтобы между ней и дочерью установились новые отношения, то и сама Мадлен должна серьезно измениться. Ей также было совершенно ясно, что такая перемена не может произойти в одночасье: отношения будут меняться медленно, постепенно. Она грустно взглянула на Лину:

– Боюсь, дорогая, что все именно так, как я сказала. Просто и не слишком приятно.

Девочка моргнула, и слеза скатилась у нее по щеке.

– Он что же, такой грубый?

– Нет, совсем нет. – Мадлен погладила Лину по щеке. – Он... он просто очень эгоистичен. Боюсь, что он может разбить тебе сердце.

Лина недоуменно уставилась на мать.

– Слушай, мам, неужели ты совсем не понимаешь, что это сейчас он разбивает мне сердце?!

Мадлен вздохнула, вспомнив о всех тех обещаниях, которые она с такой легкостью давала и потом забывала о них. Вспомнила, как обещала прийти на ужин – и не приходила, договаривалась сходить в кино – ив последний момент все отменяла. Так они постепенно отдалились друг от друга: слишком много обид накопилось между ними. И вот теперь они подошли к той черте, за которой невозможно было сохранять прежние отношения, надо было что-то менять, но ни Мадлен, ни Лина не знали, с чего начать.

– Понимаю, детка, ты мне не веришь, – прошептала Мадлен, – но единственное, чего я хочу, – это чтобы у тебя все было как можно лучше.

– Я хочу верить тебе, мам, – сказала Лина.

Она сказала это очень спокойно, и в душе у Мадлен от этих слов появилась слабая искорка надежды. В голове быстро пронеслись возможные ответы, какие-то незначащие слова, обещания. Смешно, какие обещания могла она дать – она, которая почти никогда их не выполняла?

Наконец Мадлен сказала что-то действительно важное:

– Я люблю тебя, Лина.

Глаза дочери наполнились слезами.

– Знаю, мам.

Это были не совсем те слова, которые Мадлен сейчас хотела бы услышать. Совсем не те.

Глава 11

Том Грант сидел на постели, тихо смеясь над тем, что рассказывала пришедшая его навестить жена, когда Мадлен вошла в палату.

– Доброе утро, – сказала она, вынимая из папки его историю болезни, и начала изучать последние результаты исследований. – Ну что ж, все как будто неплохо. Сегодня мы прекращаем внутривенные вливания, Том, так что можете считать, что всех этих трубочек и катетеров уже как бы нет. Вы будете чувствовать себя гораздо свободнее.

Услышав эти слова, Том улыбнулся.

– Когда ж я смогу увидеть своих ребятишек? Тут как раз Джо приехал домой из колледжа.

Мадлен подошла к его постели и проверила два тонких проводка, тянувшихся к его груди. Через них выводилась на монитор частота сердцебиений трансплантированного сердца. Удостоверившись, что все в порядке, Мадлен посмотрела на Тома.

– Боюсь, что сегодня это невозможно. Улыбка сошла с лица Тома.

– Но ведь со мной все в порядке? – шепотом спросил он.

– Так-то оно, конечно, так. Просто Джо простужен, а нам бы пока не хотелось рисковать.

Сюзен тяжело вздохнула:

– О Господи... Я ведь так и думала.

Мадлен уже привыкла к этому – первые послеоперационные дни всегда бывали самыми трудными.

– Я сама переговорю с Джо, мы несколько ближайших дней понаблюдаем за ним. Может, к понедельнику... – Она почувствовала, что теперь самое время замолчать, пока с языка не сорвалось твердое обещание.

– Он у меня молодчина: за этот семестр одни высшие баллы, – с явной гордостью сказал Том и посмотрел на жену.

Мадлен хотела было присоединиться к похвалам Тома, но в последний момент передумала и подошла поближе к его кровати.

– Вот интересно, как это вам удается растить таких здоровых и счастливых детей, а?

– Везение, – тотчас же откликнулся Том.

– И мои «недели без глупостей», – с улыбкой добавила Сюзен.

Мадлен с удивлением обернулась к ней.

– Что вы имеете в виду?

– Пока дети росли, Том не раз болел или уезжал куда-нибудь по своим делам. Иногда я прямо волосы готова была рвать на себе. Дети были разного возраста, да и по характеру совсем не похожи друг на друга. Далеко не сразу удавалось правильно вести себя с ними. Но в конце концов я смогла добиться от них послушания. Я называла это «недели без глупостей». Начиная с понедельника, я объявляла: все, хватит валять дурака, ребятки! Я никогда не кричала на них, вообще не повышала голоса. Спокойно, но решительно давала им понять, что командую в доме я, и никто другой. Как правило, через неделю они делались шелковыми, по струнке ходили. – Она улыбнулась. – Если мне удавалось протянуть целую неделю, как я говорила, без глупостей, то потом они месяцев по шесть оставались вполне управляемыми детьми. Затем все приходилось начинать сначала.

– В самом деле? – удивилась Мадлен.

– Конечно. Нужно ведь иметь в виду, что в эти недели не только им, но и мне приходилось несладко. Я ведь понимала, детям тоже иногда хочется походить «на головах», дети есть дети.

Мадлен положила историю болезни обратно в папку и, вложив ее в специальный карман на спинке кровати, улыбнулась Тому и его жене.

– Ладно, мне пора на обход. Увидимся завтра. Улыбаясь самой себе, она вышла из палаты. «Неделя без глупостей»... Пожалуй, в этом что-то есть...

Лина сидела на пассажирском кресле «вольво» справа от матери. Руки скрещены на груди, зубы сжаты, на лице воинственное выражение. Все складывалось для нее далеко не лучшим образом.

Она украдкой посмотрела на мать. Мадлен, как и всегда, сидела очень прямо, задрав подбородок, глядя только на дорогу. Руки спокойно лежали на руле.

Лина целое утро всеми доступными ей способами пробовала добиться возможности поехать в школу на велосипеде. Она и кричала на мать, и умоляла ее, хлопала дверями, отказалась завтракать и брать с собой бутерброды. Лина даже всплакнула.

Но все без толку.

У нее было чувство, словно в мать вселилась душа совсем другого человека. Она сделалась сдержанной, жестокой, невозмутимой, уверенной в себе. Совсем непохожей на ту маму, которую хорошо знала и к которой давно привыкла Лина. Настоящая доктор Хиллиард.

Лина совсем запуталась и не знала, как себя вести. Она даже была немного напугана теми изменениями, которые произошли с матерью. В последние годы Лина привыкла считать себя едва ли не хозяйкой в доме и вполне искренне гордилась умением обводить мать вокруг пальца. Стоило только девочке пустить слезу, и мать уже была готова для нее на что угодно. Лина вела довольно свободный образ жизни, возвращалась домой так поздно, как хотела. Мать слово боялась ей сказать. Так было до вчерашнего дня. И вот теперь мир как будто перевернулся.

Мадлен чуть притормозила и свернула на стоянку. Обе молчали: в машине было слышно только негромкое урчание двигателя. Мадлен повернулась к дочери.

– В полчетвертого приеду и заберу тебя.

Лина при этих словах даже поморщилась. Положение явно становилось комичным и постыдным. Как она объяснит Джетту, что не сможет после уроков пойти на их поляну? Что мать намерена привозить и отвозить ее, будто малявку какую-то.

– Слушай, мам, я же сказала, что ничего похожего на случай в аптеке больше не повторится. Может, хватит уже, а? После школы мы с Джеттом съездим на нашу поляну, а потом он привезет меня домой, в целости и сохранности.

– Ровно в половине четвертого я приеду и заберу тебя. Если же тебя тут не окажется, я позвоню мистеру Спенсеру.

– И что ты ему скажешь? – насмешливо спросила Лина. – Что хотела меня забрать после школы, а я отказалась?

– Скажу, что ты ударилась в бега.

У Лины при этих словах даже дыхание перехватило.

– Но тогда они опять арестуют меня?!

– В самом деле?

У Лины было такое чувство, что она стоит над пропастью, и нет никого рядом, кто бы мог поддержать ее.

– Ты что же, хочешь, чтобы они упекли меня?

– У меня нет выбора, Лина. Мы обе, ты и я, должны что-то менять в наших отношениях. Ты ведь и сама все прекрасно понимаешь.

– Хочешь изменить наши отношения, мамочка? Тогда прекрати мне постоянно лгать! – Она с удовлетворением отметила, как мать вздрогнула.

– Я вижу, ты намерена все о нем узнать? – спокойным голосом спросила Мадлен.

– Да, все! Это ведь ты виновата в том, что я совершила кражу в аптеке. Назови ты мне сразу имя отца, я бы ничего подобного не сделала.

– В полчетвертого я буду здесь, отвезу тебя домой.

Лина просто рассвирепела. Да как мать может оставаться в такую минуту холодной и бесстрастной? От этого Лина еще больше теряла почву под ногами, но сдаваться все равно не собиралась.

Схватив рюкзачок, Лина резко распахнула дверцу, выскочила из машины и выразительно взглянула на мать.

– Я приду домой, когда сочту нужным, понятно?! Мадлен, в свою очередь, посмотрела на дочь. Невозмутимое лицо матери просто бесило Лину.

– Тогда передавай привет мистеру Спенсеру.

– Ненавижу тебя! – прошипела Лина.

Уединившись в одной из пустующих палат больницы, Мадлен посмотрела на себя в зеркало.

Выглядела она ужасно, как говорится, краше в гроб кладут. Увидев темные круги под запавшими глазами, Мадлен нахмурилась. Она и вправду не спала почти двое суток.

Отношения с дочерью по системе «без глупостей» оказались куда более трудными, чем Мадлен предполагала.

Но она сделала правильный выбор, взяв в общении с Линой жесткий родительский тон.

«А если Лина вправду убежит? Какой тогда прок будет от твоих дурацких воспитательных систем?» Хотя в голове у нее в этот момент звучал голос отца, слова принадлежали ей самой. Мадлен так сильно переживала за Лину, что всю прошлую ночь глаз не могла сомкнуть: все перелистывала разные книжки о воспитании, стараясь найти что-нибудь подходящее об отношениях между родителями и детьми, но советы были какие-то туманные и ничуть не успокаивали.

Выйдя из палаты, Мадлен направилась по хорошо знакомому светлому коридору к палате интенсивной терапии. Подойдя к двери, за которой лежал Энджел, она постучала и вошла.

Увиденное просто изумило Мадлен.

Энджел лежал с сигаретой во рту, пуская в потолок клубы дыма. Откупоренная бутылка текилы стояла рядом на тумбочке. Энджел даже не потрудился сделать виноватое выражение лица. Вместо этого он одарил Мадлен откровенно наглой кривой усмешкой.

– Ого, патруль по палатам! – Энджел потянулся к бутылке, задев ее рукой. Бутылка упала, золотистая жидкость забрызгала все вокруг. Отвратительный сладковатый запах текилы распространился по комнате.

Вне себя от гнева Мадлен схватила бутылку и вылила остатки текилы в раковину. Бутылка полетела в мусорную корзину.

Затем она стремительно подошла к кровати Энджела. От злости ее просто трясло.

– Ты самый эгоистичный, дрянной, никчемный сукин сын, какого я только знаю.

– Умеете вы, док, изгадить пирушку.

Мадлен чувствовала сильный запах табачного дыма, наполнившего палату. Господи, как она могла так заблуждаться: Энджел нисколько не изменился, его эгоизм неистощим, и в то же время он слишком слаб, чтобы бороться за жизнь. Даже здесь, в атмосфере больницы, подключенный к уйме медицинского оборудования, слушая шипение, гудение и тиканье разных приборов, к которым при помощи датчиков было подсоединено его вконец изношенное сердце, – даже здесь Энджел не мог найти в себе сил измениться. Наоборот, он еще притащил с собой в больницу все свои безобразные привычки.

– Чего ты добиваешься, черт возьми?! Что и кому ты хочешь доказать?

Он коротко рассмеялся. Впрочем, тот сухой короткий звук, который вырвался из его горла, вряд ли можно было назвать смехом. Он лишь отдаленно напоминал смех прежнего Энджела.

– Я хочу умереть от рака.

Энджел очень медленно повернул голову на подушке и без улыбки посмотрел на Мадлен. Он выглядел поникшим и совсем больным. Волосы его свалялись и были откровенно грязными. Подбородок и верхнюю губу покрывала двухдневная щетина. Даже его выразительные глаза как-то поблекли и смотрели устало.

За то время, что Мадлен работала в клинике, она тысячу раз видела такие лица. Глаза могли быть голубыми, карими или зелеными, но смотрели они всегда одинаково: грустно и устало.

Энджел умирал.

Злость ее прошла так же быстро, как появилась. Она пододвинула стул и села возле кровати Энджела.

– Ох, Энджел, – мягко произнесла она, качая головой, и тяжело вздохнула.

– Не нужно мне ничего, – сказал он слабым голосом. – Я... я не...

Дыхание его стало прерывистым, с хрипом. Оно относило его слова в сторону, словно ветер. Поэтому Мадлен приходилось наклоняться, чтобы расслышать.

– О чем ты?

Энджел смотрел на нее, и в его глазах было такое отчаяние, что Мадлен не выдержала и отвела глаза.

– Не знаю, что еще можно сделать.

Мадлен увидела его страх, его неуверенность и почувствовала, что ее тянет к Энджелу – тянет вопреки логике и здравому смыслу. Она прижала руку к его колючей щеке.

– Нет ничего удивительного в том, что тебе страшно. Он кашлянул.

– Кто сказал, что мне страшно? Она мягко улыбнулась.

– Больше тебе не удастся провести меня.

Он слегка пошевелился и тотчас же сморщился от боли. С искаженным лицом он нашарил на постели пульт дистанционного управления и нажал кнопку. Тихо щелкнув, изголовье кровати приподнялось. Тяжело дыша, Энджел смотрел на Мадлен.

– Что ты имеешь в виду?

Ее удивил вкрадчивый тон, каким Энджел задал свой вопрос. Мадлен сразу вспомнилось множество связанных с Энджелом событий: кратких сцен, слов, которые они говорили друг другу, обещаний, которыми они обменивались в вечерней тишине.

«Пока я не встретил тебя, Мэд, мне хотелось умереть».

И ее собственный голос, дрожавший от наивного страха: «Не говори так, Энджел, даже слов таких не смей произносить».

– Так что же ты все-таки имеешь в виду? – повторил он свой вопрос.

Она усилием воли отогнала от себя нахлынувшие воспоминания и серьезно посмотрела в глаза Энджелу.

– Когда мы были совсем еще детьми, ты говорил мне, что тебе хочется умереть.

Повисло долгое молчание, и Мадлен даже забыла о том, что ждет какого-то ответа.

– Так ведь это когда было...

Внезапно она поняла, как изменилось все с тех пор: как изменились они сами, как стал со временем совершенно другим смысл их слов. Когда она была молоденькой девушкой, ей казалось удивительно романтичным желание Энджела умереть. Теперь ей открылся истинный – напыщенный и эгоистический – смысл его слов.

– Коварный ты человек, Энджел Демарко, всегда таким был, таким и остался.

– Пошла к черту!

– К нему ты пойдешь впереди меня. Но правда все равно заключается в том, что тебе просто страшно жить.

Глаза Энджела вспыхнули гневом, монитор издал предостерегающий сигнал.

– Прекрати вести себя так, словно ты знаешь меня. Ты совсем меня не знаешь!

– Я знаю, каким ты был в прошлом, Энджел, и, честно говоря, я не вижу, чтобы ты сильно переменился. Ты и раньше не понимал, когда надо отступить, а когда выложиться полностью. Ты только и умел, что бегать от опасностей, пить да прятаться. И вот теперь ты очутился здесь, в том месте, откуда когда-то начинал.

Он долго, пристально смотрел на нее, и наконец гнев потух в его взгляде, а на его место пришло безразличие. Против собственного желания Мадлен почувствовала, что начинает очень близко принимать к сердцу его боль.

Наконец он заговорил на удивление слабым, беспомощным голосом:

– Я не знаю, как стать другим.

В этот момент Мадлен неожиданно почувствовала странную близость с этим мужчиной. Прошлое как бы сразу воскресло, а сама Мадлен словно еще и не была свидетельницей того, как Энджел уехал из ее жизни на новеньком мотоцикле «харлей-дэвидсон». Одновременно Мадлен вспомнила, как ее прежде притягивали зеленые глаза Энджела, глаза, в которых отражались беспомощность и слабость его натуры. Как они были похожи друг на друга в те далекие времена!

– Я понимаю, как это непросто – изменить себя. Но теперь-то ты дома, а это кое-что значит! Фрэнсис тоже здесь, а я прекрасно знаю, как сильно он тебя любит! Знаю, что он всегда готов прийти тебе на помощь. Ты дома, Энджел. Если ты откроешь наконец глаза и как следует оглядишься, то обнаружишь более чем достаточно причин для того, чтобы продолжать жить.

Он слабо улыбнулся.

– Кажется, Томас Вульф как-то сказал: «Никогда нельзя возвратиться домой».

– Не знаю, не уверена... – медленно проговорила Мадлен, встречаясь взглядом с глазами Энджела.

– Дом – это часть нас всех. О доме нам напоминают шрамы на локтях и коленях, заработанные в детстве. Дом снится нам по ночам. Не знаю, можно ли вообще уехать из дома.

Энджел хотел было ответить, но, прежде чем он успел раскрыть рот, запищал пейджер Мадлен. Пришло сообщение от Алленфорда. Она тотчас сняла трубку со стоявшего у кровати телефона и набрала четыре цифры.

Крис поднял трубку после первого же гудка.

– Алленфорд слушает.

– Привет, Крис, – сказала Мадлен. – Что там у вас?

– Демарко. Похоже, мы раздобыли ему сердце.

Энджелу думалось, он знает, что такое страх. Ему было хорошо знакомо то состояние, когда ладони делаются липкими от пота, в животе образуется комок, уплотняющийся с каждым вздохом, а во рту появляется противный металлический привкус. Однажды Энджел перебрал наркотиков, отключился и пришел в сознание только на больничной кровати, окруженный врачами. Но даже тогда у него не возникало такого жуткого, какого-то липкого страха, как сейчас. Этот панический страх жил внутри Энджела и выходил через поры его тела в виде отвратительно пахнущего соленого пота. Мысль об операции ни на миг не выходила у Энджела из головы.

Он закрыл глаза и сразу понял, что этого не надо было делать. Настойчивые образы, казалось, только и дожидались темноты, чтобы сразу возникнуть перед глазами Энджела, Он как будто воочию видел ту автомобильную аварию, которая должна была подарить ему новую жизнь. Видел донора, которому больше не суждено было открыть глаза и улыбнуться своим родным и близким. Он видел, как струится в его жилах смесь чужой и его собственной крови.

Из горла Энджела вырвался еле слышный стон. Энджел медленно открыл глаза и уставился вверх мутным взглядом. Вскоре белый потолок у него перед глазами сделался призрачного флуоресцентного оттенка.

Он хотел помолиться, он чувствовал, что ему это необходимо, но понимал, что уже слишком поздно, никто не станет слушать его. Был один священник, который мог бы дать Энджелу прощение, – его родной брат, но это было бы слишком просто. Он не мог верить в Бога, который так легко все прощает. Сам Энджел понимал, что грешен и заслуживает сурового наказания.

И он страдал. Боже милосердный, никогда в жизни Энджел так не боялся.

– Энджел?

Он услышал чуть хрипловатый голос Мадлен, и в эту минуту звучание этого глубокого низкого голоса причинило ему сильную душевную боль: он всколыхнул воспоминания о том, что Энджел когда-то потерял. И он неожиданно подумал: как сложилась бы вся его жизнь, не убеги он тогда от Мадлен.

Медленно и осторожно, потому что каждое движение сопровождалось болью, он повернул голову и посмотрел на Мадлен.

Она стояла в дверях палаты. Худой, изящной белой рукой опиралась о дверную ручку. Как обычно, Мадлен держалась удивительно прямо, чуть вздернув подбородок. Волосы ее были красиво зачесаны и лежали мягкими волнами.

Он попытался непринужденно улыбнуться.

– Приветик, док.

– Привет, Энджел. Ну как ты, готов?

Он так напряженно смотрел на Мадлен, что ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять вопрос. Поняв наконец, о чем его спрашивают, Энджел вздрогнул, как будто его ударили.

– Готов?! – шепотом переспросил он, понимая, как патетически звучит его голос. Он лежал, обритый с головы до ног. Кожа побледнела, несколько раз протертая антисептическим раствором. В венах торчали иглы капельницы, волосы были убраны под специальную бумажную шапочку.

Энджел был готов к неизбежной смерти. Его грудь разрежут, в разверстой грудной клетке сердце его сделает последний удар, после чего окажется в руках хирурга, затянутых резиновыми перчатками.

Прикрыв за собой дверь, Мадлен тихо подошла к его постели, села на нее.

– Доктор Алленфорд сейчас на пути в Тахому, чтобы там проверить характеристики донорского сердца.

«Донорское сердце».

Слова эхом повторялись в сознании Энджела. В голове гудело. «Одно сердце вырежут, другое – вставят».

– Не знаю только, Мэд, сумею ли я выдержать, хватит ли сил, – слабо прошептал он.

Она склонилась над ним и провела прохладной мягкой рукой по его влажной щеке.

– Конечно, ведь ты никогда особенно не верил в свои силы, – с улыбкой произнесла она. Улыбка была такой мимолетной, что Энджел даже усомнился: не пригрезилась ли ему она.

У Энджела вырвался нервный смешок, который сразу перешел в натужный кашель.

– Когда лежишь вот так и знаешь, что в любую минуту можешь умереть, тогда и начинаешь задумываться о том, что значит для тебя твоя жизнь.

Новая улыбка – на сей раз более отчетливая и мягкая.

– Не изображай из себя философа.

Энджел хотел было улыбнуться в ответ, но у него ничего не получилось. Внутри не осталось ничего, кроме всепоглощающего страха и чувства одиночества.

– Ты, наверное, удивишься, но в 1986 году я чуть было не получил степень за «Leopardy». Подвела графа «Образ жизни и моральные ценности».

– Этого следовало ожидать. Энджел вдруг посерьезнел.

– Жизнь, Мэд, не так много значит для меня.

– Ты живешь той жизнью, которую сам себе создал, Энджел. Может, после операции начнется другая...

– Жизнь такая, какой ты сам ее делаешь, – с горечью и сарказмом процитировал он слова Мадлен. Но горечь эта пришла и ушла – и душа Энджела снова застыла в холодном отчаянии. – Да, должно быть, ты права, – проговорил он, глядя на Мадлен и впервые замечая маленькие морщинки в углах ее губ. Она бессознательно провела рукой по лбу, отводя несуществующую прядку волос, и Энджел обратил внимание, что на ее рукаве недостает одной пуговки. Эта маленькая деталь сразу придала ей человечности, хотя внешне она старалась держаться с официальной сдержанностью.

– Не стоило мне тогда уезжать от тебя, – произнес он нарочито легким тоном. Но против его воли слова получились значительными. Несмотря на то, что извинение вышло таким коротким и произнесено было с опозданием на много лет, Энджел почувствовал своеобразную гордость, оттого что у него хватило мужества признать ошибку. Много лет он гнал от себя мысли о содеянном, словно это что-то могло изменить. Сколько раз, находясь в разных городах, Энджел забирался в грязные будки телефонов-автоматов и пытался дозвониться до Мадлен и Фрэнсиса. Но всегда вешал трубку, не дожидаясь ответа на том конце провода.

Да и что он мог им сказать? Хотя упорно пытался звонить снова и снова, пока не поменялись их телефонные номера.

– Это было так давно, Энджел.

– Иногда мне кажется, что даже не в нашем веке. А иногда возникает чувство, будто все случилось вчера. Я понимаю, что сейчас это уже совершенно не важно, но я просто хотел, чтобы ты знала.

Лицо Мадлен исказилось, оно стало пепельно-бледным. Глаза потемнели от боли, и Энджел почувствовал себя отъявленным негодяем. Конечно, он мог бы понять, что ей не хочется вспоминать обо всем этом.

– Прости, – произнес он шепотом.

Она сидела, застыв на кровати рядом с ним, и не сводила глаз с его лица.

Тишину нарушил сигнал ее пейджера. Рассеянным движением она нажала кнопку, выключая его, затем взяла телефонную трубку. Набрав номер, попросила доктора Алленфорда и, произнеся негромким голосом несколько слов, положила трубку на рычаг.

По выражению ее лица Энджел понял, что новости неважные.

– Что-то стряслось?

Она закрыла лицо рукой, затем, медленно, очень уж медленно отняв руку, посмотрела на Энджела.

– Не вышло. Сердце не подходит по ряду параметров. Мне очень жаль.

– Операции не будет?! – Энджел попытался глубоко вдохнуть, но не сумел. Воздух входил в легкие с усилием, с хрипом. Дышать стало невыносимо больно.

«Я умираю», – подумал он, и неожиданно всякая надежда выжить покинула его. Он беспомощно вытянул руку. Мадлен сжала ее. Энджел словно сквозь сон услышал, как она, нажав кнопку вызова, произнесла в переговорное устройство:

– Голубой кардиокод, палата 64, требуется каталка. Затем Энджел почувствовал, как Мадлен пытается расстегнуть рубашку у него на груди.

– Не умирай же, Энджел. Черт тебя побери, не смей умирать! – как сквозь пелену тумана, доносился до него ее голос.

Всю грудь Энджела разламывала острая боль, от которой деревенели мышцы. Он не мог ответить, даже если бы хотел.

Боль стала такой сильной, что грудь, казалось, была объята пламенем. Сердце горело в ней как факел.

Глава 12

Дождь стучал по асфальту городских улиц, потоками стекал с покрытой гудроном крыши соседнего здания, образуя грязные лужи на гравиевых дорожках. Мадлен стояла у окна, глядя на затянутый серой пеленой город, раскинувшийся внизу. Самый обычный дождливый октябрьский день. Ничего нового на улице.

Светофор на Мэдисон-стрит переключился с красного на зеленый, затем на желтый. Разноцветные зонты двигались по мокрым тротуарам, некоторые из них лавировали, норовя найти для себя более удобный маршрут. Автомобили то дружно останавливались у светофора, то двигались с места, некоторые из них сворачивали, теряясь за зелеными кронами деревьев.

Жизнь шла своим чередом.

Но только не для Мадлен. Глядя сейчас на пейзаж за окном, виденный, казалось бы, уже много тысяч раз, она подмечала такие детали, на какие прежде не обратила бы внимания. То взгляд Мадлен был устремлен на сидевших на карнизе голубей, которые тесно прижимались друг к другу и нежно ворковали; то она вдруг внимательно изучала изумительную раскраску листьев, которые порывом ветра срывало с веток и относило к окну. Листья действительно были великолепны: радужное сочетание красных, золотистых, зеленых, коричневых цветов. Мадлен, наверное, первый раз за много лет заметила, как красиво пробивается тонкий яркий солнечный луч через разрыв в облаках.

Мадлен медленно отошла от окна к кровати.

Энджел лежал абсолютно неподвижно, словно мертвый. Кровь как будто совсем отхлынула от лица, губы стали как мел. Всего лишь несколько часов назад он смог дышать без помощи аппарата «искусственные легкие». Рядом с его кроватью пощелкивал кардиограф, безостановочно выдававший ленту с зафиксированными на ней зигзагами, которые показывали, как все слабее бьется уставшее сердце.

Сердце слабело. Сделалось совсем слабым.

Мадлен вынула из кардиографа узкую ленту и принялась тщательно изучать кривую сокращения сердечной мышцы. Затем склонилась над Энджелом, отводя волосы с его потного лба. Провела пальцами по его нежной коже:

– Ну же, Энджел, не сдавайся!

Веки его чуть дрогнули, но он не пришел в сознание. Она взяла Энджела за руку и прикрыла глаза. В сознании одна за другой возникали картины далекого прошлого. Она припомнила тот день, когда впервые встретилась с Энджелом Демарко. Тогда она работала сестрой милосердия, а он... в общем, он был известный в городе сумасброд.

С самого начала, в тот первый день, она абсолютно ничего не значила для Энджела. На этот счет она никогда не заблуждалась. Его улыбки были слишком расчетливо обаятельными, чтобы быть искренними.

Да, она с самого начала видела, что его улыбки лгали, но Мадлен было все равно. Пусть даже фальшивая, его улыбка радовала ее, тем более что Мадлен не была избалована хорошим отношением – ни искренним, ни притворным. Если она закрывала глаза и просто слушала то, что говорил ей Энджел, слова его казались такими прекрасными, что слезы умиления выступали у Мадлен на глазах...

Сейчас, когда ее отделяли от прошлого многие годы, Мадлен отлично понимала, что именно произошло между ними в тот момент, когда он впервые улыбнулся ей. Она испытывала чувство невыносимого одиночества, и ей даже в голову не могло прийти, что кто-то может ей улыбаться. Ее отец вообще презирал ее, так что Мадлен не ждала от людей ничего хорошего.

И именно тогда появился Энджел: посмотрел на нее, протянул руку и сказал: «Пойдем со мной...»

Все было так давно, но даже сейчас воспоминания пронзили Мадлен как электрический разряд. Она боялась откликнуться на его предложение, но боялась и оставить это предложение без внимания: стояла как парализованная и никак не могла прийти к какому-нибудь решению.

«Пойдем со мной...»

Когда он произнес эти слова второй раз, для Мадлен это было, как необычайно щедрый подарок. Ее бросило в жар, потом зазнобило. Она так много хотела ему сказать, но слова не шли, и Мадлен только глупо хихикнула.

Она ждала, что Энджел сейчас непременно отвернется и уйдет, исчезнет из ее жизни точно так же, как и появился. От этой ужасной мысли сердце ее бешено заколотилось, во рту стало сухо. Однако Энджел не уходил, а продолжал стоять на месте, протягивая к ней руку. Он выжидающе смотрел на нее, и на секунду наигранная улыбка у него на лице сменилась на искреннюю, открытую. В это мгновение Мадлен поняла, что готова сделать что угодно – просто что угодно, – лишь бы только он вот так ей улыбался...

...Энджел закашлялся, и Мадлен сразу вернулась к действительности.

Энджел моргнул и снова закашлял. Она подумала, что он приходит в себя, но когда поняла, что Энджел все еще без сознания, придвинула к постели стул, села и принялась читать вслух фрагмент из «Хоббита», с того места, на котором она остановилась час тому назад.

Дойдя примерно до середины второй главы, она заметила, что Энджел открыл глаза. Затаив дыхание, Мадлен закрыла книгу и отложила ее в сторону.

– Я должен умереть, да? – Он чуть заметно улыбнулся, сделавшись на мгновение прежним Энджелом, и Мадлен вновь почувствовала себя девушкой, без ума влюбленной в него.

– Я всегда надеюсь на чудо, – спокойно сказала она, прекрасно понимая, что от нее ждут совсем не такого ответа.

– Расскажи тогда об этом чуде, – попросил он. – Расскажи, как это – жить с сердцем другого человека. На что это похоже?

Он произнес эти слова легко, как если бы просил почитать ему на ночь сказку, однако по взгляду было ясно, что он боится и хочет, чтобы Мадлен рассеяла этот его страх. Он вправду хотел, чтобы она рассказала ему сказку, сказку с хорошим концом.

Мадлен подвинулась еще ближе к кровати.

– Однажды у меня был пациент, его звали Роберт, он был доставлен сюда в таком же тяжелом состоянии, как и ты. Четыре месяца он ожидал донора, а когда подходящего наконец нашли, то состояние Роберта ухудшилось настолько, что он сам уже не был уверен, что выдержит операцию.

Он, возможно, и не решился бы, но его жена настояла на операции. – Мадлен мягко улыбнулась. – Все кончилось хорошо, и он укатил в свой маленький городок где-то в штате Орегон. И в течение двух лет я ничего о нем не слышала. А в один прекрасный день он решил навестить меня: приехал и привез с собой своего недавно родившегося ребенка. Девочку. Они назвали ее Мадлен Алленфорд Хартфорд.

Несколько секунд Энджел молчал, затем спросил:

– И на что же это будет похоже?

От этого простого вопроса у Мадлен больно сжалось сердце. Она видела, что Энджел понимает: история, которую она рассказала, – просто волшебная сказка, а он не верил в волшебство.

– Всю оставшуюся жизнь ты будешь находиться под врачебным наблюдением. Будешь придерживаться диеты, полезной для сердца, придется регулярно заниматься гимнастикой. Миллионы калифорнийцев ведут такой образ жизни, причем по доброй воле. – Она хотела было улыбнуться, но почувствовала, что не в силах сделать это. Вместо улыбки Мадлен наклонилась и поправила волосы на влажном лбу Энджела. – Но как бы там ни было, а ты будешь жить, Энджел. Сможешь сниматься в кино, развлекаться понемногу, будешь чувствовать себя крутым парнем. Все или почти все, что ты делал раньше, будет тебе доступно.

– А как насчет детей? Мадлен не сразу смогла ответить.

– А разве ты хотел иметь детей, Энджел?

Он улыбнулся, хотя глаза его оставались при этом совершенно серьезными.

– Пожалуйста, не употребляй прошедшее время. К таким вещам я стал очень чувствителен. – Он некоторое время помолчал, затем все же ответил: – Да. Я хотел детей... когда-то хотел. Иногда мне представлялось... в общем, я воображал, что играю в мяч со светловолосым мальчуганом. Стоит теплый осенний вечер, а мы с ним играем... Ну а сейчас...

Мадлен сидела затаив дыхание. Они молчали так долго, что тишина сделалась практически невыносимой. Мадлен первая не выдержала:

– Не говори об этом.

Он повернул голову и посмотрел куда-то левее ее головы.

– В следующий раз, – он говорил хриплым шепотом, – не нужно спасать меня. Я не хочу... – Он плотно зажмурился, однако Мадлен успела увидеть в его глазах слезы. – Чтобы не так...

В это самое мгновение многое вдруг сделалось ей понятным. Она смотрела на него, в мгновение ока вспоминая и тотчас же забывая великое множество вещей. Этот человек, которого она некогда так сильно любила, делал ей больно, но, хотя он сам и не признавался в этом себе, он тянулся к ней, нуждался в ней. Для Мадлен это было самой сокровенной мечтой: где-то в глубине души Энджел надеялся на медсестру из далекого прошлого, которая вновь спасет его.

Он и сам чувствовал себя прежним Энджелом, мальчишкой, который взял Мадлен за руку и привел в совершенно новый для нее мир, в мир, какого она никогда прежде не видела. Тот мальчишка признался Мадлен, что любит ее, и заплакал – так это было больно и прекрасно.

Этому человеку, втайне мечтавшему о светлоголовом сынишке, мужчине, мысленно признавшем свое поражение, – она могла верить, вернее, могла начать верить снова.

Но эта мысль испугала Мадлен до смерти.

Она поспешно поднялась и отошла от кровати. Прикусив большой палец, она стояла у окна и смотрела, как сыплется легкий серебристый дождик.

Ее пугали собственные чувства. Всегда, когда она чувствовала, вместо того чтобы думать и анализировать, ей приходилось потом горько жалеть об этом. Всегда.

– Знаешь, Мэд... – Голос Энджела вывел ее из состояния задумчивости, и Мадлен против желания обернулась.

Он смотрел на нее потерянным взглядом.

– Ты постоянно преследовала меня в мыслях, – прошептал он, стараясь улыбнуться.

Но она видела страдальческое выражение его глаз, выражение сожаления и грусти. Тут Мадлен подумала, что ее собственные опасения и страхи – ничто в сравнении с его страхами. Она сейчас была так нужна ему – нужна гораздо больше, чем раньше, когда шестнадцатилетний паренек встретил в больнице молоденькую сестричку милосердия. И поэтому Мадлен должна быть сильной, должна делать для него все необходимое.

– Ты не можешь умереть, Энджел, – тихо произнесла она, так тихо, что не была даже уверена, что он расслышал ее. Она очень волновалась. Было такое чувство, как будто Мадлен идет по узкому мостику, висящему над пропастью, но повернуть назад ей никак нельзя. Она не могла позволить Энджелу умереть, не поведав ему конец сказки, которую начала рассказывать.

Он взглянул на нее с легким подобием своей прежней чарующей улыбки.

– Посмотри на меня.

Мадлен подошла, склонилась над Энджелом.

– Если ты умрешь, твоя дочь никогда тебе этого не простит.

Должно быть, это от лекарств. Не мог же он и вправду услышать такое.

Твоя дочь.

Слова эти проникли в самую глубину его существа. На какое-то мгновение он почувствовал прилив отчаянной надежды.

– Извини, Мэд, я не совсем понял...

– Я сказала, что у тебя есть дочь.

Нет, дело не в лекарствах. Боже праведный..»

– Это что же, шутки у тебя такие?! – шепотом спросил он.

Мадлен показалось, что в глазах Энджела сверкнули слезы. Но если и так, то глаза его сразу сделались сухими. Она отрицательно качнула головой.

– Неужели ты думаешь, что я могу быть столь жестокой?

– Нет, но... – Он запнулся, не зная, как продолжить. Самые противоречивые чувства обуревали его. —Дочь, – произнес он, стараясь постичь смысл этого короткого слова.

Дочь... Он зажмурился.

Мадлен отдалилась от него, она скрыла, что у Энджела есть дочь, скрыла, словно он не имел права знать об этом. Мадлен была уверена: он думает, что она сделала аборт. Энджел мог прожить так всю жизнь, и не узнать, что он – отец.

– Ну и дрянь же ты... – прошипел он. От ярости во рту появился горький привкус. Энджелу хотелось выдохнуть ей в лицо какие-нибудь жестокие, грубые слова, хотел, чтобы и Мадлен тоже почувствовала себя такой же униженной, каким он чувствовал себя в эту минуту.

Она вздрогнула, и Энджел даже втайне обрадовался этому. Ни слова не говоря, она взяла свою сумочку и вынула бумажник из черной кожи. Достав из нее фотографию, Мадлен молча протянула ее Энджелу.

Руки у него так тряслись, что он несколько секунд никак не мог сосредоточить взгляд на изображении. Закрыв глаза, Энджел постарался дышать размеренно, чтобы хоть как-то успокоить свое бешено бьющееся сердце. Затем он открыл глаза.

С фотографии на Энджела смотрела девушка, более похожая на его собственное отражение в зеркале.

Его дочь. Господи Боже, его родная дочь...

Она была совсем юной, четырнадцать – от силы пятнадцать лет. Глубокие голубые глаза, шапка густых черных волос. Улыбка казалась очень знакомой – широкой, открытой, завораживающей. Одета она была почему-то в мужской смокинг, из-под которого выглядывала футболка. В каждом ухе торчало по четыре черных кольца-серьги. И вообще, глядя на фотографию, Энджел подумал, что давно знаком с этой девочкой.

Он никак не мог расстаться с фотографией. Держа ее, незаметно поглаживал глянцевую поверхность, как будто стараясь лучше узнать девушку, изображенную на ней. Его дочь.

Внезапно слово «дочь» из простого и отвлеченного сделалось частью его самого: он даже немного боялся этой девочки. Раздражение, злость – все эти чувства исчезли, уступив место чувству сожаления. Конечно, Мадлен ничего не сказала ему о девочке – но как она могла бы это сделать? Разве у нее был выбор?!

– Прости меня, – прошептал Энджел. – Я, конечно, не имею права...

– Да, – твердо произнесла она. – Именно так.

– Я просто подумал... – Он понял, что не в силах больше ничего сказать.

Мадлен поняла и кивнула.

– Знаю. Ты же был уверен, что я сделала аборт. Мой папочка все никак не мог этого дождаться, чтобы сообщить мне о том, как ты отреагируешь.

– Расскажи, как все случилось.

Она закрыла рот ладонью и некоторое время сидела неподвижно, молча что-то обдумывая. Энджел видел, как слезы выступили у нее на глазах. Он понимал, как ей сейчас больно вспоминать все, что было. Энджелу очень хотелось прикоснуться к ней, сказать, что он все понимает, но он не мог этого сделать. Ведь в действительности он ничего не понимал.

– Это ведь случилось так давно, – сказала наконец Мадлен. – После того как ты уехал, с Алексом чуть удар не сделался. – Она грустно улыбнулась. – «Ты не посмеешь оставить ребенка от этой грязной дряни» – вот что он орал мне в лицо, – сказала Мадлен, очень похоже изобразив интонации Алекса. – Он запер меня на три дня в комнате. Я все ждала, что ты вернешься... – Она встретилась взглядом с Энджелом, и от этого взгляда у него в душе все перевернулось. Затем Мадлен взяла себя в руки и улыбнулась; так вести себя приучила ее работа в клинике. – Когда я увидела «харлей», я поняла, что именно произошло между тобой и моим отцом, что именно ты сделал.

– Мэд...

Она рассеянно провела рукой по лбу, не глядя на Энджела.

– Алекс заявил, что я должна сделать аборт; ничто не должно было напоминать о моем бесчестии. – Она с трудом вдохнула. – Я согласилась. Да и что я еще могла сделать?! Мне ведь было совершенно некуда пойти.

Тяжело дыша, Мадлен рассматривала свои руки.

– Я села в лимузин и сказала шоферу, чтобы он отвез меня к врачу, с которым Алекс заранее обо всем договорился. Я ведь и вправду намеревалась сделать то, чего он от меня требовал. Решила: пусть будет так, как он хочет. – Мадлен покачала головой. – Мне тогда было на все наплевать.

Сгорбившись на стуле, она долгое время молчала. Затем медленно выпрямила спину и подняла голову. Энджел видел, что Мадлен борется со своими чувствами, борется, как учил ее некогда Алекс.

Через минуту она продолжила, причем голос ее стал почти совсем спокойным и ровным.

– Все изменилось, как только я оказалась в той клинике. – Она нервно передернула плечами и посмотрела долгим взглядом на серую стену больничной палаты. – Холодное кирпичное здание... желтые диваны, на которых рядами сидели девицы вроде меня. Помню, когда я услышала свою фамилию, то даже подскочила от неожиданности. Вошла вместе с медсестрой в кабинет для осмотра, разделась. Напялила больничную одежду и улеглась на стол, покрытый бумажной простыней.

Она опять вздрогнула.

– Я не могла сделать это. Я смотрела, как сестра готовит какие-то инструменты, и думала о том, что они собираются сделать со мной, с моим ребенком. И поняла, что не способна на это.

Ее боль передалась вдруг и Энджелу.

– О Господи, Мэд... '

– Я оделась и потихоньку выскользнула оттуда. Лимузин все еще поджидал меня у поворота. Но я уже ясно осознавала, что назад – домой – мне дороги нет. Алекс совершенно точно дал мне это пднять. Я могла только подчиняться ему – великому Александру Хиллиарду, которому невозможно было угодить – тогда это означало, что мне надо сделать аборт. И я сделала единственное, что мне оставалось, – пошла к телефону-автомату и позвонила.

Энджел знал, о ком идет речь.

– Фрэнсису. – Произнеся его имя, Мадлен улыбнулась. – Надеюсь, ты помнишь его в те годы. Ему было восемнадцать лет. Застенчивый, книгочей. Он только начал учиться в семинарии, хотел стать священником. Когда я позвонила, он сразу же приехал за мной, чтобы помочь. И так помогал день за днем. Он спас нас обеих. – Мадлен сдержанно улыбнулась. – Не задавал никаких вопросов, вообще ничего не говорил, кроме «Привет, Мэдди!». Он устроил меня в дом для беременных малолеток, и там мне даже понравилось. У меня никогда не было подруг или друзей моего возраста, вообще, кроме тебя, у меня не было друзей, а там я очень многое узнала. Я получила раньше обычного свидетельство об окончании школы и поэтому уже в шестнадцать лет смогла поступить в колледж. Слава Богу, что мать оставила мне денег, на которые я могла жить. Я из сил выбивалась: старалась как можно скорее окончить медицинский колледж.

Энджел прикрыл глаза. Перед его глазами отчетливо вставал каждый эпизод из тех, о которых рассказала Мадлен. Он отлично представлял себе, как ей помогал Фрэнсис, оказавшийся щитом от житейских бурь. Он не то что Энджел, который никогда и пальцем не пошевельнул бы ради блага ближнего.

– Ее зовут Анжелина Франческа Хиллиард. Я называю ее просто Лина.

«Я называю ее Лина». Внезапно она стала из плоти и крови – эта девушка на фотографии, лицом так напоминающая Энджела. Настоящая его дочь, живой человек. И она наверняка ждет чего-то от своего отца. Может быть, даже многого.

Его охватила паника.

– Черт побери, она знает хоть что-нибудь обо мне?

– Нет.

Энджел облегченно вздохнул.

– Слава Богу.

Мадлен внезапно испуганно на него посмотрела.

– Но ты же говорил, что мечтал о мальчике...

– Мечты... – со скукой в голосе произнес Энджел, глядя в потолок. Он чувствовал, что опять его куда-то не туда несет, но остановиться не мог. Да и не хотел. От слов Мадлен и собственного страха в душе его образовалась пустота. – Я сказал, что подумывал о ребенке, но... – Секунду он не мог продолжать из-за комка в горле. Но справился с собой и посмотрел на Мадлен. Он отчетливо видел в ее глазах боль, он хорошо понимал, что с ней сейчас делается и как он ее разочаровывает, но сделать ничего не мог. – Впрочем, что говорить об этом с умирающим человеком, Мэд. Наверно, я не мечтал, я скорее жалел себя, жалел о своей даром прожитой жизни. Притворялся, одним словом. Это все равно что принять католичество перед самой смертью. На всякий случай. Не верь пустым словам.

Она побледнела.

– Что ты говоришь?!

Господи, как же ей было больно слышать все это! Ведь он самого себя унижал этими словами! Он был недостоин считаться отцом. Не заслужил такого подарка от судьбы.

– Зачем только ты мне рассказала о ней? Зачем, Мэд?!

– Мне казалось, тебе нужен повод, чтобы захотеть жить и дальше. Я думала, что когда ты узнаешь о Лине, это изменит многое в твоей жизни.

– Нет! – Энджел сам не заметил, как перешел на крик. – Что мне прикажешь делать, Мэд? Умирая, изображать перед шестнадцатилетней девчонкой этакого заботливого папочку? Я же не видел ее ни разу в жизни! Или ты на самом деле хотела привести ее сюда, в палату, рассчитывая, что я со слезами обниму ее и после этого умру счастливым? Думаешь, если она увидит, как я испускаю последний вздох, то будет чувствовать себя лучше от одной лишь мысли, что все-таки узнала своего папочку?!

– Нет, – всхлипнула Мадлен. – Просто... просто я подумала... – Она в растерянности качала головой. – Не знаю, как это пришло мне в голову.

– Ты правильно делала, что не пыталась все эти годы разыскать меня. – Энджел вздохнул, понимая и одновременно ненавидя ту правду о самом себе, которая сделалась сейчас очевидной для него. – Она ничего бы не изменила, Мэд. Я оставил бы ее точно так же, как оставил тебя. Вот к чему это привело бы.

– Да, но сейчас...

– И сейчас я тоже не хочу ее видеть. Мадлен резко вдохнула.

– Не нужно так говорить. Ты ведь ей очень нужен.

– Как раз поэтому я и не хочу с ней встречаться... – Энджел взглядом умолял ее понять. – Ты же знаешь меня, Мэд. Даже если я и выживу – что почти невозможно, – даже тогда мне нечего будет предложить ребенку. Несколько дней я буду морочить ей голову, может быть, месяц, а потом мне это быстро надоест: я потянусь к бутылке, буду ненавидеть девушку хотя бы за то, что она удерживает меня на одном месте. – В его голосе звучала горечь. – И в один прекрасный день я не выдержу – и сбегу.

– Да, но...

Он протянул руку и взял Мадлен, совсем растерявшуюся, за подбородок. И сказал те единственные слова:

– Я разобью ей сердце, Мэд. Выживу я или умру, это не имеет значения. Я все равно не смог бы оправдать надежд девушки. Если ты любишь дочь, то огради ее от меня.

Мадлен внимательно смотрела на Энджела проникновенным, глубоким взглядом. В нем было что-то, чего Энджел никак не мог понять. Мадлен, не отрываясь, смотрела и молчала, минута проходила за минутой. Энджелу становилось сильно не по себе под этим испытующим взглядом, в котором было и ожидание, и надежда, под взглядом, который обезоруживал его, разрушая броню привычной самоуверенности.

– Не смотри так на меня, – попросил он.

– Как?

– Словно ты пытаешься заставить меня переменить решение.

– Ты обязательно переменишь его сам. – Голос Мадлен дрожал, добавляя убедительности ее словам. Чуть погодя, уже мягче и спокойнее, она добавила: – Непременно.

Мадлен сидела за столом, разглядывая фотографию Лины. Настольные часы в хрустальном корпусе тикали, отсчитывая минуты.

Она прикрыла глаза и вздохнула. Хотя после разговора с Энджелом прошел целый час, Мадлен все еще не верилось, что она рассказала ему про Лину.

«Господи, Фрэнсис, – подумала она. – Где ты? Ты мне сейчас так нужен!»

Она раскачивалась в кресле, уставясь в окно, за которым виднелись наплывающие друг на друга кроны деревьев. Ее удивил рассказанный Энджелом сон о том, как он играет в мяч с маленьким сыном. Она была потрясена откровениями, прозвучавшими во время разговора. Но где-то в глубине души, в тех ее закоулках, которые были скрыты от самой Мадлен, она радовалась, что Энджел хотя бы однажды думал об их возможном ребенке и что иногда, может быть, думал и о ней самой. И внезапно Мадлен захотела рассказать ему все о Лине, захотела сорвать печать с тайны, которую хранила столько долгих лет. Ей захотелось протянуть руку человеку, которого она прежде так сильно любила, и увести его отсюда... уйти с ним далеко-далеко, вспоминая прежние добрые времена.

Она играла этими мыслями, двигаясь все дальше и дальше в прошлое, в то самое прошлое, которое так отчаянно пыталась когда-то забыть.

Это было в августе, душным вечером, когда Мадлен осознала наконец, что забеременела. Поначалу она почувствовала себя счастливой. Они с Энджелом столько раз мечтали лунными ночами о том, что поженятся, что у них будут дети и что ни один из них никогда не будет больше страдать от одиночества. Но когда она рассказала о будущем ребенке Энджелу, все произошло совсем не так, как Мадлен себе представляла. Она хорошо помнила, как сидела в том мрачном, грязном трейлере, дышала табачным дымом от сигареты его матери и шепотом поверяла ему свой секрет.

Да, он говорил разные слова, убеждал ее в своей любви, в том, что всегда будет с ней рядом, но Мадлен видела выражение его глаз, наполненных страхом и неуверенностью. Энджел не хотел, не был готов к появлению ребенка, и, прочитав это в его взгляде, Мадлен уже не могла больше верить его словам.

Мадлен даже не знала хорошенько, что ей теперь делать. Ей было шестнадцать, ему – семнадцать, обоим казалось, что они бессмертны, оба думали, что своей любовью смогут заслониться от окружающей их жестокости жизни.

Но от этой жестокости и грязи некуда было деться.

Как только Александр Хиллиард разузнал, что его безупречная дочь беременна, он чуть с ума не сошел. Запер ее в комнате, повесил на окна решетки. Все слезы, все мольбы Мадлен не возымели на него никакого действия. Он категорически заявил, что она обязана сделать аборт и что после этого они навсегда забудут о случившемся. Он не позволит, чтобы это разрушило ее будущее...

Она томилась в своей холодной, безупречно обставленной комнате несколько дней, почти все время проводя у окна, все ожидая, когда наконец появится Энджел.

И он пришел. Она увидела стройную тень, стоявшую возле границы их участка. Мадлен прилипла к оконному стеклу, выкрикивая во весь голос его имя, однако Энджел ничего не услышал.

Мадлен видела, как он двинулся по выложенной кирпичом дорожке, как потом скрылся в доме. Она припала ухом к двери, ловя шум приближающихся шагов.

Но за дверью было тихо.

Через пятнадцать минут – самых долгих и томительных в ее жизни – Энджел покинул дом. Мадлен опять приникла к окну. У самых ворот Энджел обернулся и оглядел фасад дома.

Их взгляды наконец встретились. Он медленно, очень медленно покачал головой и отправился прочь. Ей казалось, что она смогла даже разглядеть слезы в его глазах. Но возможно, это был дождь. Мадлен так никогда и не узнала это наверняка.

Когда же он ушел, она все надеялась, что пройдет сколько-то времени и Энджел вернется. Но это были напрасные ожидания.

На следующий вечер, услышав на улице тарахтение мотора, Мадлен отдернула шторы и приникла к стеклу. У обочины дороги, глядя на ее окно, на новеньком, отделанном хромированным металлом мотоцикле «харлей-дэвидсон» сидел Энджел.

В эту минуту Мадлен поняла: он взял деньги у ее отца.

Теперь сомнений не оставалось – он и вправду плакал. Устало и равнодушно махнув рукой на прощание, Энджел укатил прочь.

Это был последний раз, когда Мадлен видела Энджела Демарко. Последний – до той самой минуты, пока они не встретились в палате интенсивной терапии. Ему требовалось спасать жизнь.

Она знала, что Энджел был уверен: она непременно сделает аборт. Алекс наверняка сказал ему, что ни о каком ребенке и речи быть не может.

Так зачем же сейчас она опять разворошила старое, которое столько лет никто не вспоминал? Ведь, говоря по совести, она ровным счетом ничего не знала о том человеке, который лежал сейчас в палате в конце коридора. Другое дело, что ей было известно, кем он некогда был. Мальчишкой, умчавшимся от ответственности на новеньком «харлей-дэвидсоне».

Люди совершенно не меняются. Мадлен ничуть не сомневалась, что дикий необузданный семнадцатилетний парень все еще живет в этом уставшем и больном тридцатичетырехлетнем пациенте кардиоотделения.

Живы взгляд и улыбка. И этого будет вполне достаточно, чтобы Лина растаяла – как некогда растаяла сама Мадлен.

Она вздрогнула. Прикрыв на секунду глаза, Мадлен представила, как Лина убегает от холодной и безупречной матери, которая все всегда делает неправильно. Убегает, очарованная улыбкой Энджела. И никогда не вернется.

Такие картины могли бы, пожалуй, испугать прежнюю Мадлен, но не нынешнюю. Мадлен устала скрытничать и лгать, у нее больше не было сил наблюдать за тем, как дочь скатывается в какую-то бездну. Мадлен знала – всегда знала, – что ей не удастся всю жизнь простоять на обочине дороги. Ей надоело бояться.

Энджел может разбить Лине сердце, может принести девочке много горя – но возможно также, что ничего подобного не произойдет. Именно эта надежда поддерживала Мадлен еще недавно. «Может, и не произойдет...»

Может, прошлое – это совсем не то. что она думала, не какое-то монументальное, мертвое скопление событий.

Пожалуй, прошлое было не только расплывчатым, но и могло навевать мысли о прощении. Может, Лина и Энджел сумеют разбудить все лучшее в душах друг друга, спасти друг друга от тоски и одиночества.

Мадлен очень верила в это.

Он опаздывал – как всегда.

Фрэнсис с силой давил на педаль газа, ожидая, когда же автомобиль наконец повинуется ему. Машина была старенькой: ее трясло, мотор натужно урчал. Стоявшая у Фрэнсиса внизу между ног чашка кофе того и гляди могла расплескаться.

Покрытая гравием, петляющая дорога сделала поворот влево, затем вправо, потом опять влево, змеясь между высоких деревьев.

Фрэнсис взбирался по склону, постоянно поворачивая, и взгляду его то и дело открывалась река, протекавшая в долине. Наконец, с опозданием почти на целый час, он увидел написанную от руки табличку местного курорта. Фрэнсис выехал на широкую дорогу с двумя полосами движения и смог наконец дать передышку утомленному акселератору.

Малтома-Лодж напоминал высеченную из дерева тиару, стоявшую посреди рощи пихтовых деревьев. Плавный круговой подъезд позволял гостям курорта подруливать к самому входу. В окнах горел свет, на клумбе у входа цвели последние осенние цветы: хризантемы, поздние сорта роз, маргаритки.

Фрэнсис ловко вписался на своем стареньком «фольксвагене» в поворот. Из дверей выскочил привратник и приготовился помочь, если возникнет такая необходимость.

Фрэнсис заглушил двигатель и недовольно наморщил лоб, услышав, как, прежде чем заглохнуть, мотор долго еще кашляет и скрипит, сотрясая автомобиль. Взявшись за холодную дверную ручку, он распахнул дверцу и вылез из машины. Вытащив из багажника рюкзак, Фрэнсис перебросил его через плечо, отдал привратнику ключи от автомобиля и направился внутрь здания.

Интерьер его был выполнен из дерева, стекла и камня. Затянутые шкурами ниши были украшены разными поделками, стулья и диваны были обтянуты шерстяной тканью с крупным грубоватым рисунком.

– О, отец Фрэнсис! – послышался женский голос, едва только он вошел в отделанное камнем фойе.

Фрэнсис остановился и огляделся по сторонам.

Люди, ожидавшие его, сидели в маленькой комнате, стены которой были выполнены из стекла. Комнатка примыкала к главному холлу. Он сразу понял, что они ждут его уже около часа, священника, который вечно опаздывает.

Он быстро пошел к ним: ему улыбались, и Фрэнсис в ответ также улыбнулся, оглядев всех по очереди. Старый Джозеф и Мария Сантьяго, которые вот уже тридцать лет состояли в браке, хотя не были уверены, что проживут до тридцать первой годовщины свадьбы. Сара и Леви Абрамсон, чей брак, основанный на взаимном доверии, время от времени все же давал трещины. Томас и Хоуп Фитцджеральд, переживавшие как раз такой момент в своих семейных отношениях, когда, образно говоря, биологические часы Хоуп начали тикать громче прежнего – но, к сожалению, это тиканье слышала лишь она одна. Тед и Дженни Кэнфилд, у которых были трудности в создании новой семьи – из-за детей от прежних браков.

Все они были очень хорошими, добрыми людьми. Они искренне любили друг друга, любили Бога, любили семью. Они старались придерживаться старых традиций, которые все больше обесценивались в современном мире.

И все эти люди обратились к отцу Фрэнсису Ксавьеру Демарко с одним вопросом – как им жить дальше?

В глубине души он чувствовал себя не вправе поучать этих людей. Ему казалось, что он их обманет. Что он, человек с таким ограниченным жизненным опытом, мог предложить этим пожилым людям? Ведь сам Фрэнсис понятия не имел о том, что значит быть членом семьи, в которой царят любовь и согласие: он никогда не занимался любовью с женщиной, не воспитывал детей, не метался в поисках денег, чтобы прокормить семью. Не знал, что такое тяжелая монотонная работа с утра до вечера.

Вообще Фрэнсис многого не знал...

Он тяжело вздохнул. Поправив нейлоновый ремень своего рюкзака, чтобы тот поудобнее лежал на плече, Фрэнсис быстрым шагом пересек холл и подошел к ожидавшим его четырем супружеским парам, удобно расположившимся на стульях и диванах. Джо Сантьяго играл в шахматы с Дженни Кэнфилд, сидя за угловым столиком. Хоуп Фитцджеральд сидела у камина, обхватив руками колени и неотрывно глядя на своего мужа, сидевшего на диване возле Сары Абрамсон.

Как только Фрэнсис вошел в комнату, они все заулыбались, чуть не хором приветствуя его, но почти сразу после этого наступила тишина. В воздухе были разлиты самые разные эмоции – грусть, злоба, скорбь, любовь.

Потирая подбородок кончиками пальцев, Фрэнсис оглядел собравшихся. В глазах у всех читалось откровенное ожидание – и оно тяжким бременем ложилось на его плечи. И все же он искренне хотел помочь этим людям.

Самое же ужасное заключалось в том, что в глубине души Фрэнсис понимал: он не может оказать им какую-либо реальную помощь. Много лет тому назад он, наверно, мог бы войти в это помещение, излучая искренний оптимизм, уверенно чувствуя себя под защитой сутаны и крахмального белого воротничка, плотно облегавшего шею. Но тогда, много лет назад, этот воротничок не давил так шею и не затруднял дыхание... Сейчас он ощущал себя так, как будто с каждым годом воротник его облачения делается все теснее, отгораживая Фрэнсиса от окружающих.

Наступали иногда такие минуты, когда ему хотелось сорвать с себя этот душивший его воротник и вместо того, чтобы отвечать на вопросы других людей, самому спросить о чем-нибудь знающего человека. Фрэнсису хотелось попросить миссис Сантьяго, чтобы она рассказала ему, как она чувствует себя, каждый вечер, вот уже четвертый десяток лет ложась с одним и тем же мужчиной в постель; как это – пробуждаться по утрам и видеть рядом лицо любимого человека. Он хотел спросить: что такое любовь? Тихая уютная заводь или бушующее море?

Фрэнсис отдавал себе отчет в том, что переживает сейчас сильный духовный кризис, как, впрочем, понимал, что тысячи священников и до него испытывали подобные искушения. Но это знание отнюдь не успокаивало. В нем постепенно почти совсем угас жаркий огонь веры, которая всегда раньше руководила его поступками и придавала ему сил.

Едва ли не впервые в своей жизни Фрэнсис почувствовал, что он плохой слуга Господа. Воспоминание о том, как он обошелся с Линой, терзало его душу, как незаживающая рана.

– Отец Фрэнсис? – скрипучий голос Леви Абрамсона прервал размышления Фрэнсиса.

Фрэнсис выдавил на лице улыбку.

– Прошу простить меня, я немного устал сегодня. Как вы смотрите, если мы сразу начнем разговор о том, что каждого из нас волнует?

Все закивали головами, послышался одобрительный шепот – все шло как обычно. Он увидел надежду, загоревшуюся в глазах этих людей, увидел на их лицах неуверенные улыбки. И почувствовал удовлетворение от мысли, что он все же в состоянии хоть что-нибудь сделать для этих людей.

– Отлично, – сказал он и впервые за вечер улыбнулся легко и естественно. – Тогда начнем с молитвы.

Глава 13

Энджел внезапно проснулся оттого, что сильная боль, как широким ремнем, сдавила грудь. Влажная простыня липла к ногам, сковывала руки. Наволочки, подушки тоже превратились в смятые, пахнущие потом жесткие комки.

Кардиомонитор отчаянно пищал. Энджел ждал, что он вот-вот даст контролирующему его состояние компьютеру сигнал тревоги. Однако пока никакого сигнала не было. Энджел медленно выдохнул, потом еще раз и еще, прислушиваясь к работе собственного сердца. «Одиножды один, шел гражданин... Дважды два, шла его жена...» Эта детская присказка сейчас вдруг вспомнилась сама собой, и Энджел мысленно ухватился за простые слова, стараясь припомнить, как там дальше. Он старался думать сейчас о чем угодно, только не о том, как ему больно.

Сердце отчаянно колотилось. Энджел протянул руку и надавил на красную кнопку.

Дверь в палату открылась, и ночная медсестра Сара подошла к его постели.

– Нужно спать, – с тихой укоризной в голосе произнесла она, взглянула на показания приборов, поправила постель, проверила висевшие над головой емкости, подсоединенные к трубкам капельниц.

– Мне нужны еще лекарства, – с трудом выговорил Энджел.

– Ваша, следующая доза будет в шесть утра. – Она взяла ленту кардиографа и принялась внимательно изучать вычерченную прибором кривую. Глаза ее сощурились. Губы издали тихий цокающий звук.

– Как ваша дочь? – тихим шепотом поинтересовался Энджел.

Сара ответила не сразу, сначала внимательно посмотрела на него. Затем на лице появилась улыбка.

– Ей уже гораздо лучше, благодарю.

– Я... – Он скривился от боли. Господи, даже говорить ему больно. – Я связался с моим агентом. Он пришлет ей фото с подписью.

Сара просто расплылась от удовольствия. Затем отвела с его лба намокшую от пота прядь волос.

– Спасибо вам, мистер Демарко.

– Мне не трудно, – шепотом ответил он.

Она проверила последнюю емкость и вышла из палаты. Дверь закрылась, в палате вновь воцарилась тишина, нарушаемая сейчас только попискиванием кардиомонитора.

Энджел вздохнул. Ему очень хотелось бы закрыть глаза и забыться глубоким спасительным сном, но он понимал, что сейчас ему это не удастся.

Он повернулся в сторону двери и уставился на стеклянную стену палаты. В отделении интенсивной терапии царило безмолвие, по ту сторону стекла виднелись неясные тени, свет был приглушен. В самом светлом углу, где располагался медицинский пост, можно было различить две белые фигуры.

Энджел так внимательно старался разглядеть что-нибудь из того, что происходит в больничном коридоре, что от напряжения у него даже в глазах зарябило. Расплывчатые силуэты начали двоиться, множиться.

«Я буду называть ее Лина».

Он закрыл глаза. На душе у него кошки скребли: его не покидало чувство сожаления. Энджел сейчас не мог думать ни о ком, кроме этой девушки, своей дочери, которую видел на фотографии. Ее лицо, так похожее на его собственное, но с такими красивыми ярко-голубыми глазами... Ее темные волосы, родинка на белой шее...

Энджел задумался о том, какая же она – его дочь, девушка-подросток, у которой его улыбка и такое же, как у него, заостренное книзу лицо... Но прежде чем Энджел успел додумать до конца, мысли спутались и унеслись.

Он понимал, что еще не готов к тому, чтобы сделаться отцом. Он и раньше мало подходил для этой роли, когда был здоров, – что уж говорить о нынешнем его положении, когда он практически умирал. Энджелу нестерпимо грустно было осознавать, что все так страшно обернулось. Человек не должен так пристально вглядываться внутрь себя, в свою далеко не самую светлую часть души. Но Энджел относился к тем людям, которые не склонны лгать сами себе – разве что другим. Он хорошо знал собственные слабости и еще знал, что не в силах что-либо изменить в своем характере. Тем более что всякое изменение требует больших усилий, а каков будет результат – неизвестно. Поэтому Энджел и принимал себя таким как есть.

И так было всегда. Он не заблуждался на свой счет, а все свои горести, сожаления, разочарования пытался как можно дальше отбросить от себя, и через какое-то время ему удавалось как бы вовсе забыть об их существовании. До сегодняшнего дня.

Мысли вновь начали метаться в голове, возвращая Энджела к давно прошедшим годам.

Была восхитительная тихая летняя ночь – происходило это за неделю до того, как Энджел предал Мадлен. Он отчетливо помнил голубоватую яркую луну, ослепительно сверкавшую на бархатном ночном небе; помнил доносившиеся издалека звуки праздника, шуршавшие над головой кленовые листья...

«Слушай, Энджел, прокати меня на карусели, я никогда еще не каталась»...

Он отчетливо слышал слова, произнесенные ее мягким голосом: Мадлен шептала прямо ему в ухо. Он еще помнил, как она потянула его за руку.

Так на карусели Энджел и сам никогда еще не катался. Когда он смотрел вниз, мир представал в совершенно новом обличье. Незаметна была грубоватая карнавальная мишура, не видна была грязь, выхватываемая яркими лучами прожекторов, не бросались в глаза пошлые дешевые призы, ожидавшие победителей на празднике. Оставались только призрачный свет фонарей, движение, волшебство.

Энджел привлек к себе Мадлен вместе с ее шатким сиденьем. Он захотел ее со всей страстью семнадцатилетнего парня, который впервые в жизни по-настоящему влюблен. Он провел ладонью по ее руке и ощутил внезапный сильный озноб.

Мадлен повернулась к Энджелу – и у него радостно запрыгало сердце: глаза ее сверкали любовью, в .тер откидывал назад ее волосы, лицо освещали, казалось, луна и звезды. «Я люблю тебя, Энджел Демарко».

«Я люблю тебя, Мадлен», – произнес он в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Но Энджелу не хотелось вытирать их. В то мгновение он чувствовал себя рядом с Мадлен счастливым, спокойным, уверенным.

Потом, крепко взявшись за руки, они долго бродили, и Энджел был прямо-таки поражен окружавшим его ночным волшебством. Для парня, всю жизнь прожившего в грязном трейлере рядом с матерью-алкоголичкой, все это и вправду казалось совершенно необычным, кружившим голову.

Во всех киосках, мимо которых они проходили, Энджел покупал Мадлен мягкие игрушки, какие-то дурацкие сувениры, стаканчики. Но лучше всего ему запомнилась самая последняя покупка.

«Сережки», – прошептала Мадлен ему на ухо, указав на прилавок. Энджел сразу понял, отчего она выбрала именно их: сережки были такими простыми, что найди их Алекс в ее вещах – он был бы искренне шокирован. Мадлен, носившая жемчуг, бриллианты, изумруды, никогда не покупала себе столь дешевых и безвкусных украшений.

Он отдал восемь долларов четвертаками – и положил подарок ей на ладонь. Выражение ее глаз при этом было таким счастливым, что Энджелу ничуть не было жаль потраченных денег.

Позднее они гуляли в Каррингтон-парке, валялись под раскидистым вековым дубом, обнявшись и глядя на усыпанное звездами небо. Они говорили и все никак не могли наговориться: поверяли друг другу свои секреты, обменивались клятвами, рассуждали о своем будущем. Затем она повернулась к Энджелу и чуть дрожащим голосом сказала, что беременна.

Он ощутил радость и вместе с тем – сильнейший страх. Радость от сознания того, что сделается отцом, и страх при мысли, что не сумеет оказаться достойным этого.

Энджел сделал то, что Мадлен и ожидала от него: привлек ее к себе, поцеловал, поклялся, что они всегда будут вместе. В тот момент Энджел верил каждому своему слову.

Бледный рассвет пришел на смену волшебной ночи, постепенно появлялись розовые и пурпурные тени. Когда Энджел и Мадлен собирались уходить каждый к себе домой, она вытащила из ушей сережки и долго их разглядывала.

– Я не могу принести их домой. Отец... ты же знаешь, он сразу заметит.

Энджел взял сережки.

– Я буду хранить их.

– Слушай, а давай спрячем их здесь? И тогда под этим дубом навсегда останется напоминание об этом дне. Когда мы состаримся, будем приходить сюда вместе с внуками.

Энджел до сих пор отчетливо помнил, как от слов Мадлен у него защемило сердце от любви.

Завернув сережки в дорогой с вышитой на уголке монограммой платок Мадлен, Энджел зарыл их под деревом.

Мадлен следила за ним влажными от слез глазами.

– Мне домой пора, – прошептала она.

...В следующий раз он увидел ее, сидящей на скрипучей материнской тахте: Мадлен говорила о будущем ребенке.

Он понимал, что тогда говорил совсем не то, что надо, не то, что она так хотела услышать. Но слова вырывались помимо его воли. Он был чудовищно напуган. Целую неделю потом, почти каждый день, он звонил ей, но, когда к телефону подходил отец, Энджел бросал трубку. Наконец он набрался смелости, пришел к ее дому и увидел решетку на окне комнаты Мадлен. Тогда-то он сразу понял, что произошло, – Алекс узнал о ребенке.

Энджел помчался домой. Никогда он не был так сильно напуган. И тогда он поговорил с единственным человеком, которому мог излить душу. Фрэнсис сразу сказал, что Энджелу «надлежит хоть раз в жизни поступить так, как требуют долг и совесть».

Энджел искренне пытался именно так и сделать. Через весь город, под дождем, он поехал к ней домой. Сначала Энджел был исполнен самых что ни на есть благородных намерений, но с каждой проделанной милей страх все более сковывал его душу. Когда Энджел подъехал наконец к дому, в котором жила Мадлен, он дрожал как осиновый лист. Он заранее боялся того, чего она была вправе потребовать от него. Страх буквально парализовал Энджела.

Он помнил, что долго стоял напротив ее дома, глядя на серый фасад. Больше всего ему хотелось тогда развернуться и задать стрекача. Он был уже готов к этому, но тут заметил тень на фоне ярко освещенного окна ее спальни. Энджел вспомнил, как на карусели она сказала: «Я люблю тебя».

Это приободрило его, и он, припарковав велосипед у забора и подняв воротник, чтобы хоть как-то защититься от дождя, двинулся по дорожке к дому и громко постучал.

Послышались шаги, затем лязг открываемого замка, и дверь распахнулась.

В дверях стоял настоящий Бог в костюме от братьев Брукс и с бокалом мартини в руке. Никогда раньше Энд-желу не доводилось видеть такого крупного и властного мужчину. Голос у него был гулкий и громкий, как будто он говорил в водосточную трубу. «А, так ты и есть тот грязный подонок, который трахнул мою дочь?»

Остаток разговора Энджел помнил довольно смутно. В продолжение всей беседы он испытывал стыд и раскаяние, слитного же воспоминания у Энджела не осталось: лишь отдельные выражения ее отца, жалившие душу, как отравленные стрелы.

«Кем ты себя воображаешь, считая, что вот так запросто можешь являться ко мне и стучаться, как к себе в дом, а?! Ты же просто ничтожество, понимаешь? Ты – никто!»

Каждое слово было как удар наотмашь. И с каждым новым словом Энджел чувствовал себя все меньше и меньше ростом, пока наконец от него вообще ничего не осталось.

«Сколько тебе нужно, парень, чтобы ты навсегда исчез из ее жизни? Тысяча? Пять тысяч? Десять? Что ты скажешь, сопляк, если я уволю твою пьянь-мамашу, а?! Думаешь, я не знаю, что она работает у меня на шахте? В жизни бывает много неожиданных поворотов, чтобы ты знал».

Энджелу потребовалась минута, чтобы до него дошел смысл сказанного, и в конце концов он сообразил: Алекс предлагает ему сделку.

«Десять тысяч, парень, подумай хорошенько...»

Конечно, он не хотел и думать ни о чем подобном, но слишком уж заманчивым было предложение.

«Ты не герой, парень. Поэтому забирай деньги – и проваливай».

Энджел закрыл глаза и увидел, услышал, ощутил все происшедшее как наяву. В те минуты определялась, в сущности, вся его дальнейшая жизнь. Не надо было ему вслед за Алексом входить в дом. Однако Энджел вошел. Не следовало идти за Алексом в его сумрачный кабинет, но Энджел пошел туда. Он сразу услышал звук выдвигаемого ящика стола, затем Алекс зашуршал чековой книжкой.

Энджел припомнил те последние мгновения, когда еще можно было сказать «нет». Только когда чек оказался у него перед глазами, когда Энджел увидел обилие нулей – стало ясно, что отступать поздно.

Алекс нутром почувствовал, что творится в душе Энджела, и повел себя как опытный охотник, загнавший жертву.

«А что бы ты мог дать Мадлен?! Жалкое существование в вонючем трейлере?! Пиво и телевизор после ужина?! А сам бы, как твоя пьянчуга-мать, всю жизнь копошился бы в дерьме?! Так, может, все-таки возьмешь деньги и уберешься подобру-поздорову из этого города?!

Энджел подумал о своих родителях, которые – Алекс точно выразился – всю жизнь копошились в дерьме, а приходя домой, напивались и вымещали на нем свою злость.

Алекс помахал чеком у него перед носом.

«Я видел тысячи сопливых мальчишек вроде тебя. И могу сказать наверняка: ты – никто, и ничего путного из тебя не выйдет. Ты даже не достоин стирать пыль с ее обуви, ясно?!»

Энджел, призвав на помощь Бога, собрал всю свою отвагу. «Я могу стать хорошим отцом». Но пока Энджел просто произносил эту фразу, он понял, что говорит неправду. Алекс тоже понял это и рассмеялся.

«Что из того? Завтра она сделает аборт. Или ты вообразил, будто она родит от тебя?! Черт побери, заруби себе на носу: она из семейства Хиллиард!»

Энджел почувствовал явное облегчение. Даже сейчас, много лет спустя, ему было нестерпимо стыдно при мысли о том, какое сильное он тогда ощутил облегчение.

«Забирай деньги, парень. Все это – твое».

И Энджел взял чек и, зажав его в кулаке, повернулся и бросился вон из дома. Мысленно он повторял себе, что можно ведь и денежки потратить, и остаться с Мадлен. Но когда Энджел сел на велосипед, он так остро осознал всю правду, что его чуть не вывернуло наизнанку. Он бросал Мадлен именно потому, что хотел ее бросить. Потому что не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы поступить работать на какую-нибудь паршивую фабрику, воспитывать ребенка.

«Никакого ребенка не будет». Он хотел, чтобы эта мысль успокаивала, но получилось так, что она лишь ухудшала и без того омерзительное состояние, в котором он пребывал.

Он боялся. Господи Боже, как ему было страшно вот так взять и швырнуть в грязь все свое будущее, все свои благие намерения!

Обернувшись, Энджел увидел в окошке бледное лицо Мадлен, заштрихованное каплями дождя.

Затем вскочил на велосипед брата и помчался прочь, изо всех сил крутя педали. Чек оттягивал карман, как тридцать пресловутых сребреников.

Энджел шумно выдохнул. В мыслях он еще мчался прочь от ее дома, набирая скорость, но вдруг... оказался на том месте, с которого все началось.

«Я зову ее Лина...»

Всплывшие в памяти слова вернули его к настоящему. И почти сразу же он почувствовал страшной силы толчок в груди.

Энджел прикрыл глаза и затаился, стараясь дышать как можно осторожнее, чтобы вдох был неглубоким. На лбу выступил холодный пот и струйками потек по лицу.

Энджел хотел дотянуться до кнопки вызова медсестры, но рука как-то сразу ослабела, сделалась неподъемной.

Кардиометр, уже несколько секунд пищавший все более и более отчаянно, наконец включил сигнал тревоги.

«Перебои в работе сердца».

Энджел старался дышать ровно. Казалось, что тело превратилось в жесткую клетку, со всех сторон его обволок мрак. А в груди все нарастала боль.

Какой-то частью сознания Энджел отметил, что резко распахнулась дверь палаты, прямоугольник света упал на пол, громко зазвучали сразу несколько возбужденных голосов. Он слышал как сквозь пелену, что его несколько раз звали по имени, однако он ничего не мог ответить. Все тело вдруг сковала смертельная усталость. Он потерял счет времени.

Затем Энджел ощутил легкое прикосновение. Через какофонию разнообразных звуков донесся ее голос:

– Энджел?

Он попытался протянуть руку, но тело уже не слушалось его. Он превратился в какой-то мешок с костями – совершенно безвольное существо. Сил хватило только на то, чтобы разлепить глаза.

Над ним склонилась Мадлен. Верхний свет падал так, что над ее аккуратно причесанными волосами образовалось подобие нимба. На мгновение Энджелу почудилось, что он кружится на карусели из далекого прошлого и видит Мадлен на фоне усыпанного звездами неба.

– Мэд, – слабым голосом хрипло произнес он.

– Не смей умирать, Энджел Демарко! Не смей, слышишь?! – Она отвернулась и спокойным уверенным голосом отдала несколько приказаний. Звук ее голоса несколько успокоил Энджела. Затем Мадлен вновь повернулась к нему и провела рукой по его влажному лбу. – Ничего, все будет хорошо, Энджел. Найдем тебе сердце, обязательно найдем. Ты только раньше времени не сдавайся.

Ее лицо то маячило у него перед глазами, то расплывалось и исчезало.

– Энджел, не спи!

Веки стали неподъемно тяжелыми, Энджелу хотелось ей что-то сказать, но мысль, едва возникнув в мозгу, тотчас куда-то исчезла.

– Отек легких, – свистящим шепотом обратилась Мадлен к медсестрам. – Журнал записей мне, быстро. Да пошевеливайтесь же вы, Господи Боже.

Казалось, Энджела должны были напугать эти слова, но он уже не способен был что-либо чувствовать, в том числе страх.

Глава 14

Осеннее вечернее свежее небо окрашивалось у горизонта в различные оттенки розового, бледно-лилового и голубого.

Фрэнсис сидел в позе йога на жестком полу Килсенс-рум и не отрываясь смотрел в огромное, от пола до потолка, окно, до краев заполненное ночной тьмой. На ближайшем дереве время от времени хрипло переговаривались вороны. Фрэнсис отчетливо слышал доносившийся скрежет их когтей о ветки. Только-только закончился день, наступило как раз то время, когда лошади и коровы на соседних фермах уже получили и съели свою порцию сена, когда олени выбирались из леса, надеясь до наступления холодов полакомиться еще кое-где оставшейся свежей травой.

Плотные серые тучи наплывали друг на друга, роняя на землю крупные скупые капли дождя. Ветер изредка бросал в стекло пригоршни пожухлых листьев. Сосновые иголки густо усыпали землю, лепились к стеклу, собирались на белом карнизе.

– Отец Фрэнсис?

Фрэнсис отвел взгляд от окна и посмотрел через всю комнату на собравшуюся у камина группу людей. Яркие языки пламени отбрасывали на сосредоточенные лица рыжие неровные отблески. Все смотрели сейчас на отца Фрэнсиса.

Шла шестая их совместная ночь, последняя перед тем, как каждая супружеская пара на целых двое суток будет предоставлена самим себе и сможет заняться тем, чем считает нужным. Фрэнсис оглядел собравшихся и улыбнулся.

Выполняя обязанности священника, Фрэнсис, как обычно, восстановил веру в Бога и веру в человека. Конечно, его не оставляли серьезные сомнения, когда приходилось давать людям с куда более богатым жизненным опытом какие-либо советы. Но за эти несколько дней и ночей, проведенных здесь, он сумел увидеть вполне ощутимый результат своих усилий. Скажем, чего стоил один тот факт, что Джо Сантьяго, направляясь в обеденную залу, как бы невзначай, взял под руку свою жену. Или, например, с каким удовлетворением Фрэнсис отметил робкую улыбку Леви Абрамсона, адресованную его невесте, когда та заговорила об их детях. В глазах подопечных отца Фрэнсиса постепенно засияла надежда, обещавшая превратиться со временем в нечто большее.

И это, в свою очередь, укрепляло веру самого Фрэнсиса.

– Святой отец, – обратился к нему Томас Фитцджеральд, стараясь вновь вовлечь его в общий разговор.

Фрэнсис ответил улыбкой.

– Простите, я немного задумался...

– Может быть, на вас снизошло божественное откровение? – с улыбкой поинтересовался Леви.

Фрэнсис хотел было ответить, однако вовремя остановил себя. Что-то не вполне определенное, трудно распознаваемое обнаруживало свое присутствие в комнате. Фрэнсис чувствовал, как будто к нему кто-то тихо обращается.

«Неужели это так просто?»

– Видите ли, Леви, – задумчиво произнес он, тщательно подбирая слова. – Возможно, что именно так. Потому что, может статься, божественное откровение приходит вовсе не так, как мы обычно себе представляем.

Томас подошел поближе.

– Что вы имеете в виду, святой отец?

Фрэнсис некоторое время задумчиво смотрел на язьжи пламени в камине, наслаждаясь идущим оттуда теплом, видом красноватых отблесков и уютным потрескиванием объятых пламенем поленьев. Внезапно Фрэнсис ощутил присутствие Бога необычайно близко: уже много лет он не испытывал ничего подобного.

– Не исключено, что мы все собрались сейчас здесь именно по Божьей воле. Возможно, Господь тем самым хочет указать нам путь и посмотреть, поймем ли мы, что именно нужно делать. А путь всегда непрост: через дождь, ветер, снег.

В комнате стало тихо-тихо. Все старались почти не дышать. Оглядевшись вокруг себя, Фрэнсис почувствовал, как сильно эти люди верят его слову, верят в Господа, в самих себя и все человечество.

Доброта. Надежда. Вера.

Все это он чувствовал в атмосфере комнаты.

– Вот взять в качестве примера вас, Джозеф, – мягко продолжил он, глядя в глаза своего собеседника. – Вы любите Марию, и она тоже любит вас. Но как-то случилось так, что за годы совместной жизни вы потеряли некогда обретенный путь. И все-таки вы поняли, что должны приехать сюда, – и вот вы уже идете с Марией под руку, понимая, что это она – та самая женщина, с которой вам суждено и дальше идти по жизни. Может быть, вам стоит оторвать взгляд от земли, не тратить все усилия на поиск верного пути? Просто возьмите Марию под руку и идите, веря, что почва под ногами тверда. Господь наградил вас и вашу жену даром любви, а это уже само по себе немало.

– Ну едва ли все так уж просто, – возразил Томас. Он тяжело вздохнул, и Фрэнсис почувствовал, сколь глубокие сомнения испытывает его собеседник. – Я люблю свою жену всей душой, но дело в том, что она хочет того, чего я не хочу.

– Вы уверены? – спросил Фрэнсис.

На секунду Томас прикрыл глаза, как бы обдумывая свой ответ. Затем сказал:

– Мне двадцать семь лет. И я еще не готов стать отцом.

– Вы говорили ей об этом? – поинтересовался Леви. И опять Томас тяжело вздохнул.

– Тысячу раз. Я постоянно говорю ей, что не хочу ребенка.

Фрэнсис дружески улыбнулся Томасу.

– Это совсем другое дело, Томас. Томас изобразил на лице удивление.

– Что вы имеете в виду?

– «Я не готов стать отцом» – это вовсе не то же самое, что «я не хочу ребенка».

– Но я тысячу раз ей говорил, что я не готов стать отцом.

– В самом деле? – мягко переспросил Фрэнсис. – Вы именно так ей говорили? Или перемешивали эти слова с другими, жесткими и грубыми, которые могли вызвать у вашей жены чувство отвращения?

Томас отвернулся к камину, некоторое время смотрел па огонь.

– Может быть, – выдавил он наконец И чуть погодя добавил: – Вполне возможно.

– Помню, когда мне было столько же, сколько вам сейчас, – сказал Джозеф, – я тоже дико боялся сделаться отцом. У нас в семье не было тогда денег, я не мог устроиться на работу. Но в один прекрасный день Мария встретила меня в дверях с бокалом вина и объявила, что у нас будет ребенок. Я рассмеялся, обнял ее, мы вместе выпили вина, а затем вместе пошли под душ и там расплакались. – Глаза его увлажнились, он слабо улыбнулся. – А когда появилась на свет Мэгги и я впервые взял ее на руки... я в мгновение изменился... Словно сразу повзрослел, сделался опытнее. И вот, кажется, секунда прошла. Моя Мэгги стала зубным врачом, сейчас живет в Нью-Джерси. Иногда мне так сильно ее не хватает, что даже страшно делается.

– Ни один мужчина не чувствует, как правило, что готов стать отцом, – кивнув, сказал Тэд Кэнфилд. – Это похоже на тот путь, о котором нам говорил сейчас святой отец. Она беременеет, и тебе только остается молить Бога, чтобы под ногой оказалась твердая земля.

Томас посмотрел на священника.

– Скажите, а вам когда-нибудь хотелось иметь детей?

Вопрос прозвучал совершенно неожиданно для Фрэнсиса. Он оглядел мужчин, одного за другим, понимая, что ему следует как можно скорее переменить тему разговора. Ведь он был священником, их духовным наставником и потому должен был скрывать от паствы свои затруднения и сомнения. Но сейчас ему претила необходимость скрытничать. Хоть раз в жизни Фрэнсису захотелось сделаться таким же, как и все эти люди. Захотелось быть равным среди равных, открыто говорить о том, что ему далеко не безразлично. Смущенный собственной откровенностью, он заговорил медленно, подбирая слова:

– Я всегда хотел быть священником. Моя мать говорила, что это – мое призвание. Но все, что я хотел от церкви, – это успокоения. Я был совсем еще молодым, когда поступил в духовную семинарию. И там мне сразу же очень понравилось.

Он посмотрел на свои руки, сложенные на коленях, и подумал обо всех молитвах, которые обращал к Господу, вспомнил все сны, которые видел за много лет. В серые годы детства церковь сделалась для Фрэнсиса отдушиной, убежищем от всех бед. Там никто не напивался, никто не орал на него, не пытался его ударить. Там были тишина и покой, и Фрэнсис знал, что именно с церковью он свяжет свою жизнь.

Но даже много позднее, когда он осознал, как это непросто – быть священником, когда он понял, что во имя Господа нужно уметь жертвовать буквально всем на свете, – даже тогда Фрэнсис не отступился. Сейчас, став много старше и имея возможность издалека взглянуть на свое прошлое, он мог уверенно сказать себе, что тогда, давным-давно, когда он просил Мадлен выйти за него замуж, на самом деле ему надо было вовсе не это. В его сердце в то время ярко пылал огонь веры, и сама Мадлен прекрасно понимала, что движет им.

– Вы сожалели когда-нибудь? – спросил Джозеф. – Я имею в виду, обо всем том, от чего пришлось отказаться в жизни?

Сожаление. Такое сильное слово, и с ним рядом всегда идут грусть и боль.

– Нет, – тихо ответил Фрэнсис, понимая, что не лжет. Никогда не сожалел он о выбранном в жизни пути. Быть священником значило для него жить полнокровной духовной жизнью, обладать достаточными душевными силами, чтобы сострадать, сочувствовать, служить людям. И только через много лет Фрэнсис начал не то чтобы сожалеть, а...

Хотеть... Да, «хотеть» – верное слово. Ведь и вправду ему пришлось отказаться слишком от многого.

И бывали моменты, когда Фрэнсис, возвращаясь к себе, в тихую, темную, холодную спальню, плакал обо всем том, чего в его жизни так недоставало. Обо всех порывах души и сердца, осуществить которые он не имел права. Каким потрясением было для Фрэнсиса, когда он, впервые взяв на руки кричащую Лину, понял, что это не его дочь и что она никогда ею не будет. Или когда он, глядя в глаза Мадлен и видя в них любовь, должен был сохранять невозмутимость и бесстрастие.

– Случается, – продолжил наконец Фрэнсис, – что я тоже хочу многого, чего мне недостает: жену, детей, семью. Но я не могу также жить и без моей веры. Человеку не дано иметь все, что он хочет. И потому всегда нужно уметь чем-то жертвовать.

– А я думаю, что мы можем получить в жизни все, чего хотим, – возразил Леви. – Вопрос только в том, хватит ли у нас на все это времени.

– Точно, – поддержал его Джозеф. – Иногда приходится перевернуть свою жизнь кверху дном, чтобы понять, как все есть на самом деле.

– Но святой отец правильно сказал, – заметил Томас, – любовь есть дар Господа. А уж как мы сумеем распорядиться этим даром – дело каждого из нас.

Фрэнсис не желал думать об этом. О том, что могло бы произойти, если бы у него хватило мужества резко переменить свою жизнь. Он посмотрел на часы. Было семь часов вечера.

– Итак, у нас осталось полчаса. – Он вытащил пачку желтых листов и несколько авторучек. – Я хочу, чтобы каждый из вас сейчас написал письмо собственной жене. Описал бы свои чувства, страхи, надежды, мечты, если это возможно.

Томас вопросительно приподнял бровь.

– И для этой цели вы, святой отец, взяли эти желтые официальные бланки? Чтобы на них мы писали романтические признания? – Он рассмеялся. – Сразу могу сказать, что вам никогда прежде не доводилось писать любовных посланий.

Разбирая бланки и авторучки, все заулыбались. Затем каждый нашел для себя удобное местечко и начал писать. В наступившей тишине слышно было, как ручки шуршат по бумаге.

«А вам, святой отец, хотелось когда-нибудь иметь детей?»

Хотелосьхотелосьхотелосьхотелось... Слово это звучало в душе вновь и вновь, проникая в самую глубину сердца Фрэнсиса. О, если бы они знали, как ему этого хотелось! Как хотелось всего остального, чего он никак не мог себе позволить.

Он представил Мадлен и Лину и мысленно произнес их имена. На мгновение ему даже показалось, что любимые образы предстали перед ним, и Фрэнсис робко протянул руку, желая коснуться их, прижать к себе.

Любовь – дар Господа Бога...

А ведь Мадлен любит его, Фрэнсис знает это, всегда знал.

Он тихо вздохнул. Сколько раз, обращаясь ко многим людям, он говорил о любви, как о божественном даре, но только, пожалуй, в эту самую минуту понял глубинный смысл этой фразы: «Любовь – дар Господа Бога».

Фрэнсис знал, что любовь к Мадлен по канонам его религии греховна, сердцем отказывался верить в это. Нарушить клятву – да, это грех. Но любить другого человека, просто любить?! Фрэнсис не мог поверить, что Богу это может быть неприятно. Ведь не случайно он наделил людей таким даром, даром, который был как милость.

Мадлен не была его любовницей, он никогда даже и не думал о возможности плотской любви с ней. Она была его любовью.

Так же, как Лина – дорогая, милая Лина, или как Энджел.

Энджел. Вспомнив о брате, Фрэнсис вызвал в памяти целый рой образов и событий. Сначала это были обычные, тяжкие воспоминания, от которых невозможно было избавиться. Как, например, тот случай, когда мать напоила девятилетнего Энджела, избила его и заперла в темном шкафу, где держала до тех пор, пока он не пообещал вести себя так же хорошо, как брат. Или те слова, которые мать столь часто швыряла в лицо Энджелу: «Нужно, нужно было мне сделать аборт».

Фрэнсис вечно пытался изменить то, что изменить было невозможно. Сколько ночей провел он, сжимая в объятиях своего избитого, исцарапанного брата, моля дрожащим голосом Господа о помощи. Затем настал день, когда Энджел отдалился от своего брата, – и это оказалось для Фрэнсиса сильнейшим ударом. Все чаще Фрэнсис подмечал жестокое сомнение в глазах Энджела, которые как бы спрашивали: «Почему? Почему я так не похож на тебя?»

Однако вслух этого вопроса Энджел так ни разу и не задал. Равно как Фрэнсис так и не нашел на него ответа. И они продолжали жить рядом в тесном трейлере, притворяясь, что остаются братьями, хотя на самом деле все дальше отходили друг от друга, делаясь совсем чужими. Энджел становился, как и предсказывала мать, сущим демоном, творил все, что взбредало ему на ум, и откровенно плевал на все и вся. Особенно на самого себя.

Только два человека верили в Энджела: Фрэнсис и Мадлен. Но Фрэнсис подвел брата. Много лет он позволял матери издеваться над Энджелом, а сам становился в позу стороннего наблюдателя, будучи не в силах что-либо изменить. Наблюдал за тем, как постепенно, капля за каплей, из души Энджела уходило все лучшее.

А на прошлой неделе все опять повторилось. Фрэнсис пришел в клинику, увидел Энджела – и снова отступил. Он как бы приоткрыл дверь в прошлое, позволив жуткому образу матери и воспоминаниям юности встать меж собой и родным братом. А ведь Фрэнсис был уже далеко не таким беспомощным, как прежде, и на сей раз мог бы помочь Энджелу. Не то что в прежние годы, когда Фрэнсис даже позволил брату убежать из дома.

А затем Фрэнсис подумал о Лине, и на него нахлынула горячая волна нежности.

Верь в избранный путь.

После долгих лет Энджел все-таки возвратился...

Лина пришла к нему с вопросом, который столько лет оставался для нее без ответа... Все это не просто так.

Фрэнсис не сомневался в этом: ему давалась возможность искупить свой грех не только в глазах Господа, но и в своих собственных. Сейчас он мог исправить ошибки, сделанные вместе с Мадлен и сделанные им одним.

Поднявшись со своего места, Фрэнсис подошел к окну. Он представил себя в темноте, одного, под дождем. Он хотел верить, что, несмотря ни на что, под ногами у него твердая земля. Сердце Фрэнсиса отчаянно колотилось, в ушах шумело. «Прошу, Господи, наставь меня на путь истинный...»

Внезапно он почувствовал, что мужество, которого ему так недоставало всю жизнь и в котором он так нуждался, пришло наконец к нему. Пришло и согрело сердце, укрепило решимость.

Фрэнсис знал теперь, что именно следует делать. Едва ли не впервые в жизни он понял все с невероятной отчетливостью. Как же раньше он этого не видел?! Не чувствовал, что все самое дорогое для него находилось дома: Мадлен, Лина, Энджел. Он способен соединить их, и сейчас, пусть через много лет, они станут семьей, как надлежало им быть всегда.

«Верить в предначертанный путь...»

При этой мысли Фрэнсис вновь ощутил божественное прикосновение, ощутил присутствие Господа, в которого верил всю жизнь. Вера, которую, как казалось Фрэнсису, он потерял, вернулась к нему, наполнила теплом и светом все самые темные и замерзшие уголки его души.

Улыбнувшись, Фрэнсис взглянул на часы: половина восьмого. К половине двенадцатого он вполне успевал приехать в Сиэтл и потом утром в понедельник успевал вернуться сюда к завтраку.

Превосходно.

Он выглядел совсем мертвым.

Взгляд Мадлен упал на экран монитора. Неровная зеленая зигзагообразная линия криво проходила через матовый экран, повинуясь лишь собственной прихоти. Под ней проходила розовая линия.

Мадлен тяжело вздохнула и провела рукой по волосам, затем склонилась над постелью Энджела. Стул со скрипом проехал по линолеуму пола. Рядом на тумбочке стояла тарелка с остывшим картофельным пюре с подливкой.

Она понимала, что тарелку принесли сюда по ошибке: Энджелу нельзя было есть ничего подобного. Но отчего-то никто не приходил забрать тарелку, никому не было до этого дела. Никто не понимал, насколько тяжелое у него положение. И вообще сложилось мнение, что пациент Энджел Демарко нечувствителен к противным запахам.

Он то ненадолго приходил в сознание, то вновь отключался. Иногда открывал глаза и пробовал шевельнуть пальцами – тогда Мадлен догадывалась, что он силится сказать что-то. Она вытаскивала из его горла трубку, но, как правило, Энджел опять впадал в забытье – что-то нечленораздельно бормотал, смеялся, плакал.

Как и обычно, Мадлен просидела возле него около часа – уже после того как завершилось ее дежурство. Она часто теперь находилась в палате Энджела: старалась заставить его бороться за жизнь, старалась внушить ему уверенность в успех операции, в успех, в который не слишком верила сама.

Мадлен отвела волосы с его вспотевшего лба.

– ...Вчера вечером мы с Линой смотрели один из твоих фильмов. Нам он показался... очень интересным. Поскольку ты сейчас без сознания, думаю, что могу говорить с тобой откровенно. Собственно, фильм совершенно ужасный – все это нескончаемое насилие, кровь, секс. Но Лине понравилось. Да и ты играл отлично. Она считает, что ты потрясающий актер. Правда, мне она ничего такого не говорила. Она вообще уже несколько дней со мной не разговаривает.

Мадлен, почти не осознавая, что делает, гладила Энджела по щеке, смотря застывшим взглядом в небольшое окно больничной палаты, за которым бесновался ветер, размывая потоки дождя по стеклу. Казалось, будто улица покрыта сплошной пеленой черно-серого цвета. Наверное, надвигалась гроза.

Мадлен продолжила свой монолог, надеясь, что каким-то чудодейственным образом слова ее проникнут в спящее сознание Энджела. Может быть, ее голос – это та ниточка, держась за которую он сумеет выбраться в реальный мир.

– Даже не представляю, Энджел, что и делать с ней. Она то спокойная, то вдруг взрывается, как бомба. Что я ни делаю, все не так. У нее серьезные проблемы и мне...мне нужна твоя помощь.

Внезапно Мадлен поняла, что своими словами не просто пытается вернуть Энджела к жизни, что она делится с ним самыми сокровенными мыслями.

Она поднесла руку к глазам, посмотрела на свои дрожащие пальцы. О Господи...

Когда же все это произошло? Когда она вновь начала верить этому человеку?

Мадлен и сама хотела разобраться в этом. Как-то само собой так получилось, что всю последнюю неделю она думала об Энджеле как об отце Лины. Не в каком-то абстрактном – биологическом – смысле слова, а в более глубоком. Как о родном отце, о папе. О человеке, который всегда рядом, который воспитывает, помогает, берет на себя груз ответственности, каждую минуту готов оказаться рядом. Думала так, как будто Энджел был с ними все эти годы. Довольно нелепо было представлять Энджела в таком качестве. Нелепо и ужасно.

Не могла же она и впрямь рассчитывать на Энджела Демарко. Неужели первый урок общения с ним ничему не научил Мадлен?

«Может, это не он, а именно я нахожусь сейчас в состоянии комы?» – с улыбкой спросила она сама себя.

Но прежде чем Мадлен успела сказать что-нибудь еще, она услышала, как ее вызывают по больничной селекторной связи. Подняв телефонную трубку, Мадлен попросила соединить ее.

После первого же звонка Мадлен подняла трубку.

– Алло?

– Мэдди? – голос был искажен помехами на линия, но тем не менее она без труда узнала его.

– Фрэнсис? Ты откуда?

– Уезжаю из Портленда. Может быть, встретимся вечером у тебя дома?

В черном непроницаемом небе громыхнула гроза. Облака пронзила вспышка молнии. Справа от дороги поднимались стеной казавшиеся в этот час совершенно черными ели и сосны. Слева угадывалась расщелина, край которой был обозначен ограждением серебристого цвета. По склону холма шла дорога, уходившая все вниз и вниз, часто и неравномерно петляя.

Подавшись чуть вперед, Фрэнсис рукавом вытер внутреннюю сторону сильно запотевшего лобового стекла, стараясь получше разглядеть дорогу. Чтобы оно совсем не затуманилось, Фрэнсис держал боковое окно полуоткрытым, и от этого в машине было холодно. Обогреватель в который уж раз вышел из строя. Из стареньких динамиков слабо доносился голос Пола Маккартни, заглушаемый звуками музыки и грозовыми помехами.

Дождь стучал по крыше машины, потоки воды стекали по бокам лобового стекла, через открытое боковое окно капли дождя попадали в лицо Фрэнсису. Он боялся отнять от руля даже одну руку, чтобы стереть эти капли. Они затекали под свитер, холодили шею.

Он почти сплющил нос о стекло, стараясь лучше видеть дорогу перед собой. Обеими руками Фрэнсис вцепился в руль, обтянутый кожаным чехлом. Дворники, с четкостью метронома, ходили взад-вперед по стеклу.

Повернув, Фрэнсис с удовлетворением заметил, что дорога сделалась более прямой. Свет фар выхватил из темноты желтую разделительную полосу. Он, должно быть, спустился уже к самому подножию холма. Скоро он подъедет к границе штата. Если гроза и вынудит Фрэнсиса снизить скорость, то лишь нанемного. Фрэнсис взглянул на спидометр, машина двигалась со скоростью тридцать пять миль в час. Он надавил на педаль газа. Игла прибора дрогнула и поползла вправо: сорок миль, сорок пять. Радио стало лучше слышно, тягучий голос Пэтси Клайн запел: «Глупо, глупо чувствовать такую грусть».

Серебристое ограждение с правой стороны дороги красиво переливалось в свете автомобильных фар. Мурлыча себе под нос мелодию из радиоприемника, Фрэнсис плавно повернул руль.

Сначала он ощутил опасность и только потом увидел. Инстинктивно Фрэнсис надавил на тормоз, но было уже слишком поздно.

Из разрезаемой светом фар темноты показался красный сигнал, раздался звук сирены. Когда красный свет приблизился настолько, что стали видны расходившиеся вокруг него отблески, Фрэнсис снял руку с руля и протер ладонью запотевшее ветровое стекло.

Это была полицейская машина, припаркованная на обочине дороги. Рядом с ней, занимая обе полосы движения, стоял вагончик желтого цвета. Тени – люди, о чем с ужасом догадался Фрэнсис, – окружали патрульный автомобиль.

Он попытался крикнуть: «О Господи, нет...» – но крик застрял в горле. Руки судорожно стиснули руль, нога сорвалась с педали газа и изо всех сил надавила на тормоз.

В ту же секунду Фрэнсис понял, что допустил ошибку. Заблокированные колеса машины легко заскользили по дорожному покрытию. «Новые покрышки, – возникла в мозгу запоздалая мысль, – давно надо было купить новые покрышки. Эти совсем старые, лысые...»

Заднюю часть автомобиля бросило в сторону, и несколько секунд Фрэнсис с ужасом смотрел на мелькающие в свете фар стволы деревьев, которые стояли у дороги.

Он успел снять ногу с тормоза и надавил на газ, стараясь вернуть контроль над управлением. Но машина уже не слушалась его, выписывая на мокрой скользкой дороге ужасающие пируэты. У Фрэнсиса сделалось нехорошо в желудке, им овладел страх. В кабине сильно запахло горелой резиной.

Серебристое ограждение со страшной скоростью летело прямо на него. За ограждением из темноты выступал силуэт дерева. Фрэнсис вспомнил, что и ремнем безопасности он не пристегнулся.

«Господи, помоги же мне...»

Автомобиль врезался в ограждение, раздался сильный взрыв и скрежет металла. Фрэнсис почувствовал, как его с силой швырнуло вперед. «Верую в Тебя, Отец наш Небесный...» Он обо что-то ударился головой, и во рту появился привкус крови. Повсюду рассыпалось битое стекло..

И наступила тишина.

Вдруг отчего-то загудел клаксон его машины. Он громко трубил в темноте, заглушая шелест дождя о покореженную крышу «фольксвагена». Издалека донеслись чьи-то голоса. Кто-то произнес:

– О Боже, Сэмми, нужно вызвать «скорую»...

Фрэнсис выбрался из остатков автомобиля, ступая по осколкам стекла. Странно, что он совсем не чувствовал боли. Да и привкус крови во рту куда-то исчез.

Фрэнсис осторожно выпрямился.

Дождь бушевал вовсю. Капли громко стучали по дорожному покрытию. Под ногами Фрэнсиса собирались большие лужи. Но сам он почему-то оставался сухим.

Фрэнсис не сразу осознал, что случилось. Когда же он все понял, его объял страх.

Фрэнсис оглядел то, что еще недавно было его «фольксвагеном», а теперь превратилось в груду искореженного металла. Одна фара светила в небо, как невидящий огромный глаз. Клаксон продолжал гудеть. Впрочем, вой ветра и шум дождя почти совсем заглушали этот звук.

Затем Фрэнсис увидел собственное тело, неловко привалившееся к крылу автомобиля: одна рука согнута под странным углом, другая откинута вправо, глаза широко открыты, на капот с бледного лица капает кровь, свитер усеян мелкими осколками стекла.

Люди кинулись к нему через дорогу и обступили разбитый автомобиль. Один из полицейских взял его безвольную руку за запястье. Прощупывался пульс.

В патрульном автомобиле другой полицейский что-то оживленно говорил по радио, однако Фрэнсису не удавалось разобрать ни слова.

Он хотел крикнуть: «Я здесь, вот я!» Но не мог пошевелить языком. Фрэнсис просто стоял – теплый и совершенно сухой – посреди бушующей грозы. Ему было даже интересно наблюдать за тем, как вокруг него суетятся люди, тормоша и толкая его. Внезапно жуткое ощущение возникло в верхней части живота, словно его тело распирало изнутри. Мир медленно-медленно начал опрокидываться, и Фрэнсис будто бы соскальзывал с дороги. Или как будто дорога выскальзывала у него из-под ног. Он и сам точно не мог понять свои ощущения. Фрэнсис чувствовал, как со всех сторон его обступает темнота, все приближаясь, сливаясь с темным небом, обволакивая его, словно пеленой.

Последнее, о чем он подумал, было – Мадлен.

Затем все исчезло.

Глава 15

В полночь Мадлен спустила на пол ноги и поднялась с дивана. На экране телевизора шли титры только что закончившейся картины, звучала романтическая мелодия. Она вытерла глаза. Банальная мелодрама, но Мадлен она растрогала до слез. Ей самой было неловко, но она ничего не могла с собой поделать. Странное дело: когда умерла ее мать, Мадлен слезинки не проронила, не плакала и на похоронах отца. Но стоило ей посмотреть какой-нибудь пустой душещипательный фильм, и Мадлен, как ребенок, не могла удержаться от слез.

Она взглянула на часы, стоявшие на каминной полочке: четверть первого ночи.

Фрэнсис запаздывал.

В этом, впрочем, не было ничего необычного.

Мадлен взяла чашку с чаем и одним глотком допила сладковатые остатки. Затем вышла из комнаты в прихожую, открыла входную дверь и шагнула на крыльцо.

Гроза еще не утихла. Дождь барабанил по осенней траве, на клумбах образовывались лужи, проливающиеся на дорожки. Крыльцо под ногами Мадлен слегка шаталось и поскрипывало. Издалека донесся раскат грома и эхом прокатился по небу, сверкнула ослепительная яркая молния.

Мадлен нахмурилась, вглядываясь в темноту. От резкого порыва ветра скрипнула толстая ветка у нее над головой. С ветки посыпались на дорожку казавшиеся сейчас черными хвойные иголки.

Уличные фонари мигнули – и погасли.

Мадлен вздохнула. Уже в третий раз в этом месяце отключалось электричество. Повернувшись, она прошла в дом и плотно закрыла за собой дверь. На ощупь продвигаясь в темноте, она дошла до кухни и, открыв дверцу шкафчика, нашла там ручной фонарик; затем повернулась и, включив его, направила мощный луч света в сторону гостиной. Уходя с кухни, Мадлен захватила коробок спичек. В гостиной она зажгла стоявшие там на всякий случай свечи и поставила подсвечник на маленький столик.

Было 12.45.

Теперь она уже начала немного беспокоиться. Взяв подсвечник, Мадлен подошла к окну и выглянула наружу, стараясь разглядеть в ночной тьме свет автомобильных фар.

Приезжай скорее, Фрэнсис, ну где же ты?...

К половине второго ее волнение усилилось. Мадлен подумала было, не позвонить ли ей в Орегон, но сразу поняла, что толку от такого звонка будет немного. Ей ответят, что Фрэнсис выехал около восьми часов вечера – это она уже знала от него самого. Он уже должен быть здесь!

Главное – успокоиться. Она поглубже вздохнула, подошла к книжному шкафу и, вытащив дорожный атлас, нашла карты Орегона и Вашингтона. У подножия горы Худ Мадлен нашла маленький городишко, затем принялась методично подсчитывать красные отметки миль до Портленда.

Часа пятнадцати, в крайнем случае часа тридцати Фрэнсису должно было хватить за глаза.

И на дорогу от Портленда до Сиэтла в такую погоду требовалось еще часа три с половиной. Стало быть, всего – часов пять.

Она попыталась улыбнуться. По ее подсчетам, Фрэнсис должен был приехать с минуты на минуту. Разумеется, в том случае, если он не задержался во время выезда. А это маловероятно.

Почувствовав некоторое облегчение, Мадлен прилегла на диван и, укрывшись стеганым одеялом, закрыла глаза.

...Она проснулась оттого, что включили электричество и снова заработал телевизор. От яркого света сразу заболели глаза. Поморгав, Мадлен уставилась на экран телевизора, с которого проповедник громким голосом просил жертвовать куда-то деньги. «Господу угодно, чтобы вы раскошелились...»

Мадлен взяла в руки пульт дистанционного управления, намереваясь отключить звук, но нажала не на ту кнопку. Проповедник заорал с экрана: «Жертвуйте, жертвуйте, жертвуйте Господу...» Сморщившись, как от зубной боли, Мадлен нажала другую кнопку и бросила пульт на диван рядом с собой. Затем взглянула на часы.

Без четверти три.

На сей раз ей стало по-настоящему страшно. «Фрэнсис», – прошептала она, вскакивая на ноги.

Подбежав к входной двери, Мадлен рывком распахнула ее. Гроза стихла, шел слабый дождичек. Несколько сломанных кедровых веток висело на заборе. Подъездная дорожка была пуста.

– Мам?

Мадлен резко обернулась. Лина, завернувшись в одеяло, стояла в дверях гостиной.

– А, это ты... – дрогнувшим голосом произнесла Мадлен, нехотя закрывая дверь на улицу. – Телевизор разбудил? Извини.

Лина отрицательно покачала головой.

Только сейчас Мадлен заметила, как девочка бледна.

Лина подошла к матери.

– Малыш, с тобой все в порядке?

– Не называй меня так. – Лина еще сильней закуталась в одеяло. – Страшный сон приснился. Фрэнсис уже приехал?

Мадлен постаралась скрыть за улыбкой свою все растущую тревогу.

– Нет пока, но ты ведь знаешь Фрэнсиса. Тут зазвонил телефон.

Мадлен и Лина одновременно повернули головы. У обеих промелькнула одна и та же мысль: «С чего это телефон звонит посреди ночи? Господи, только бы ничего не случилось...»

Лина отступила на шаг, мотая головой.

– Не поднимай трубку, мам.

Мадлен застыла на месте не в силах и шагу ступить. Внутри у нее все сжималось. А телефон все звонил и звонил. Наконец Мадлен не выдержала и дрожащей рукой сняла трубку.

– Алло?

– Простите, могу я переговорить с Мадлен Хиллиард? Она сразу же узнала голос, совершенно бесстрастный, холодный, официальный. Мадлен пронзил страх.

– Я слушаю.

– Мадам, говорит дежурный офицер Джим Брэкстон, из орегонской службы полиции.

Ее охватила такая паника, что пришлось на секунду закрыть глаза.

– Слушаю. – Голос у Мадлен сейчас был слабый, дрожащий.

– Скажите, вы знаете Фрэнсиса Ксавьера Демарко? Она глубоко вздохнула:

– Да.

– Мы обнаружили у него в записной книжке ваше имя и номер телефона. Вы упомянуты как тот человек, которому надо звонить в крайних случаях.

В ее памяти мелькнул эпизод из прошлого Рождества. Тогда Фрэнсис открыл записную книжку, которую она сама и подарила ему, и написал ее имя на желтоватой бумаге и засунул бумажку в отделение для кредитных карточек.

– Понимаю, – только и сказала Мадлен. Сердце у нее бешено колотилось, она едва слышала свой собственный голос.

– Мне очень жаль, но вынужден вам сообщить, что произошла дорожная авария.

Мадлен покачнулась и тяжело села на диван. Она еле дышала.

– Он жив?

– О Господи! – крикнула Лина.

– Его перевезли в клинику Клэмонт, в Портленд. Могу вам сообщить их телефон.

В душе Мадлен встрепенулась надежда.

– Раз Фрэнсис в клинике, значит, еще не все потеряно. На том конце провода молчали, и Мадлен почувствовала, как внезапно появившаяся надежда стала быстро таять.

– Я могу лишь сказать, что когда приехала «скорая», он был еще жив, мадам. Больше мне пока ничего не известно.

Мадлен не догадалась даже поблагодарить полицейского. Тот продиктовал телефон клиники, она записала номер на листке. Затем, набрав номер, попросила соединить ее с отделением скорой помощи.

– Да, – ответили ей, – есть пациент по имени Фрэнсис Демарко. Да, пока жив, но состояние критическое. Он попал в автомобильную аварию. Является ли она родственницей потерпевшему? Нет? В таком случае никакой информации ей больше сообщить, к сожалению, не могут.

Сейчас мистер Демарко находится в операционной, после операции хирург мог бы позвонить.

Мадлен пробормотала, что будет ждать у телефона, и повесила трубку.

Обернувшись затем к Лине, Мадлен увидела, что дочь, побледневшая, со слезами на глазах, стоит на том же месте.

– Он умер, – упавшим голосом произнесла Лина.

– Нет, жив. Он в операционной. Лина вдруг заплакала:

– О мама...

Мадлен поднялась с дивана, ее всю трясло. Несколько раз она глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Для паники и страха сейчас было не время. Позднее она может дать себе волю, но сейчас Фрэнсис нуждался в ее помощи. И Лина тоже.

И Мадлен взяла себя в руки: она как бы мысленно надела свой белый медицинский халат, сделавшись доктором Хиллиард. Врачом, который каждый день имеет дело с подобными случаями.

Мадлен подошла к дочери, крепко обняла ее и прижала к себе. Лина изо всех сил тоже обхватила мать руками. Мадлен почувствовала, что тело девочки сотрясается от рыданий.

– Тшшш... – успокаивала Мадлен, вытирая рукой слезы с лица дочери.

...Казалось, они очень долго стояли вот так, обнявшись. Наконец Мадлен отстранилась.

– Мы должны быть сильными сейчас. Ради Фрэнсиса. Не время раскисать. Пойди оденься и собери сумку в дорогу. Я позвоню в авиакомпанию.

Лина отрицательно покачала головой.

– Я не могу.

Мадлен взяла дочь за плечи и слегка встряхнула.

– Можешь! Должна смочь! – Она чуть отпустила руки. – Фрэнсис сейчас в операционной, а это значит – он жив. И нуждается в нашей помощи.

Лина взглянула на мать, губы у девочки дрожали.

– Он тоже нам нужен, мам...

Эти четыре коротких слова причинили Мадлен такую острую боль, что слезы против ее воли набежали на глаза.

– Да, правда, – прошептала Мадлен. Но ее шепот прозвучал как отчаянный вскрик.

Дорога до аэропорта, затем полет в Портленд длились, казалось, целую вечность.

Мадлен смотрела в овальное окно самолета на собственное бледное отражение: глаза казались сейчас черными, бездонными отверстиями, сжатые губы стали совсем бесцветными.

Наконец самолет не спеша начал заходить на посадку. Заложило в ушах. Повернувшись к дочери, Мадлен снова заметила бледность ее щек, ее дрожащие губы.

Ей очень хотелось успокоить Лину, сказать, что с Фрэнсисом все будет хорошо, но она знала, как опасно давать такие обещания. Врач в ней был настороже, не позволяя матери успокаивать дочь ненадежными утешениями.

– Не нужно так на меня смотреть, мам. – Лина, не моргая и не отворачиваясь, неподвижно сидела, уставясь на спинку переднего кресла. С ресниц ее сорвалась крупная слеза и упала, оставив влажный след на щеке. Мадлен нежно накрыла ладонью холодную руку дочери.

Стараясь казаться спокойной, Лина произнесла:

– Мне кажется, он умер.

– Нет! – тотчас же откликнулась Мадлен. – Его оперируют. Если бы он умер... – Она не могла продолжать, в горле застрял комок. – Если бы Фрэнсис умер, я непременно бы это почувствовала.

Лина с надеждой в глазах взглянула на мать.

– Что ты имеешь в виду?

Мадлен, переплетая свои пальцы с пальцами дочери и согревая ее ладонь, прислонилась виском к подголовнику.

– Когда я встретила Фрэнсиса, мне было шестнадцать лет.

Она прикрыла глаза, и перед глазами прошла череда воспоминаний. Она вспомнила, как Фрэнсис ходил в кабинет врача, чтобы увести ее оттуда, вспомнила его большие, добрые глаза. Она тогда стояла, привалившись к стеклу телефонной будки, и вздрагивала при каждом стуке входной двери, ожидая, что вот-вот за ней придет Алекс. Но пришел Фрэнсис. Он улыбался спокойно, как будто ничего особенного не происходило. Он совершенно не обращал внимания на зловещего вида офис и толстую тетку, сидевшую за конторкой, на убогие столы, заваленные затрепанными журналами. Фрэнсис подошел и взял ее за руку. «Мэдди, ты явно что-то не то надумала сделать...»

«Помоги мне», – прошептала тогда она, и слезы хлынули у нее из глаз. И Фрэнсис произнес в ответ одно-единственное слово: «Навсегда!»

Мадлен старалась подобрать нужные слова:

– Понимаешь, если бы он умер... я бы знала, я бы почувствовала это сразу...

– Что именно? – переспросила Лина.

– Ничего. – Мадлен положила руку на грудь, туда, где у нее отчаянно колотилось сердце.

– Я ощутила бы пустоту вот здесь. – Голос Мадлен дрогнул от снова подступивших воспоминаний. Фрэнсис улыбающийся, Фрэнсис, который держит ее за руку, вытирает ей слезы, ласково называя ее «Мэдди»... – Я думаю, если бы он умер, я не смогла бы дышать... А я дышу...

Мадлен замолчала, опять отдавшись потоку воспоминаний. Она не сразу обратила внимание на то, как неподвижно сидит рядом Лина, как у нее по щекам одна за другой стекают слезы.

Мадлен взяла дочь за подбородок.

– Что с тобой, малыш?

Лина с усилием сглотнула и отвернулась к иллюминатору за спиной у матери.

– Я кричала на него, – сказала она тихим голосом, с болью. – В последний раз, когда мы виделись...

– Не надо сейчас об этом, – попросила Мадлен. Лина закрыла глаза.

– Я сделала ему больно.

– Он сказал, что подвел тебя, не оправдал твоих надежд. – В сердце Мадлен была горечь. – Он... он был в ужасе, думая, чт.о ты никогда не простишь его.

– Ну что ты, – прошептала Лина. – Я бы простила, конечно; уже простила...

Мадлен постаралась ободряюще улыбнуться на эти слова дочери.

– Вот встретитесь, и ты сама ему об этом скажешь.

Мадлен уже тысячи раз за свою врачебную карьеру находилась в приемном отделении больницы и, может быть, именно потому так ни разу и не смогла толком разглядеть, какие же они – эти приемные покои. Только теперь она заметила, какие тут унылые, голые стены и неудобные стулья, от которых почти сразу же начинает болеть спина. На столиках лежали совершенно неподходящие журналы, они только раздражали взгляд. В самом деле, как же можно было здесь читать о том, как какая-нибудь знаменитость в очередной раз вступила в борьбу с пристрастием к кокаину?..

Мадлен ходила взад-вперед перед окном, смотревшим на автомобильную стоянку.

Лина неподвижно сидела возле.телефона. За последние полчаса с момента их приезда в больницу они не обменялись и словом. Им сказали, что Фрэнсис по-прежнему-в-операционной и что доктор Нусбаум переговорит с ними, как только закончит оперировать.

Мадлен так и хотелось ворваться туда, где лежал Фрэнсис, однако она понимала, что этим ему не помочь. Единственное, что она могла, это взять его за руку, когда все закончится.

Обернувшись, она в который уже раз взглянула на стену, где висели большие часы с круглым циферблатом: такие часы обычно бывают в школах. Прошло еще шестьдесят минут бесконечно тянувшегося времени.

Наконец высокий седой мужчина в зеленом хирургическом халате и таких же брюках вошел в приемный покой. Под подбородком у него свисала повязка, которой закрывают нижнюю часть лица хирурги во время операции. Вся одежда его была выпачкана кровью, и Мадлен даже на мгновение зажмурилась, стараясь не думать, что это – кровь Фрэнсиса.

Мужчина устало провел рукой по волосам и, тяжело вздохнув, посмотрел на Мадлен. Затем перевел взгляд на Лину, потом – снова на Мадлен.

– Как я понимаю, вы – миссис Демарко?

Даже странно было, какую сильную боль причинил ей этот вопрос. Она отрицательно качнула головой и, сжав руки, шагнула навстречу хирургу. Глаза Мадлен, казалось, молили о пощаде.

– Я – доктор Мадлен Хиллиард, кардиолог из клиники «Сент-Джозеф». – Мадлен произносила эти слова, понимая, как бесполезно звучат ее объяснения в эту минуту.

А это моя дочь, Лина. Мы в некотором смысле... семья Фрэнсиса.

– Мне очень жаль, доктор Хиллиард...

Больше она ничего не слышала. Кровь прилила к лицу, в ушах зашумело, стало невыносимо тяжело дышать. На мгновение Мадлен показалось, что сейчас ее вырвет, прямо здесь, в приемном покое.

– Полученные повреждения оказались слишком серьезными...

Она судорожно вдохнула, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль принесла даже некоторое облегчение, на секунду пересилив душевную муку. Но секунда прошла, и ей сразу захотелось задать множество вопросов.

– Я хотела бы взглянуть на записи в журнале. Что именно случилось?

– Повреждения спинного мозга, – негромко пояснил хирург, как будто его тихий голос мог смягчить ужас произносимых им слов. – Он пробил переднее стекло автомобиля, потом ударился головой о дерево. Это вызвало множественные внутричерепные кровоизлияния. Мы сразу подключили его к системе жизнеобеспечения, но, увы...

– Как?! – крикнула Лина. – Хотите сказать, что он еще жив?! – Она в сильном смущении от собственной смелости посмотрела на мать, затем перевела взгляд на хирурга. – Сначала сказали, что вам очень жаль...

Нусбаум некоторое время помолчал, подыскивая слова.

– Физически его организм, можно сказать, функционирует, но при помощи сильного внешнего воздействия.

– Сильного внешнего воздействия? – воскликнула Лина. – Это еще что такое?!

Нусбаум выразительно посмотрел на Мадлен.

– Я дважды делал кардиограмму, результаты, прямо скажем, не обнадеживают. Надо будет сделать кардиограмму еще раз, но если и тогда ситуация не изменится... – Он не закончил фразу, однако Мадлен и так все поняла: ей была хорошо знакома вся эта процедура. Если и третья кардиограмма не зафиксирует самостоятельного функционирования сердечной мышцы, пациент объявляется скончавшимся.

– Мне, право, очень жаль, – повторил хирург. Она тупо смотрела на него, думая о том, как часто она сама оказывалась перед необходимостью произносить в разговоре с другими людьми те же самые слова. «Мне очень жаль, мистер такой-то и такой-то... Мы сделали все, что было в наших силах... повреждения оказались слишком значительными...» Она прежде не понимала, какими холодными и жестокими были эти слова, как глубоко они ранили тех, кто их выслушивал...

Перед глазами возникла знакомая и ужасающая картина. Она мысленно видела Фрэнсиса, ее дорогого Фрэнсиса, лежавшего на больничной койке, закрытого простыней. Его глаза, всегда такие любящие и добрые, невидяще смотрят в потолок больничной палаты. Мадлен почувствовала, что сейчас закричит от боли и отчаяния, душивших ее, рвущихся наружу.

– Мам, о чем это он говорит? – спросила Лина. Мадлен посмотрела на дочь – и увидела шестилетнюю девочку, с косичками, со следами слез на розовых щечках. На мгновение собственное горе отступило, уменьшилось: Мадлен подумала о дочери, о том, как девочка воспримет страшное известие, как все это скажется на ее дальнейшей жизни. Она собиралась с духом, чтобы объяснить Лине различие между комой и состоянием, которое называется прекращением деятельности головного мозга. Чтобы Лина смогла понять: несмотря на то, что машины продолжают поддерживать жизнедеятельность в организме Фрэнсиса, практически он уже мертв, душа его отлетела. Когда мозг перестает работать, это конец...

Однако нужные слова не приходили, в голове Мадлен была какая-то странная пустота.

Боль и отчаяние заполонили ее, не давали сосредоточиться. Мадлен медленно подошла к дочери и обняла ее за плечи.

– Доктор говорит, что Фрэнсис умер, детка.

Лина вздрогнула, отстранилась от нее и уставилась в окно. Затем медленно подошла к ближайшему креслу и упала в него, спрятав лицо в ладонях.

Слезы застлали глаза Мадлен. Ей хотелось расплакаться, как это сделала Лина, облегчить горе слезами, но ей это почему-то не удавалось. Мадлен посмотрела на доктора Нусбаума.

– Можно нам увидеть его?

– Разумеется, – мягко сказал он. – Пойдемте, я провожу вас.

Холл больницы был до странности тихим и почти безлюдным. Изредка медсестры неслышными шагами проходили мимо и исчезали за дверями. Во всех палатах, вдоль которых они шли, было темно, окошки задернуты шторками. У белых стен коридора стояли стулья, рядом на столиках лежали журналы.

Лина росла в больнице. Еще совсем маленькой она играла в таких же коридорах, ее развлекали медсестры, читая ей детские книжки. Лина всегда знала: больница – это место, где работает мать. И для нее она была привычна, почти как родной дом.

Сегодня Лина первый раз в жизни взглянула на больницу другими глазами. Тут в отдельных палатах лежали умирающие или уже умершие люди. В этих стенах из них под надзором машин медленно уходила жизнь.

Лине хотелось взять мать за руку, прижаться к ней, но руки были тяжелыми и безвольно висели вдоль тела. Через пелену слез она почти ничего не видела.

Наконец доктор Нусбаум остановился у двери палаты. Она была закрыта. Рядом было проделано окошко для наблюдения за происходящим внутри. Постель была загорожена желтой ширмой, скрывая Фрэнсиса от посторонних взглядов.

Доктор Нусбаум повернулся к ним.

– Он сейчас выглядит... – Доктор взглянул на Лину, затем продолжил, обращаясь к одной лишь Мадлен: – С левой стороны повреждения очень значительные. Его перевязали, но...

Лина тотчас же вспомнила улыбку Фрэнсиса, от которой по всему лицу, на щеках и вокруг глаз собирались мелкие морщинки.

Она глубоко вздохнула.

– Благодарю вас, доктор Нусбаум, – сдержанно произнесла Мадлен. – После того как мы увидим его, я хотела бы еще раз переговорить с вами.

Лина в ужасе смотрела на мать, не понимая, как та может оставаться такой невозмутимой, как может говорить таким спокойным деловым тоном.

Доктор Нусбаум кивнул, соглашаясь, и оставил их одних.

– Я не пойму, мам, – сказала Лина, изо всех сил стараясь сдержать слезы. – Если он в состоянии комы... Ведь люди выходят из таких состояний, разве не так? И может, если нам удастся поговорить с ним...

Мадлен с трудом сглотнула.

– Он не в коме, детка. Мозг Фрэнсиса перестал работать, вот в чем дело. Только машины поддерживают жизнь его внутренних органов. Но того Фрэнсиса, который был, больше нет.

– Но тот человек в Теннесси... Он ведь ожил... Мадлен печально покачала головой.

– Там было совсем другое, малыш.

Лина была бы рада ничего не понимать, однако все поняла. Не зря она была дочерью врача, ей было хорошо известно, что это значит, когда умирает мозг. При коме мозг еще продолжает функционировать, и потому надежда сохраняется. Но как только он умирает, надежда умирает вместе с ним. Фрэнсис мертв, и с этим теперь ничего не поделать. Ее милого, дорогого Фрэнсиса больше не вернуть.

Лина долгое время стояла в каком-то забытьи, не слыша ничего, кроме тиканья висящих над головой больших часов. Мать и дочь стояли рядом, стараясь не глядеть друг другу в глаза. Никто не произнес ни слова.

– Мне нужно увидеть его, – сказала наконец Мадлен. Лина отвернулась к окошку и дотронулась рукой до оконного переплета. Странно, но ей представилось, что она касается Фрэнсиса, хотя под пальцами была гладкая холодная поверхность.

За желтой тканью ширмы угадывалось лежащее на кровати тело. Рядом находился какой-то черный цилиндр. Лина постаралась представить себе, как она сейчас войдет в палату, зайдет за ширму, увидит лежащего Фрэнсиса, его бледное лицо, ввалившиеся щеки, его глаза – Господи, его голубые глаза...

– Я не могу туда сейчас, мам... – прошептала Лина и даже замотала головой в знак отрицания. Язык ей плохо повиновался. Но все равно: она чувствовала, что если взглянет сейчас на него, то уже никогда больше не сможет заснуть. Он все время будет у нее перед глазами: неподвижный, молчащий, не похожий на прежнего улыбающегося Фрэнсиса. – Не могу видеть его таким...

Мадлен подошла поближе и коснулась холодной ладонью щеки дочери. Лина ожидала, что Мадлен хоть сейчас посмотрит ей в глаза, но та не посмотрела. Мать не отрываясь глядела на окошко, за которым виднелась желтая ширма.

– Я видела свою маму после того, как та умерла, – помолчав, произнесла Мадлен. Голос ее звучал так глухо и неестественно, что Лина даже не сразу узнала его. – Отец проводил меня к ней, в ее темную спальню. Сказал, чтобы я взглянула на нее, чтобы попрощалась с ней, коснулась ее щеки... Щека была холодная. – Мадлен нервно передернула плечами и скрестила руки на груди. – Несколько лет после этого я, вспоминая о матери, прежде всего вспоминала то прикосновение. Память часто сохраняет совсем не то, что хотелось бы.

Мадлен вновь повернулась к Лине.

– Не хочу, чтобы и с тобой случилось что-то похожее. Лучше запомни Фрэнсиса таким, каким ты знала его все эти годы. – Она осеклась. '

«Каким знала...»

– Нужно было сказать мне, мам... Мадлен нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

Через стекло окошка Лина разглядывала неясные очертания лежащего человека, того самого, к присутствию которого давно уже привыкла. Который утешал, вытирал слезы, держал ее за руку, когда Лина была совсем маленькой, успокаивал, если Лина вдруг чего-нибудь пугалась. До этой минуты Лина и не представляла себе, какую важную роль в ее жизни играл Фрэнсис, как сильно она любит его.

– Когда я расспрашивала насчет отца. – Лина опять почувствовала, как горячие тяжелые слезы потекли одна за другой по щекам, закапали ей на футболку, – тебе нужно было с самого начала сказать, что все это время он находился рядом со мной.

Глава 16

Мадлен взялась рукой за холодную дверную ручку и бросила последний беглый взгляд на Лину, но дочь постаралась не встретиться с ней глазами. Затем Мадлен открыла дверь.

Ее сразу окружили звуки – те самые, которые Мадлен слышала уже тысячи раз: шепот аппарата «искусственные легкие», электронное попискивание кардиомонитора. Эти звуки давно стали для нее привычными, как собственное дыхание, но сейчас, в этой тесной, сумрачной палате, они показались ей очень громкими, почти оглушительными.

Поглубже вдохнув, Мадлен прикрыла за собой дверь и, осторожно обойдя ширму, подошла к кровати.

Фрэнсис лежал, укрытый простыней до самого подбородка, с вытянутыми вдоль тела руками. Изо рта и носа шли длинные трубки: по одной в легкие Поступал воздух, по другой вводились различные растворы. На кронштейне, установленном около кровати, крепились емкости разных размеров, от которых другие трубки вели к запястью, горлу и груди. Специальная маска из полупрозрачного пластика закрывала больше чем половину лица Фрэнсиса. В палате было сумрачно, если не считать слабого света, падавшего от уличного фонаря.

Фрэнсис лежал совершенно спокойно, словно ему не было никакого дела до трубок, присоединенных к его телу, до установки, качавшей воздух ему в легкие.

Мадлен так сильно качнуло, что ей пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Наконец она собралась с духом, подошла ближе и спрятала под марлевую повязку прядь волос, выбившихся на лоб Фрэнсиса. Мерно поднимался и опадал аппарат «искусственные легкие», качавший воздух в легкие. И в такт с ним вздымалась и опадала грудь Фрэнсиса.

Мадлен хотелось поверить в чудо, в то, что если она наклонится к Фрэнсису и скажет ему на ухо несколько ласковых слов, тот оживет, выйдет на этот свет, как говорят больные в клинике.

Но Мадлен была слишком опытным врачом. Она видела, что его электрокардиограмма на экране представляет совершенно ровную линию. На болевые тесты тоже не было совершенно никакой реакции. Из Фрэнсиса ушла вся жизнь. Вся до капли.

Он никогда больше не улыбнется ей, никогда ласково не назовет ее – «Мэдди».

Чувство невозвратной потери, охватившее Мадлен, было таким сильным, что долго сдерживаемые слезы наконец хлынули из глаз.

Мадлен вспомнила, как много раз они вместе сидели на диване, держась за руки, и смотрели какой-нибудь фильм. Нагнувшись, она поцеловала его в теплую щеку.

И подождала, не откроет ли Фрэнсис глаза. Не улыбнется ли, не скажет ли ей: «Ну, Мэдди, а ты и не верила, что такое случается на самом деле...»

Но Фрэнсис ничего не говорил, просто лежал, а машина по-прежнему качала воздух ему в легкие.

Не совсем отдавая себе отчет в том, что делает, Мадлен опустила боковую перегородку кровати и легла рядом с Фрэнсисом, нежно обняла рукой его грудь и стала смотреть на открытую, необезображенную часть лица.

Фрэнсис выглядел таким спокойным, совсем неизменившимся. Мадлен молилась, чтобы так оно в действительности и было. Она тесней прижалась к нему, уткнувшись лицом ему в шею, и снова заплакала. Боже, как ей хотелось упросить Фрэнсиса, чтобы он не оставлял ее одну, не умирал, но рыдания были такими сильными, что она не могла ни говорить, ни даже думать.

Мадлен совсем потеряла счет времени: лежала, обнимая Фрэнсиса, вдыхая еле ощутимый аромат его крема после бритья. Этот крем она сама подарила ему на Рождество. Думая о том, чего между ними уже никогда не произойдет, понимая, что она никогда больше не поднимет телефонную трубку и не позвонит ему, Мадлен чувствовала себя ужасно одинокой и беспомощной.

Ее вернул к действительности стук в дверь палаты. Она всхлипнула, вытерла слезы, собираясь выбраться из кровати и встать рядом, изображая профессиональное бесстрастие. «Сильной, ей надо сейчас оставаться сильной...» Однако Мадлен не смогла даже шевельнуться: так и лежала, сжимая Фрэнсиса в объятиях, слабым голосом произнеся:

– Войдите.

Открылась дверь, и в палату вошел доктор Нусбаум. Подойдя к кровати, он произнес:

– Право, мне очень жаль...

– Ох, только не надо так говорить, – вырвалось у Мадлен. В эту минуту Мадлен осознала, что практически потеряла контроль над собой. Это ужаснуло ее. Мадлен попыталась улыбнуться, но ей и это не удалось. – Простите, я просто... – Она не смогла Закончить фразу. По щекам снова заструились слезы. Вытирая их сжатыми в кулаки руками и не глядя на Нусбаума, Мадлен выбралась из кровати.

– Все в порядке, – он снова попытался успокоить ее. И после небольшой паузы продолжил: – Я разговаривал с доктором Алленфордом из «Сент-Джозефа».

Сначала Мадлен немного смутилась: какое, собственно, дело Крису до всего этого? Но почти сразу в голову ей пришло простое и логичное объяснение. И внутри у нее похолодело. Она вздохнула так резко, что у нее даже в легких закололо. Все сходилось: Фрэнсис был практически мертв, но внутренние органы его функционировали совершенно нормально. Наверняка сотрудники из Объединенной сети по перевозке органов связались с доктором Алленфордом.

– Ну и что же он вам сказал? – спокойным, тихим голосом спросила Мадлен.

– Сказал, что у него есть прекрасный кандидат на сердце вашего... друга. В его клинике, в Сиэтле.

Мадлен показалось, что она проваливается в какую-то темноту... Дышать стало трудно. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. «Господи, о Господи...» Мадлен зажала рукой рот. Разве можно было предвидеть, предчувствовать такой оборот событий... Как же ей самой это не пришло в голову?!

Нусбаум начал испытывать какую-то неловкость.

– Знаете, я никогда бы не заговорил об этом с кем-нибудь другим... Скажите, вы ведь являетесь родственником этому человеку?

Мадлен взглянула на Нусбаума глазами, полными слез.

– Понимаете, он священник... Священник. Он в жизни не совершил ни единого дурного поступка. И вот теперь... теперь... – Она не могла продолжать.

Доктор Нусбаум понимающе улыбнулся, подбадривая ее.

– Может, вы хотите, чтобы я пригласил сюда специалиста по пересадке внутренних органов? Он справится с этим гораздо лучше меня.

– Нет. Или да. Погодите, мне нужно время, чтобы все обдумать. – Она трясущейся рукой провела по лицу Фрэнсиса. – У вас есть результаты последней кардиограммы?

Он протянул ей полосу бумаги.

– Как и первые две, совершенно ровная линия. И ни малейшей реакции на болевой тест. – Доктор Нусбаум положил руку ей на плечо. – Дело ведь в том, что он не в коме, доктор Хиллиард. И мне известно, что вы отлично понимаете разницу. Мистер Демарко фактически уже умер. И его ближайшие родственники, как и полагается, должны сейчас решить, что делать дальше. Вы ведь понимаете, что время не ждет. Доктор Алленфорд говорит...

Она резко обернулась.

– Думаете, я сама не понимаю этого?! – Голос ее дрожал и срывался. – Оставьте нас сейчас в покое.

– Ну разумеется. Доктор Алленфорд говорит, что еще минут сорок пять есть в запасе...

– Да, – сухо подтвердила она. – Мне известна процедура. – И Мадлен нежно погладила Фрэнсиса по щеке.

Доктор Нусбаум вышел из палаты так же стремительно, как и вошел. Оставшись одна, Мадлен пожалела, что он ушел. В палате сразу стало очень тихо, а электронные звуки делали атмосферу комнаты какой-то пугающей, бездушной.

– Ох Фрэнсис, – прошептала она. Слезы струились по ее щекам.

Такое решение Мадлен не могла принять одна. Но рядом не было ни души, никого, кто снял бы с нее часть ответственности. Единственным живым родственником Фрэнсиса был Энджел, но в этом деле, видит Бог, он совсем не мог ей помочь. Было бы чудовищно жестоко даже попробовать задать ему такой вопрос.

Минуты текли одна за другой. Время то тянулось бесконечно, то пролетало совсем незаметно. А оно было сейчас очень дорого.

– Почему так, Фрэнсис? – спросила она, ласково гладя его по волосам. Вопреки здравому смыслу Мадлен надеялась, что Фрэнсис может сейчас услышать ее, шевельнуться, открыть глаза, сделать хоть что-нибудь. Но он лежал неподвижно. В палате были слышны только звуки аппаратов жизнеобеспечения и дыхание Мадлен.

– Господи, – взмолилась она. Было такое чувство, словно душа ее рвется на части.

Теперь она поняла, через какие испытания приходится проходить ее пациентам и их родным. От этой мысли больше нельзя было просто отделаться: жизнь – несправедливая и непредсказуемая череда событий. И в какой-то момент ход этих событий останавливает смерть. Мадлен уже узнала это однажды, когда ей было шесть лет.

Она также понимала, что Фрэнсис очень хотел бы, чтобы она приняла правильное решение. Он не хотел бы, чтобы его смерть ничего не значила. И если Энджелу можно было спасти жизнь – Фрэнсис пошел бы на это не задумываясь. Мадлен понимала, что сердце Фрэнсиса – его замечательное, любящее сердце – могло бы спасти жизнь его брату.

Но сможет ли она сама пойти на это? Может ли принять решение о трансплантации сердца Фрэнсиса? Сумеет ли она жить дальше, если примет такое решение, и сумеет ли, если не примет его?

Мадлен медленно опустилась на колени на линолеум пола и сложила руки, как во время церковной молитвы.

– Боже, прошу Тебя, подскажи, как поступить!

Задержав дыхание, она ждала ответа. Хоть какого-нибудь знака. Но не было слышно ничего, кроме писка кардиомонитора и шепота аппарата «искусственные легкие». Мадлен изо всех сил зажмурилась.

– Что делать? – в отчаянии прошептала она. – Помоги мне, Господи, научи...

«Ты знаешь, Мэдди-девочка, ты знаешь сама».

Мадлен вскочила на ноги, во все глаза глядя на Фрэнсиса, изучая его лицо. Она пыталась отыскать в его лице хоть какое-нибудь указание на то, что Фрэнсис и вправду произнес эти слова сейчас.

Но конечно, она знала, что он ничего не говорил, голос прозвучал лишь в ее сознании. Через несколько томительно долгих минут Мадлен распрямилась и вышла из палаты.

В коридоре на неудобном больничном стуле сидела Лина. Увидев мать, она вскочила на ноги. Глаза у девушки покраснели, веки опухли. На щеках были разводы от высохших слез. Мать ласковым жестом провела по щеке Лины.

– Хочу кое о чем посоветоваться с тобой.

Лина зажмурилась и отрицательно покачала головой.

– Думаешь, не знаю, о чем именно? Ведь я уже почти целый час тут сижу и все слышала. – Она горько усмехнулась. – Я ведь дочь кардиолога, разве не так? Кому как не тебе знать это.

Мадлен в страхе и замешательстве смотрела на дочь, едва ли не впервые в своей жизни замечая в ней женщину. Точнее, видела, какой именно женщиной скоро станет Лина – сильной, собранной, непреклонной.

– Да, – только и смогла Мадлен сказать в ту минуту. Ей хотелось что-нибудь добавить, но не находилось нужных слов.

Лина, прикусив нижнюю губу, смотрела неподвижным взглядом на окошко палаты, за которым виднелась ширма.

– Ты ведь и сама знаешь, чего бы Фрэнсису сейчас хотелось.

– Да, знаю. – К своему ужасу, Мадлен поняла, что сейчас расплачется прямо на глазах у дочери. На глазах у единственного человека в мире, перед которым ей надо было выглядеть предельно сдержанной, сильной, мужественной. Но слезы так и просились на глаза, Мадлен не могла их больше удерживать.

Чуть поколебавшись, Лина шагнула к матери.

– Не плачь, мама. Он... он не хотел бы, чтобы ты плакала. Мадлен притянула к себе дочь, и они очень долго, как показалось Мадлен, простояли в объятиях друг друга, раскачиваясь и плача, плача...

Наконец Мадлен отстранилась, заглянула в прекрасные, мокрые от слез глаза дочери и неуверенно улыбнулась.

– Я люблю тебя, девочка моя. И знаешь, я очень горжусь тобой сейчас. Ты гораздо сильнее, чем я была когда-то.

– И что же нам теперь делать?

Мадлен вздохнула, чувствуя себя страшно постаревшей.

– Нужно будет провести несколько необходимых тестов, а затем я позвоню Крису.

Мадлен возвратилась в палату Фрэнсиса и, подняв телефонную трубку, набрала домашний номер Криса. Он поднял трубку сразу же.

– Алленфорд у телефона.

– Привет, Крис, это Мадлен. Последовала короткая пауза. – Мадлен?

– Я звоню из Портленда, из клиники Клэрмонт.

– Боже, Мадлен... Что случилось? Ее голос заметно задрожал.

– С Фрэнсисом беда... – У Мадлен не хватило сил уточнить, что именно случилось.

– Но... Мадлен, твой друг священник и есть донор? Брат Энджела?

– Да, – прошептала она, стараясь отчетливо выговаривать слова. – Они сделали третью кардиограмму, опять ничего обнадеживающего. Никакой реакции на болевой тест, он держится только на аппарате «искусственные легкие». Он... в общем, он умер. И в этом случае я должна принимать решение о донорстве. Я за передачу сердца.

– Хорошо, Мадлен, – спокойно отреагировал он. —Я займусь этим. А тебе лучше было бы вернуться сюда и хорошенько отдохнуть.

– Нет! – Мадлен возразила резче, чем ей хотелось бы. – Я не могу оставить его тут одного. Не хочу, чтобы рядом с ним были только чужие люди. – Она отдавала себе отчет в том, что слова ее звучат глупо, совсем по-детски. Ведь она знала, что очень скоро в больницу прибудут специалисты чуть ли не со всей страны, которые – хочет она того или нет – расчленят тело Фрэнсиса на бесчисленные кусочки, чтобы с их помощью спасать жизни других людей. Ей хотелось верить, что Фрэнсис еще будет жить в других людях, что его прекрасное, доброе сердце будет продолжать биться...

Она закрыла глаза. На душе у нее было сейчас совсем скверно.

– Мне придется выполнить некоторые формальности, Крис. Я подпишу бумаги, которые разрешат использовать его глаза, сердце, печень, почки – словом, все, что нужно. Думаю, он сам тоже одобрил бы такое решение.

– Мне уже сообщили, что его печень и почки в отличном состоянии. Допамин вполне приемлемого уровня, снабжение кислородом нормальное. Я сразу понял, что это сердце прекрасно подходит для Энджела. – Голос Криса понизился до шепота. – Только теперь я понимаю, почему все параметры так сходятся.

– Да, – только и сумела ответить Мадлен.

– Мадлен. – Алленфорд произнес ее имя с несвойственной ему мягкостью в голосе. – Давай помнить о том, что Фрэнсис этим спасает жизнь родному брату.

Она подавила рыдание.

– Я это понимаю.

– И если сам Энджел будет согласен...

– Мне бы не хотелось, чтобы Энджел знал. Как он... – Она заколебалась. – Вдруг Энджел решит, что ему нельзя на это соглашаться? Что, если...

– Говорить Энджелу или нет – решение за тобой, Мадлен. Как ты скажешь, так и сделаем. Полиция сохранит конфиденциальность.

Мадлен вздрагивала от каждого слова Алленфорда.

– Спасибо, Крис.

– Нусбауму прекрасно известно, что тело необходимо нам как можно скорее. – Она вздохнула, и Крис на секунду замолчал, потом продолжил: – Он понимает, что мистеру Демарко требуется срочная помощь.

– Я прослежу за тем, чтобы тут все прошло как можно лучше. Вы скоро прибудете в клинику?

– Уже выезжаю. Свяжусь только с людьми из Объединенной сети по перевозке органов.

Он не попрощался, и Мадлен больше ничего не сказала. Оба понимали, что в таком деле нельзя тратить попусту слова и время. Следовало соблюдать профессиональную сдержанность.

Энджелу казалось, что он находится в зале огромного супермаркета: широкий проход, яркое освещение, белый потолок, сверкающий металл. Здесь, в операционной № 9, стены были покрашены краской неопределенного цвета, металлические столы из нержавеющей стали застланы зеленой хирургической материей, поверх которой разложены инструменты для операции. На потолке был вмонтирован телевизионный экран, казавшийся сейчас черной прямоугольной дырой. По всей комнате стояли компьютеры и медицинская аппаратура.

И все это жужжало, пищало и потрескивало. Вокруг было много людей, но лиц он не мог разглядеть: все до одного были в масках и перчатках.

Казалось, никто из них совсем не интересовался Энджелом. Он был просто пациентом. Никому не известным Марком Джонсом. Врачам было безразлично, что он сейчас лежит в этой совершенно стерильной комнате, на стальном столе, голый, от его тела отходят трубки, по которым в кровь поступают лекарства. За целый час, что Энджел пролежал пластом на столе, никто ему не сказал ни единого слова. Между собой же врачи постоянно переговаривались: проверяли мониторы, – готовили инструменты, посматривали на часы. Каждые несколько минут заходил еще какой-нибудь человек и сообщал остальным новые сведения. Тогда медсестры снова перекладывали инструменты, еще раз проверяли свои медицинские принадлежности на вспомогательных столах. Белые часы на стене операционной мерно отсчитывали минуты.

Энджела опять побрили самым тщательным образом – от подбородка до ног – да вдобавок протерли каким-то розовым стерилизующим раствором, отчего казалось, что он искупался в сладком сиропе. Затем его накрыли еще несколькими покрывалами того же зелено-голубого цвета.

«Ну вот. Сейчас они вырежут твое сердце...»

Энджел закрыл глаза и решил не поддаваться панике. Он старался не думать, как все будет происходить: сначала хирург сделает самый первый глубокий надрез, затем второй, после чего страшными инструментами начнет вскрывать грудную клетку. Затем, взяв ножницы, примется разрезать ткани, проникая все глубже и глубже...

Он мгновенно открыл глаза и глубоко задышал.

– Черт побери, – прошептал Энджел. Он хотел бы сейчас помолиться, только не знал, о чем просить Господа. Вся жизнь Энджела была непрерывным бегом к смерти, и потому он не особенно надеялся, что сумеет выжить и что новое донорское сердце действительно поможет ему.

К Энджелу подошла женщина, лицо которой закрывала хирургическая маска. Чуть сощурившись, она посмотрела на него, и от ее внимания Энджел почувствовал себя лучше. Хоть на минутку он почувствовал себя не таким одиноким.

– Мистер Джонс, сердце уже привезли, – сухо произнесла она. – Скоро мы сможем начать.

Энджел почувствовал, как резко участился пульс, как быстрее побежала по жилам кровь. Он с трудом сглотнул.

Он взял медсестру за руку в перчатке. «Не уходите, не оставляйте меня одного». Эта просьба так и рвалась у него из груди. Но вместо этого Энджел вздохнул и спросил:

– Где сейчас Мэд?

Медсестра озадаченно наморщила лоб.

– Не вполне вас понимаю... Энджел сделал раздраженную гримасу.

– Я говорю о докторе Хиллиард, где она?

– Ах, вот вы о ком... – Лоб медсестры разгладился. – Она сейчас как раз занимается вашим новым сердцем. Его транспортировали сюда вертолетом. Она придет сюда с минуты на минуту.

– Пусть до ее прихода мне не дают наркоз. Хорошо? Медсестра сверилась по часам.

– Это не от меня зависит, мистер Джонс. Он сильнее сжал ее руку.

– Прошу вас. – В его голосе зазвучала мольба. Но Энджелу было уже все равно. – Пусть до прихода Мадлен меня не трогают, если можно.

Энджелу хотелось так много сказать Мадлен, прежде чем хирурги начнут его потрошить.

Ей и Фрэнсису.

Фрэнсис... Энджелу надо многое рассказать брату. Много всего, но одна вещь – самая важная: «Я люблю тебя, дорогой братишка».

Вспомнив их последнюю встречу, Энджел нахмурился и закрыл глаза. Он все объяснит Франко, только бы Бог позволил ему пожить еще немного. Хотя бы несколько минут перед смертью, чтобы Энджел успел попросить у брата прощения. Он так виноват перед Фрэнсисом.

Через некоторое время к столу, на котором лежал Энджел, подошел хирург в маске и, окинув взглядом подключенную аппаратуру, сказал:

– Добрый день, мистер Джонс, меня зовут доктор Арч. – Он поправил один из пластиковых пакетов, который висел у Энджела над головой. – Просто запомнить: фамилия на «А» и профессия тоже на «А» – анестезиолог.

– Да, мнемоническая система, знаю, – Энджел вздохнул. – Только, пожалуйста, не давайте мне наркоз, пока не придет Мадлен.

– Не беспокойтесь, она будет рядом с вами. – Доктор Арч сел на стул возле операционного стола.

Энджел попытался приподнять голову с жесткой поверхности стола, но не смог. Зато удалось повернуть ее в сторону двери. Энджелу показалось, что за ней стоит знакомая фигура.

Он тотчас же угадал – это Фрэнсис. Ну, конечно, брат пришел к нему.

«Привет, Энджел!..»

Энджел хотел было ответить, но сообразил, что совершенно не знает, что говорить. Все его тело охватила какая-то странная слабость, голова закружилась. Энджел несколько раз моргнул.

И глухо ударился щекой о поверхность стола.

О черт, они все-таки начали... Эти кретины начали делать анестезию. Он чувствовал, как лекарство течет по жилам, постепенно отключая его тело. Он попытался напрячься, сосредоточить взгляд на висевших у него над головой пакетах... Но наркоз продолжал действовать. Казалось, ему в рот напихали ваты...

Доктор Арч вновь подошел к Энджелу:

– Расслабьтесь, мистер Джонс. Не мешайте лекарству действовать, расслабьтесь...

Энджел хотел приподнять подбородок, но даже это ему не удалось.

– Черт... черт бы всех вас побрал, всех... всех... Доктор Арч в ответ лишь улыбнулся и отошел к своему рабочему месту.

Энджелу хотелось отсоединить капельницу, вырвать иглу из запястья.

Но перед глазами все начало расплываться, а потом словно вспыхнуло солнце. Он запаниковал. Сердце отчаянно застучало.

– Эй, мистер Джонс, – произнес ему на ухо доктор Арч. – Не нужно так волноваться, дружище, поспокойнее. Просто расслабьтесь.

Энджел закрыл глаза. Затем заставил себя вновь открыть их.

Попытался смотреть на это появившееся солнце, яркое и горячее.

Что-то изменилось. Энджелу показалось, что добавился какой-то новый звук.

И тут он заметил ее. Она склонилась над ним, невероятно красивая, похожая на Мадонну.

– Энджел, ты слышишь меня?

– Мэд. – Он с облегчением вздохнул. Господи, как ему необходимо было сейчас коснуться ее руки. Еще один, последний раз Энджел также с удовольствием снял бы маску с ее лица, чтобы вновь увидеть улыбку Мадлен. Но лекарство с каждой секундой все дальше уводило Энджела от нее...

– Любил всегда... тебя...

Она погладила его по щеке, и от этого прикосновения у Энджела даже глаза защипало от счастливых слез.

Мадлен улыбнулась – он увидел, как в уголках около глаз набежали мелкие морщинки. О, как хорошо помнил Энджел ее улыбку. Господи, как же замечательно она умела улыбаться!

– Фрэнсис... – прошептал он. – Скажи ему, мне очень жаль... я виноват... всегда любил и люблю его тоже...

Внезапно Энджел увидел стоявшего тут же Фрэнсиса, улыбавшегося своей тихой, чуть застенчивой улыбкой. Фрэнсис шептал что-то подбадривающее, успокаивающее.

Но Энджел сразу сообразил: Фрэнсис – мираж. Мадлен смотрела на Энджела сквозь слезы. Он хотел сказать: «Не надо обо мне плакать». Но говорить уже не мог.

Веки его отяжелели, дрогнули. Последнее, что Энджел услышал, был голос доктора Арча: он что-то все говорил, говорил, говорил...

Затем все померкло.

Мадлен внимательно наблюдала за ходом операции.

Хирурги, ассистенты, медсестры – все они сгрудились над операционным столом, и каждый что-то делал: подавал, брал, промакивал, обсасывал при помощи специальных трубок, рассекал. Каждый вдох и выдох больного, каждая пульсация фиксировались чуткими приборами. К телу Энджела были присоединены.многочисленные трубки, катетеры, тело было тщательно протерто йодом, одето в стерильное белье. На голове была бумажная шапочка, веки были закреплены белой клейкой лентой. Обнаженным оставался лишь небольшой участок тела в области грудной клетки и желудка. Этот участок был тщательно обложен хирургической тканью, края которой удерживались при помощи полосок прозрачного пластика. Сейчас Энджел ничем не напоминал обычного живого человека.

Он был пациент.

Мадлен так и старалась сейчас думать о нем, призвав на помощь всю свою профессиональную выдержку. Но стоило Крису взяться за скальпель и прикоснуться острым лезвием к коже Энджела – Мадлен невольно вздрогнула.

Инстинктивно она закрыла глаза и мысленно переместилась в совершенно другой, далекий мир. Там работали аттракционы, бурлило праздничное карнавальное веселье, и она крутилась на карусели вместе с парнем, которого любила. Парень обнимал ее и говорил: «Я люблю тебя, Мэд».

...Она услышала электронное жужжание и открыла глаза. Ей не хотелось смотреть, как хирурги будут разрезать грудь Энджела, как его кровь забрызгает стерильные простыни, закапает на пол.

– Грудной расширитель, – резко скомандовал Алленфорд.

Мадлен поморщилась и сделала попытку вновь думать о карнавале. Тогда они в последний раз были вместе, и какой же прекрасный это был день! На небе сверкали звезды, в воздухе пахло жареной воздушной кукурузой!

Слышны были радостные мужские и женские голоса. Мадлен вспомнились сережки, которые Энджел подарил ей тогда, еще она вспомнила, как они закопали сережки под деревом в знак своей вечной любви...

Мадлен также подумала о Фрэнсисе, милом, любящем Фрэнсисе, и о бесценном подарке, который он оставил брату после своей смерти. Ведь рядом просто в нескольких шагах от Мадлен в эту минуту совершалось подлинное чудо.

– Приготовить шунт.

Мадлен открыла глаза. Ей не хотелось двигаться, однако она не могла и оставаться на одном месте. Мадлен медленно приблизилась к операционному столу. И сразу же определила, в какой стадии находится операция: грудная клетка Энджела была вскрыта, в ней зияла разверстая бордовая рана, обложенная хирургическими простынями. В рану были введены трубки, подсоединенные одним концом к сердцу, а другим – к аппарату, качавшему кровь.

Когда вводился шунт, все стоящие вокруг затаили дыхание. Механик, следивший за показаниями приборов, наконец объявил:

– Пока все в норме, доктор Алленфорд.

– Хорошо, – ответил тот, берясь за инструменты. – В таком случае давайте начинать.

Мадлен подошла совсем близко к операционному столу. Она глаз не могла отвести от обтянутых перчатками ловких рук Криса. Вытащив больное сердце Энджела, Алленфорд передал его патологоанатому. Сердце еще сокращалось. Патологоанатом положил мышцу в небольшую металлическую посудину и удалился.

Затем Крис взял в руки сердце Фрэнсиса. Все его движения, как показалось Мадлен, выглядели вполне обыденно. Было даже немного странно думать о том, что это розовое сердце некогда билось в груди Фрэнсиса.

Внимательно изучив сердце, Крис вложил его в грудь Энджела.

Потребовалось почти полтора часа, чтобы поставить и вшить новое сердце. Наконец доктор Алленфорд, взглянув на одного из своих ассистентов, произнес:

– Отлично. Можно попробовать...

Крис наложил последний шов на легочную артерию, и густая горячая кровь начала поступать в сердечную мышцу, насыщая ее.

Внезапно Алленфорд поднял глаза и посмотрел на Мадлен. Оба одновременно подумали: «Ну вот как будто и все...»

Казалось, в этот момент все остальные врачи и медсестры облегченно вздохнули. Мадлен наклонилась, почти касаясь головой хирургического стола. Она старалась заглянуть внутрь раны, в глубине которой лежало неподвижное сердце.

«Сокращайся же, – мысленно приказала она. – Иначе все пойдет насмарку...»

Большие настенные часы отмерили минуту, другую...

– Увеличить подачу изупреля, – ровным голосом распорядился доктор Алленфорд. – Дать до четырех...

«Ну же! – взмолилась Мадлен, сжимая ладони в кулаки. – Давай же, Фрэнсис...»

– Может, попробовать дефибриллятором? – спросил кто-то Алленфорда.

– Тсс, – прошептал Крис.

Все опять замолчали и стали смотреть на вшитое сердце. Прошел, казалось, целый час, прежде чем сердечная мышца наконец сделала свое первое сокращение.

Мадлен почувствовала, как ее охватила радость.

– Ну же, давай... – подзадоривал Крис новое сердце. – Работай!

Сердце Фрайсиса в груди Энджела дернулось еще раз. Потом другой, третий, затем стало ритмично сокращаться.

– Хьюстон, у нас началось равномерное сердцебиение, – сказал Крис.

– Пульс учащается, – сообщил один из ассистентов. – Пятьдесят четыре... Шестьдесят три...

По операционной прошел радостный шумок. Мадлен почувствовала, что от напряжения и усталости она совсем обессилела. Ей было трудно даже улыбнуться. Ноги подкашивались, в глазах стояли слезы. Но все ее существо было как будто наполнено Божественным духом. Она понимала, что у нее на глазах только что произошло настоящее чудо.

Господь забрал жизнь у Энджела и затем снова возвратил ее.

Она как завороженная наблюдала за сердцем, которое мерно билось в груди Энджела, совершая свой магический танец. Улыбаясь сквозь слезы, Мадлен закрыла рот ладонью и подняла глаза вверх, словно надеясь-увидеть там Господа...

«Люби его, Мэдди-девочка...» Услышав эти слова, Мадлен сильно вздрогнула, обернулась. Ей показалось, что позади нее стоит Фрэнсис.

Но за ее спиной никого не было.

Глава 17

Лине было невыносимо оставаться одной в доме. Все здесь напоминало ей о Фрэнсисе.

Она стояла на крыльце и смотрела на солнце, закатывающееся за дома.

Легкие начинали все сильнее болеть от долгого курения, глаза опухли и болели от слез. Лина чувствовала себя совсем подавленной.

Господи, откуда в жизни столько горя и печали?..

Лина закусила нижнюю губу, чтобы снова не расплакаться. Ей вдруг почудилось какое-то движение сбоку, и, повернувшись, Лина увидела висевшие на крыльце качели, те самые, которые Фрэнсис подарил на Рождество. Слезы сразу опять хлынули из глаз.

«Вернись, Фрэнсис. Мне так плохо... Господи, как же мне недостает тебя...»

Слух уловил звук приближающейся машины, и, подняв глаза, Лина увидела подъезжающий автомобиль матери. Облокотясь о перила крыльца, девушка стала ждать.

Выключив двигатель, Мадлен вышла из машины. Дверца «вольво» захлопнулась с непривычно громким звуком. Пройдя уже половину дорожки, ведущей к дому, мать заметила Лину, стоявшую в тени крыльца.

Мадлен поднялась по скрипевшим ступенькам и остановилась, глядя на полную окурков пепельницу. Множество окурков также валялось на полу. Мадлен посмотрела на Лину, но не произнесла ни слова.

Слезы навернулись матери на глаза, и, распахнув объятия, она шагнула навстречу дочери. Они обнялись, и Лина в это мгновение вновь почувствовала себя маленькой шестилетней девочкой, и ей захотелось поверить, как в те далекие времена, что мать все исправит. Лина ждала чего-то, каких-то волшебных слов, и время повернется вспять.

Но мать молчала, просто сжимала ее в объятиях.

И Лина поняла, что прошлое никогда уже не вернется.

Он сидит на качелях, висящих на крыльце дома, пытаясь несильно раскачаться. Но деревянные планки качелей остаются совсем неподвижными, даже удивительно. Воздух душный, тяжелый и ничем не пахнет. Раньше он и понятия не имел, что значит «ничто», а теперь знает. Он пытается вспомнить миллионы известных ему запахов, которые прежде можно было вдыхать, сидя тут, на крыльце дома. Запах роз, свежесрезанной с газона травы, запах влажной земли после дождя, даже запах ветра, дующего со стороны дороги. И у старых листьев винограда, посаженного Мадлен у крыльца, был свой собственный, неповторимый запах.

А вот сейчас ничего. Ветер как бы обтекает его, не касаясь тела. Можно видеть, как на пожухлой траве ветер шевелит опавшую листву. Но сам он сидит на неподвижных качелях, и ветер не касается его.

Он ожидает: что-то непременно должно произойти. Это он знает точно. Что-то как будто слегка коснулось его щеки. Нет, кое-что он еще должен сделать.

Он понял, что если сильно сконцентрироваться, очень сильно, то можно оказаться внутри дома, пройтись по комнатам, потрогать некоторые вещи руками. Воспоминания из прошлого почти совсем стерлись из памяти. Он очень быстро уставал от всех этих мыслей, они причиняли боль, и тогда он и сам уже жалел, что затеял это, что не сидел тихонько на этих качелях, где ему уютно, как дома.

В прошлую ночь Лина находилась рядом с ним. Когда она впервые села рядом, он почувствовал, как качели чуть качнулись под ним. И он почти что почувствовал касание ветра, почти услышал скрип деревянных планок качели. Но он был уверен, что все это – просто воспоминания, что слышать и чувствовать он сейчас никак не может.

Она плакала, его бедная девочка, и в глубине души он понимал, что она оплакивает именно его. Ему очень хотелось погладить ее по голове, успокоить, но звуки каким-то странным образом мешали ему сосредоточиться. И тогда он сделал единственное, что еще мог: использовал силу, остававшуюся где-то внутри, в животе. Он зажмурил глаза и мысленно обратился к ней. Какие-то слова, обрывки фраз, которые почти сразу же забывались...

«Я здесь, Лина, здесь...»

Он мысленно говорил с ней снова и снова. Тут она опять заплакала, и это причинило ему новую боль.

Наконец Лина ушла в дом, а он последовал за ней, двигаясь из одной комнаты в другую. О, как ему хотелось чувствовать себя частью этого дома, единственного настоящего дома, который он знал в своей жизни. Но чем больше проходило времени, тем слабее он себя чувствовал. Однажды, опустив взгляд вниз, он не смог разглядеть своих ног. В следующую секунду ему показалось, что он видит, как они тают на глазах. Кончилось тем, что он прилег на постель и свернулся клубочком, как кот. И закрыл глаза.

В следующее мгновение он сообразил, что уже снова оказался на крыльце, на качелях. Вокруг почему-то много солнца, которое светит сквозь облака на ослепительно синем небе. Шуршат последние осенние золотистые листья.

Он смотрит вниз – ног по-прежнему нет. Они превратились в сумрачное сияние. Он пытается понять, как долго будет длиться это медленное исчезание и что с ним будет, когда он полностью растворится в воздухе.

И он терпеливо ждет...

Энджел лежал не шевелясь. Было темно. Звуки вокруг слились в сплошной надоедливый гул. Он моргнул и хотел открыть глаза, но сил не хватило.

– Энджел?

Он услышал голос, раздавшийся из темноты, и почувствовал, что ему необходимо сейчас же увидеть ее! Он вновь попытался открыть глаза. Ресницы дрожали. Это простое движение потребовало огромного, напряжения...

Он вновь услышал ее голос: она шепотом позвала его по имени. Он силился выбраться из обступившего его ватного тумана. Наконец один глаз открылся, и Энджел поискал им по сторонам.

– Ну же, Энджел, открой глаза...

Он попытался еще раз. Наконец обнаружил, что она сидит рядом, и лицо ее почему-то скрыто под маской. На мгновение он вновь почувствовал себя семнадцатилетним, а рядом была его Мадлен.

Он попытался вспомнить, где сейчас находится и почему она рядом с ним.

И тут Энджел ощутил сердцебиение, сильное и четкое. Та-там, та-там, та-там...

Он крепко зажмурился. Все звуки теперь отступили, и он только слышал, как в груди стучит то ли его собственное, то ли чье-то чужое сердце. Ему хотелось протянуть руку и вырвать из тела все эти трубки и иголки. Но руки были слабыми и дрожали.

Никогда раньше ему не доводилось испытывать такого сильного чувства потери, такого полного опустошения. Сердце билось в груди, но было совершенно чужим, не принадлежало ему. Он чувствовал это: оно колотилось слишком сильно, раня обезображенную грудную клетку. И где же его собственное сердце? Оно было слабое, больное, но оно было его собственное, и вот сейчас его не стало. Лежит, наверное, теперь в каком-нибудь помойном ведре...

Его сердце, в котором жили такие грандиозные замыслы, такие фантастические мечты...

– Господи Боже, – прошептал он хрипло и сам не узнал своего голоса. На него напал страх.

Господи, даже и голос у него изменился. От прежнего Энджела ничего не осталось, совершенно ничего...

И тут в сознании у него всплыло одно лишь слово, и Энджел внутренне содрогнулся, у него перехватило дыхание от испуга. Донор.

Он заставил себя открыть глаза и посмотрел прямо в глаза Мадлен. Он чувствовал, что слезы текут у него по щекам. Но сейчас это было ему решительно все равно.

– Кто?!

Она вздрогнула, словно ее ударили.

– Энджел, – сказала она таким тихим, завораживающим голосом, что у него на минуту закружилась голова. Хотелось бесконечно слушать ее голос, смотреть ей в глаза. – Не нужно сейчас об этом думать. Лежи и отдыхай. Операция прошла успешно. Ты выздоровеешь. Все будет хорошо.

Операция. Энджел вновь вспомнил о собственном сердце, о своем бедном никчемном сердце, и к глазам подступили слезы. Он как будто скорбел, только не вполне понимал, по кому или чему именно. Он просто чувствовал, что в его груди бьется чужое сердце. Оно так быстро гоняло кровь, что рукам и ногам стало жарко. Удивительно, но он подумал, что недавний холод в груди был все-таки лучше этого подозрительного тепла. Этого невыносимо сильного биения внутри тела. Но вопрос продолжал мучить его. Чье именно это сердце? Он хотел снова потребовать ответ, но ему не хватало сил, не хватало дыхания, чтобы произнести подряд так много слов. Боже, кто же это, кто сидит теперь внутри него, поддерживая в нем жизнь, согревая руки и ноги.

Мадлен погладила его по щеке, и Энджел даже закрыл глаза от удовольствия. Хотелось сказать ей что-то, но что? Что?

На Энджела опять навалилась темнота, обступая его со всех сторон, мешая сосредоточиться.

– Энджел, у тебя все будет хорошо, – послышался нежный успокаивающий голос Мадлен, – как только пройдут последствия анестезии, сразу почувствуешь себя лучше. Поверь мне. Ты не можешь сейчас собраться с мыслями, но в твоем состоянии это совершенно естественно. Так и должно быть. Не переживай так.

Он чуть повернул голову, и она соскользнула с подушки. Из стоящего рядом с кроватью кардиомонитора медленно ползла длинная бумажная лента кардиограммы: на зеленом поле розовой линией отмечалась работа сердца. Какое-то время Энджел никак не мог разглядеть, что перед ним находится. Но когда понял наконец, то страшно испугался: на экране компьютера одна рядом с другой пульсировали две розовые кривые: раньше там была только одна.

Энджел зажмурился от страха, а когда снова взглянул на монитор, там осталась, как и полагается, только одна кривая, отмечавшая работу одного сердца. Мысль о том, что в первый раз его просто подвело зрение, должна была успокоить Энджела, но этого не случилось.

Он начал чувствовать, как кровь разносит по телу лекарства, перед глазами все поплыло, но это уже было не важно. Чужое сердце по-прежнему билось, билось, билось в груди...

– О Боже, – прошептал он. Никогда он еще не чувствовал себя так ужасно. – Лучше бы я умер...

– Расслабься, Энджел. Поговорим потом...

Он почувствовал успокаивающее пожатие ее руки, почувствовал, как она вытерла слезы с его щек. Ему очень хотелось выбросить все мысли из головы и заснуть.

Но ничего не выходило. Не имело никакого значения то, что она говорила ему, ее уверения, что все будет хорошо, все пройдет. Ничего не пройдет, он знал, чувствовал это.

Кто-то другой поселился внутри него.

Там, в тени дерева, где одиноко стояла Лина, было прохладно. Она стояла и ждала, когда ее друзья придут на набережную. Наконец они появились, один за другим, четко выделяясь на фоне голубого осеннего неба. Руки у всех были засунуты в карманы, все дымили сигаретами. Издали слышались громкие голоса.

От их разговоров и взрывов смеха в ее сердце всегда рождалась какая-то тоска. Она поднялась и повернулась в их сторону, чтобы услышать вместо приветствия обычное: «Эй, Лина! Местечко для меня придержи...»

Всякий раз, когда они приближались к ней, шаркая подошвами кроссовок о пожухлую листву, с подпрыгивающими за спиной при каждом шаге рюкзачками, у нее появлялось чувство, что она с ними – одно целое.

Их компания каждое утро встречалась перед школьными занятиями. Их заблудшие души тянуло друг к другу. Они встречались, чтобы вместе подымить сигаретой, выпить, покурить травки. Словом, чтобы не чувствовать себя одинокими.

Они считались трудными подростками. Все, от рядовых учителей и до директора, знали это, и время от времени кто-нибудь из них обязательно приходил сюда, на набережную, и пробовал читать им нотации. Однако учителям очень скоро становилась ясна бессмысленность собственных действий, и подростков опять оставляли в покое. И те потешались над беспомощностью взрослых, кичились собственной отвагой, упивались своей независимостью.

Однако теперь Лина больше не чувствовала себя такой независимой. Ей очень хотелось курить, но она боялась, что если затянется и выпустит дым, то заплачет.

Сунув руки в карманы джинсов, она уселась на покрытый мхом камень. По обеим сторонам от нее росли величественные кедры. Их куполообразные кроны напоминали не совсем закрытые зонты.

– Эй, Лина! – крикнул ей Джетт, первым взобравшийся на вершину холма. Он был одет во все черное, даже волосы перекрасил в черный цвет. Широко расставив руки, он спрыгнул с камня вниз, громко ударившись о грунт подошвами, и, ловко лавируя, сбежал вниз по склону с победным кличем. Тяжело дыша, он остановился рядом с Линой.

Она смотрела на этого парня, по которому сходила с ума целых два года. И у нее было такое чувство, словно она видит его впервые. У Лины даже ноги ослабели, и неприятно заныло в желудке.

Джетт улыбнулся, сверкнув великолепными белыми зубами.

– Может, закурим?

Он всегда сначала говорил одно и то же.

– Конечно, – сказал она, запуская руку в карман. Вытаскивая пачку, Лина сообразила, что давно выкурила все сигареты. Досадно, когда же это она успела?!

Но тут в памяти всплыла прошедшая ночь, когда они прилетели в аэропорт Ситэк. Мать сразу же отправила ее на такси домой...

В дом, где повсюду стояли и висели фотографии Фрэнсиса. Куда бы Лина ни посмотрела, всюду встречалась с ним взглядом, чувствовала его присутствие, слышала голос. Лина тогда не выдержала и, выскочив из своей комнаты на крыльцо, села на качели, те самые, что подарил им на Рождество Фрэнсис. Она плакала и курила без передышки, пока не вернулась из клиники мать.

– Извини, – посмотрев на Джетта, сказала Лина. – Кончились, ни одной не осталось.

Он был явно расстроен этими словами.

– Да ладно, проехали...

Они некоторое время молчали, поджидая остальных. Еще вчера она непременно попыталась бы заговорить с ним, привлечь к себе его внимание, но сегодня у нее не было ни сил, ни желания делать это.

Услышав приближающийся шум голосов, Лина подняла голову и увидела нескольких парней, которые показались на вершине холма. Через несколько мгновений все собрались вместе, нашлись сигареты, подростки громко заговорили, раздался чей-то хохот.

Лина смотрела на них, переводя взгляд с одного лица на другое, и ощущала нарастающее отчуждение и неловкость. Странно, но сейчас, стоя в окружении друзей, она чувствовала себя такой бесконечно одинокой, что опять хотелось реветь.

Лине понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: с ней никто не разговаривает. Но еще через секунду Лина поняла, что ей это безразлично.

Вытащив из своего рюкзака термос, Джетт открыл крышку. Ухмыляясь, он предложил:

– Кто хочет хлебнуть «Калуа» с кокой?

Все потянулись к термосу. Но прежде чем Джетт успел сам сделать первый глоток, на холме появилась новая фигура.

– Эй, парни, вы что, звонка не слышали?! А ну, быстро в школу!

Все вскинули головы и увидели Вики Оуэн, новую директрису, стоявшую на вершине холма. Возле нее вырос Симпсон, старший воспитатель, казавшийся рядом с ней плохо одетым и уставшим. У него было странное выражение лица, ничуть, впрочем, не удивившее Лину. Симпсон приходил сюда уже далеко не первый раз: он отлично понимал всю бессмысленность таких появлений.

Поняв, что их накрыли, подростки весело загоготали и побросали в воду окурки. Лина задумчиво наблюдала, как их течением понесло по воде вместе с опавшими листьями.

Она вдруг представила себе, что какая-нибудь глупая птица может спикировать и проглотить еще тлеющий окурок, а потом не сообразит, отчего это так горячо стало в желудке.

– Эй, Лина Хиллиард. Я хочу поговорить с тобой. Голос мисс Оуэн вывел Лину из задумчивости. Только сейчас Лина огляделась по сторонам и поняла, что все ушли и она осталась одна.

Пожав плечами, Лина перепрыгнула через ручей и взобралась на берег.

Наверху ее поджидала мисс Оуэн, а в нескольких шагах от нее стояла Мадлен.

Лина со вздохом подняла глаза к небу.

– О Господи...

Мисс Оуэн отошла от Мадлен и Лины, подумала секунду и, не говоря ни слова, ушла совсем. Лина следила взглядом, как директриса пересекла быстрым шагом футбольное поле и скрылась в здании школы.

Только тогда Лина посмотрела на мать. Мадлен стояла от нее в каких-нибудь десяти футах: волосы ее были в беспорядке, глаза покраснели и опухли от слез. Вообще и мать, и дочь, узнав о гибели Фрэнсиса, совсем перестали следить за собой.

– Чего тебе надо? – резко спросила Лина, прекрасно зная, чего хочется матери. Она и сама хотела того же. Хотела, чтобы наконец наступило облегчение от этого огромного, так неожиданно свалившегося на них горя. Но рана была еще слишком свежа. Непросто было Лине окончательно осознать всю тяжесть потери: каждый раз, когда звонил телефон, она инстинктивно думала, что это Фрэнсис. Внезапное понимание того, что он больше никогда не позвонит, причиняло нестерпимую боль...

Обе долго молчали, наконец мать заговорила первая негромким ровным голосом:

– Утром мне позвонила Вики Оуэн, сказала, где тебя можно искать. И я подумала... решила, что нам нужно поговорить.

Лина проглотила комок в горле.

– Разве это вернет его нам? Мадлен горестно покачала головой:

– Пойдем, малыш, прогуляемся немного.

Лина посмотрела на мать, которая, повернувшись, медленно побрела через футбольное поле. В голове у Лины мелькнула мысль, что можно никуда не идти, просто исчезнуть куда-нибудь. Куда угодно. Но ей вдруг не захотелось оставаться в одиночестве, а мать все-таки была единственным человеком, понимавшим, что Лина сейчас чувствует.

И Лина двинулась следом. Они уселись под тентом, достаточно далеко друг от друга. Но было такое чувство, что они – совсем рядом и главное – вместе...

Оглядевшись по сторонам, Лина обратила внимание на большое табло, где еще с прошлой футбольной игры оставались надписи – «наши» и «гости». По деревянному забору ловко двигалась черная кошка, хлеща себя по бокам хвостом, словно пантера.

Лина бывала тут не раз, но ни разу не посещала матч. Ей никогда не доводилось слышать безумного рева зрителей на трибунах, стука шлемов, когда игроки сталкиваются друг с другом. Ни разу вместе с друзьями она не болела за школьную команду.

Когда-то, много лет назад, Лине очень всего этого хотелось. Тогда она училась в седьмом классе и дружила с Карой Милсон – лучшей подруги у Лины никогда не было. Лина тогда несколько раз пробовала затащить на игру свою мать, но у Мадлен как раз были «жаркие деньки» – дни и ночи напролет она сидела на больничных дежурствах. В тот год на школьном поле состоялось несколько игр, но Мадлен так и не увидела ни одной. А уже на следующий год у Лины появились приятели, которым до футбола не было никакого дела. Вечера они часто проводили на берегу ручья, потягивая спиртное и пуская косячок по кругу, если удавалось раздобыть травку.

Будь у Лины брат или хотя бы парень, оставайся ее подругой Кара – все, наверное, было бы по-другому. Все, может быть, и сложилось бы иначе, знай ее мать побольше о жизни подростков в обычной школе.

– Ты больше не приглашаешь меня на ваши футбольные встречи, – после некоторого молчания заметила мать.

– Да, знаешь, я как-то уже отошла от всего этого, другие дела...

– Вроде того, чтобы смолить сигарету у ручья? Лина пожала плечами, глядя на соседние тенты, земля под которыми была усеяна обрывками пакетов из-под попкорна, оставшихся с прошлого футбольного матча.

– Мне послышалось, ты хотела со мной поговорить? Возникла долгая пауза. Наконец Мадлен заговорила:

– Мне было шесть лет, когда умерла моя мать. Однажды вечером я пришла к ней, пожелала «спокойной ночи» и отправилась к себе в комнату... А когда проснулась, то ее уже не стало. Мне никто не говорил, насколько серьезно она больна. Отец вообще не считал нужным рассказывать мне подобные вещи. Наверное, готовил таким образом маленькую девочку к неизбежной смерти матери. Вообще он много о чем не позволял мне говорить. – В голосе Мадлен звучал удививший Лину сарказм. Она чуть нахмурилась. – И вот когда мама умерла, я начала видеть мир совершенно по-иному. Поняла, что это вовсе не безопасное для людей место.

Лина почувствовала, что на глаза опять возвращаются слезы, жгучие, неудержимые. Она хотела вытереть их, но на нее напала такая апатия, что лень было даже пошевелить рукой.

– Я всегда о нем думаю, мам. Он был и будет с нами. Лина чуть всхлипнула и сморгнула слезы с ресниц.

– И не нужно сейчас говорить про рай и вообще все эти церковные штучки. Это лишнее.

– Называй это, как хочешь, не важно. А вот что действительно важно, так это попытаться заглянуть себе в душу и понять, во что именно веришь. Ведь если нет никакой веры, вся жизнь твоя распадется на мелкие кусочки. Можешь мне поверить, я знаю.

– И думать сейчас не хочу ни о чем таком, – усталым охрипшим голосом сказала Лина. – А то я только и буду размышлять о том, что он ушел от нас и больше никогда не вернется, о том, как сильно мне его не хватает.

– Как думаешь, что бы сказал тебе Фрэнсис, окажись он сейчас рядом?

На мгновение Лина как бы почувствовала присутствие Фрэнсиса, ей показалось, что он шепчет ей что-то на ухо. Робкая улыбка скользнула у нее по губам.

– Посоветовал бы выбросить всех нынешних приятелей и спокойно пойти домой.

– Вот, видишь. Значит, эта мысль уже приходила тебе в голову! Да, именно так он и сказал бы.

Лина хотела было улыбнуться, но не смогла.

– Он терпеть не мог моих приятелей. Думал, мне от них ничего хорошего не будет.

Мадлен молчала. Но это молчание было красноречивее слов.

– Я знаю, что он был прав, – призналась Лина. – Но я не знаю, как мне быть. Что делать. И никогда прежде не знала.

– Даже самое большое путешествие всегда начинается с первого маленького шага. Может, ты на Рождество пойдешь куда-нибудь развлечься, встретишься там с совсем другими ребятами. Такая хорошенькая девушка, как ты, наверняка не будет скучать без кавалеров.

Лина недоуменно пожала плечами.

– Да Джетт Родхэм сдохнет от скуки, если ему предложить пойти в школу на танцы.

– Ну он – это ладно. А ты сама? Хотела бы пойти?

Едва ли Фрэнсис предложил бы ей подобное развлечение. Подумав, Лина решила, что и ей самой эта идея не кажется блестящей. Хотя, если поразмыслить... можно разок сходить на танцы, есть в этом что-то заманчивое... Лина представила себе, как она в нарядном платье спускается по лестнице, и ее фотографирует парень, смущенно улыбающийся из-за камеры. Подумала о матери и мысленно улыбнулась, представив, как та стоит рядом с Фрэнсисом, обнимая его за талию...

Впрочем, Фрэнсиса рядом с ней быть уже не может...

Лина резко поднялась.

– Не нужно заговаривать мне зубы глупой болтовней о балах, – сквозь зубы процедила она. В душе вновь пробудилась боль утраты. Раньше Лина и представления не имела, что бывает такая боль. – Это все мне не подходит. Не в моем стиле, черт побери, все эти дурацкие танцы. Лучше уж оставаться одной.

– Ох, девочка моя... – Мадлен вздохнула и протянула руку к дочери.

Лина чувствовала, как от матери исходит горячая волна любви. Перед глазами еще стояла картина: она отправляется с парнем на танцы, и ее провожают стоящие рядом Фрэнсис и мать.

При воспоминании о Фрэнсисе у Лины все внутри сжалось. Ни слова не говоря, она отвернулась, чтобы не видеть печального лица матери, и побежала от нее через все футбольное поле. Она и сама не знала, куда бежит. Да это было и не важно.

Ей просто хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Глава 18

Мадлен надела на лицо маску, поверх обуви бумажные тапочки и направилась в палату Энджела. Взглянув внутрь через окошко рядом с дверью, она увидела стоящую около кровати и наблюдающую за показаниями кардиографа медсестру.

Быстро войдя в палату, Мадлен остановилась рядом с ней. Энджел неподвижно лежал на кровати, лицо его было пепельного оттенка, он весь был опутан сетью проводов и трубок. Две отводные трубки откачивали кровь из раны, через которую трансплантировалось новое сердце. Кровь бежала по пластиковым трубкам, собираясь в большой емкости, установленной в изножье кровати.

Вид у Энджела был сейчас на удивление безмятежный. Но Мадлен понимала, что это кажущийся покой. Каждые полчаса специальные медсестры переворачивали его с бока на бок, чтобы легкие могли нормально функционировать, чтобы в груди не застаивалась кровь. Он и дышал через трубку, чтобы легкие получали минимальную нагрузку. Огромные дозы иммунодепрессантов, которые вводились Энджелу в первые сутки после операции, теперь были снижены, но одновременно увеличились дозы антибиотиков.

Мадлен внимательно изучала показания приборов, стараясь не пропустить признаки возможных осложнений.

– Ну, как вам наш пациент?

Даже под маской было заметно, как медсестра улыбнулась.

– Нельзя сказать, что он всем доволен. Но физически он чувствует себя хорошо: сердце работает четко, организм прекрасно реагирует на лекарства.

– Я тут немного посижу с ним. Вы можете пока передохнуть.

Как только медсестра вышла из палаты, Мадлен пододвинула стул к кровати и села, взяв Энджела за руку.

– Что-то ты не очень спешишь нас порадовать, Энджел.

Он продолжал тихо лежать, дыша медленно и ровно.

Глядя на него, Мадлен никак не могла забыть страх в глазах Энджела, появившийся после того, как он очнулся от наркоза. Сейчас Мадлен понимала, какой ужас он должен был тогда испытывать, чувствуя ровное, сильное биение чужого сердца в своей груди. Как страшно ему было при мысли, что кому-то пришлось умереть для того, чтобы он выжил.

Впрочем, она-то знала, кому именно – Фрэнсису.

Что бы Энджел сказал, если бы знал правду?!

Она нахмурилась. С некоторых пор она уже не могла сказать себе, что хорошо знает Энджела. Может быть, она никогда хорошо его не знала. Но в одном Мадлен была уверена: узнай он правду, начнется что-то невообразимое... Тем более если Энджелу станет известно, кто именно принял окончательное решение.

Хотя вряд ли кто-то с точностью может сказать, как он поведет себя. Как вообще следует вести себя в такой ситуации? Мадлен, во всяком случае, этого не знала. Возможно, Энджел испытал бы сильнейший приступ ненависти к самому себе, пытался бы выяснить, действительно ли Фрэнсис был совершенно мертв уже накануне операции или Мадлен вместе с хирургами позволили себе поторопить события, слишком поспешно объявив брата умершим.

Но Мадлен совершенно точно знала, что будет гораздо лучше, если Энджел не узнает правду о происхождении своего нового сердца, пока идет процесс выздоровления. Это согласовывалось и с принятой в клинике политикой относительно раскрытия личности донора.

Ее сомнения касались только того, что все-таки это была не совсем стандартная медицинская процедура. На самом деле Мадлен боялась сказать Энджелу правду, боялась взглянуть ему в глаза, услышать те слова, которые он скажет ей. Она просто не знала, удастся ли ей жить по-прежнему после того, как Энджел их произнесет. Вдобавок дело осложнялось еще и той неожиданной истиной, которая недавно пришла к ней: Энджел появился и опять завладел всеми ее чувствами и мыслями. Такая уж у него была особенность: привлекать к себе души людей. И она вновь влюбилась в него, влюбилась как девчонка, как будто они и не расставались, как будто не стали старше на целых шестнадцать лет.

Насколько же сильней ее был Энджел, и как это притягательно действовало на Мадлен. Даже сейчас, в этой палате, где он лежал, находясь между жизнью и смертью, Мадлен видела перед собой удивительного, выдающегося человека.

За спиной Мадлен открылась дверь. Она обернулась как раз в ту минуту, когда Крис входил в палату. Глаза над маской весело улыбались.

– Ну, как тут наш пациент?

Мадлен тоже не могла не улыбнуться в ответ.

– Лучше, чем многие в его положении. Отлично реагирует на вводимые препараты.

Крис пододвинул для себя стул и уселся рядом. С минуту он проглядывал показания контролирующих приборов, затем положил все бумаги обратно в специальный кармашек, висевший на спинке кровати. После этого он посмотрел на Мадлен.

– И что теперь? Что думаешь делать дальше?

Она не стала делать вид, будто бы не поняла его вопроса.

– Хочу заняться другими больными. Только не им. После того, как я... я приняла решение о донорстве, у меня практически нет иного выбора. Оставаться его кардиологом я уже не могу.

– Мы могли бы обсудить это на комиссии по этическим вопросам. Такие решения с ходу не принимаются, ты это сама знаешь не хуже меня.

Она покачала головой:

– Попрошу Маркуса Сарандона, он все сделает, как надо.

Крис посмотрел на Энджела.

– А пациенту нашему что скажешь? Мадлен тяжело вздохнула.

– Я сама пока не знаю.

Как и все похороны вообще, эти были невыносимы.

Крематорий представлял собой великолепное здание из белого кирпича, опирающееся на колонны. Здесь были и безукоризненно подстриженные лужайки, и молодые дубки, обещавшие когда-нибудь сделаться мощными высокими дубами и придать новым строениям респектабельность и величие. Этот крематорий был сооружен с учетом симпатий американцев – их приверженности к стилю безукоризненного семейного особняка, построенного в южном стиле, свойственном давно ушедшей эпохе. Тогда под одной крышей сменялись одно за другим многие поколения одной большой семьи, а жизнь была удобной и более простой. Глядя на крематорий с фасада, можно было без особого труда представить себе расположенное на заднем дворике тщательно ухоженное семейное кладбище, окруженное невысоким аккуратным заборчиком.

Разумеется, все это было призвано именно производить впечатление. На самом деле за зданием из белого кирпича простирались многие акры зеленой лужайки – с откосами и холмиками, похожей на лужайку для игры в гольф. Клены и ольхи стояли тут и там, роняя свои многоцветные листья на ровный зеленый ковер.

Мадлен и Лина стояли совсем близко друг к другу вместе с остальными людьми, пришедшими почтить память умершего. Машины одна за другой подъезжали, образуя длинную вереницу вдоль обочины дороги. Женщины то и дело подносили платки к глазам, беседуя об отце Фрэнсисе. Мужчины горестно качали головами, поглядывая на могилу и успокаивающе обнимая за плечи жен и матерей.

Пришедшие подходили к тому месту, где должна была проходить заупокойная служба. Мадлен узнавала некоторые лица – это были прихожане отца Фрэнсиса из дома престарелых.

Она наблюдала за тем, как они медленно шли мимо нее; в глазах многих из них Мадлен видела отражение собственного горя. Лица этих стариков напоминали ей лицо самого Фрэнсиса. Только теперь она начинала понимать, в скольких человеческих судьбах он принимал участие, скольким помогал. Прошло всего лишь два дня, как его не стало, а казалось – минула целая вечность.

Мадлен, подняв голову, посмотрела на небо, сжимая в руке холодные листы мемориального альбома. «Знал ли ты, как тебя любили, Фрэнсис? Говорил ли тебе кто-нибудь об этом?..»

– Я не хочу идти туда, – тихо произнесла стоявшая рядом Лина.

Взглянув на дочь, Мадлен заметила, как та побледнела, увидела тени под глазами. И внезапно задумалась о том, что ей сказать: девушке, которая уже не маленькая девочка, но еще и не взрослая женщина. Мадлен просто не знала, как себя вести: улыбаться и делать вид, что все хорошо, или не притворяться, дать волю своему горю, не скрывать, что ей больно и тяжело. Она не знала, чем Лине помочь сейчас, возможно ли это вообще.

Она протянула руку и погладила дочь по щеке.

– Есть недалеко одно место. Я хожу туда иногда... Лина, всхлипнув, взглянула в глаза матери.

– Да?

– Может быть, сходим вместе... как бы попрощаемся с Фрэнсисом по-своему.

Губы Лины задрожали. Глаза опять наполнились слезами.

– Наверно, так лучше всего, – тихо согласилась она. – Не хочу прощаться с ним... вместе со всеми.

Мадлен не знала, что и ответить на слова дочери. Чтобы ничего не говорить, Мадлен просто обняла Лину за талию и притянула к себе. Лина посопротивлялась, совсем немного, для виду, и прижалась к матери. Вместе, обнявшись, они пошли навстречу все подъезжающим автомобилям вдоль длинной дороги, не обращая внимания на шум моторов и ослепительный свет фар.

Сев в «вольво» и захлопнув за собой дверцу, Мадлен на секунду почувствовала, как будто она отгородилась от гнетущей атмосферы похорон. Но по дороге в места, где прошло детство Мадлен, она снова ощутила прилив воспоминаний. Ей вспомнился запах горящего воска и ладана, всегда встречавший Мадлен в церкви, густой аромат оранжереи, благоухание лилий. Мадлен внезапно вспомнила, как однажды архиепископ низким, монотонным голосом рассказывал ей о некоем отце Фрэнсисе, человеке, которого Мадлен почти совсем не знала. Набожный, очень серьезный, самоотверженный пастырь, всегда готовый прийти на помощь, – так говорил об отце Фрэнсисе архиепископ.

Но из мыслей ее сейчас почти не выходило воспоминание о восемнадцатилетнем молодом человеке, который когда-то спас ее. Она многое успела забыть, но твердо помнила свои отчаянные словэ: «Помоги мне», и простой ответ Фрэнсиса: «Я всегда буду рядом, Мэдди, всегда».

Выключив двигатель, Мадлен некоторое время сидела неподвижно, глядя нэ рэзбивэющиеся о ветровое стекло первые дождевые капли. Сквозь затуманенное стекло она видела бывший дом своего отца, обрамленный серыми тучами, окруженный голыми деревьями; окна в доме казались такими же черными, как в день смерти отца. Лужайка перед домом была просторной, покрытой увядшей травой и сухими листьями.

Наконец Мадлен со вздохом произнесла:

– Пойдем.

Мэдлен вошла в отцовский дом, огромный и страшный в своей пугающей пустоте. Формально это сейчас был ее дом, однако онз не могла думать о нем как о своем. Когда отец был жив, он отказал ей в любой помощи и поддержке, а после смерти... все оставил Мэдлен. Это было очень на него похоже: оставить дочери дом, деньги – все, что с детства было ей ненавистно.

Поднявшись по вымощенным кирпичом ступеням, Мадлен по дорожке, огибавшей розарий, которым некогда так гордилась ее мать, прошла на задний двор, усыпанный опавшими листьями.

Дальше участок плавно спускался к каменистому берегу, о который, рассыпая в воздухе мельчайшие брызги, бились морские волны. Мадлен увязала высокими каблуками в жухлой траве. Взойдя на причал, скрипевший при каждом ее шаге, она села, Лина примостилась рядом, свесив ноги вниз.

Казалось, они сидели так, молча, бесконечно долго, раз-глядывэя тучи, сгустившиеся нэд кромкой леса на дальнем берегу. Дождь понемногу усиливался, по водной глади пробежала легкая рябь.

– После того как умерла моя мать, отец привел меня именно сюда, – сказалэ Мадлен.

– Ты ведь в этом доме выросла, да?

Мадлен зябко передернула плечами и потуже завернулась в пальто.

– Да, здесь.

– На верхнем окне решетка. Мадлен посмотрела и кивнула.

– Там была моя комната.

– Он что же, запирал тебя там? Мадлен горько усмехнулась.

– Видишь, бывают в мире родители и похуже твоей матери.

Лина не ответила. После долгой паузы она произнесла:

– Я все хочу позвонить ему... Столько уже раз снимала трубку...

Мадлен обняла дочь за плечи, притянула к себе. Дождь намочил уже все вокруг, капал на лицо, проникал сквозь одежду.

– Я разговариваю с ним каждый день, словно он рядом со мной. Иногда мне даже кажется, что он вот-вот ответит.

Лина понимающе кивнула.

– Не знаю, что с нами дальше будет. Пока у меня такое чувство, словно за всем этим стоит что-то... – Она пожала плечами. – Сама не знаю. Мне так его не хватает.

Мадлен посмотрела на бедный, беззащитный профиль дочери. У Мадлен сердце разрывалось от жалости: она бы сделала что угодно, чтобы облегчить страдания дочери, помочь девочке поверить во что-то действительно важное, внести больше смысла в ее жизнь.

Энджел.

Имя прозвучало в сознании совершенно неожиданно. Мадлен выпрямилась и огляделась по сторонам. Странно, ей показалось, что она слышала голос Фрэнсиса. Но она тут же поняла, что это просто голос ее подсознания. Вновь понурившись, стала смотреть на морские волны, набегавшие одна на другую.

Но голос не отступал: «Дай ей отца». Именно это ей, наверное, посоветовал бы Фрэнсис.

Мадлен повернулась к Лине. Взгляд ее был такой пристальный, изучающий, что девушка не выдержала.

– Ты что, мам?

Мадлен нервно облизала губы, ощутив вкус дождевой воды. Ей стало страшно. Проще всего сейчас было улыбнуться, сказать: так, ничего особенного, просто задумалась. С тех пор как умер Фрэнсис, она стала лучше понимать, как хрупка и уязвима жизнь. Стала замечать, как часто люди ошибаются, как часто жалеют о невысказанных словах.

Пришло время учиться стоять за себя, за Лину. Она не будет половой тряпкой, рохлей, тем, чем всегда стремился сделать ее отец. Она должна помочь Лине начать новую жизнь. Хотя всякое может случиться: вдруг Лина убежит с Энджелом. Или вдруг он разобьет сердце девочки... Вариантов было бесконечное количество, беда могла нагрянуть откуда угодно.

Мадлен долгие годы жила по инерции, ничего не делая, чтобы изменить свою жизнь, но у нее ничего не ладилось. Она подумала о том, как лучше начать говорить с дочерью. Пожалуй, следует сразу сказать правду. Даже если она огорошит Лину.

– Я говорила с твоим отцом.

– Вот как?

Мадлен проглотила комок в горле.

– Да, говорила.

Очень медленно подняв лицо, Лина посмотрела в глаза матери.

Мадлен ждала ответа, но дочь молчала. Наконец тишина стала невыносимой.

– Сейчас он очень серьезно болен и потому никак не может с тобой встретиться. Но скоро...

– Хочешь сказать, что он не хочет меня видеть?! – Лина рывком поднялась на ноги. – Ну конечно, узнал, что у него взрослая дочь, и сразу заболел. Я тебе не верю. – Она отрицательно помотала головой.

Мадлен тоже встала и попыталась взять дочь за локоть.

– Лина... Девушка вырвала руку.

– Не трогай меня! Я не верю тебе! Мы приезжаем сюда после похорон Фрэнсиса, сидим под дождем, мокнем, и вдруг ты говоришь, что разговаривала с моим отцом. – Она истерично захохотала. – Сегодня – именно сегодня! – я узнаю о том, что у меня есть отец, но ему плевать на меня, он.даже встретиться со мной не желает. Ничего себе, хорошенькое дельце! Ну и прогулку мне мамочка устроила!

– Послушай, девочка моя...

У Лины в глазах сверкали слезы.

– Не могу тебе поверить, хотя, если разобраться, после твоих слов мне могло быть не хуже, а лучше.

– Лина, прошу тебя...

– Сделай мне одолжение, мама, не пытайся меня утешать, ладно? – кинув на мать последний рассерженный взгляд, Лина быстро пошла прочь, потом перешла на бег.

Мадлен некоторое время оставалась на месте, беспомощно глядя ей вслед, потом нагнулась и, подняв сумочку, пошла по причалу и начала подниматься по склону к машине.

Усевшись за руль, она посмотрела на Лину. Дочь сидела, скрестив на груди руки, опершись головой о боковое стекло. Глаза ее были закрыты. Мадлен подумала о множестве вещей, которые могла бы сейчас сказать, но все эти слова звучали банально и глупо в эту минуту. Наконец все же произнесла то, что считала важным.

– Мне очень жаль, Лина. Наверное, не надо было говорить тебе. Я просто не подумала.

Ответом было молчание. А так как сказать ей больше было нечего, Мадлен завела мотор.

Домой возвращались молча.

«Мне очень жаль», – сказала она.

После всего случившегося можно было бы понять, как мало значат слова. Как легко они тонут в океане боли. Так, что и следа не остается на поверхности.

Энджел медленно просыпался, улавливая звуки ее голоса. Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что она ему читает. Это оказались «Рассказы похитителя тела» Энн Райс. Если только он не ошибается.

Энджел усилием воли открыл глаза.

– Довольно странный выбор, – произнес он, слабо усмехнувшись. – Уж не хочешь ли ты этим сказать, что отныне мне нужно приучаться пить кровь?

Он был уверен, что она улыбнулась под маской.

– Извини, просто я выбрала на свой вкус. Подумала, что и тебе будет интересно. – Она со смешком пожала плечами. – Вообще-то надо было обратить внимание на то, о чем там написано, ты прав. Я просто решила, что тебе будет лучше, если рядом звучит чей-то голос.

– Ты ужасно читаешь, Мэд, бубнишь себе под нос.

– Это точно, – со смехом согласилась она и захлопнула книгу.

– Но ты бубнишь, только когда волнуешься. Случилось что-то? Или пока я спал, сердце выскочило и сбежало к прежнему хозяину?

– Нет, – тихо произнесла она, и Энджел увидел, как веселость ушла из ее глаз. Она сразу стала очень грустной. – Теперь это твое сердце, Энджел.

Он почувствовал горечь в ее словах. Он всегда думал о нем только как о сердце донора. Он чувствовал, как сильно оно бьется. Стучит и стучит. Интересно, будет ли оно так же биться после его смерти. Он вдруг представил себя в гробу – тело неподвижное как камень, белое как бумага лицо. Эта штука вот уже три дня живет в груди. И с каждым днем Энджел ощущает ЕЕ все более чужой.

– Расскажи мне об этом парне, от которого мне досталось сердце, – оторвав голову от подушки, Энджел почувствовал, сколько усилий пришлось ему приложить для этого. – Не понимаю, Мэд, как это ты позволила им сделать со мной такое?

– Мы спасали твою жизнь, – спокойно произнесла она.

– Только не нужно так на меня смотреть, – прошипел он. Сейчас он ненавидел все на свете, включая Бога. – Ты не спасла мне жизнь, просто оттянула смерть. Посмотри на меня, ради Бога. Нравлюсь я тебе? Один скелет остался, голова с арбуз величиной. Я потерял десять фунтов веса... Да, так как насчет моего донора? Отдавшего сердце? —

Он холодно усмехнулся. – Если послушать тебя, получается, что он мне вроде бы как тарелку супа одолжил. Но, черт побери, он не что-нибудь отдал, а – сердце. Сердце. Или, думаешь, он был в восторге, когда вы залезли к нему в грудь, начали его потрошить?

Она сидела очень тихо, словно изо всех сил старалась держать себя в руках.

– Тебе дана вторая жизнь. И сейчас следует думать только об этом.

– А если мне это не нужно?

– Да как ты вообще можешь так говорить?! Кто-то умер, чтобы ты смог продолжать жить. И если ты будешь валяться и так рассуждать, Энджел Демарко, я клянусь Господом Богом... – Она резко оборвала себя, словно боясь сказать слишком много. Тяжело дыша, Мадлен встала и отвернулась к стене.

Внезапно он почувствовал огромную усталость. Словно во время разговора из него ушли все жизненные силы. Он хотел убрать волосы с глаз и ощутил непривычную полноту щек. Хорошо, что рядом не было зеркала.

– Господи, в кого я тут превратился...

– Это от преднизолона. Опухлость скоро пройдет. Он виновато взглянул на Мадлен.

– Извини, Мэд. – Энджел помолчал. – Вчера мне Фрэнсис приснился.

Мадлен медленно опустилась на стул. Энджел заметил, что у нее внезапно задрожали руки. Она тут же стиснула их в коленях.

– Вот как? – шепотом переспросила она. – И что же именно тебе приснилось?

– Что именно? – Энджел попытался вспомнить. – Приснилось, что я очень замерз. Это был как раз такой сон, когда кажется, что все происходит наяву. Словом, я проснулся и вижу – одеяла сбились на ноги. Я попробовал их натянуть на себя, посмотрел через то окошечко в коридор, а за стеклом Франко. Стоит и улыбается.

– И как он выглядел?

– В этом-то и была странность. Он почему-то был насквозь промокшим, словно вышел из-под ливня. Он попробовал стекло, как будто собирался пройти его насквозь, но не сумел. И я как-то мысленно услышал его голос: «Привет, Энджел!» Так он сказал. Потом улыбнулся. Ну, ты знаешь, как он улыбается, – морщинки, морщинки, и глаз почти не видно, .. – Он пожал плечами. – Вот, а потом он куда-то исчез.

Глаза Мадлен наполнялись слезами.

– Что такое, Мэд?

Она смотрела на свои ладони, зажатые между коленями. Выражение на лице было потерянное, кровь совсем отхлынула от щек.

– На той неделе Фрэнсис поехал в Портленд.

– Знаю.

Она резко вскинула голову.

– Откуда?

– Перед отъездом он приходил сюда. Мадлен как-то странно посмотрела на него.

– А мне он ничего не говорил. – Она замолчала. Энджелу показалось, что ее лицо нахмурилось под маской.

– Не все же он рассказывает тебе. Она с трудом проглотила комок в горле.

– Я не хотела говорить тебе, пока твое сердце... – В ее глазах вновь появились слезы. – Пока ты совсем не оправишься.

У него как-то сразу все опустилось внутри.

– О чем ты?

– Фрэнсис попал в аварию недалеко от Портленда. Энджела начал колотить жуткий озноб.

– Ну и?..

Она сумела выдержать его взгляд, и он сам прочел ответ в глазах Мадлен.

– Мне очень жаль, Энджел. Он сам виноват, не пристегнулся ремнем безопасности. – Казалось, она хотела сказать больше, но так ничего и не добавила. Просто сидела, смотрела на Энджела, а слезы тихо катились по щекам, впитываясь в зеленую ткань маски.

Нет!

Фрэнсис не мог погибнуть. Только не Фрэнсис, у которого такие добрые, смеющиеся глаза, который так глубоко верит, который в жизни не причинил никому зла.

– Ты лжешь, – проговорил он сквозь зубы, мотая головой. – Скажи, что все это – неправда!

Но по ее глазам он видел, что все – правда.

– О Господи, – простонал Энджел. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее. Горе обрушилось на него с такой силой, что внутри все сразу заболело. От боли даже начали ныть глаза. – Черт побери, как же так?! И кто же в наше время пристегивается ремнем безопасности?! – Вместо того чтобы предаваться горю, Энджел как всегда попытался разрядиться через гнев. – И какого черта он потащился в этот вонючий Портленд?! Он священник, а не коммивояжер. И вообще он так толком и не научился водить машину. Когда мы были еще совсем зелеными мальчишками...

«Нет, – приказал он себе, – не думай сейчас об этом. Господи, как бы сделать так, чтобы ни о чем не думать...» Но тут Энджел ничего не мог поделать. С удивительной ясностью он увидел картину из прошлого: Фрэнсис учит его управлять автомобилем. Они круг за кругом огибают школьную стоянку. Старенькая «импала» их матери рычит, дергается и глохнет каждый раз, когда они переключают скорость. А они хохочут, чертыхаются и снова хохочут...

– Только не Франко, – прошептал он и с надеждой взглянул на Мадлен. – Это я должен был умереть, а не он...

В ее глазах застыла такая печаль, что Энджел почувствовал: еще немного – и он расплачется.

– Я тоже хотела бы все изменить, Энджел.

– Он... Он потом еще долго мучился? – В тот момент, когда Энджел произносил эти слова, он понял, что не следует спрашивать об этом. Но почему-то ему нужен был ответ.

Мадлен отвела глаза.

– Доктора «скорой» сказали, что он умер сразу, ничего нельзя было сделать.

Они плакали вместе. Казалось, так прошел не один час. Энджел оплакивал многое: то, что много раз мог позвонить Фрэнсису и не позвонил, мог хотя бы поздравить брата с Рождеством и не поздравил. Он думал о том, как коротка и непредсказуема жизнь, о том, что нужно вести себя совсем иначе.

– Господи, Мэд, – совсем убитым голосом произнес Энджел. – Я не говорил... – Голос его сорвался. Он очень много не успел сказать Фрэнсису. Столько глупостей наделал, столько возможностей упустил, был таким эгоистом. Таким чудовищным эгоистом.

– Он знал, что ты его очень любишь. Он всегда знал это.

От этих слов Энджелу стало еще тяжелее. Они не принесли успокоения, в котором он сейчас так нуждался. Чувство потери только усилилось.

– Он умер по дороге в Портленд. – Энджел пытался осмыслить эти слова. – Значит, буквально через несколько часов после нашей встречи. Господи, я и предположить такого не мог, даже никакого предчувствия...

Мадлен снова отвела взгляд и посмотрела на часы, висевшие на стене. Затем опять повернулась к Энджелу и взглянула ему в глаза.

– По дороге в Портленд, – медленно повторила она. Именно так.

– А почему ты столько времени скрывала от меня?

– Берегла твое сердце.

Энджелу хотелось ответить какой-нибудь резкостью, сказать что-нибудь насчет сердца покойника, которое вшили ему в грудь. Но не смог.

– Боже, вот уже неделя, как он умер, а я только сейчас узнал. Ты и на похоронах, наверное, была? И тоже ничего не сказала.

– Его прихожане хотели, чтобы была устроена пышная католическая церемония. Я не говорила тебе, потому что ты все равно не смог бы там присутствовать. А они, сам понимаешь, не могли ждать. Когда тебе станет немного получше, мы сможем заказать скромную поминальную службу, только от нашего имени.

Энджел прикрыл глаза. Ему представился интерьер церкви, уставленный венками проход, ведущий к стоящему в алтаре гробу, везде море цветов. И человек в гробу – Фрэнсис. Мертвый, в гробу...

Гроб, украшенный цветами, кажется даже нарядным, словно внешняя привлекательность – необходимое условие церемонии, словно это может сделать смерть человека менее ужасной. Церковь наверняка была наполнена ароматом лилий, жутковатым сладким ароматом. И наверное, исполняли эту совершенно невыносимую музыку, от которой слезы ручьем катятся из глаз.

– Нет, – сказал Энджел, чувствуя, как слезы постепенно отступают. – Я не хочу так поминать Фрэнсиса. Когда выберусь отсюда, попрощаюсь с ним сам, один.

Они вновь замолчали, глядя в глаза друг другу. Энджел отчаянно старался выкинуть мысли о брате из головы, но это ему не удавалось.

– Вот странно, Мэд... – Энджел сам удивился, услышав свой голос, ведь он не собирался говорить вслух. Однако Мадлен сейчас была единственным на земле человеком, с которым он мог говорить о брате: она знала Энд-жела и Фрэнсиса еще во времена их юности. – Все те годы, что меня здесь не было, я всегда ощущал незримое присутствие Фрэнсиса рядом.

Каждый раз, когда очередная моя фотография появлялась на какой-нибудь журнальной обложке или рекламном плакате, я думал о Фрэнсисе: вот попадется обложка ему на глаза, и он станет рассматривать ее, качая головой и улыбаясь. Я чувствовал, что он ожидает от меня звонка. Тысячи раз я поднимал телефонную трубку, но рука как-то не могла набрать номер. И когда он на днях приходил навестить меня, я так много хотел рассказать ему, но разговор покатился как всегда: Святой Фрэнсис, с одной стороны, а отпетый негодяй Энджел – с другой. И снова я не сказал, что хотел. – Энджел смотрел на Мадлен так, словно она могла дать ему отпущение всех грехов. Только его брат мог сделать это, но его больше не было. Энджел опоздал. – Думаю, у нас обоих не все в порядке с нравственностью.

Она улыбнулась, хотя улыбка получилась грустной.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я... я подвела Фрэнсиса. Я довела до того, что ему пришлось уехать. Сделала это так легко, бездумно, а когда все осознала, он был уже далеко... Я надеялась, исправлю свою ошибку потом...

Энджел увидел отчаяние в ее глазах и странным образом почувствовал в себе прилив сил.

– Он очень любил тебя, Мэд. С первого мгновения, с того момента, как увидел тебя в больничной палате, влюбился по уши.

– Ты что же, помнишь этот день?

Энджел не ответил, он просто не знал, что сказать. Пусть лучше она думает, что он позабыл. Он раньше и сам думал, что совсем забыл тот день, но теперь мог сказать наверняка: те воспоминания о Мадлен как живые вставали в его памяти, ничуть не потускнев от времени.

Энджел пристально посмотрел на Мадлен и почувствовал подступающие слезы. Ему хотелось сжать Мадлен в объятиях, чтобы они оба не чувствовали себя такими одинокими.

Но он боялся, что если коснется ее именно теперь, ощутит ее тело в своих объятиях, ее слезы на своей щеке – то раз и навсегда потеряет себя.

– Что же нам делать, Мэд?! – прошептал он. Скрестив руки на груди, Мадлен смотрела на Энджела.

На ее щеках сверкали слезы.

– Придется учиться жить без него.

Мадлен остановилась напротив дома священника, держа в руках большую пустую коробку. Слева от дома сверкала в лучах солнца церковь. Но дом Фрэнсиса, выстроенный из темно-коричневого камня, казался сейчас темным, каким-то покинутым. Лишь на окнах пестрели яркие оранжевые и золотые украшения, наверное, сделанные на День Благодарения учениками воскресной школы: пилигримы, рога изобилия, куропатки.

Представив себе, как десятки ребятишек, склонившись над партами, вырезали и разрисовывали все эти украшения, Мадлен подумала, что Фрэнсис был бы счастлив и гордился бы своими учениками, увидев так ярко разукрашенное окно своей спальни.

Скорбь охватила Мадлен, оставляя ощущение холода и дрожи во всем теле. Ей трудно было сейчас даже сдвинуться с места. Она просто стояла, и самые разнообразные видения мелькали у нее перед глазами. Сколько раз она проходила по этой дорожке, неся в руках цветы, или шампанское, или пиццу. Как в тот день, например, когда она с успехом выдержала труднейший экзамен по биохимии... Или когда Фрэнсис впервые принимал исповедь на правах священника... Когда Лину крестили... Когда отмечали последний день рождения Мадлен...

Нервно передернув плечами, Мадлен заставила себя думать об ином: о Лине и Энджеле, о том дне, когда они обязательно встретятся. Этот день, рано или поздно, обязательно настанет.

Мадлен не могла продолжать жить так, как прежде. Вот уже неделю, с тех пор как умер Фрэнсис, она жила словно в каком-то тумане: здоровалась, только если ее окликали, говорила, только если ее о чем-нибудь спрашивали. Чаще старалась отделываться молчанием. Она понимала, что дочери сейчас, как никогда, нужно общение с матерью, но у Мадлен было так пусто внутри, что она не чувствовала в себе никаких душевных сил, чтобы повернуться к Лине. Без Фрэнсиса у нее каждую минуту почва уходила из-под ног: он был опорой для Мадлен столько лет, и теперь она совсем растерялась.

Вздохнув, Мадлен подняла голову. Бесполезно было и дальше гнать от себя эти мысли, делать вид, что ей совершенно незачем идти по этой дорожке, открывать дверь его дома, упаковывать необходимые вещи. Домоправительница Фрэнсиса отлично о нем заботилась. Мадлен попросила ее собрать только его личные вещи. Мадлен заберет только их: остальное пусть достанется новому священнику, который вскоре должен был принять местный приход.

Она сжала пальцы в кулак. Острые грани ключа от входной двери врезались ей в ладонь. Боль принесла недолгое облегчение ее измученной душе.

Подойдя ко входу, Мадлен открыла дверь и распахнула ее. Яркий солнечный свет упал на пол темной, мрачной прихожей. Поудобнее перехватив картонную коробку, Мадлен прошла через общую комнату и оказалась в спальне Фрэнсиса.

Стоило Мадлен открыть дверь и включить свет, как воспоминания снова с силой обрушились на нее. Коробка выскользнула из рук и с глухим стуком упала на пол.

Эту коробку она предназначила для вещей, сопровождавших Фрэнсиса в этой жизни, – но ящик не мог вместить саму его жизнь.

Слезы затуманили взгляд Мадлен. Жалко, горестно, всхлипывая, она как слепая, обошла комнату, легко трогая пальцами фотографии, книжные переплеты, касаясь других вещей в комнате: любимой бейсболки Фрэнсиса, которую он обычно надевал по воскресеньям, четок, которые аккуратно лежали на его домашней Библии.

На туалетном столике Фрэнсиса стояла фотография. Мадлен взяла ее в руки, осторожно погладила стекло. На ней были изображены они с Фрэнсисом. Снимок сделали в тот самый день, когда Лину первый раз привезли из больницы. Они оба стояли, широко улыбаясь в объектив, но в их глазах было выражение озабоченности и сосредоточенности, так не подходившее их молодым лицам...

«Эй, Мэдди, опять ты захандрила...»

– Ох Фрэнсис. – Она взяла подушку с его постели и разгладила все складочки на наволочке. Она была разрисована картинками по мотивам «Звездных войн» – это был ее шутливый подарок Фрэнсису на прошлое Рождество.

Мадлен сказала Энджелу, что теперь им придется учиться жить без Фрэнсиса, – но зачем вообще так жить?! Как можно научиться жить, не видя света солнца, не чувствуя его тепла?!

Вновь к глазам подступили слезы, горячие и неудержимые, и Мадлен не стала им противиться. Она медленно опустилась на колени и уткнулась в подушку лицом. От нее все еще исходил запах Фрэнсиса, ее лучшего друга, которого Мадлен потеряла навсегда.

Глава 19

Лина неподвижным взглядом смотрела на зеркальную поверхность озера Юнион. По водной глади ползла огромная черная тень. Она напомнила Лине чудовище, жившее за решетчатыми створками ее шкафа, когда она была еще совсем маленькой девочкой. Фрэнсис и ее мать уверяли, что чудовище существует только в ее воображении, и Лина почти верила им. Но бывали иногда страшные, темные ночи, когда на улице лил дождь, казавшийся особенно сильным в светлом конусе ближайшего уличного фонаря, – и тогда она понимала, что чудовище на самом деле существует. Она слышала, как оно шевелится, скребет когтями, царапает висящие в шкафу вешалки.

Когда Лине исполнилось двенадцать лет, она уже поняла, что живущее в шкафу существо – это часть ее собственной души. Она и сейчас изредка чувствовала, как чудовище шевелится в груди, ворочает огромной головой, заставляет Лину смотреть некоторые особенно кошмарные сны. Ей приходилось бороться с одиночеством – таким, которое не развеять ни игрой в «Монополию», ни поездками в Диснейленд.

Ей было уже тринадцать, когда началась череда ужасных, наполненных кошмарами ночей. Так продолжалось лет до пятнадцати. Она очень хорошо помнила, как все это начиналось, тем более что события эти пришлись на время ее первых месячных. Какие бы книжки ни подкладывала ей мать, сколько бы Лина ни рассматривала в них фотографии матки и женских яичников, факт оставался фактом: ее девчоночья беззаботность по капле выходила из нее, оставаясь на трусиках в виде безобразных темных разводов. Вместе с месячными пришли и бессонные ночи. Лина теперь часто плакала по пустякам, выходила из себя, причем эти внезапные приступы гнева находили с такой силой, что самой Лине было потом как-то неловко. Когда ею в очередной раз овладевало мрачное настроение, Лину раздражало все на свете, особенно мать.

В пятнадцать лет это закончилось. Неудовлетворенность, чувство заброшенности и одиночества ушли, как пришли, – незаметно и, казалось, безвозвратно.

И вот теперь все вернулось – и не спешило уходить. На душу Лины спустилась густая тьма, от которой горчило во рту, трудно было дышать. Тьма наложила отпечаток на все, даже самые привычные, простые слова, которые говорила Лина: «до свидания», «я люблю тебя», «мне очень жаль».

Без Фрэнсиса мир для Лины совсем опустел. Подчас чувство одиночества достигало такой силы, что Лина, прогнувшись среди ночи, ощущала, что ей не только заплакать, ; просто дышать трудно. Она собиралась вскочить на велосипед, чтобы тотчас отправиться к Фрэнсису, но спохватывалась: к Фрэнсису больше нельзя поехать...

Лина не знала, что с собой делать: ничто ее больше не радовало. С каждым днем, с каждым часом, она все острее чувствовала свою вину в том, что так плохо разговаривала тогда с Фрэнсисом. Она хотела поделиться своей тоской и сожалением с матерью, но не знала, с чего начать, как подыскать нужные слова. Кроме того, Лина не знала, сможет ли мать ей помочь: та сама была убита горем.

А тут еще неожиданные слова Мадлен об отце.

Лина поморщилась и подобрала под себя ноги, продолжая все так же глядеть на серебристую гладь озера Юнион. Слева от Лины возвышались отвратительные ржавые трубы; от которых, получил свое название близлежащий парк: Парк Газового Завода.

Пошел легкий дождик, и поверхность воды стала не такой блестящей.

Стоило только Лине вспомнить день похорон, как кровь закипала у нее в жилах. Странно, что именно тогда мать решилась поговорить с Линой об ее таинственном отце.

Лина легла на бок и подтянула колени к подбородку. Щеку кололи сухие травинки, дождь мягко капал на лицо. Вода собиралась в прохладные струйки и потихоньку затекала за воротник.

Лина могла бы возненавидеть мать за то, что та столь не вовремя решила сообщить дочери такую новость. В некотором смысле так оно и было. Но дело было не в одной только ненависти. Все было намного сложнее и запутаннее. В душе у девушки смешались ненависть, раздражение, горечь и – что самое ужасное – надежда, которая никогда не покидала сердце Лины.

Лина неподвижно лежала на траве, пока вся ее одежда не промокла насквозь, а мокрые волосы не облепили лицо. Ей нужен Фрэнсис, чтобы все в ее жизни встало на свои места.

Но Фрэнсис ушел и больше никогда не вернется.

Кто же заменит его? Кто станет опорой для Лины: теперь, когда жизнь тянется перед ней сплошной черной полосой? Кто распахнет перед Линой дверь и с улыбкой скажет: «Ну, заходи, заходи, Лина-балерина...»

Отец.

Она подумала об этом загадочном человеке, который был ее отцом и о котором она мечтала много лет, которого так отчаянно ждала, в которого хотела верить. Никогда раньше ей не хотелось с такой силой, чтобы отец оказался рядом. Никогда, до этой минуты.

«Я хочу, Лина, чтобы он полюбил тебя. Хочу, чтобы он нуждался в тебе. Но только боюсь... Боюсь, что он разобьет твое сердце...»

Когда Лина услышала эти слова, она поняла, что мать права, наверное, он действительно может разбить сердце дочери. Ну и пусть, пора Лине расставаться со своими глупыми девчоночьими фантазиями. После того как умер Фрэнсис, Лина начала осознавать, что жизнь гораздо более мрачная и страшная, чем ей раньше казалось.

Потянув носом, Лина отерла лицо рукавом фланелевой куртки. Да, человек, называющийся ее отцом, вполне может сделать ей больно. Она понимала это.

Но ведь может случиться и наоборот – отец спасет ее от одиночества, поможет ей.

О, как бы Лине этого хотелось! Хотелось до дрожи внутри! Она была сейчас так одинока, вся материнская любовь оказывалась не в силах побороть это одиночество. Она хотела, чтобы отец раскрыл ей свои объятия, чтобы пригласил ее к себе домой, чтобы поговорил с ней о ее жизни, чтобы выслушал ее. Господи, хотя бы выслушал...

Потеряв Фрэнсиса, она могла надеяться только на отца. Она сделает все возможное, чтобы он полюбил ее. Она не будет воспринимать его как что-то само собой разумеющееся; так было с Фрэнсисом. С отцом она будет паинькой, станет все время показывать ему, как она его любит. Он еще страшно пожалеет о том, что столько времени прожил на свете без своей замечательной дочери.

Она обязательно так и сделает.

Потому что, если получится наоборот – если дочь ему и вправду не нужна, – Лина не была уверена, что сумеет выжить.

Энджелу вновь приснилось, будто он идет по лугу. На этот раз была зима, толстый слой искрящегося белого снега укрывал землю. Небо было ярко-синим.

Как глаза Фрэнсиса...

Внезапно он оказался в совершенно пустой церкви. Солнце освещало ее, проникая внутрь через огромное витражное окно: в снопах солнечных лучей плясали пылинки, на деревянном полу лежали разноцветные узоры от падавшего из окна света. Огромная статуя Девы Марии из белого мрамора смотрела, казалось, прямо на Энджела. Руки Богоматери бережно обнимали спеленутого младенца.

Медленно повернув голову, Энджел увидел несколько ребятишек, сгрудившихся возле открытой двери. Когда же он повернул голову обратно, оказалось, что церковь полна людей. Тут были родители с фотокамерами в руках: они вытягивали шеи, чтобы разглядеть своих чад.

Один за другим дети начали входить в церковь. Все они были одинаково одеты: девочки в белые платья с кружевными оборочками, мальчики в безукоризненно отутюженные штанишки и белые рубашечки; все дети были необычно аккуратно причесаны. Энджел почувствовал, что улыбается. Этот день он очень хорошо помнил...

Первым появился Фрэнсис, неуклюжий девятилетний мальчик в больших, не по его росту, брючках, которые при ходьбе издавали тихие шаркающие звуки. Маленький Энджел шел так близко за старшим братом, что, когда тот неожиданно остановился, налетел на него сзади. Не сдержавшись, Энджел рассмеялся, прежде чем сообразил, что в церкви это не полагается.

– Тсс, – зашипел Фрэнсис, резко обернувшись к младшему брату. Энджел как ни в чем не бывало широко улыбнулся.

– Извини, – сказал он, стараясь придать лицу серьезное выражение, и быстро заправил в штанишки белую рубашку.

Движение возобновилось, и дети, чередой пройдя мимо мест почетных гостей, остановились неподалеку от органа. Возникла небольшая заминка, потом они запели. Родители заулыбались, привставая на цыпочки и щелкая фотоаппаратами.

Энджел перешел поближе к брату. Фрэнсис стоял в самом центре группы – он был самым высоким в классе мальчиком, – выпрямив спину и смотря прямо перед собой. Фрэнсис пел чистым, высоким голосом, как поют только искренне верующие люди.

Энджел медленно опустил руку себе в карман и нащупал там лягушку – она была холодная и противная на ощупь. Осторожно, чтобы никто ничего не заметил, он извлек лягушку и тихонько положил ее на плечо Фрэнсису. Но в самой середине исполняемого Фрэнсисом соло лягушка вдруг подпрыгнула и опустилась прямо на голову Мэри Энн Маккалистер. Тут началось что-то совершенно невообразимое.

Девочки завизжали, в ужасе шарахаясь друг от друга. Мальчики принялись ловить лягушку. Священник смотрел на Энджела, печально и с укоризной качая головой.

Энджел так хохотал, что у него из глаз покатились слезы. Через минуту к брату присоединился Фрэнсис: оба они стояли и хохотали до упаду. Наконец Фрэнсис вытер слезы с лица и протянул Энджелу розовую гирлянду. Им всем раздали такие по случаю первого причастия.

– Слушай, Энджел, возьми мою, тебе их нужно не меньше двух.

Слова Фрэнсиса эхом отдались под сводами церкви, и видение начало постепенно таять...

Неожиданно Энджел увидел, что вновь находится на лугу, стоя по колено в глубоком пушистом снегу. Небо над головой нахмурилось, стало совсем черным, сильно пошел снег. Снежинки падали на лицо Энджела, вызывая легкое покалывание. Он был сейчас совершенно один; сердце отчаянно колотилось в груди.

И тут к нему приблизился Фрэнсис, вернее, подплыл как по воздуху.

Энджел схватил протянутую братом руку и сжал ее.

– Я так виноват, Франко, – прошептал он, чувствуя, что сейчас заплачет. – Прости меня... Господи, как я сожалею...

– Тсс, – с улыбкой произнес Фрэнсис. Улыбка у него была тихая, мягкая, от которой вокруг глаз набежало множество мелких морщинок. – Я понимаю. – Он сжал руку Энджела. – Ты только не падай духом, братишка... Я с тобой.

Энджел проснулся в слезах.

Мадлен стояла в дверях операционной № 8, раздумывая, как быть с Энджелом. Доктор Алленфорд в окружении ассистентов колдовал возле операционного стола, готовя Энджела к первой послеоперационной биопсии. Даже оттуда, где стояла Мадлен, ей был отчетливо слышен сердитый голос Энджела.

Его настроение никогда нельзя было предугадать. Минуту назад он был милым и очаровательным, а в следующее мгновение взрывался без всякого видимого повода. О его капризах в клинике ходили легенды. Доходило до того, что медсестры тянули жребий – кому идти в палату Энджела с лекарством или проверять показания приборов. Он сделался притчей во языцех для всех отделений послеоперационной реабилитации.

Физически он чувствовал себя прекрасно: поправлялся на глазах. Ему уже перестали делать внутривенные вливания, включая допамин и инсупрел. Он быстро набирался сил и мог рассчитывать на скорую, в сравнении с другими пациентами, выписку. Физиотерапевт дважды посетил его и дал заключение, что Энджел уже может ходить минут по сорок в день. Анализы крови тоже были хорошие.

Да, физически он был почти здоров. Но вот его душевное состояние оставляло желать лучшего. Казалось, он никак не может примириться с происшедшими изменениями в своем образе жизни. Если нужно было принять таблетки, или просто сделать укол, или сдать кровь на анализ, Энджел приходил прямо-таки в бешенство. Его раздражало, что после операции он сильно похудел, что его часто осматривают врачи.

Короче, он стал ужасным занудой.

Но так не могло продолжаться бесконечно.

Очень скоро Энджелу предстояло выписаться из клиники и самому следить за своим здоровьем.

Никто не собирался бегать за ним вечно.

Энджелу необходимо было срочно переменить свое поведение, иначе это грозило серьезными осложнениями. Впрочем, это было характерно для Энджела – ни к чему не относиться слишком серьезно.

Пока он находился в клинике, ему волей-неволей приходилось подчиняться больничному распорядку, делать то. чего требовали от него врачи. Иначе...

Мадлен отогнала от себя эти мысли, решив, что сейчас для них не время. В груди Энджела билось сердце Фрэнсиса – единственное, что осталось ей от милого улыбчивого голубоглазого священника, – и раз такому чуду суждено было произойти, Мадлен не собиралась позволить Энджелу бросить его коту под хвост.

Сейчас Энджел растерян. Она видит это по его глазам, чувствует по звуку его голоса. Он всегда выходит из себя, когда бывает напуган. Так было всегда, она помнит это, так происходит и сейчас.

Вопрос в том, что Мадлен может сделать, чем может помочь Энджелу.

Подойдя к столу, Мадлен взяла Энджела за руку.

– А, это ты, Мэд, – уже чуть сонным голосом произнес он. – Решила взглянуть, как старина Алленфорд будет опять копаться у меня внутри?

Крис смочил марлю в растворе йода и намазал горло Энджела.

При этом Энджел скривился и закрыл глаза.

Мадлен теперь еще яснее видела, как он напуган, и поэтому еще сильнее сжала его руку. Она желала этим сказать Энджелу, что все будет хорошо. Но вслух Мадлен не сказала ни слова: как врач, она понимала бессмысленность таких банальных слов. Ведь, не дай Бог, может случиться, что организм Энджела отторгнет сердце Фрэнсиса.

– Я хочу еще валиума, – произнес Энджел, открывая глаза и обращаясь непосредственно к Мадлен.

Она терпеливо улыбнулась.

– Мы и так уже дали тебе намного больше, чем следовало.

Энджел криво улыбнулся.

– Мне всегда приходится использовать лекарства в больших дозах. Иначе организм не реагирует. Поэтому я и прошу еще.

В голосе его сквозили нервозные потки. Хотела бы она ему помочь.

Энджел лежал на операционном столе, повернув голову набок. Шея его была рыжей от йода, на ней билась голубая вена. Алленфорд провел местную анестезию в области адамова яблока. Как только наркоз начал действовать, хирург ввел иглу в яремную вену и начал двигать свой биоптом все дальше и дальше – по направлению к сердцу.

Четыре пары глаз внимательно смотрели на монитор. На экране хорошо было видно сердце Энджела: мышца сильно, мерно сокращалась. Алленфорд ловко отщипнул кусочек сердечной ткани – не больше булавочной головки – и вытащил свой биоптом.

– Ну вот как будто все, – сказал он, кладя кусочек ткани в специальный контейнер и начиная забинтовывать маленькое отверстие в горле. Стащив резиновые перчатки, он выбросил их в корзину. – Через несколько часов будут готовы результаты.

Хирургическая сестра закончила делать перевязку и вышла из операционной. Доктор Алленфорд взял историю болезни Энджела и начал ее изучать.

– О чем вы задумались, Энджел?

Тот повернул голову и посмотрел на хирурга.

– Ну, раз вы сами спросили. Мэд ничего не рассказывает мне про донора. – При этом он сделал такую гримасу, как будто от слова «донор» во рту стало горько.

Крис взглянул на Мадлен и увидел, как она покраснела. Он перевел взгляд на Энджела.

– Видите ли, мы не можем сразу сообщать больному такие вещи, существуют некоторые формальности. Скажу вам сразу, что пересадка сердца и последующая адаптация проходят намного лучше, если удается сохранить конфиденциальность донора.

Энджел недовольно сморщился и попытался сесть.

– Какие же все доктора скоты! Думаете, что вы – боги? Да ничего похожего! Вы просто-напросто проучились в колледже немного дольше, чем какой-нибудь ассистент зубного врача. Вам никто не давал права распоряжаться моей жизнью.

Такой наскок ничуть не смутил Алленфорда.

– Огорчение и медикаменты – вот что заставляет вас так себя вести, Энджел. Но не переживайте, это все вполне нормальные реакции организма. Разумеется, вам хотелось бы узнать, кто ваш донор – все пациенты хотят того же. Но поверьте мне, есть границы, которые не стоит переходить. Ведь семья донора имеет право на сохранение тайны, так же, как и вы. – Доктор Алленфорд склонился над Энджелом и внимательно посмотрел ему в глаза. – Так что лучше не забивайте себе голову вопросами, на которые невозможно получить ответ. Лучше уже сейчас задумайтесь, как вам жить дальше. Конечно, можно бесконечно жаловаться на судьбу, а можно, наоборот, попытаться приспособиться к своей новой жизни.

– Конечно, если я умру, то это будет всего лишь неприятным эпизодом в вашей блестящей хирургической карьере. Вы уж как-нибудь это переживете.

Алленфорд нахмурился, затем негромко спросил:

– Вы и вправду так считаете, Энджел?

Энджел, казалось, как-то весь сжался под взглядом Алленфорда. Потом откинулся на подушку и тяжело вздохнул.

– Знаете, док, проблема в том, что я, похоже, уже больше ничему и ни во что не верю. Вы говорите, что мне хватит жаловаться на судьбу и надо продолжать жить. Но кто, ради Бога, мне объяснит, как это сделать?! Ведь если, например, биопсия даст плохой результат, окажется, что всей жизни мне – минут на десять, не больше. А вы предлагаете мне планировать долгую жизнь, черт побери.

– Речь идет не о десяти минутах, и вы сами это знаете, Энджел. Жить вам еще очень долго. Один человек в Калифорнии после такой операции живет уже восемнадцать лет...

– Только, ради Бога, не надо промывать мне мозги этой статистикой. Иначе меня стошнит, и сестре Рэчел придется мыть тут пол. Верите ли, ничто не придает мне так много сил, как мысль, что я смогу еще долго жить, если буду пить морковный сок и делать зарядку. – Он саркастически рассмеялся. – Мне ведь дали вторую жизнь – о-хо-хо! Просто мне придется себя вести, как Ричард Симмонс[1].

Алленфорд, мягко улыбнувшись, выпрямился.

– Ладно, про Ричарда Симмонса мы с вами еще побеседуем, а пока что пойду узнаю результаты биопсии. Надеюсь, с ними все в порядке.

Энджел зарычал:

– Если будете каркать!

Алленфорд выразительно посмотрел на Мадлен и вышел из операционной. Энджел уже открыл рот, желая что-то сказать Мадлен, но его предупредил стремительно вошедший в операционную доктор Маркус Сарандон.

Энджел картинно завел глаза к потолку.

– О Господи, еще один эскулап... И выглядит совсем как Малибу Кен[2].

Маркус в ответ откровенно рассмеялся. Он взглянул на Мадлен, поймав ее утвердительный кивок, затем повернулся к Энджелу.

– Как я вижу, наша кинозвезда подчас бывает чрезвычайно проницательной.

Энджел против желания улыбнулся:

– Туше, док.

Маркус протянул ему руку:

– Меня зовут Маркус Сарандон. Я буду... ну, в общем, помогать Мадлен ставить вас на ноги.

Энджел нахмурился.

– Это еще зачем?

Мадлен поспешно подошла к кровати Энджела.

– Я все тебе потом объясню. Сейчас ты просто слушай, что говорит Маркус. Он отличный парень.

– То же самое я могу сказать о Клинте Иствуде. Но этого недостаточно для того, чтобы Иствуд был моим врачом.

Маркус вытащил из кармана голубенький блокнот.

– Вот ваш ежедневный календарь. Тут указаны количества лекарств и время, когда их нужно принимать. Сперва посмотрите, а после мы с вами поговорим. Лучше, если разговор состоится уже завтра.

– Я не хочу говорить об этом завтра. Маркус улыбнулся.

– Восхитительный пациент. Что ж, прекрасно. Тогда я буду говорить, а вы послушаете. – Лицо Маркуса вновь озарилось очаровательной улыбкой, и он вышел из палаты.

Энджел взял календарь и швырнул его в другой конец комнаты.

Вздохнув, Мадлен подняла его и положила в ногах его кровати. Затем пододвинула свой стул.

– Ты ведешь себя прямо как избалованный ребенок.

– Заткнись.

Она улыбнулась.

– Да, чувствую, ты возвращаешься к жизни, Энджел. Интересно, что будет дальше? Станешь оттачивать на мне свой язычок?

– Ох, только вот этого не надо...

– Ты посмотри, ведь от тебя на всем этаже никому житья нет!

Энджел мрачно посмотрел на Мадлен.

– А ты хоть представляешь, каково мне самому приходится?! Лежу тут дни и ночи напролет, позволяю врачам делать с собой все, что им заблагорассудится. Иногда мне кажется, что я не живой человек, а какой-то кусок говядины. И я мечтаю... – Он вдруг как-то вмиг поскучнел и, не докончив фразы, сказал: – Уходи, Мэд.

Она наклонилась к нему поближе.

– Что случилось, Энджел?

Он помолчал несколько секунд, прежде чем ответить.

– Знаешь, я все о Фрэнсисе думаю. И снится он мне постоянно. Начинаются сны всегда по-разному, а кончаются одинаково. Мы какое-то время с ним разговариваем, а потом он протягивает ко мне руку. Сердце у меня начинает бешено колотиться, как птица за стеклом. Он что-то шепчет никак не удается разобрать, что именно, – а потом берет меня за руку и исчезает. Но и это еще не все. Такое чувство, словно он каким-то образом оказывается внутри меня. Вчера я попросил эту жирную медсестру, Бетти Буп, или как там ее, не может ли она включить другую радиостанцию. Я попросил ее найти что-нибудь из «Битлз». – Он вздохнул.—«Битлз», черт побери. До операции я ничего, кроме «тяжелого металла», не слушал. Такого, от которого так и тянет скинуть всю одежду, остаться нагишом и хорошенько нюхнуть кокаина. А сейчас меня тянет слушать песни вроде «Yesterday». – Энджел посмотрел на Мадлен тоскливым взглядом. – Я чувствую, что потихоньку схожу с ума, Мэд.

Она сидела неподвижно. Сердце ее сильно билось в груди. Это было характерно для тех, кому пересадили сердце: считать, что в них вселилась личность донора. Но в том-то и дело, что Энджел не знал, что в его груди находится сердце Фрэнсиса. Не мог Энджел чувствовать подобные вещи – с медицинской точки зрения это был сплошной абсурд.

– У нас в клинике работает прекрасный психиатр, Энджел. Она отлично понимает, через что тебе пришлось пройти. То, что с тобой происходит, – вполне нормально. Но лучше тебе поговорить с ней.

– Вот только этого мне сейчас и недостает – – еще один доктор. Да, ты еще не знаешь одной важной детали. Вчера ночью я попросил стакан молока.

Мадлен не знала, что на это ответить.

– Нежирное молоко тебе даже полезно.

– Будешь разглагольствовать, как какой-нибудь зануда-врач, можешь сейчас же убираться отсюда. Я ведь пытаюсь тебе объяснить. – Он тяжело вздохнул, запуская руки в свои спутанные волосы. – Впрочем, все это совершенно не важно...

Она придвинулась совсем близко.

– Что именно?

Он посмотрел на Мадлен. От его усталого, печального взгляда у нее сердце разрывалось.

– Вы, доктора, говорите, что дали мне «жизнь», словно речь идет о главной роли в фильме Спилберга. Но ведь в том-то и дело, что это уже как бы не моя жизнь, Мэд.

Мое новое сердце как ботинок неподходящего размера. Я никогда не смогу забыть, что родился на свет не с этим сердцем. Может, если бы Фрэнсис сейчас был жив или рядом со мной был человек, с которым я мог бы обо всем поговорить, кто-нибудь, кто просто взял бы меня за руку... А вообще, не знаю... Я чувствую себя каким-то уродом... Она взяла его руку и мягко сжала ее в ладонях.

– Я здесь, Энджел, с тобой. Он попробовал улыбнуться.

– Я не хотел тебя обидеть, Мэд. Но ты, как мираж, увидеть можно, а потрогать нельзя. Иногда мне даже кажется, что все наше общее прошлое я выдумал. Тот беззаботный парень никак не мог быть мною. А вот тот, который на новеньком «харлее-дэвидсоне» умчался из города, – тот гораздо больше на меня похож.

Она смотрела на него и видела одиночество и боль в глазах Энджела. Она переживала вместе с ним так, что в эту минуту чувствовала настоящую боль в груди. Ей было невыносимо жаль и Энджела, и Фрэнсиса. Она хорошо знала, каково это – внезапно потерять очень близкого человека. В таком несчастье может помочь только вера, а если ее нет, то человека поглощает пустота.

А Энджел никогда ни во что не верил. И меньше всего он верил в себя.

– Это сон, который со временем забывается, – она наклонилась к нему. – Разве ты забывал меня, Энджел?

Мадлен уже давно собиралась задать ему этот вопрос, и как только слова были произнесены, Мадлен увидела ответ в его глазах. В них была боязнь ответить правду.

– Нет, – спокойным голосом произнес Энджел.

– Я понимаю, что я – не Фрэнсис, не твоя семья. Но пока я здесь, я стану помогать тебе и никуда не денусь.

– Это правда? – хриплым голосом спросил он.

Мадлен кивнула:

– Именно поэтому я не могу больше оставаться твоим кардиологом. Дальше тебя поведет доктор Маркус Сарандон. Он отличный терапевт. Ну а я... я буду поблизости, если вдруг буду тебе нужна. Останусь на правах друга.

Он нахмурился.

– Что-то не совсем понимаю...

– Я слишком эмоционально принимаю все, что с тобой происходит. – Она перевела дух и продолжила: – Слишком переживаю за тебя.

Несколько секунд Энджел молчал, внимательно разгля дывая Мадлен, затем сказал:

– Я совсем не заслужил такого отношения к себе, Мэд. Она поспешно улыбнулась ему:

– Разумеется.

– – Можешь спросить у Фр...

– У Фрэнсиса, – твердо договорила Мадлен, и улыбка сошла с ее лица. Повисла неловкая тишина.

– Он любил тебя, – внимательно глядя ей в глаза, произнес Энджел.

На какое-то мгновение ей стало так тяжело, что она не могла и слова вымолвить. Наконец кивнула:

– Он и тебя тоже очень любил.

– Мне все время его недоставало. Даже странно... мы столько лет провели врозь, но я всегда знал, что он находится не дальше чем на расстоянии телефонного звонка. Я, может, вообще не думал о Фрэнсисе, так только, наливал себе очередной стаканчик и говорил, что как-нибудь утром, мол, звякну. И конечно, так ни разу и не позвонил. А вот теперь его не стало, и мне его так страшно не хватает...

Мадлен не смогла удержаться: протянув руки, взяла лицо Энджела в ладони и стала напряженно смотреть в его красивые глаза, стараясь, казалось, заглянуть ему в самую душу.

«Фрэнсис, – подумала она. – Там ли ты сейчас? О, если бы это было так...»

Надо было действовать решительно.

– Ты ведь понимаешь, что он не единственный близкий тебе человек, – спокойным голосом произнесла она.

При этих словах Энджел нахмурился. А как только смысл слов дошел до его сознания, лицо у Энджела изменилось, в глазах возникло выражение неприкрытого страха. Энджел покачал головой.

– Не надо, Мэд, – сказал он. – Не нужно сейчас об этом.

Но Мадлен не отвела взгляда. Едва ли не впервые в своей жизни она чувствовала в себе силы, чтобы контролировать ситуацию, и, Господи, какое это было приятное чувство. Она медленно улыбнулась.

– Ее зовут Лина.

Глава 20

Энджел долго ворочался на кровати, наконец смяв подушку, сунул ее себе под голову. На экране телевизора шла реклама.

Взяв пульт дистанционного управления, он «пробежался» по всем каналам. В одном из выпусков низкопробных псевдоновостей он увидел собственную фотографию, занимавшую весь экран. Затем появилась фотография его экономки из Лас-Вегаса – она была жутко накрашена, сильнее, чем Робин Уильямс в «Миссис Даутфайер». Изображение ожило, и экономка принялась что-то неразборчиво бормотать на счет того, что Энджел никогда не убирал за собой постель и вообще частенько забывал оставить чек за оказываемые его услуги. Затем в кадр вернулся блондин-репортер и, изобразив натянутую улыбку, произнес:

– По нашей информации, в настоящее время Энджел Демарко находится в одной из клиник на северо-западном побережье Соединенных Штатов. У нас пока что нет фактов, подтверждающих слухи о его плохом здоровье, хотя на голливудских вечеринках уже приходилось слышать произносимую шепотом аббревиатуру СПИД. В кругах, где хорошо знают нашу кинозвезду, говорят...

Энджел в бешенстве выключил телевизор и отшвырнул пульт. Он с хрустом ударился о стену и упал на пол.

Скрестив руки на груди, Энджел тяжело вздохнул.

Из головы не шли мысли о вчерашнем разговоре. Он старался забыть слова Мадлен, но они, против его воли, возвращались вновь и вновь.

«Ее зовут Лина».

Наконец Энджел сдался. Он растянулся на постели, подложил руки под голову и уставился в потадок.

Дочь.

Энджел пытался представить, как он будет чувствовать себя рядом со своим ребенком. Прежде подобные мысли не приходили ему в голову. Если он когда и задумывался о детях, так только непосредственно перед тем, как заняться сексом. Тогда, подумав, он опускал руку в карман и вытаскивал презерватив.

Энджелу хотелось.отринуть от себя весь вчерашний разговор как неуместный и вообще странный. Он был уверен, что до операции именно так и сделал бы. Встретив Мадлен на каком-нибудь концерте или на премьере фильма, узнал бы о том, что она родила шестнадцать лет назад очаровательную девочку, и не почувствовал бы ничего. Абсолютно ничего.

Разве что предложил бы ей выпить текилы за здоровье ребенка. Не больше. А выпив, тихо испарился бы за кулисы.

Теперь же он начал понимать, что от некоторых вещей бегать глупо, ибо, куда бы ты ни убегал, вернешься все туда же, откуда начал: к себе самому.

Энджел теперь, пожалуй, склонен был считать себя человеком с моральными принципами. Да и как могло быть иначе, если в его груди теперь билось сердце другого человека, а саму грудь пересекал огромный красный шрам, как у Франкенштейна? Каждый раз, когда входила в палату медсестра, чтобы сделать Энджелу укол или приносила ему лекарства, он вспоминал, что если пока и жив, то исключительно по воле Бога (и, конечно, благодаря незнакомцу-донору). В таких обстоятельствах поневоле приходилось серьезно задумываться о жизни. Уже до операции Энджел по временам чувствовал усталость от своей многолетней бессмысленной беготни. Он устал от постоянных вечеринок, на которых всегда было полно женщин, исчезающих к утру из памяти, и так называемых друзей, которые тихо удалялись, как только телевизионщики выключали свои камеры. Но Энджел привык к такой жизни и не представлял, как можно жить иначе.

Энджел никогда и не пытался создать себе так называемую настоящую жизнь. Он просто существовал в границах привилегированного района в Лас-Вегасе, общаясь с друзьями, которые легко появлялись и исчезали, как роли в кино, катаясь на машинах, которыми он пользовался не больше года, а после этого продавал, занимаясь работой, которая приносила весьма приличные заработки и при этом не отнимала больше четырех месяцев в году.

Чем же он бывал занят остальную часть года? Он и сам этого хорошо не помнил. Мысленно раскручивая свою жизнь в обратном направлении, Энджел видел только вечеринки и толпы поклонников.

Он пытался вспомнить самую начальную пору своей карьеры, когда был серьезным молодым актером, ходил на множество кинопроб, исполнял роли Шекспира. Впрочем, говоря откровенно, историю о начале своей карьеры Энджел придумал несколько позже, чтобы было о чем рассказывать корреспондентам. Так благодаря репортерам и была выдумана его творческая биография, основанная отчасти на реальных событиях, отчасти на вымысле.

Как ни грустно было в этом признаваться, но Энджел в актерском искусстве смыслил очень мало. На первую пробу он сумел попасть исключительно благодаря внешности – пошел туда просто на спор. Мать Вэла сказала продюсеру, что ее сын работает как агент – и voila! Вэл сделался агентом. А как только Вэл стал агентом, Энджел оказался актером.

Та, самая первая работа в кино могла бы стать неплохим началом, если бы Энджел хоть немного разбирался в актерском деле и чувствовал хоть какое-нибудь призвание. Но он просто стал звездой, заработав ролями в кино около 150 миллионов долларов. После этого он мог претендовать хоть на роль Отелло, лишь бы ему этого захотелось. Он стал уже суперзвездой.

Энджел нахмурился, раздумывая о том, почему же он не попытался как следует овладеть своей профессией. Ведь некоторые критики находили его игру талантливой. Почему же Энджел не старался развить свой талант?

Но почему-то эти вопросы отступили теперь на задний план. Практически вся его жизнь до операции представлялась сейчас воспоминаниями, принадлежащими совершенно другому человеку.

Только некоторые эпизоды, например, карнавал и карусель из далекого прошлого, вставали в памяти на удивление ярко и отчетливо.

«Ты позабыл мечту, Энджел. Но разве ты позабыл меня?»

Выходит, что – да. Пока он не очнулся в том госпитале в Орегоне, он почти совсем не вспоминал о Мадлен. Его роман с ней, подобно многим воспоминаниям юности, был задвинут в дальний ящик памяти. Но сейчас эти воспоминания ожили и сделались настолько осязаемыми, что их, казалось, можно было потрогать. Они стали едва ли не единственным, что было настоящего в жизни Энджела.

Мадлен хотела, чтобы он сделался отцом для собственной дочери. Больше она ни о чем его не просила.

«Она нуждается в тебе», – сказала ему Мадлен. Боже праведный, что же ему теперь делать? В глубине души его тянуло к дочери, девочка наверняка очень похожа на него. Энджел хотел, чтобы они стали близкими друзьями, хотел, чтобы она заняла свое место в его жизни, хотел, наконец, сделать хоть одно доброе дело до того, как умрет.

Но он боялся: каким отцом он сможет быть? Он, совсем недавно завязавший алкоголик, наркоман, волею случая вынужденный отказаться от наркотиков. В довершение всего в его груди бьется сердце другого человека, а, это значит, что каждую секунду жизнь Энджела висит на волоске.

Да, далеко не блестящий образец отца шестнадцатилетней девушки.

Наверняка он во многом разочарует дочь, не оправдает ее надежд.

В этом нет никаких сомнений.

Расстроенный подобными мыслями, Энджел протянул руку к тумбочке, на которой стоял подаренный недавно Мадлен радиоприемник. Из динамика вырвались оглушительные звуки «тяжелого металла», и Энджел недовольно сморщился. Он покрутил регулятор настройки и наконец поймал нежную мелодию из «Фантома оперы».

Энджел почувствовал, как на него накатила волна умиротворения. Злость и страх, которые со вчерашнего дня мучительно стискивали его внутренности, сразу отступили. Он откинулся на подушку, весь отдавшись звукам музыки.

«Сделайся ей другом, Энджел».

Это был голос Фрэнсиса, прилетевший вместе с музыкой.

Энджел устало сел в постели, опершись на руки. Сделаться ее другом...

Именно это, наверно, сказал бы Фрэнсис, будь он жив. Он всегда знал, как правильно вести себя в этой жизни. Фрэнсис вообще всегда поступал правильно, стараясь при этом делать все тихо, без лишнего шума, не привлекая к себе внимания.

Мог ли Энджел сделать так же? Или хотя бы попытаться?

В прежнее время, до операции, ответ пришел бы сам собой, не оставив Энджелу ни малейшей возможности поразмышлять. Тогда было очевидно, что он не в состоянии жить так, как брат. Энджел просто высмеял бы себя за такие мысли.

Но сейчас, лежа в больничной палате, он серьезно задумался. Что, если он получил сердце от какого-нибудь действительно очень хорошего человека? Может, новое сердце откроет ему новые прекрасные возможности делать добро, каких раньше у Энджела и быть не могло.

Идея была абсурдной, над ней следовало бы только посмеяться. Энджел прекрасно понимал, что сердце – всего лишь один из внутренних органов, не вместилище души или чего-нибудь подобного. Но чем больше он об этом думал, тем больше ему хотелось верить, что это не так. После операции он ко многому стал относиться иначе. Появились новые пристрастия в музыке, в еде. Бывало и такое: он начинал сердиться, но вдруг что-то мгновенно происходило – Энджел мог неожиданно услышать грустную мелодию, или увидеть капли дождя на оконном стекле, – и на душе становилось светло и радостно, как будто добро постепенно начинало вытеснять в Энджеле зло. Его пугали такие ощущения. Казалось, он не один живет в собственном теле. И вместе с тем эти новые чувства завораживали Энджела. С каждым ударом нового сердца он чувствовал, как в нем совершаются магические превращения.

Энджелу ужасно хотелось, чтобы эта боль, эти душевные страдания имели какое-то совершенно особенное значение. Мадлен, Крис, Хильда и Том Грант – все они говорили, что ему дана вторая жизнь. Может быть, и Энд-жел в конце концов это поймет?

Сейчас он захотел этого с такой силой, с какой не хотел раньше ничего в жизни.

Как это было прекрасно – чувствовать, что в жизни появилась желанная цель. Честно говоря, не так много было у Энджела целей в жизни. Он редко желал чего-нибудь большего, чем новая роль в кино, новая женщина или еще один стаканчик спиртного.

После операции, вот странно, Энджелу казалось, словно он вырос, повзрослел.

Энджел так глубоко задумался, что не сразу сообразил: кто-то стучит в дверь палаты.

– Войдите, – сказал он наконец.

Мадлен вошла, и в первую секунду он не узнал ее. На ней были потертые «левисы» и просторный шерстяной свитер, сильно заношенный. Волосы спадали свободными, распущенными прядями, лицо без всякой косметики казалось совсем бледным.

– Привет, Энджел, – спокойным голосом произнесла она, подходя к его кровати.

Взглянув на нее, Энджел почувствовал, что сердце его сжалось. Она казалась такой грустной и потерянной, совсем не похожей на Мадлен-врача. В прежние времена Энджел, наверное, не заметил бы этой разницы, однако новое сердце научило его замечать и более тонкие вещи.

Он через силу улыбнулся Мадлен.

– Привет, док. Как дела?

Вытащив из конверта его последние результаты анализов, Мадлен привычно просмотрела их, затем вновь положила бумаги на место, в ногах кровати.

– Наверняка Сарандон уже сказал тебе, что биопсия показала отсутствие отторжения. Так что могу тебя поздравить.

– Кого из нас.

Мадлен недоуменно нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Присаживайся.

Она пододвинула стул и села рядом с кроватью. Заметив, что Энджел изучающе смотрит на нее, Мадлен провела рукой по волосам.

– Сегодня у меня выходной.

Энджелу очень хотелось прекратить ненужный обмен пустыми фразами и спросить, как она себя чувствует, но ему было неловко, он чувствовал себя не вполне уверенно для искреннего разговора.

– Включил какую-то дурацкую программу, смотрю – там мое фото, – он кивнул в направлении телевизора. – Они говорили, что у меня СПИД. Если так, ты должна была сказать мне.

Мадлен чуть улыбнулась.

– К чему было расстраивать тебя?

– Интересно, какие еще сплетни они обо мне распространяют? Вот уж на самом деле настоящие шакалы.

– Еще они говорят, что тебе пересадили сердце – то ли бабуина, то ли космического пришельца. В какой-то газетенке я прочитала, что стриптизерша из «Бока-Ратон», по ее собственному признанию, заразила тебя СПИДом. – Мадлен быстро Глянула на Энджела. – Судя по всему, у тебя была чрезвычайно насыщенная сексуальная жизнь.

Энджел вздохнул с сожалением:

– Что было, то прошло.

– Ничего, у тебя все еще впереди. Некоторые кардиологи считают, что от секса лучше воздерживаться в течение первых шести недель после операции, но я смотрю на это более снисходительно. Как только ты почувствуешь, что... – Поняв двусмысленность едва не произнесенной фразы, Мадлен оборвала себя на полуслове и покраснела. – Словом, я хочу сказать, что как только ты почувствуешь в себе достаточно сил, секс не противопоказан.

Энджел одарил Мадлен одной из своих самых обворожительных улыбок.

– Могу я расценить это как своего рода предложение? Ему показалось, что она нервно поежилась под его взглядом.

– Будет лучше, если такие вопросы ты будешь обсуждать с твоим новым кардиологом. – Она поднялась со своего места. – Мне пора идти.

Энджел схватил Мадлен за руку.

– Подожди.

Она посмотрела на него сверху вниз долгим взглядом, затем мягко произнесла:

– Не нужно так со мной обращаться, Энджел. Я не какая-нибудь голливудская хористочка, которая готова пойти на что угодно, только бы прыгнуть к тебе в постель. Постарайся это понять.

Энджел понял, что Мадлен оскорблена.

– Извини. Старые привычки. Рецидив из прошлой жизни. – Он пожал плечами, но руки, однако, не разжал. – Тебе нужно быть более терпимой со мной. Я не могу измениться в один день. Для этого требуется больше времени.

Мадлен медленно, как бы нехотя, сделала шаг к Энджелу и вновь села у его постели.

Оба ждали, кто первый заговорит. Наконец Энджел не выдержал:

– Я... я много сейчас думаю о Франко. – Он как косноязычный, спотыкался на самых простых словах.

Мадлен закрыла глаза, и Энджел увидел, как она изо всех сил старается сохранять спокойствие.

– Это его свитер? – тихо поинтересовался Энджел. Она машинально потрогала рукав и, ни слова не говоря, кивнула.

– Когда... – Голос его опустился до шепота. – Я хотел спросить, когда начнется лечение? То есть когда мы станем чувствовать себя лучше?

Она проглотила комок в горле и наконец подняла на него глаза.

– Не уверена, что придется начинать лечение. Думаю, все будет идти своим чередом, как сейчас.

Энджел посмотрел на нее. Только сейчас он вдруг осознал, до чего же Мадлен ему небезразлична, как ему хочется, чтобы она продолжала заботиться о нем.

– Наверное, вся жизнь идет «своим чередом».

Она мягко улыбнулась, улыбка вдруг преобразила все ее лицо.

– Наверное.

Энджел улыбнулся в ответ, причем в его улыбке появилось несвойственное ему добродушие. Подумав, что он кажется не каким-нибудь, а добродушным, Энджел совсем расплылся в улыбке.

– Знаешь, это мое новое сердце... мне кажется, оно досталось мне от какого-нибудь очень хорошего человека.

Мадлен резко вдохнула.

– Да, – ответила она.

И впервые за последнее время Энджел почувствовал себя новым человеком.

Как только прозвучал громкий звонок телефона, Мадлен тотчас поняла, что будут дурные новости. Все внутри у нее сжалось. Она отложила в сторону роман, который читала, и, пройдя на кухню, сняла трубку. Когда в ней раздался голос Вики Оуэн, Мадлен прикрыла глаза и усталым голосом произнесла:

– А, привет, Вики.

– Извините, если отрываю вас от домашних дел, Мадлен, но я решила, вам лучше знать: сегодня Лина не пришла в школу.

Мадлен посмотрела в направлении закрытой двери в комнату дочери.

– Я в семь часов утра подвезла ее на машине, мы попрощались, и она вошла в здание школы. – Мадлен вздохнула, почувствовав, до какой степени она устала и как ей все надоело. – Наверное, следовало проводить ее до класса.

– Я видела, как вы вновь заезжали за ней в три часа – потому и решилась позвонить. Мне кажется, у нее будут большие неприятности в самом ближайшем будущем. Если, конечно, ее вовремя не остановить.

Мадлен инстинктивно хотела вовразить, но ничего не сказала: взяла телефон, принесла его в гостиную и села на диван, заваленный всяким барахлом. После смерти Фрэнсиса Мадлен постоянно ощущала себя не в своей тарелке. Каждую секунду она чувствовала, до чего хрупка жизнь. Былая уверенность покинула ее – у Мадлен больше не было сил изображать из себя безупречную во всех отношениях деловую даму. Ей казалось, что она идет в воде и дошла уже до самого глубокого места.

– Я... не знаю, что и сказать вам, Вики, – призналась Мадлен, и в тот момент, как эти слова вырвались у нее, Мадлен показалось, что на плечи навалилось что-то тяжелое. – Ведь Фрэнсис был не просто другом семьи, он был самым близким нам человеком. Всякий раз, когда я пытаюсь заговорить о нем, мы с ней сразу начинаем реветь, причем ни мне, ни Лине от этих разговоров не становится легче. Я понимаю, что она все чаще старается убежать из дома к своим приятелям, но дело в том, что у меня самой сейчас не осталось в душе ничего, что я могла бы предложить Лине взамен. Она просто не станет меня слушать.

– Я понимаю ваше состояние. Мой брат и его жена умерли в прошлом году, и с тех пор я воспитываю племянника. Помню, как много недель после их смерти мы часто плакали на груди друг у друга. Тяжелое было время.

– Я ума не приложу, Вики, что мне делать.

– Стараться почаще общаться с дочерью. Главное, не упустить ее совсем. Я попробую познакомить Лину со своим племянником, хотя и не уверена, что это будет легко. – Оуэн рассмеялась. – Вашей дочери он может показаться несколько странным.

Мадлен устало улыбнулась.

– Думаю, это значит, что он просто замечательный молодой человек.

– Пока что я не жалуюсь. Главное – найти для Лины друга, с которым она могла бы говорить о чем угодно. Я старалась найти для нее такого человека, но она никому не доверяет.

– Что правда – то правда, – согласилась Мадлен. – Я тоже постараюсь не сидеть сложа руки. Спасибо вам за заботу, Вики.

Повесив трубку, Мадлен поднялась с дивана. В голове у нее еще не было какого-то определенного плана действий, но ноги уже сами несли ее к комнате дочери. Одного взгляда на запертую дверь оказалось достаточно для того, чтобы появилась идея.

«Нужен кто-нибудь, с кем она могла бы поговорить».

Мадлен постучалась. В комнате было тихо. Собравшись с духом, Мадлен открыла дверь.

Лина сидела на постели в больших черных наушниках и слушала музыку, одновременно куря сигарету. Она была одета в теплую куртку с надписью на спине: «Если не любишь мою музыку, значит, ты глупый старый зануда». По щекам девушки текли слезы.

При виде дочери, сидящей в одиночестве в своей комнате и плачущей, мерно раскачиваясь вперед-назад, у Мадлен сердце чуть не разорвалось от жалости. Картина была совершенно невыносимая. Мадлен подошла и выключила магнитофон.

– Черт возьми, мам! – Лина резко сняла наушники и швырнула их на смятую постель. – Какое ты имеешь право врываться сюда и глушить мне музыку?!

Мадлен молча взяла у Лины из рук сигарету и загасила ее в пепельнице, стоявшей на полу. Затем села рядом с дочерью.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга. В глазах Лины были усталость и отвращение – Мадлен было невыносимо больно на это смотреть.

Она отвела спутанные волосы от лица дочери.

Лина отпрянула, холодно усмехнувшись.

– Не волнуйся, я больше не собираюсь стричься. Мадлен вздохнула. Какая огромная стена непонимания успела вырасти между ними.

– Я совершенно не об этом подумала, малыш. Мне показалось, что тебе нужен отец.

Лина побледнела.

– Но ты мне сказала, что он не хочет меня видеть. Мадлен заговорила, тщательно подбирая слова.

– Ему только кажется, будто он не хочет. Но часто случается, что человек и сам толком не знает, что ему нужно. – Она неуверенно улыбнулась дочери. – Пример – ты сама. Я всегда нахожусь рядом, но ты как будто совсем не замечаешь свою мать.

– Мам...

– Не перебивай. Я не могу назвать себя хорошей матерью, Лина. Я знаю это, думаешь мне это непонятно? Но это не оттого, что я не люблю тебя. – Говоря последние слова, Мадлен мягко улыбнулась. – Помню, когда ты только родилась, тебя положили мне на живот. Ты была такой крошечной и такой безупречно сложенной. Я заплакала, и все подумали, что я плачу от счастья, что у меня такой красивый ребенок. – Она погладила Лину по влажной от слез щеке. – А на самом деле я плакала, потому что мне было шестнадцать лет и я очень боялась всего на свете.

– Мам, не надо...

– Да, потому что я боялась. Я никогда не была эгоисткой и уже тогда понимала, что у меня не получится стать хорошей матерью. Я только старалась делать так, чтобы мы с тобой постоянно находились вместе. Я надеялась, что рано или поздно все образуется. Но, видно, не вышло так, как мне хотелось. Иначе ты сейчас не прогуливала бы школу, не воровала в магазинах и не ревела, сидя одна в своей комнате. Тебе сейчас нужно то, чего именно я не могу предложить, как бы мне этого ни хотелось.

– Мне нужен Фрэнсис, – слабым дрожащим голосом проговорила Лина.

– Он нужен нам обеим, малыш. И так будет до конца наших дней. Может, настанет время, когда боль утихнет, – говорят, что так всегда бывает, – мне лишь остается надеяться на это. А сейчас, как бы ни было трудно, мы должны продолжать жить. И если что-то даст нам счастье или надежду – мы не должны пренебрегать этим. Если я что-то поняла после смерти Фрэнсиса, так это то, как быстротечна наша жизнь. Один ночной телефонный звонок может очень круто изменить твою судьбу.

– Я хочу, чтобы вернулась прежняя жизнь. – Лина слезливо улыбнулась и пожала плечами. – Тогда я ненавидела стюю жизнь, а сейчас думаю: только бы она вернулась.

Мадлен захотелось обнять Лину и крепко прижать к себе, но она опасалась, Что это положит конец их разговору, а поговорить им надо было обязательно. О многом. Поэтому Мадлен просто нежно взяла дочь за подбородок и улыбнулась.

– Я многое хотела бы изменить в своей жизни, все то, что делала неправильно. – Она поглубже вдохнула, собралась с мыслями и сказала: – Я хочу познакомить тебя с твоим отцом.

Глаза Лины широко раскрылись, она недоуменно показала головой.

– Не хочешь же ты сказать, что именно сейчас...

– Да, именно сейчас.

– А ты знаешь, что он будет тогда делать? Оставался еще один невысказанный вопрос, который не давал Лине покоя, но она не решалась его задать. Хотя такой откровенный разговор все же нравился Лине куда больше, чем вce прежние попытки матери уходить от ответов.

– Не знаю.

– Что, если он не захочет меня видеть?

– Тогда попробуешь увидеться с ним на другой день, на третий...

Лина некоторое время молчала, раздумывая, затем сказала:

– Не знаю, смогу ли я пойти на это. Хватит ли у меня сил и выдержки.

– Ты сильнее, чем тебе самой кажется.

– Нет.

Мадлен посмотрела на дочь. В эту минуту она так ее любила, что ей даже было страшно. Мадлен понимала: оснований бояться у Лины было больше чем достаточно. Но страх – это еще не причина, чтобы оставаться в стороне. Уж эту истину Мадлен очень хорошо усвоила. Она боялась всего на свете с тех самых пор, как помнила себя, – и к чему привел ее этот страх? Она осталась одна, с дочерью, которой отчаянно не хватает отцовской любви.

– Я буду рядом на тот случай, если он попытается как-нибудь обидеть тебя.

– Я боюсь.

– Знаю. Я ведь и сама боюсь.

Лина повернула голову и посмотрела на висящий над кроватью плакат Джонни Диппа. Она вздохнула и вновь перевела взгляд на мать.

– Наверное, мне нужно все-таки попытаться, правда?

Мадлен ощутила, как ее охватывает чувство гордости за дочь.

– Мы вместе попытаемся.

Энджелу снилось, что он опять стоит на лугу.

Стоит и оглядывается по сторонам. Умиротворенное спокойствие наполняет его душу. Над головой порхают птицы. Поют, некоторые резко пикируют к земле и затем стремительно взмывают, едва не коснувшись крыльями зеленой травы. Энджел чувствует, как сердце сильно стучит у него в груди.

Он чувствует, что сюда идет Фрэнсис.

Энджел медленно оборачивается и видит брата, который в эту минуту остановился у кромки леса. На Фрэнсисе облачение священника, на какое-то мгновение Энджел даже не узнает брата. Но тут Фрэнсис направляется в его сторону, не шагая, а как бы паря над цветами и травой. Дует легкий ветерок.

Слышен смех Фрэнсиса, который сейчас сливается с пением птиц и шепотом листьев. Энджел и сам засмеялся.

Но внезапно наступает всеобъемлющая тишина. Птицы исчезли, ветер затих. Энджел слышит только, как стучат сердца – его и Фрэнсиса в этой внезапной тишине.

Не раздумывая, Энджел протянул руку и почувствовал, как Фрэнсис ухватился за нее. Рукопожатие Фрэнсиса такое сильное, сухое и горячее, Энджел чувствует, как будто у него появилась в этой жизни надежная опора. Их сердца начинают биться синхронно, на притихшей поляне слышатся мерные удары только одного сердца.

«Уже недолго осталось».

Энджел услышал эти слова брата, несмотря на то что Фрэнсис произнес их, не двигая губами.

;– Погоди! – в отчаянии шепчет Энджел. – Мне так много нужно тебе сказать.

«Не в словах дело».

– Нет, в них тоже, поверь. Подожди, побудь еще со мной.

Но Фрэнсис уже тает в воздухе, образ его отодвигается вдаль.

Энджел бросается вслед брату, протягивает руку, стараясь ухватить его, удержать. Но Фрэнсис двигается гораздо быстрее, вот он уже начинает исчезать в тени деревьев, вот и совсем исчез.

И Энджел стоит совершенно один. Небо у него над головой сделалось черным, страшным, как непроницаемый покров, наброшенный над полем, лесом, цветами и травой.

– Энджел?

Он поднимает голову к небу и всматривается в скопище темных туч. «Вернись, Фрэнсис, вернись ко мне...»

– Энджел?

Он резко проснулся и увидел стоящую у кровати . Мадлен. Энджел уставился на нее. Дыхание его все еще было учащенным, хриплым.

– П-привет, Мэд.

Она пододвинула к кровати стул.

– Все в порядке?

– Не совсем, – сказал он, не успев подумать над ответом. Мадлен могла сейчас заметить его растерянность и уязвимость, которые Энджел не успел спрятать. С опозданием Энджел хотел крикнуть, что да, да, да, у него все в порядке, черт побери. Но одного взгляда в ее глубокие серо-зеленые глаза оказалось достаточно, чтобы понять: он чертовски устал от лжи, от необходимости вечно скрывать свои истинные чувства. Вчера ему пригрезилось, что он почти обрел тихую пристань, а сегодня ему опять казалось, что он совсем потерялся: одинокий, всеми забытый, больной. Сны, в которых являлся Фрэнсис, просто убивали Энджела.

– Не совсем, – повторил он, на этот раз спокойно. – Хотя бы уже потому, что мне все время снится Фрэнсис. Это ужасно и непонятно. Такое чувство, словно он поселился во мне. Я постоянно ощущаю его присутствие. Я слышу его голос, обращенный ко мне. Иногда доходит до смешного: я думаю как Фрэнсис.

– Если он и вправду поселился в тебе, то это для тебя самое лучшее, Энджел.

– Знаю, – он вздохнул. – Вчера вот был сон, и Фрэнсис там произнес: «Живи за меня». – Энджел с трудом сглотнул. – Как вообще это возможно?! Как я могу прожить за такого человека, как он? Ведь он был куда лучше, чем я, даже если я сильно изменюсь в будущем.

Она подвинула стул поближе к кровати.

– Тебе дарована вторая жизнь, Энджел. Фрэнсис такого шанса не получил. И как распорядиться своей новой жизнью – это ты должен решить самостоятельно.

– Говоришь так, чтобы я еще ocтpee чувствовал свою вину?

– Чтобы ты почувствовал надежду.

Он повел рукой вокруг, ткнул пальцем себе в грудь.

– Здесь и с этим чувствовать надежду?!

– Только не надо этого мелодраматического тона. Вот в этой тетрадке, например, всего лишь расписан прием лекарств. Это что-то вроде расписания твоей дальнейшей жизни. Лекарства действительно нужно принимать каждый день и в строго определенной последовательности, если, конечно, хочешь просыпаться каждое утро здоровым. И о еде нужно теперь заботиться, и о физической нагрузке для организма. В дневнике также указаны сроки, когда тебе нужно прибывать на обследования. Роспись на ближайшие полгода. Словом, обычный график, ничего особенного. Обычные люди ведут такие дневнички постоянно, не видя в этом ничего унизительного.

– Ну, я мог бы обойтись и без него.

– Жаль, что у тебя сегодня явно неважное настроение. А ведь у меня есть сюрприз для тебя. Я привела кое-кого к тебе познакомиться.

– Если опять ты оставишь меня в палате наедине с этим идиотом, новым кардиологом, я возьму это чертово расписание и спущу его в сортир. Вот и суди потом о процессе моего выздоровления.

– Никаких идиотов, никаких физиотерапевтов, никаких медсестер. Просто одна симпатичная шестнадцатилетняя девушка.

– Внутри у Энджела все похолодело. Сердце заколотилось, казалось, прямо в ушах, звук этот был настолько громким, что Энджел даже испугался. Затем вспомнил слова Фрэнсиса: «Будь ей другом».

О, как бы ему самому хотелось этого! Черт возьми, он и вправду хотел, но боялся. Ведь отступления быть не могло. Нельзя же начать общаться с дочерью, а почувствовав какие-нибудь затруднения, повернуться и драпануть в кусты.

– Знаешь, Мэд, я сейчас не могу. Мне надо сначала ощутить себя отцом, а уж потом встречаться с ней.

Она хотела было сказать что-то в ответ, но вместо этого сделала совершенно неожиданную странную вещь: протянула руку и положила ладонь ему на грудь. Даже через больничный халат Энджел почувствовал, какая у Мадлен горячая рука.

Ох Энджел, – сказала она, склонившись над ним. Она оказалась так близко, что Энджел мог видеть серебристые искорки в ее зеленых глазах, почувствовать запах ее духов. – Ты все сразу ощутишь, можешь мне поверить.

Взгляд Мадлен просто завораживал Энджела. Странно, но ему казалось, что Мадлен смотрит на него в точности так, как раньше. Правда, прошло много лет, и он не был уверен в том, что помнит какой именно был тогда у Мадлен взгляд...

– Я скажу или сделаю какую-нибудь глупость, – сказал он, желая нарушить затянувшееся молчание.

– Попробуй только, будешь иметь дело со мной!

– Энджел понимал, что на этот раз Мадлен не склонна шутить. Он также понимал и то, что она идет на серьезный риск. Мадлен очень любит Лину и опасается, что Энджел и вправду сотворит какую-нибудь глупость и обидит дочь. Он знал, что ему тогда не будет прощения. Никакого второго шанса.

– Я бы не хотел, чтобы она знала о пересадке сердца. Еще станет со мной обращаться, как с инвалидом.

– Не станет. Но когда ей об этом сказать, и говорить ли вообще – это тебе решать. Поступай как сочтешь нужным.

– А как мне себя держать? Вообще, что мне с ней делать?

– Фрэнсис был ей как отец родной, она очень его любила и не сказать словами, как ей теперь тяжело без него. Она нуждается в ком-то, кто выслушал бы ее, кому не безразличны ее чувства. Это все, что Лине пока от тебя нужно. Просто будь ей другом.

Он нервно усмехнулся.

– Именно это Франко... он бы сказал в точности этими же словами.

– Пожалуй, – едва слышно согласилась Мадлен. Она выжидательно, сверху вниз, смотрела на Энджела.

«Будь ей другом».

Глава 21

Лина нервно расхаживала взад-вперед по тихому коридору отделения послеоперационной реабилитации. Время от времени какая-нибудь медсестра или врач здоровались с ней, приходилось что-нибудь отвечать. Все остальное время Лина расхаживала в молчании. Она была сильно возбуждена и никак не могла остановиться.

Пробегавшая по коридору Хильда дружески хлопнули Лину по плечу.

– Ты прямо как тигр в клетке, девочка. Что случилось! Лина едва взглянула на медсестру. Ей понадобилось собрать всю свою волю, чтобы остановиться. Ноги так и просились ходить. Вообще-то Лина знала и любила Хильду, но сейчас от волнения она не могла даже немного поболтать с ней. В этом состоянии Лина даже на несколько мгновений не могла удерживать в голове смысл заданного ей вопроса.

Хильда внимательно смотрела в глаза Лине, затем как обычно, оглядела девушку с головы до ног, после чего неодобрительно поцокала языком.

– С такими волосами, как у тебя, можно сделать Фантастическую прическу. Моя дочь знает в этом толк.

Эта медсестра из отделения трансплантации всю свою жизнь направо и налево раздавала советы, как сделаться красивой. Увидев Лину, она каждый раз непременно подходила и, потрепав девушку по щеке, качала головой и бормотала что-то не слишком оригинальное о том, какой красивой могла бы стать Лина, если бы не злоупотребляла косметикой. Обычно Лина в ответ только улыбалась.

Но не сегодня.

Через несколько минут она намеревалась впервые увидеться с собственным отцом. Что, если он решит, что у него некрасивая дочь?!

Лина сунула руки в карманы и демонстративно отвернулась. Хильда даже рот открыла от недоумения. Быстрым шагом пройдя в кабинет матери, Лина поспешно захлопнула за собой дверь. Подойдя к старинному, викторианской эпохи, зеркалу, висящему возле книжного шкафа, Лина внимательно посмотрела на свое отражение.

Девушка в зеркале выглядела бледной, с опухшими от недосыпания глазами. Волосы торчали во все стороны. От густо накрашенных тушью нижних ресниц казалось, что под глазами у Лины огромные, почти черные синяки.

Господи, как же Лина раньше не подумала о том, как она выглядит?! Ей стало страшно, отец, наверное, подумает, что у него страшненькая дочь.

Лина принялась торопливо рыться в столе матери, нашла щетку для волос и попыталась привести волосы в приличный вид. Однако Джетт так хорошо обкромсал ее, что причесывай не причесывай, изменений к лучшему не было заметно.

Посмотрев на себя в зеркало еще раз, Лина впала в настоящую панику. Вид у нее был почти как у какой-нибудь бродяжки, из тех, что можно встретить по вечерам шатающимися по улице.

Дверь за спиной открылась. Лина резко обернулась и выронила на пол щетку для волос.

Увидев Мадлен, Лина почувствовала, как внутри все сжалось. Мать выглядела так, словно только что сошла со страницы модного журнала: золотисто-каштановые волосы были тщательно уложены мягкими чередующимися волнами, красивые, оливкового цвета глаза чуть тронуты коричневой тушью. На ней был кремовый кашемировый свитер и черные брюки. Все это, вместе взятое, производило впечатление безупречного стиля.

Вот такую женщину отец наверняка назвал бы красивой.

Лина опять взглянула на свое отражение в зеркале и невольно сморщилась.

– В таком виде я не могу к нему пойти. Лучше я приду сюда завтра. Кажется, у меня вдобавок живот расстроился от каши, которую я на завтрак съела.

Лина чувствовала, как бешено бьется у нее пульс.

– Он сказал, что согласен встретиться со мной? Мать, слегка нахмурившись, сделала несколько шагов к дочери.

– Ты в порядке?

Лина сначала утвердительно кивнула, затем отрицательно покачала головой. Слезы навернулись ей на глаза.

– Нет, – прошептала она. Мать погладила ее по щеке.

– Нет ничего странного в том, что ты волнуешься.

– Я такая страшненькая в зеркале.

– Ты выглядишь восхитительно.

– Не нужно было позволять Джетту кромсать мои волосы. – Лина торопливо взглянула на мать, ожидая, что та произнесет свое обычное «я же предупреждала тебя». Но, к счастью, мать промолчала. После короткой паузы Лина спросила: – Скажи, а нельзя ли сделать так, чтобы я выглядела, как ты?

Мать оглядела дочь, и уголки ее губ чуть дрогнули от сдерживаемой улыбки.

– Ты выглядишь гораздо симпатичнее меня.

– Ну еще бы... – прохныкала Лина. – Это так же верно, как и то, что Босния – лучший курорт мира.

Взяв Лину за руку, Мадлен подвела ее к своему креслу. Лина села.

– Хорошенько вытри лицо, – распорядилась Мадлен. Но когда Лина снова принялась хныкать, мать сама взяла баночку с очищающим кремом и стерла всю краску с лица дочери. Затем принялась наносить косметику снова, очень аккуратно и совсем мало: немного коричневой туши, капельку румян и чуть тронула губы бледно-розовой губной помадой. Затем Мадлен зачесала волосы Лины назад, убрав их со лба, и закрепила спреем.

Лина хотела было встать.

– Посиди-ка еще немного, – распорядилась Мадлен и, подойдя к старинному шкафу, стоявшему в дальнем углу кабинета, распахнула украшенные резьбой дверцы. Порывшись среди вешалок, Мадлен вытащила белоснежный свитер из ангорской шерсти. С улыбкой она обернулась к дочери:

– Вообще-то я собиралась подарить это тебе на Рождество.

Увидев мягкий, пушистый свитер, Лина почувствовала укол стыда. Получи она на Рождество такой подарок, наверняка лишь бегло взглянула бы на свитер и отложила его в сторону. Еще и подумала бы, что мать ужасно старомодна, как и все предки вообще. Но сейчас свитер был очень кстати.

– А что, классный свитер, спасибо, мам. Мадлен счастливо улыбнулась.

– В Рождество ты сказала бы то же самое, я уверена.

Улыбнувшись, Лина стащила через голову майку с рекламой пива «Курз» и зашвырнула ее в угол кабинета. Затем она надела легкий, мягкий свитер. Когда Мадлен подвела ее к зеркалу, Лина глазам своим не поверила.

На нее смотрела красивая молодая женщина. Свитер придал глазам необыкновенно красивый голубой оттенок. Из прежней бледненькой девушки Лина превратилась в изящную даму с нежным цветом лица, похожую на тех, которые снимаются в рекламе фирмы «Кальвин Кляйн». Покружившись перед зеркалом, Лина пришла в восторг и, забывшись, обняла мать за шею.

Внезапно почувствовав неловкость, Лина поспешно отстранилась.

Мадлен улыбалась.

– Только не забывай, пожалуйста, что твой отец очень болен. Он недавно перенес операцию на сердце, и ему требуется максимальный покой. Выписка примерно через час, но и тогда его не нужно слишком теребить. Я распорядилась – если все будет нормально, – чтобы сегодня же ему подыскали жилье. Собственно, мы втроем сможем выбрать для него дом.

– Такое чувство, словно мы – одна семья, – сказала Лина и сама подивилась тому, сколько искреннего чувства было в ее словах.

Мадлен чуть заметно вздрогнула, и глаза ее чуть погрустнели.

– Скорее, мы – его новые друзья.

Лина согласно кивнула. Поглубже вдохнув, она расправила плечи и подняла голову.

– Ну, мам, я, кажется, готова.

– Отлично. Его палата 264-В.

– А ты? Разве ты не пойдешь со мной? Мадлен отрицательно покачала головой:

– Думаю, что для начала вам лучше побыть одним.

Лине сделалось страшно, но она и виду не подала. Подумав о том, что выглядит она сейчас очень даже неплохо, что благодаря новому свитеру глаза ее кажутся такими же голубыми, как и глаза Фрэнсиса, и что прическа больше не портит ее, Лина испытала явное удовлетворение.

«Я сделаю так, что он полюбит меня...» Эта мысль вновь пришла Лине в голову, и она подумала о том, что ей придется постараться. Она посмотрела на мать, хотела что-то сказать, но не могла подыскать нужные слова. Лина видела, что мать тоже волнуется и боится. Их обеих объединял страх.

– Как его зовут? – помолчав, спросила Лина.

– Анжело. Вообще-то он себя называет Энджелом. Лина мысленно произнесла имя отца, как бы приучая себя к нему. Имя казалось каким-то странным. Ей представлялось что-то более основательное: Уорд Кливер или, допустим, Майк Брэди. Быстро улыбнувшись матери, Лина вышла из кабинета. Прошла по длинному коридору, миновала пост медсестры и двинулась в направлении смотровой.

Подойдя к нужной двери, Лина почувствовала, что сердце ее бешено колотится, а ладони совсем мокрые от пота. Взглянув на голубую бумажку на стене возле двери, Лина с некоторым удивлением прочитала: Джонс, Марк.

Вот это хорошее имя. Подходит для ее отца.

Заглянув в расположенное возле двери окошко, она увидела, что в палате спиной к Лине стоит мужчина и смотрит сквозь стекло на улицу. На нем была рубашка и джинсы «Левис». Его темно-каштановые волосы были довольно длинными. «Длинные волосы – хороший признак», – подумала Лина.

Вдохнув поглубже, она постучалась. Услышав еле слышное «войдите», Лина толкнула дверь и вошла.

– Привет, Лина, – голос был ровным и мягким, от него у Лины мурашки пробежали по спине. Ей был хорошо знаком этот голос, хотя в данную минуту она и не могла определить, откуда именно его знает.

Она нервничала, ожидая, когда же отец наконец повернется к ней.

Он медленно обернулся. Лина сразу почувствовала, как ослабли в коленях ноги.

Она была бы рада ухватиться за чтр-нибудь, чтобы не упасть, но рядом не было ничего подходящего.

Перед ней стоял Энджел Демарко.

– О Господи, – прошептала она, чувствуя себя совсем потерявшейся и сконфуженной.

Энджел улыбнулся своей неотразимой улыбкой, которую Лина уже столько раз видела с экрана.

– Судя по всему, мама не сказала тебе, кто я.

Лина хотела сказать что-то, но из горла вырвался какой-то дурацкий жалкий писк.

– Проходи, что же ты...

Она двигалась сейчас, как автомат. В голове роились обрывки множества мыслей. Ее отцом был Энджел Демарко. Ее отеи, – Энджел Демарко. Друзья ей ни за что не поверят! Бриттани Левин просто сдохнет от зависти!!!

Неожиданное открытие так потрясло Лину, что она ни о чем другом и думать не могла.

– Демарко, – произнесла она.

Он кивнул, одарив ее мягкой улыбкой, такой интимной, какой Лина еще не видела на экране.

– Я – брат Фрэнсиса.

На какое-то мгновение она опять лишилась дара речи.

– Мне никто никогда не говорил...

В его глазах мелькнула какая-то тень, и Лина решила, что своими словами обидела его. Она поспешила исправиться: – Никогда не слышала, что вы родом из Сиэтла и что у вас есть брат. Я... я вроде бы даже где-то вычитала, что вы родились на Среднем Западе.

Улыбка чуть тронула его губы.

– Тактический маневр. Надо было запутать следы и сбить охотников со следа. Не хотелось, чтобы люди знали, откуда я родом. Сожалею. – Он подошел к Лине, двигаясь с осторожностью, свойственной всем больным, перенесшим тяжелые операции. Лина инстинктивно протянула к нему руки, которые он тотчас взял в свои.

От его прикосновения Лина ощутила дрожь волнения.

Так они некоторое время стояли, держась за руки. Лина смотрела в его легендарные зеленые глаза, чувствуя, как непросто ей сохранять сейчас ровное дыхание. У Энджела были точно такие же, как у Фрэнсиса, глаза – хотя и зеленые, а не голубые. И смотрел Энджел совершенно так же, как Фрэнсис. Очень немногие люди умели так смотреть на мир.

– Ты куда более красивая, чем я думал, – сдавленным голосом произнес Энджел, в глазах которого застыло то же удивление, какое испытывала Лина.

Слезы подступили к ее глазам, но ей было сейчас все равно.

– Спасибо.

– Знаешь, я понятия не имею, как это – быть отцом.

– Не переживайте, все и так хорошо.

– Нам ведь нужно как-то начинать знакомиться, так что, может, сначала попробуем сделаться друзьями?

Друзьями... Услышав эти слова, Лина сильно разволновалась. Ведь именно этого ей всегда хотелось – иметь отца, который был бы ей настоящим другом. Ей пришлось закусить нижнюю губу, чтобы не рассмеяться от счастья. Он станет для нее замечательным отцом. Лина искренне верила в это. Он сумеет изгнать из ее жизни горе, боль и страхи, сделает ее жизнь спокойной и счастливой.

Выпустив ее руку, он прикоснулся кончиками пальцев к лицу дочери и заглянул ей в глаза.

– Не нужно так смотреть на меня, Ангелина.

От удивления она даже задохнулась. На какое-то мгновение ей почудилось, что сейчас он назовет ее «Ангелина-балерина». Но, разумеется, ничего такого он не сказал.

– Что-то не так? – не отрывая взгляда от ее лица, спросил Энджел.

– Ничего... Просто Фрэнсис обычно называл меня Ангелиной... Никто больше так меня не звал.

– Это твое имя, – сказал Энджел, и голос его понизился почти до шепота. – А впрочем, я не Бог, Лина, могу сделать что-нибудь и не так...

Энджел говорил сейчас какую-то ерунду, и Лина даже не хотела задумываться над его словами. Она по-прежнему пожирала отца глазами, стараясь раз и навсегда запомнить каждую черточку его лица, малейшую подробность нынешней встречи, запомнить собственные ощущения в тот момент, когда он впервые коснулся ее руки.

– Не волнуйтесь, я полюблю...

Неожиданно он прижал свой палец к губам Лины, заставляя ее замолчать.

Она смутилась и, когда он убрал руку, тихо произнесла:

– Но...

– Сперва я должен заслужить это, – твердо сказал он. Взгляд Энджела был таким серьезным, что Лина даже чуть-чуть испугалась. Глаза отца сразу потеряли сходство с глазами Фрэнсиса. – Только так это бывает. И не иначе.

Энджел внимательно посмотрел на листок, прихваченный зажимом к папке. Нужно было лишь поставить на нем свою подпись – и ты свободен как птица.

Но вот что странно: ему не хотелось подписывать.

Он оглядел свою уютную палату, в которой безвыходно провел несколько недель. Странно, но она как будто бы стала его домом. Энджел даже начал уже узнавать птиц, которые садились на оконный карниз его палаты. Он изучил все повадки солнца, которое, прежде чем опуститься за горизонт, каждый вечер пыталось пролезть между шторами и заглянуть к Энджелу. Он даже постепенно полюбил запах дезинфицирующего раствора и отвратительное картофельное пюре, которым здесь Энджела регулярно кормили. Больше того, даже сумел подружиться с Сарой.

– Все хорошо? – спросила Мадлен.

А он не знал, что ответить. Энджел чувствовал себя совершеннейшим идиотом, потому что боялся, что новое сердце, которое так исправно работало, пока он был в клинике, может дать сбой, как только Энджел окажется за пределами больницы. Или что он не выдержит и опять начнет пить, вернется к прежнему образу жизни – тогда прощай, новая жизнь.

– Сам не знаю... Раньше мне казалось, что да, а теперь...

– Мы с Линой тебе поможем, Энджел. Ты не останешься в одиночестве, не волнуйся.

– Спасибо, Мэд. – Он прикоснулся к ее щеке, и от этого прикосновения им овладело чувство уверенности. – Не представляю, что бы я делал без тебя...

Она улыбнулась.

– Да уж как-нибудь справился бы, не сомневаюсь. Он пожал плечами и огляделся.

– У меня тут вещи остались... Надо бы не забыть. Она положила ладонь ему на грудь, как раз на то место, где одежда скрывала хирургический шрам.

– Не забудем.

У них за спиной распахнулась дверь. Энджел и Мадлен разом обернулись, ожидая увидеть Сарандона и Алленфорда, пришедших попрощаться с пациентом.

Но неожиданно в палату вошла женщина средних лет. На ней было старенькое шерстяное пальто и резиновые башмаки, забрызганные грязью.

– Скажите, где я могу увидеть... – Начала было она, но, увидев Энджела, запнулась. Рот ее раскрылся от изумления. – О Боже, вы ведь... – Она, как бы ища подтверждения своей догадке, взглянула на Мадлен, затем тихо сказала: – Вы ведь Энджел Демарко?

Поспешно подойдя к женщине, Мадлен взяла ее за рукав и силой вывела в коридор. Дверь за ними с грохотом захлопнулась, но через минуту Мадлен уже вернулась. Выражение ее лица было мрачным.

– Дежурные пропустили ее, даже не спросив. Оказывается, у нее отец лежит в палате 264-Е.

– Проклятие! – выругался Энджел. – Нужно быстро уходить отсюда. Как только эта старая карга дорвется до телефона, она растрезвонит обо мне всему городу. У нее был такой вид, будто она в лотерею выиграла. Еще получится так, что она выйдет на ребят с телевидения, и те ей не только заплатят, но еще и дадут возможность минут пятнадцать покривляться на экране.

Мадлен вскользь взглянула на Энджела.

– Жаль, что так вышло.

– Да брось ты... Рано или поздно это все равно случилось бы. – Он схватил с тумбочки маску и закрыл ею лицо, но прежде чем завязать тесемки, сказал: – Будем придерживаться такой версии: я находился здесь в течение неопределенного времени, мне была сделана операция на сердце, меня выписали и где я сейчас – никто не знает. Подробности не комментируются. Позаботься, чтобы доктор Алленфорд как можно скорее созвал пресс-конференцию. А сейчас помоги мне поскорей уйти отсюда. Нечего мешкать.

Мадлен кивнула:

– Да, пойдем.

Задолго до появления около клиники первых репортеров Мадлен посадила Энджела в свой автомобиль, и они спешно покинули территорию больницы.

Лина и Энджел с первых же шагов начали прекрасно ладить друг с другом. В зеркало заднего обзора Мадлен могла наблюдать за тем, как они, сидя рядом на заднем сиденье, оживленно болтают. Лине очень понравилось, как именно Мадлен вытащила Энджела из больницы. «Класс!» – откомментировала девушка операцию по эвакуации отца. Сейчас Энджел забавлял дочь рассказом о том, как однажды, спасаясь от погони экзальтированных поклонниц, он спрятался в багажник пикапа, а обезумевшая толпа, ничего не подозревая, штурмовала павильон, где происходило озвучивание фильма.

Мадлен быстро вела машину по Магнолиа-стрит; наконец она притормозила возле первого из домов, предварительно выбранных для Энджела.

– Ну, как тебе нравится вот этот? – Она указала на особняк.

Лина и Энджел выглянули в окно, затем, переглянувшись, синхронно покачали головами, давая понять, что дом им совсем не нравится.

Вздохнув, Мадлен нажала на газ и снова выехала на дорогу. Ей было обидно, что ни Энджел, ни даже Лина не соизволили выйти из машины и как следует рассмотреть дом. Получалось, что они были заодно, а она – как будто вне игры. А ведь Мадлен очень старалась, выбирая дома для демонстрации Энджелу. Она потратила на поиски уйму времени, посетила множество контор по найму жилья, отыскивая такую виллу или особняк, которые находились бы в районе десяти минут езды от клиники. Затем Мадлен выбрала семь лучших предложений, заранее договорившись, что приедет и посмотрит каждый дом.

Они подъезжали уже к четвертой вилле, а Энджел так ни разу и не вылез из машины. Первые три дома он люто возненавидел с первого взгляда.

Наконец Мадлен затормозила возле того дома, который нравился ей самой больше остальных.

Выключив двигатель, она посмотрела в окно на особняк. Мадлен не слишком надеялась, что он понравится Энджелу, который привык к дорогим кварталам Лас-Вегаса и шикарным лимузинам. Но показать дом Энджелу все равно было нужно. Фрэнсису, например, такой дом обязательно понравился бы. Это было внешне грубоватое, сделанное из бревен, строение со множеством окон и большим крыльцом. Выстроенный на рубеже прошлого и нынешнего веков, он служил летней резиденцией для отцов – основателей города. Но последующие поколения построили для себя более современные жилища. Дом располагался на берегу озера Вашингтон. Здесь никто не жил, территория выглядела запущенной. Большинство людей не хотели платить деньги, которые запрашивали владельцы. За ту же сумму можно было снять первоклассную современную виллу где-нибудь в Броадмуре.

Огромные старые клены росли по обеим сторонам выложенной кирпичом дорожки, которая вела прямиком к дому. В траве, то тут, то там, можно было увидеть маргаритки, упорно тянущие свои головки к солнцу.

– Вот еще один дом, – сказала Мадлен, ожидая услышать с заднего сиденья обычное «едем дальше».

Но было тихо.

Она обернулась и увидела, что Энджела и Лины уже нет в машине; они стояли перед домом, с интересом разглядывая его.

Открыв дверцу, Мадлен выбралась из машины и подошла к ним.

– Фрэнсису наверняка понравился бы этот дом, – сказала Лина.

Мадлен вопросительно взглянула на Энджела.

– Никогда не думал, что когда-нибудь буду жить в бревенчатом доме, – после минутного молчания сообщил Энджел.

Она извиняюще улыбнулась.

– Понимаю, это не совсем твой стиль.

Он одарил ее быстрой белозубой улыбкой, которая всегда так сильно действовала на Мадлен.

– Мало ли что можно назвать моим стилем. Это не важно. Я, например, раньше никогда не ездил в «вольво», выбирая себе дом... – Энджел пожал плечами, деланно сокрушаясь.

Мадлен против воли рассмеялась.

– Ну что же, может, зайдем?

Они все вместе пошли по аккуратной дорожке к дому. Энджел неожиданно споткнулся и едва не упал, однако Мадлен не раздумывая инстинктивно обхватила его за талию и прижала к себе.

С мгновенным опозданием она затем сообразила, что обнимает Энджела. Очень медленно Мадлен повернула голову и встретилась с ним взглядом. Так они простояли, казалось^ целую вечность, и никто не произносил ни единого слова.

– Надо бы хоть спасибо тебе сказать, – произнес наконец, Энджел.

Мадлен почувствовала некоторое разочарование от его слов хотя я не вполне понимаю, чем именно она разочарована.

– Не стоит, – ответила она.

– Ты не права, – Энджел смотрел Мадлен в глаза так пристально, что ей и самой стало интересно: что же такое он там увидел? – Я понял, что всегда нужно благодарить людей.

Мадлен протянула руку и отвела прядь волос, упавшую Энджелу на глаза. И только потом сообразила, что сделала это, потому что звук его голоса напомнил ей голос Фрэнсиса. В такой ситуации Фрэнсис непременно сказал бы что-то подобное. Подумав об этом, Мадлен ощутила приступ одиночества.

– Он бы гордился тобой, услышав эти твои слова. Энджел не спросил, кого Мадлен имеет в виду. Усмехнувшись, он посмотрел на нее.

– Это потому, что я сейчас стою рядом с девушкой его мечты?

Мадлен сразу заметила перемену в его взгляде – он перестал быть мягким, как у Фрэнсиса. Зато теперь перед ней стоял прежний Энджел – грубоватый, прямой и «заинтересованный», явно заинтересованный. Сердце Мадлен забилось чаще. Она почувствовала себя так, словно ей вновь стало шестнадцать, и она в объятиях парня, которого страстно любит.

Она попыталась сказать себе, что не стоит обращать на это внимания, ведь Энджел однажды уже разбил ей сердце, чего теперь можно от него ждать. Но было уже слишком поздно. И Мадлен по-настоящему испугалась.

– Нет, не поэтому. Просто ты сильно изменился, Энджел, а мы оба знаем, как непросто меняются люди.

Он рассмеялся и отстранился от нее. Они вновь пошли по направлению к бревенчатому дому, и на полпути Энджел как бы невзначай взял Мадлен за руку.

На следующее утро, придя на работу, Мадлен обнаружила, что все подъезды к клинике забиты микроавтобусами, в каких разъезжают телевизионные съемочные группы. Репортеры налетели на тихий госпиталь, как голодные гиены. Они ослепляли фотовспышками всякого, кто поднимался по центральной лестнице. Каждого норовили забросать вопросами.

Продираясь сквозь толпу, Мадлен, приходя все в большее раздражение, постоянно повторяла:

– Никаких комментариев!

Добравшись наконец до своего кабинета, она увидела поджидающих ее там Сарандона и Алленфорда.

Вздохнув, Мадлен бросила на спинку дивана свое замшевое пальто.

– Энджел предполагал, что так и будет. Вчера, перед самой выпиской, его случайно увидела одна женщина.

– Должно быть, та самая, которую я видел в «Крутом дубле», – спокойно предположил Сарандон, делая очередной глоток кофе.

– Как Энджел предполагал действовать? – поинтересовался доктор Алленфорд.

– Пусть состоится встреча с представителями прессы, на которой будет подтвержден факт его операции на сердце. Чтобы вы лично подтвердили: операция прошла успешно, и он в положенный срок выписан из клиники. Но больше никаких комментариев.

– Этого газетчикам надолго не хватит.

Мадлен по голосу почувствовала, что Крис весь натянут, как струна, и она понимала его чувства. Хирургу хотелось, чтобы о его работе и его знаменитом пациенте узнал весь мир.

– Это верно, – согласилась она. – Надолго не хватит. Но такая тактика даст Энджелу столь необходимую отсрочку.

– Хорошо. – Крис поднялся со своего места, и Сарандон последовал его примеру. – Пойдемте... все вместе.

Втроем они вышли из кабинета, прошли по коридору, завернули за угол и оказались в отделении послеоперационной реабилитации. Крис шел посредине, слева от него шагал Сарандон, а справа Мадлен.

Пройдя на улицу через центральные двери, они сошли по ступеням и направились к автомобильной стоянке.

Крис объявил:

– Я намерен сделать сообщение, касающееся Энджела Демарко.

– Эй, обождите секундочку! – крикнул кто-то из толпы.

Наперерез врачам бросились фотокорреспонденты, репортеры, операторы: те сразу оказались в плотном кольце. В лицо Крису направили сразу несколько микрофонов.

Вид у Алленфорда был совершенно невозмутимый.

– Мистер Анжело Демарко в недавнем прошлом был пациентом нашей клиники. После того как с ним случился сердечный приступ в Орегоне, о чем сообщали средства массовой информации, его переправили сюда, в нашу больницу, где ему была сделана операция на сердце. Операция прошла успешно, и мистер Демарко своевременно выписан из клиники.

– Обнаружен ли у него вирус СПИДа? – крикнул один из репортеров.

– Нет, не обнаружен.

– Когда состоялась операция? – выкрикнул другой газетчик.

– К сожалению, не могу назвать точную дату, – спокойно ответил Крис.

– Почему вы скрываете время операции? Крис холодно кивнул.

– Я благодарю всех вас за внимание.

Засверкали фотовспышки, защелкали камеры, из толпы по-прежнему раздавались вопросы.

Но пресс-конференция завершилась.

Было раннее утро. Занятия еще не начались, поэтому в школе было очень тихо. Обрывки желтоватых облаков скользили над верхушками деревьев. Первые лучи солнца освещали скамейки на стадионе. Ступни Лины утопали в мокрой траве, мягкий дерн пружинил под ногами. Ее так и подмывало оставить свои отпечатки на футбольном поле, чтобы все видели: она была тут.

Еще не поднявшись на холм, Лина услышала громкие голоса мальчишек. Они доносились оттуда, где лежало поваленное дерево, ветерок донес оттуда же легкий запах марихуаны.

Лине не терпелось увидеть своих приятелей, и оставшиеся метры она преодолела вприпрыжку. Как ей хотелось вновь почувствовать себя частью этой дружной компании.

Все они сгрудились на обычном месте, передавая термос в одну сторону, а косячок – в другую. Те, кто не курил травку, дымили обычными сигаретами.

Лина нахмурилась, почувствовав внезапное разочарование. Вчера вечером Энджел – ее отец – беседовал с ней как раз о таких вещах, как травка, спиртное, сигареты.

Об этом с Линой разговаривали тысячи раз и до этого, но вчерашний разговор – совсем другое дело. Прежде всего Энджел был ее отец, а Лине хотелось, чтобы он любил ее. Однако самым важным было то, что отец понимал ее лучше, чем кто-либо другой из взрослых. Вчера вечером, когда они сидели на крыльце и болтали, прислушиваясь к тому, что делает Мадлен на кухне, Лина заглянула в зеленые глаза Энджела, и у нее возникло ощущение, словно она смотрится в зеркало. Он оказался первым из известных ей взрослых, который помнил, каково это – быть ребенком.

Когда Лина сказала ему об этом, отец рассмеялся и заметил, что это, должно быть, оттого, что он так и не сумел вырасти, сделаться по-настоящему взрослым человеком. Но позднее, между беззаботной болтовней и шуточками, Энджел вдруг стал серьезным. Когда Лина вытащила сигарету из пачки и принялась закуривать, Энджел схватил ее за руку и так долго всматривался в ее лицо, что Лина даже испугалась. Потом он сказал:

– Прежде всего я запрещаю тебе курить рядом со мной. Это из-за недавней операции. Но важнее то, что курение – это занятие для идиотов. А ты, мне кажется, на идиотку не похожа.

Из-за его слов она сразу почувствовала себя маленькой и глупой. Она невнятно пробормотала что-то и убрала сигарету. После чего повисла долгая пауза. Приближалась ночь, мелкий дождик тихо моросил, блестя на кронах деревьев. Откуда-то из своего укрытия вылетел белый мотылек и принялся кружить вокруг лампы, стоявшей на крыльце.

Наконец Энджел заговорил вновь. Лина чувствовала, что он долго обдумывал свои слова, прежде чем снова заговорить.

– Видишь ли, Ангелина, дело в том, что я бывший алкоголик. И кроме того, употреблял наркотики и еще... Вообще занимался Бог знает чем. Мне отлично известно, какие именно причины заставляют человека опускаться до такого уровня. Я знаю, как жизнь иногда толкает человека в самый омут, где он надеется увидеть хоть какой-то проблеск света и надежды. Пусть даже за это приходится платить очень дорогой ценой, а длится удовольствие не дольше вечера. – Энджел повернулся к Лине лицом, и она увидела, как он расстроен. – Я поломал всю свою жизнь именно наркотиками и выпивкой, и потому мне очень не хочется, чтобы ты шла в этом по моим стопам. Пожалуйста, остановись. Иначе ты разобьешь мне сердце.

– Эй, Лина! – услышала она голос Джетта. Девушка посмотрела вниз и увидела Джетта, стоявшего на своем обычном месте. В одной руке он держал термос, в другой – самокрутку. – Ты чего-нибудь выпить принесла?

Лина нахмурила лоб. Впервые ей сделалось противно оттого, что Джетт вечно пытается что-то из нее вытянуть.

– Не-а! – крикнула она.

Еще не прозвучал до конца ее ответ, а Джетт отвернулся и, обращаясь к остальным, насмешливо произнес:

– Вот дешевка!

Все, как по команде, загоготали, кто-то взял из рук Джетта косячок и передал дальше по кругу.

Лина постояла с минуту, ожидая, что кто-нибудь обратит на нее внимание, пригласит присоединиться к остальным. Но казалось, все вообще забыли о ее существовании. Сунув руки в карманы, она осторожно спустилась с откоса на берег. Под подошвами ее кроссовок мягко пружинила трава, случалось, Лина наступала на подвернувшиеся под ноги грибы.

Подойдя к Джетту, она остановилась у него за спиной, ни слова не говоря. Раздался второй школьный звонок – и все засмеялись.

Кто-то протянул Лине самокрутку. Она уставилась на нее, щурясь от сладковатого дыма, затем передала следующему по очереди.

Увидев это, Джетт сделал недовольное лицо.

– Ты что, не хочешь расслабиться? Она пожала плечами.

– Нет настроения. – И что так?

Все притихли, ожидая, что она ответит.

– Вчера вечером я как раз беседовала с отцом. – Она почувствовала, как все у нее внутри задрожало от предвкушения торжества.

Джетт глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым Лине в лицо.

– Да ну?

– Ага. – Лина широко улыбнулась. – И мой отец – Энджел Демарко.

Пов