Book: Последняя воля Нобеля



Последняя воля Нобеля

Лиза Марклунд

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ НОБЕЛЯ


Последняя воля Нобеля

Лиза Марклунд родилась 9 сентября 1962 года в шведском городе Палмарке.

Писатель, журналист, обозреватель и посол доброй воли ЮНИСЕФ, Марклунд дебютировала в 1995 году и с тех пор издала более 10 романов, высоко оцененных коллегами и читателями во всем мире.

Шесть романов Лизы Марклунд экранизированы.

По мотивам книги «Последняя воля Нобеля» в 2012 году снял фильм режиссер Петер Флинт. Автором сценария выступила сама Лиза Марклунд.

Книга удостоена премии Petrona как «Лучший криминальный роман года».

* * *

Марклунд одна из самых ярких писателей нашего времени в жанре криминального романа.

Патрисия Корнуэлл, американская писательница, автор популярных триллеров

Больше всего в романах Лизы Марклунд меня поразило то, насколько они захватывающи. И если этого недостаточно, чтобы считать ее на голову выше многих писателей, добавлю: Лиза пишет поразительно живые, зачастую смешные диалоги.

Джеймс Патерсон, автор мировых бестселлеров

Книги Марклунд держат читателя на пике напряжения. Они уникальны сложностью построения и многогранностью сюжета, редкой оригинальностью характеров. Великолепный подарок любителям криминального жанра. Наслаждайтесь!

Daily Mail

Лиза Марклунд стала следующим после знаменитого Стига Ларссона шведским писателем, чья книга поднялась на вторую строчку в списке бестселлеров New York Times.

LiveLib.ru.

* * *

Журналистка Анника Бенгтзон, известная несколькими громкими расследованиями, по заданию своей газеты отправляется на парадный прием, организованный по случаю присуждения Нобелевской премии. Там она становится свидетелем убийства председателя Нобелевского комитета в области медицины и успевает мельком заметить убийцу. Аннике не позволяют передать репортаж о происшедшем и принуждают подписать документ о неразглашении известных ей фактов, и даже на время отстраняют от работы в газете. Но не в характере Анники подчиняться обстоятельствам, и она начинает действовать параллельно с официальным следствием, сотрудничая с давним знакомым, крупным полицейским начальником. Пока спецслужбы отрабатывают версию исламских террористов и идут по следу суперкиллера по прозвищу Кошечка, Анника все глубже и глубже погружается в темный мир Нобелевских премий, где преуспеть, как выясняется, порой можно случайно или в результате злого умысла. И вновь Анника сталкивается с убийствами — кровавыми, жестокими, изуверскими. Это уже не в стиле Кошечки. Похоже, еще один игрок вступил в борьбу. И неизвестно, уцелеет ли сама Анника, — слишком далеко она зашла…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Четверг. 10 декабря

Нобелевские торжества

Локтем правой руки Кошечка прижала к телу висевший под мышкой тяжелый пистолет. Она бросила на землю недокуренную сигарету, приподняла подол длинной юбки и тщательно растерла окурок по асфальту подошвой.

«Ищите теперь на нем мою ДНК», — злорадно подумала женщина.

Торжества по поводу присуждения Нобелевских премий продолжались в банкетном зале Стокгольмской ратуши уже три часа тридцать девять минут. Танцы были в самом разгаре, в холодном уличном воздухе разливались звуки музыки. Цель встала из-за стола в Голубом зале и направилась по лестнице в Золотой зал. О перемещениях цели ей подробно сообщали по мобильному телефону.

Кошечка вздохнула, чувствуя поднимающееся в душе раздражение, и мысленно отвесила себе оплеуху. Работа требует сосредоточенности. Сейчас не время для экзистенциальной тревоги и размышлений об ином поприще. Речь идет об элементарном выживании.

Она сконцентрировалась на том, что ей предстояло, до непреодолимой скуки затвердила последовательность действий. Теперь Кошечка была уверена, что все пройдет гладко.

Она вступила в пятно света, считая шаги: один, два, три. Соль и мелкие камешки скрипели под тонкими подошвами легких туфель. Температура упала ниже нуля, мелкие лужицы замерзли, но это было ей только на руку. Кошечка мысленно поблагодарила судьбу. От холода она сгорбилась и побледнела, глаза начали слезиться. Будет неплохо, если они еще и покраснеют.

Полицейские в желтых мундирах, как и положено, стояли по двое с каждой стороны арочного входа в ратушу. Кошечка мысленно оценила ситуацию.

Итак, действо номер один. Бледная замерзшая красавица, вцепившаяся в мобильный телефон.

Она шагнула под арку одновременно с толпой других веселых гостей. В холодном воздухе звенел смех, гулко отдаваясь под сводами входа. Тусклый свет, косо падавший на фасад, оттенял беззаботные лица.

Кошечка сосредоточенно посмотрела себе под ноги, поравнявшись с первым полицейским офицером. Какой-то мужчина осипшим голосом громко звал такси. Полицейский шагнул к Кошечке, но она в ту же секунду с расчетливым притворством поскользнулась на льду, и беспомощно взмахнула руками. Полицейский инстинктивно сделал то, что сделал бы на его месте любой мужчина, — галантно поддержал Кошечку под локоть. Кошечка что-то смущенно пролепетала на невообразимом английском, высвободила ледяную руку и пошла к главному входу. Ей предстояло сделать еще тридцать три шага.

«Как все это легко, — подумала Кошечка. — Нет, решительно, такое задание ниже моего достоинства».

Внутренний, вымощенный двор ратуши был заставлен машинами представительского класса с тонированными стеклами. Боковым зрением Кошечка отмечала местоположение каждого охранника. Из здания, в клубах выдыхаемого пара, выходили толпы людей. Впереди, за машинами и садом, блестела черная поверхность озера Меларен.

Вторая отметка — вход в Голубой зал. В проеме двери стоял какой-то старик, не давая Кошечке пройти. Мужчина пропускал группу пожилых дам, которых он сопровождал, и Кошечке пришлось, стуча зубами от холода, ждать, когда пройдут все эти ископаемые птеродактили. Какой-то пьяный джентльмен отпустил в ее адрес сальную шутку, когда Кошечка, сжимая в руке мобильный телефон, скользнула в туалет. Это была отметка номер три.


Собеседник Анники Бенгтзон, заведующий редакцией журнала «Сайенс», галантно отодвинул стул, и она встала из-за стола номер пятьдесят. Ноги Анники слегка подкашивались, шаль, если бы она не подхватила ее, упала бы с плеч на пол. Какая толчея, сколько же здесь пестро одетого народа! Углом глаза она заметила проходившего мимо их стола постоянного секретаря Шведской академии наук. Господи, как же он красив.

— Было большим удовольствием поговорить с вами, — сказал заведующий редакцией, поцеловал Аннике руку и исчез в людском водовороте. Видимо, он расстроился, когда Анника отклонила его предложение потанцевать.

Она поправила шаль и посмотрела на часы. Возвращаться в отдел новостей было еще рано. Мимо столика важно прошествовал финансист Андерс Валль, в противоположном направлении пробежал шеф Шведского телевидения.

Анника почувствовала, что сзади кто-то остановился, повернула голову и увидела Боссе, репортера крупной вечерней газеты.

— Скольких звезд отметишь сегодня в репортаже? — спросил он, едва не прикоснувшись губами к ее уху.

— Четырех — и всех черными метками. Кстати, как тебе декольте принцессы Мадлен?

— Два спелых арбуза. Но меня больше впечатлила речь того парня, что получил премию по медицине.

— Редкостная скучища. Сонный порошок…

— Позвольте, сударыня?

Боссе согнулся в преувеличенно церемонном поклоне. Анника суетливо посмотрела по сторонам — не видно ли того парня из «Сайенс», и только после этого согласно кивнула. Она бросила изящный ридикюль в большую сумку и повесила ее на плечо.

Придерживая бабушкину шаль и опершись на руку Боссе, Анника, хрустко шелестя юбкой, засеменила за ним в Золотой зал по ступенькам широкой лестницы. Пока они ловко лавировали между столами, уставленными цветами и хрустальными бокалами, Анника успела попробовать практически все вина, чтобы рассказать читателям об их вкусе (для читателей стало бы форменным оскорблением, если бы она ни словом о них не упомянула). Но за все приходится платить. Голова кружилась после этой дегустации, и Аннике казалось, что она не вполне твердо держится на ногах. Одной рукой она вцепилась в локоть Боссе, другой приподняла юбку и отважно шагнула на ступеньку ведущей вверх лестницы.

— Я сейчас споткнусь, — сказала она. — Грохнусь, покачусь вниз по лестнице и собью с ног какого-нибудь важного политика.

— С этой лестницы еще никто и никогда не падал, — возразил Боссе. — Когда строили это здание, архитектор Рагнар Эстберг целую неделю заставлял жену ходить по макетам лестниц в длинном вечернем платье и подправлял ступеньки так, чтобы дамы могли плавно скользить по ним, не рискуя упасть. Лестница получилась превосходной, но жена так устала от хождений, что подала на развод.

Анника рассмеялась.

Времени оставалось в обрез. Скоро надо будет покинуть празднество и вернуться в редакцию, чтобы написать репортаж. Колдовство феи рассеется, купленный по дешевке в «Хеннес и Мауритц» жакет займет свое место в шкафу, а длинную синтетическую юбку, пропитанную статическим электричеством, придется долго и нудно чистить пылесосом.

— Это какое-то сумасшествие, быть на таких мероприятиях, — сказала она.

Боссе взял Аннику под руку и вывел на площадку Золотого зала тем же путем, каким только что прошли лауреат премии по химии и королева.

Они вышли на галерею, с которой открывался вид на Голубой зал, проталкиваясь сквозь толпу, окружившую столики с выпивкой у дверей Золотого зала.

— Посошок на дорожку? — предложил Боссе, но Анника покачала головой:

— Один танец, и я побегу.

Они вошли в зал — фантастически красивый банкетный зал, стены которого были украшены фигурками и мозаикой из чистого золота. Играл оркестр, но Анника не слышала музыку за гомоном голосов. Это было упоительно — ощущать на талии руку Боссе и кружиться, кружиться по залу в вихре золотой мозаики.


Сводчатые потолки, мраморные плиты; женщина по кличке Кошечка была уже в здании. Шелк, шурша, обтягивал сытые дамские животы, галстуки натирали побагровевшие шеи мужчин. Незаметной мышкой она скользила среди всего этого текстильного великолепия, точно зная, куда надо идти. За последние несколько месяцев она не раз бывала здесь на экскурсиях — на трех разных языках — по залам и галереям ратуши. Кошечка сделала множество снимков и тщательно изучила топографию здания. Она отрепетировала весь маршрут, отработала путь бегства. Она точно отмерила длину шага, знала, где надо остановиться, а где ускорить движение.

Да, надо признать, здание впечатляет. Архитектура просто великолепна.

Двенадцать шагов — и она в Голубом зале.

Кошечка остановилась под шестиконечными звездами обрамленного колоннами свода портала и перевела дыхание, прежде чем войти в умопомрачительно гигантский зал. Тысяча пятьсот двадцать шесть квадратных метров, столики с остатками еды, толпа на мраморном полу, блики, отраженные от тысяч бокалов. Королевская чета отбыла, естественно, вместе с ней исчезла и большая часть охраны. Кошечка позволила себе на мгновение расслабиться и вдруг поняла, что с удовольствием отказалась бы от предстоящего дела и присоединилась к общему веселью. Еда, конечно, здесь скандинавская — ничего хорошего, — но зато как все обставлено!

«Черт, — подумала Кошечка, — кажется, я ошиблась с выбором профессии».

Ну ладно. Отметка номер четыре. Повернуть направо, съежиться, быстро осмотреться.

Она отошла от сдвоенной гранитной колонны и направилась к лестнице — десять шагов на шпильках. Теперь она явственно слышала доносившуюся из Золотого зала музыку.

Через мгновение какой-то полупьяный чудак загородил ей дорогу, бормоча что-то невразумительное. Кошечка остановилась и сделала один, потом другой шаг в сторону. Но мерзавец не желал ее пропускать, и она была вынуждена буквально промчаться мимо него и бегом подняться по сорока двум ступенькам высотой тринадцать сантиметров и тридцать девять сантиметров шириной каждая.

Вот она уже на балконе Голубого зала, откуда семь дверей ведут в Золотой зал, семь дверей к невообразимой красоте, к «Королеве Меларен» и «Святому Эрику».

Теперь Кошечка шла быстро и целеустремленно, скользя по анфиладе от одной двери к другой. Вот она дошла до последней двери. Музыка стала громче; танец заканчивался. Она вошла в толпу танцующих. Ей надо сосредоточиться и быть предельно внимательной.

Она наконец ощутила знакомый трепет, чувства обострились, нахлынула волна почти физического удовлетворения. В глазах отчетливо засверкали отблески миллионов кусочков золотой мозаики. С хоров над уродливой «Королевой Меларен» загремело крещендо. Кошечка стремительно прощупывала взглядом наряды танцующих пар. Пора определиться с целью.

Вот она.

Вот они — на прямой линии, соединяющей ориентир номер пять с ориентиром номер шесть. Они танцуют и задорно смеются. Ха!

Осталось ровно девяносто секунд. Она отправила СМС помощнику, подняла правую руку, бросила в сумку телефон и взяла в левую руку пистолет.

В этот миг ее сильно толкнули слева. Что за черт! Она поскользнулась, едва не потеряла равновесие и резко шагнула вправо, ощутив под высоким каблуком что-то мягкое и уткнувшись локтем в чьи-то ребра. Стоявшая рядом женщина громко вскрикнула от боли.

Звук этот раздался так неожиданно, что Кошечка резко повернулась и увидела злое, искаженное болью лицо.

Черт, проклятье!

Быстро глянув по сторонам, она шагнула вперед.

Рука в сумке ощущала надежную, приятную тяжесть оружия. Теперь главное — сосредоточенность. От предельной концентрации внимания исчезли все звуки. Теперь она не чувствовала ничего, кроме спокойствия и уверенности. Она приподняла сумку и прицелилась в ногу танцующего перед ней мужчины. Звук выстрела был почти не слышен. Мужчина упал на колени, открыв свою партнершу. Следующим выстрелом Кошечка послала пулю ей в сердце.

Выпустив из руки пистолет, упавший на дно продырявленной сумки, Кошечка взглянула на ближайшую дубовую дверь. До нее восемь шагов — это был следующий ориентир; один, два, три, четыре, пять, шесть (сзади послышались истерические вопли), семь, восемь — она толкнула дверь и выскользнула из зала без всяких помех. Дверь бесшумно затворилась за ее спиной. Дальше четыре шага до служебного лифта, два этажа вниз, три ступеньки вниз к служебному выходу.

Внимание немного рассеялось, чудесная собранность начала улетучиваться.

«Нет, еще рано, черт возьми, не расслабляйся», — прикрикнула она на себя. Впереди самое трудное.

Она выбежала под арку южного выхода. Холод окатил ее парализующей волной. Теперь девяносто восемь скользких ступеней, ведущих к воде. Спринт на сто метров.

Охранники во внутреннем дворе вдруг, как по команде, поднесли правые руки к уху. Дьявол! Она надеялась, что успеет уйти дальше до того, как им сообщат по рации о случившемся. Входная дверь закрылась. Кошечка выхватила из сумки пистолет. Между ней и водой стояли три охранника. Следуя плану, она выстрелила в них трижды — в каждого, в одного за другим. Главное — вывести их из строя, убивать не обязательно.

Простите, мальчики, ничего личного.

Сзади начали стрелять. Пуля ударила в гранитную колонну, отколола кусок камня, и осколок ударил ее в щеку. От боли Кошечка вздрогнула. Она стремительно наклонилась, сняла туфли и бросилась бежать.

Слух снова до предела обострился — она услышала звук мощного лодочного мотора.

Она выбежала из тени колонн и помчалась по саду. Замерзшая трава хрустела и трещала под ногами, колола босые ступни, словно иглами. Сзади затрещали выстрелы, и Кошечка принялась петлять и уклоняться, держа в одной руке пистолет и туфли, а другой стараясь поддернуть повыше длинную юбку.

Рев мотора смолк, когда лодка пристала к набережной ратуши.

Ветер резал тело тысячами ледяных лезвий, когда она спрыгнула со ступени набережной.

Кошечка отчетливо слышала плеск волн о корпус лодки, когда неуклюже и тяжело приземлилась на корму.

Чувство торжества мгновенно улетучилось, сменившись невероятным раздражением. Она прикоснулась к раненой щеке. На пальцах темнела кровь. Пустяк, лишь бы не осталось шрама. И какой же мерзкий холод!

Только когда из вида исчезла башня ратуши, Кошечка обнаружила, что потеряла одну туфлю.


У трехмесячного ребенка полицейского инспектора Антона Абрахамссона была колика. Дитя кричало круглыми сутками уже в течение восьми недель, сводя родителей с ума. Антон мог отдохнуть на работе, но положение жены было практически безвыходным. Единственное, что Антон мог делать, — это успокаивать супругу по телефону:

— Дорогая, ну это же когда-нибудь кончится. Он отрыгивал? Ты давала минифом?

Сигнал тревоги прозвучал в отделении полиции безопасности в тот момент, когда жена Антона безутешно зарыдала в трубку.



— Я приеду сразу, как только освобожусь, — пообещал Антон, положил трубку, оставив жену наедине с ее рыданиями, и принял вызов. Злился он не в последнюю очередь потому, что вызов был не из подразделения службы безопасности, а из городской полиции.

Это означало, что городская полиция, в задачу которой входило обеспечение безопасности движения и оцепление мест преступления от любопытных зевак, засекла преступление, которое проморгала полиция безопасности.

Это был первый вывод Антона Абрахамссона.

Второй забрезжил в мозгу через секунду: «У кого-то будут серьезные неприятности».

От третьего у него встали дыбом волосы: «Черт, они уже здесь».


«Надо позвонить в газету». Это была первая мысль Анники.

Она лежала лицом вниз на мраморном полу, ощущая голыми руками его холод. Одного мужчину тошнило, второй стоял у нее на руке. Не чувствуя боли, она выдернула руку. Где-то справа истошно верещала женщина, длинные юбки то и дело касались головы Анники. Оркестр умолк на середине такта, и звуковой вакуум тотчас заполнился воплями, которые ледяной волной затопили все залы ратуши.

«Где моя сумка?» — подумала она и попыталась встать, но случайный удар по голове снова уложил ее на пол.

В следующее мгновение вся толпа, как по мановению волшебной палочки, исчезла из вида. Мужчина в темно-сером костюме приподнял и посадил ее спиной к залу. Теперь Анника видела только дубовую дверь.

«Мне надо связаться с Янссоном», — подумала она и попыталась оглянуться, чтобы посмотреть, на месте ли сумка. Она оставила ее у медной двери, ведущей в палату «Три короны», но увидела лишь мятущуюся толпу и деловито снующих мужчин в серых костюмах.

У Анники задрожали колени, она ощутила прилив знакомого страха, но постаралась взять себя в руки: это не опасно, это не опасно. Она заставила себя глубоко вдохнуть и постаралась оценить ситуацию.

Сделать она не может ничего.

Мозаичная фигура на стене ободряюще смотрела на нее, неженское лицо было обрамлено клубками змей. Какая-то толстая дама в черном кружевном платье закатила глаза и упала в обморок. Молодой человек кричал так громко, что у него страшно надулись вены на шее. Пьяный старик уронил на пол бокал, который с грохотом разлетелся на тысячу осколков.

Куда делся Боссе? — подумала она.

Анника понемногу успокоилась, сплошной шум начал члениться на отдельные слова и внятные фразы. Она услышала звонки, переговоры и распоряжения — говорили по большей части люди в серых костюмах. Они говорили стальными бесстрастными голосами в микрофоны, соединенные со вставленными в уши динамиками. Провода от микрофона прятались во внутренних карманах пиджаков.

— Служебный лифт очень мал, носилки туда не войдут — придется выносить их через церемониальный вход в башне.

Анника слышала только слова, но не могла понять, кто их произносит.

— Здание надежно оцеплено. Мы отобрали свидетелей, а теперь очищаем банкетный зал.

«Мне нужна сумка», — снова подумала Анника.

— Мне нужна сумка, — произнесла она вслух, но никто ее не услышал. — Я могу взять сумку? Там мой мобильный телефон.

Она оглянулась. Люди перемещались по залу медленно, как муравьи перед первыми заморозками. Из палаты «Три короны» в зал выбежала женщина в белом халате, толкая перед собой носилки на колесах, вслед за ней появился мужчина с другой каталкой. Кроме них Анника увидела людей с фонендоскопами, кислородными масками и капельницами. В Золотом зале люди стояли стеной — бледные, словно призраки с черными провалами открытых ртов. Вопли прекратились, стояла оглушительная тишина. Анника слышала негромкие голоса медиков. Потом тела погрузили на носилки. Анника заметила, что мужчина, упавший на пол, жив, в сознании и стонет. Женщина лежала неподвижно.

Спустя мгновение их увезли.

Толпа снова взорвалась криками, и Анника, воспользовавшись моментом, прокралась мимо двух агентов в серых костюмах и сумела наконец завладеть своей сумкой. Один из агентов схватил ее за руку как раз в тот момент, когда она начала рыться в сумке.

— Вы никуда не пойдете, — с излишней грубостью сказал агент.

Анника выдернула руку.

Она позвонила на прямой телефон Янссона, но в ответ услышала три коротких гудка.

Сеть занята.

Что за?..

Контакты, нажать, Янссон, нажать.

Бип, бип, бип. Сеть занята.

Контакты, нажать, Янссон, нажать.

Бип, бип, бип. Сеть занята.

Анника подняла голову и огляделась, словно ища помощи. Но на нее никто не смотрел.

— Твое имя?

Перед ней вырос человек в джинсах, державший в руках блокнот и ручку.

— В чем дело? — спросила Анника.

— Отдел расследования преступлений. Как тебя зовут? Мы пытаемся выяснить, что случилось. Ты что-нибудь видела?

— Я ничего не видела, — ответила Анника, глядя на потемневшие пятна крови на мраморном полу.

Никаких ангелов, успела подумать Анника. Слава богу, ангелы молчат.

Вздрогнув, она вдруг поняла, что уронила шаль, бабушкину шаль, которую та носила, когда была экономкой в резиденции премьер-министра. Шаль валялась на полу рядом с лужей крови.

Сухая чистка, будем надеяться, поможет, подумала она.

— Меня зовут Анника Бенгтзон, — ответила она наконец полицейскому офицеру. — Я должна написать репортаж о нобелевском банкете в «Квельспрессен». Что произошло?

— Ты слышала выстрелы?

Выстрелы?

Анника качнула головой.

— Ты заметила что-нибудь подозрительное в связи с выстрелами?

— Я танцевала, — ответила она. — В страшной толчее. Меня кто-то толкнул, но ничего подозрительного я не заметила, нет…

— Толкнул? Кто именно толкнул?

— Женщина. Она пыталась пробиться сквозь толпу и наступила мне на ногу.

— Хорошо, — сказал полицейский, что-то записывая в блокнот. — Подожди здесь. Сейчас придет наш сотрудник и продолжит допрос.

— Я не могу ждать, — возразила Анника. — Мне надо писать статью. Как тебя зовут? Я могу на тебя сослаться?

Человек в джинсах довольно грубо прижал Аннику к стене.

— Ты останешься здесь и дождешься моего возвращения.

— Ни за что в жизни! — крикнула Анника, едва не сорвавшись на фальцет.

Полицейский страдальчески простонал и повел Аннику в палату Трех корон.

«Влипла, — подумала Анника. — Как, черт возьми, мне выбраться отсюда?»


Главный редактор Андерс Шюман удобно устроился рядом с женой на диване в гостиной, чтобы посмотреть новый фильм Альмодовара, когда позвонил ночной редактор.

— На нобелевском банкете была стрельба, — сообщил Янссон. — Пять человек получили ранения, но мы не знаем, живы они или нет.

Андерс Шюман тупо смотрел, как жена нажимает на пульте кнопки, тщетно пытаясь найти нужные субтитры.

— Жми круглую кнопку, — сказал Андерс и показал ее жене. Смысл сказанного Янссоном еще не вполне до него дошел.

— На месте Анника Бенгтзон и Ульф Ольссон из отдела фотографий, — продолжал Янссон. — Я не могу с ними связаться, сеть перегружена.

— Повтори еще раз, — тихо попросил Шюман.

— Сеть перегружена. Из ратуши пытаются одновременно звонить тысяча триста человек, сеть не справляется.

— Кто мог стрелять на нобелевском банкете?

У жены округлились глаза, и она уронила пульт на пол.

— Были ранены охранники, о других жертвах мы ничего не знаем. «Скорая» с сиренами увезла всех в госпиталь Святого Ёрана.

— Черт! — Шюман выпрямился. — Когда это случилось?

Он посмотрел на часы — было десять часов пятьдесят семь минут.

— Десять, самое большее, пятнадцать минут назад.

— Кто-то убит? — спросила жена, но Шюман шикнул на нее.

— Это какое-то сумасшествие, — ответил он. — Чем занята полиция? Они кого-нибудь арестовали? Где стреляли? В Синем зале? Где были король и королева? В этом здании вообще есть охрана?

Жена погладила Шюмана по спине, стараясь успокоить.

— Полиция оцепила ратушу, — продолжал Янссон, — никто не может ни войти, ни выйти. Сейчас они начнут допрашивать людей и постепенно их выпускать. Думаю, через полчаса — час у нас появятся свидетели. Мы не знаем, задержали кого-нибудь или нет, но просеют они множество людей.

— Что происходит в городе?

— Остановлены все поезда, дороги блокированы, но самолеты из Арланды продолжают вылетать. Сегодня осталось всего несколько вечерних рейсов. На Центральном вокзале многолюдно, много народу скопилось на автострадах.

Жена чмокнула Андерса в щеку, встала и вышла из гостиной. Нервическим женщинам Педро Альмодовара придется подождать до лучших времен.

— Что говорит полиция? — спросил Андерс Шюман. — Терроризм, экстремизм, какие-то версии, чьи-то угрозы?

— Полиция объявила, что будет пресс-конференция, но не раньше часа ночи…

В трубке было слышно, как кто-то окликнул Янссона, и он на мгновение отвлекся.

— Ну вот, — сказал он, снова взяв трубку, — здесь такая суета. Надо быстро принять решение: можно ли добавить несколько страниц? не придержать ли часть рекламы? кто должен написать основную статью?

На улице стоял ночной зимний мрак. Шюман смотрел на свое отражение, слыша, как жена на кухне открыла кран.

«Старею, — подумалось Шюману. — С большим удовольствием я провел бы вечер в обществе Антонио Бандераса и Кармен Мауры».

— Я скоро буду, — сказал главный редактор.

Янссон, не ответив, положил трубку.

Жена стояла у стола и заваривала чай. Он положил ей руки на плечи, и она, обернувшись, поцеловала его.

— Кого убили? — спросила она.

— Не знаю, — прошептал он в ответ.

— Разбуди меня, когда вернешься, — попросила она.

Он кивнул и прикоснулся губами к ее шее.


Кошечка переключила передачу и осторожно прибавила газу. Мотоцикл обнадеживающе взревел, свет фары заплясал по гравию дорожки.

Все получилось как-то очень легко.

Она знала, что чувство собственного превосходства — опасное чувство, которое в любой момент может сыграть с ней злую шутку.

Но теперь никаких трудностей больше не будет. Все остальное не труднее и не опаснее, чем прогулка по парку.

Сама работа была, конечно, вызовом, и именно опасность привлекала Кошечку к этой работе. Проверив условия и проведя рекогносцировку, она поняла, что дело будет нетрудным, но не стала говорить об этом заказчику. Когда шли переговоры, предполагалось, что дело будет очень трудным и опасным, а значит, и оплата высокой.

«Ну да ладно, — подумала она. — Вы хотели, чтобы все было живописно и захватывающе? Надеюсь, вам понравится».

Она свернула на узкую велосипедную дорожку. Ветка хлестнула по шлему. Было темно, как в могиле. Стокгольм часто представляют себе как большой столичный город, с бурлящей ночной жизнью и отлично поставленной службой безопасности. Неправда, все это — смехотворное преувеличение. Стоит выйти за пределы центра города, как попадаешь в сплошные рощицы и перелески. Наверное, ее и напарника, ехавшего на другом мотоцикле, заметила одинокая пара, прогуливавшаяся по леску с собакой, но после них она не встретила ни единой живой души.

Большой город, презрительно подумала Кошечка, проезжая мимо брошенного лагеря.

Она поежилась. Толстая куртка не согрела ее; во время путешествия на лодке в вечернем платье Кошечка промерзла до костей.

Теперь этот шелковый наряд покоится на дне озера вместе с сумкой и восемью кирпичами. Сумка была сетчатой, сквозь нее проникнет вода и смоет весь биологический материал с вещей. У нее еще оставался пистолет, одна туфля и сотовый телефон. От них она избавится посреди Балтийского моря.

Досадно, что она потеряла туфлю, очень досадно.

На туфле остались ее отпечатки пальцев, Кошечка была в этом уверена. Никаких улик на них не было, когда она отправилась в ратушу, но, сняв туфли перед бегством, «наследила».

Одному богу известно, где она ее уронила.

Впереди показался свет, и Кошечка поняла, что приблизилась к единственному обитаемому участку на берегу. Усилием воли она выбросила из головы мысль о туфле, сбросила газ и повернула с дорожки на шоссе. Между домами по обочинам дороги стояли осветительные фонари. Отжав сцепление, она покатила вдоль берега под уклон. На пристани тусовался молодняк. Ребята и девчонки равнодушно посмотрели на нее и, смеясь, вернулись к своим делам.

Кошечка понимала, что они увидели одинокого мотоциклиста непонятно какого пола в темных джинсах и в шлеме с забралом. Никаких особых примет.

Дорога закончилась, и Кошечка снова углубилась в лес, быстро взглянув на часы.

Она немного запаздывала — на минуту или две — из-за мороза. В тот вечер, когда она составляла схему пути, шел дождь, но дорога не была такой скользкой.

Она прибавила газу, и через мгновение случилось то, что должно было случиться.

Мотоцикл потащило юзом, и Кошечка почувствовала, что сорвалась с машины. Левая нога ударилась обо что-то и хрустнула под коленом. Затем она ударилась плечом, мгновенно его вывихнув. Потом последовал удар головой о землю, и мелькнула мысль: «Как все это не вовремя».

Придя в себя, она поняла, что лежит ничком на земле.

Черт, что произошло?

Вся левая половина тела пульсировала нестерпимой болью — от макушки до пальцев ног. Где-то сзади продолжал урчать мотоцикл. Даже фара продолжала гореть, освещая узкий участок леса.

Кошечка застонала. Что же теперь делать?

Она сняла шлем и прижалась щекой к холодной земле, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

Во всяком случае, мотоцикл работает. Через землю Кошечка ощущала вибрацию двигателя. Но она — в отличие от мотоцикла — совсем не в порядке. Нога сломана, плечо вывихнуто. Она осторожно согнула корпус вправо.

Кажется, все нормально.

Она с трудом села. Левая рука безвольно повисла вдоль тела. Да, это вывих. Ей приходилось видеть вывихи у других, но с ней такое случилось в первый раз. Нога болела невыносимо. Кошечка чувствовала, как изнутри царапает кожу отломок большеберцовой кости.

Она поползла назад, пока не уперлась спиной в ствол дерева, и застонала.

С каждой минутой положение становилось все более безвыходным.

Пользуясь правой рукой и ногой, она приподнялась и хорошо рассчитанным движением бросилась вперед, уткнувшись правым плечом в дерево.

— О боже…

В левое плечо стрельнула непереносимая, немыслимая боль; она ухватилась за дерево и перевела дух, чтобы не упасть в обморок.

Кошечка собралась с духом и согнула пальцы левой руки, потом пошевелила предплечьем. Рука работала. Но с ногой дело обстояло плохо.

Осторожно наклонившись, она подобрала с земли шлем, потом подняла мотоцикл и перенесла через седло левую ногу. Прикусив губу от боли, поставила левую ногу на педаль, потом, вспотев от боли, устроилась в седле.

На какое-то мгновение она потеряла ориентацию. Откуда она приехала? Лес был одинаков во всех направлениях.

Черт, черт, черт!

Она посмотрела на часы: опоздание составляло уже тринадцать минут.

Напарник будет ждать ее в лодке у Торё полчаса, а потом, согласно инструкции, отплывет в Вентспилс.

Страх пронзил ее грудь, как кинжал.

Неужели этот идиотский заказ на проклятом Северном полюсе станет последним в ее жизни?

Она надела шлем, опустила щиток и включила передачу. Вывернув мотоцикл на дорогу, она поехала, как ей казалось, на юг. Левое колено торчало вбок под неестественно острым углом.


Анника тащилась вслед за полицейским офицером по переходам ратуши, ежась от невыносимых сквозняков. Наконец они вышли в длинный коридор. В конце его были видны старинные люстры; свисавшие на цепях с потолочных балок. Правда, лампы не горели, в коридоре было темновато и мрачно.

Анника прибавила шагу, поравнялась с офицером и, посмотрев на часы, раздраженно спросила:

— Долго это будет продолжаться?

— Сейчас посмотрю, правильно ли мы пришли, — ответил полицейский, остановившись.

Он взял Аннику за руку, словно подозреваемую, как будто опасаясь, что она убежит. Офицер постучал в дверь, на которой было написано «Бровалла», и Анника высвободила руку.

— Если бы я хотела убежать, то давно бы это сделала.

В комнате сидели двое полицейских в штатском и телевизионный репортер, женщина, которую Анника знала в лицо. Она горько плакала, а полицейский зло на нее кричал.

— Нет, это не та комната, — сказал офицер Аннике и так торопливо захлопнул дверь, что едва не ударил себя по носу. Уши его горели.

Они пошли дальше в странной тишине мимо серых дверей в серой стене. Потом они наткнулись на открытую дверь в кабинет, где полицейские только что начали допрос члена Шведской академии. Анника не слышала слов, но видела, что полицейский офицер что-то записывает, а академик нервно постукивает пальцами по ножке стула.

Надо все это запомнить, подумала Анника. И все это потом описать.

На эту сцену взирал и Рагнар Эстберг, архитектор, создавший ратушу. Его бронзовый бюст с непроницаемой серьезностью смотрел на происходящее.

«Мог ли ты себе представить, что здесь когда-нибудь случится что-то подобное?» — мысленно обратилась Анника к Эстбергу и была в тот же момент остановлена потной рукой полицейского.



— Можете подождать здесь минутку?

— У меня есть выбор? — огрызнулась Анника и отвернулась.

Здесь было светлее. Анника смогла разглядеть мраморные бюсты над дверями, бронзовые петли и дверные ручки, стилизованные канделябры.

— Слушайте, мне пора писать репортаж, — снова заговорила Анника, но офицер уже исчез.

Открылась одна из дверей, оттуда кто-то окликнул Аннику по имени. Из двери лился яркий свет, освещая картину на противоположной стене коридора. Анника, не говоря ни слова, вошла в кабинет.

— Закрой за собой дверь.

Прозвучавший голос заставил Аннику остановиться.

— Мне следовало бы догадаться, что ты здесь.

Инспектор К. был небрит, лицо выглядело помятым от усталости.

— Я решил сам допросить тебя, — сказал он, усаживаясь во главе тяжелого дубового стола. — Садись.

Он жестом показал Аннике место слева от себя, включил магнитофон и налил себе стакан воды.

— Допрос Анники Бенгтзон, корреспондента газеты «Квельспрессен». Дата рождения и полное имя будут внесены в протокол позже. Допрос проводит инспектор полиции К., в малом кабинете ратуши Стокгольма в четверг, десятого декабря в…

Он умолк, провел рукой по волосам. Анника поудобнее устроилась в кресле из черного дерева с красной кожаной обивкой. С портрета на стене на нее смотрел важный господин в мундире.

— …двадцать три часа двадцать одну минуту, — закончил К. фразу. — Вы видели подозрительного человека в Голубом зале приблизительно в десять часов сорок пять минут, не так ли?

Анника поставила на пол сумку и сложила руки на коленях, прислушиваясь к доносившемуся словно из другого мира шуму уличного движения.

— Я не знала в тот момент, что она вела себя подозрительно, — ответила Анника.

— Можете ли вы описать, что произошло?

— Не произошло ничего особенного. — Голос Анники стал неприятно визгливым. — Мне некогда сидеть тут и вести светскую беседу. Я не видела ничего особенного. Я танцевала, когда меня толкнула какая-то девушка. Какая-то чепуха. Я сижу здесь, а в редакции все ждут мою статью…

Инспектор потянулся вперед и выключил магнитофон.

— А теперь послушай меня, сучка, охотница за передовицами, — сказал К., склонившись к Аннике. — Сейчас не самое подходящее время отстаивать свое «я». Ты расскажешь мне все, что видела, и расскажешь здесь и сейчас. Это произошло полчаса назад, и ты была одной из тех, кто находился ближе всех к месту преступления.

Она некоторое время изумленно смотрела на К., потом скользнула взглядом по темным полкам с книгами в кожаных переплетах и кивнула.

«Неужели он и вправду обозвал меня „сучкой“?»

— Более подробно мы допросим тебя позже, — проговорил К. более дружелюбно и устало. — Сейчас нам необходимо описание. Рассказывай все в хронологическом порядке, с того момента, когда ты увидела эту девушку, а дальше уже мы сами будем решать, что там важно, а что нет.

Он снова включил магнитофон. Анника откашлялась и постаралась сбросить напряжение.

— Это была женщина, — сказала она, — женщина, которая толкнула меня локтем, потом наступила мне на ногу.

— Как выглядела эта женщина?

Аннике показалось, что сейчас вся эта комната вместе с парадными портретами рухнет ей на голову. Она прикрыла глаза и провела по ним пальцами.

— Не знаю, — ответила она.

В сумке начал звонить сотовый телефон. От этого звука Анника собралась. Они оба ждали, когда телефон перестанет звонить.

— Хорошо, попробуем подойти с другой стороны, — сказал К., когда наступила тишина. — Где ты находилась, когда она тебя толкнула?

Анника вспомнила музыку, блеск, счастье, темноту, треск.

— Я была на танцевальной площадке, танцевала. В конце Золотого зала, в конце, противоположном от хора с оркестром.

— С кем ты танцевала?

Растерянность и стыд залили краской лицо Анники, она опустила глаза.

— Его зовут Боссе, он корреспондент оппозиционной газеты.

— Высокий, хорошо сложенный блондин?

Анника кивнула, по-прежнему глядя на свои колени.

Уши ее горели.

— Будь добра, ответь.

— Да, — сказала она, пожалуй, слишком громко. Потом выпрямилась. — Да, с ним.

— Может быть, он что-то видел?

— Очевидно, да, хотя я не думаю, что она шла к нему.

— Что случилось потом?

Что случилось потом? Ничего. Ничего. Во всяком случае, она больше не видела ничего.

— Не знаю, — ответила Анника. — Я повернулась к женщине спиной и больше ничего не видела.

— И ничего не слышала?

Что она слышала — гомон, музыку, свое собственное дыхание?

— Только пару звуков «паф».

— «Паф»?

— Это были два приглушенных шума, как будто из груши выпустили воздух. Я обернулась и увидела падающего на колени мужчину. Он танцевал с женщиной, а она удивленно смотрела, как он падает, потом она посмотрела на меня, а затем на свою грудь, я тоже посмотрела туда и увидела на ее платье кровь. Кровь толчками вырывалась из ее груди. Женщина снова посмотрела на меня, а потом рухнула на пол. И все начали дико кричать…

— Когда прозвучало второе «паф»?

Анника недоуменно посмотрела на К.

— Второе?

— Ты же сказала, что услышала пару «паф».

— Разве? Ну, не знаю. Прозвучало «паф», потом женщина посмотрела на меня, а потом было еще «паф», да, это был второй звук, я думаю…

— Как далеко ты была от этой пары, когда они упали?

Анника задумалась на несколько секунд.

— Я находилась от них в двух — двух с половиной метрах.

— Ты видела толкнувшую тебя женщину, когда они упали?

Видела ли она ее? Видела ли она ту женщину? Видела ли она узкие бретельки?

— Бретельки, — сказала она. — На ее плечах были узкие бретельки. Или это был ремень сумки.

К. кивнул и что-то записал в блокноте.

Анника прижала пальцы к глазам и попыталась вспомнить образы, вспомнить свое настроение — что она слышала, что воспринимала, помимо всех этих звуков?

Рука Боссе жгла ей спину сквозь платье. Он прижимал ее так сильно, что она животом ощущала его напряженный член. Ее рука лежала у него на шее. Это она чувствовала, это она и запомнила. Музыка была лишь скучным обрамлением, завесой, позволявшей им быть близко друг к другу в вихре золотого света.

— Меня ткнули локтем в бок, — неуверенно сказала Анника. — Потом кто-то наступил мне на ногу. Не помню, что было сначала.

Снова зазвонил сотовый телефон.

— Выключи его, — сказал К., и Анника послушно нажала кнопку.

Телефон умолк.

Конечно, это Янссон.

— Как ты думаешь, тебя толкнули намеренно?

Анника положила на стол замолчавший телефон и удивленно посмотрела на инспектора.

— Определенно нет, — ответила она. — Рядом с нами какой-то толстяк отплясывал буги-вуги, он толкнул женщину, а она врезалась в меня.

В глазах К. мелькнула искорка интереса.

— Она что-нибудь сказала, когда толкнула тебя?

Анника посмотрела на книжные полки, на кожаные корешки книг с протоколами заседаний Совета с 1964 года, как смотрела тогда на женщину с узкими бретельками.

— Она что-то искала в сумке, — вспомнила Анника. — Ремень сумки был короткий, и ей пришлось поднять правую руку, чтобы сунуть ее в сумку, вот так….

Она подняла правую руку и показала, как незнакомка шарит в вечерней сумке.

— Какого цвета была сумка?

— Серебристого, — с удивившей ее саму уверенностью ответила Анника. — Матово-серебристого. По форме она была похожа на конверт, в которых приносят счета за электричество.

— Что она достала из сумки?

Анника оторвала взгляд от протоколов 1964 года и принялась рыться в памяти.

Она ничего не вспомнила, кроме того, что ей стало больно в ступне.

— Мне стало очень больно, — ответила Анника. — Я вскрикнула. Женщина посмотрела на меня.

В подтверждение своих слов Анника, поколебавшись, кивнула.

— Да, — сказала она, убедившись в верности воспоминания. — Она посмотрела прямо мне в глаза.

— Она что-нибудь сказала?

Анника уставилась в полированную столешницу.

— У нее были желтые глаза, — сказала она. — Абсолютно холодные желтые глаза, почти золотистые.

— Желтые?

— Да, золотисто-желтые.

— Как она была одета?

Анника снова закрыла глаза, услышала ритм музыки и увидела прямо перед собой ремень или бретельку. Кажется, она была кроваво-красной. Или красной была одежда раненой женщины? Или это кровь была красной? Если только бретелька не была снежно-белой на фоне загорелого плеча, или это плечо было светлым на фоне темного ремня?

— Я не знаю, — озадаченно ответила Анника. — У меня черно-белая память, она как негатив, причем цвета могут меняться на противоположные. Нет, не помню…

— Ладно, вернемся к желтым глазам. Может быть, это контактные линзы?

Линзы? Да, конечно, это могли быть линзы, если только глаза и в самом деле не были желтыми. Или зелеными?

Зазвонил сотовый телефон К. Заиграла мелодия греческой песни «Мой номер первый», взявшей первое место на Евровидении несколько лет назад. Инспектор покосился на дисплей и пробормотал: «Мне придется ответить». Он выключил магнитофон, встал и отошел к двери.

Он разговаривал долго, расхаживая мимо двери, играя интонациями голоса. Она встала и отошла к окну, откуда сочились в комнату звуки уличного движения. Анника выдохнула воздух на оконное стекло, и вид за ним затуманился. Когда же пятно растаяло, Анника увидела Хантверкаргатан — улицу, на которой жила в районе Клара. Услышала с грохотом проносившиеся поезда, старый медицинский центр Святого Серафима, куда она на днях водила Калле с воспалением среднего уха.

Как все это близко — всего в четырех кварталах.

Горло сжало судорогой. «Господи, как же мне не хочется двигаться!»

— Жертвы опознаны, — сказал К., возвращая Аннику к действительности. — Может быть, вы их узнали?

Пошатываясь, Анника вернулась на свое место, примостилась на краешке кресла и откашлялась.

— Мужчина — один из лауреатов. Он получил премию по медицине, — сказала она. — Его имя вылетело у меня из головы, но я его записала.

Она потянулась к сумке за блокнотом, но К. жестом остановил ее.

— Аарон Визель, — сказал К., — израильтянин. Получил премию вместе с американцем Чарльзом Уотсоном. Кто была женщина?

Анника покачала головой:

— Я ее никогда прежде не видела.

К. потер рукой глаза.

Визель находится в хирургическом отделении больницы Святого Ёрана. Женщину звали Каролиной фон Беринг. Она председатель Нобелевского комитета Каролинского института. Она умерла в зале, видимо, практически мгновенно.

Все тепло улетучилось из рук Анники. Холод съел его, добравшись до кончиков пальцев, проник в кровь, заморозил суставы. Сделав неимоверное усилие, Анника набросила на плечи бабушкину шаль.

«Я видела глаза умирающей женщины. Она смотрела на меня, умирая».

— Мне надо идти, — сказала она. — Мне и в самом деле жаль, но у меня очень много дел.

— Тебе нельзя об этом писать, — сказал К., тяжело откинувшись на спинку кресла. — Твое описание толкнувшей тебя женщины совпадает с описанием предполагаемого убийцы. Ты — наш ключевой свидетель, поэтому я запрещаю тебе публиковать эти данные.

Анника, уже вставшая с кресла, снова упала на сиденье.

— Я задержана? — спросила она.

— Не глупи, — ответил К., взял со стола сотовый телефон и встал.

— Подписка о неразглашении берется только во время ареста, — сказала Анника. — Я не арестована, и никто вообще не арестован. Как же можно запрещать разглашение?

— Не воображай себя слишком умной, — сказал К. — Есть и другие способы запрета на разглашение информации, согласно главе двадцать второй, параграфу десятому, заключительной фразе акта о юридической процедуре. Этот пункт касается главных свидетелей. Запрет может быть наложен руководителем расследования, если речь идет об особо тяжком преступлении.

— Свобода слова защищена Конституцией, — возразила Анника, — а Конституция имеет приоритет перед распоряжениями. К тому же ты не руководитель расследования. В таких случаях расследованием руководит государственный обвинитель.

— Здесь ты снова ошибаешься. Руководитель пока не назначен, поэтому сейчас я исполняю его обязанности.

Анника встала и сердито наклонилась к К.

— Ты не можешь помешать мне рассказать о том, что я видела! — пронзительным голосом произнесла она. — У меня в голове уже сложилась вся статья. Я могу написать блистательный репортаж очевидца, на три страницы, может быть, на четыре, я же видела убийцу на работе, видела, как умирала его жертва.

К. обошел Аннику, развернул ее к себе.

— Какого черта?! — рявкнул он. — Если вздумаешь действовать в таком духе, то получишь такой штраф, что не расплатишься до конца своих дней. Сядь!

Анника замолчала и села, вдруг ощутив такую тяжесть, что у нее ссутулились плечи. К. повернулся к ней спиной и набрал номер на своем сотовом телефоне. Она молча сидела под огромными портретами, пока К. сердитым голосом отдавал кому-то приказания.

— Ты поставишь меня в невозможное положение, если я не смогу написать статью, — сказала она.

— Я плачу от жалости, — язвительно произнес К.

— Что скажут мои боссы? — продолжала Анника. — Что бы сказали твои начальники, если бы ты отказался расследовать преступление, потому что я так тебе приказала из-за того, что написала о нем?

К. тяжело вздохнул и сел.

— Прости, пожалуйста, — сказал он с виноватым видом. Потом, помолчав, заговорил: — Спроси меня о чем-нибудь, и, возможно, я отвечу на твой вопрос.

— Почему?

— Потому что ты не можешь об этом писать, — сказал он, в первый раз улыбнувшись ей.

Она на мгновение задумалась.

— Почему никто не слышал выстрелов? — спросила она.

— Ты их слышала. Так, во всяком случае, ты сказала.

— Но это было лишь слабое «паф».

— Пистолет с глушителем внутри длинной сумки должен произвести именно такой звук. Но ты не помнишь что-нибудь еще о внешности этой женщины? Какие у нее волосы? Как она была одета?

Она помнила только глаза и бретельки на голом плече.

— Должно быть, у нее были длинные волосы, иначе я бы обратила на них внимание. Но не думаю, что в них было что-то особенное. Наверное, они темные. Кажется, они были не распущены, а заколоты. Что касается одежды, то на ней было, наверное, вечернее платье. Во всяком случае, в ней не было ничего необычного. Она выглядела так же, как все. Ты не знаешь, как она попала в Золотой зал?

К. заглянул в блокнот.

— Мы сейчас отрабатываем списки приглашенных. Может быть, она там есть. Но точно мы этого не знаем. Некоторые свидетели говорят, что это был переодетый мужчина. Как ты считаешь?

Мужчина? Анника фыркнула.

— Это была девушка, — сказала она.

— Почему ты в этом уверена?

Анника скользнула взглядом по протоколам 1964 года.

— Она смотрела мне прямо в глаза и была ниже меня. Много ли найдется на свете таких низкорослых мужчин? К тому же она очень легко и непринужденно двигалась.

— Мужчины не могут двигаться так?

— Могут, но не на высоченных шпильках. Для того чтобы на них ходить, нужна многолетняя практика.

— Ты видела ее шпильки?

Анника встала и повесила сумку на плечо.

— Нет, но у меня на ноге наверняка остался синяк от ее каблучка. Можно, я позвоню тебе сегодня?

— И куда это ты собралась?

Анника остановилась. Ей показалось, что в просторном кабинете стало нечем дышать.

— В редакцию новостей. Мне надо поговорить с коллегами. Если, конечно, ты вообще не запретишь мне работать.

— Сейчас ты поедешь в спецотдел криминальной полиции и поможешь составить фоторобот убийцы.

Анника умоляюще вскинула руки.

— Ты что, с ума сошел? Время написания статьи истекает через два часа. Янссон уже рвет на себе волосы.

К. подошел к Аннике, глядя на нее с неподдельным отчаянием.

— Я очень тебя прошу, — сказал он.

Дверь открылась, и на пороге вырос офицер в форме. Сначала Анника подумала, что это тот же полицейский, что привел ее сюда, но оказалось, что другой, абсолютно стереотипный широкоплечий и высокий шведский выпускник полицейских курсов.

Остановившись в дверях, Анника оглянулась на инспектора:

— Ты и вправду назвал меня сучкой, охотницей за передовицами?

Не поднимая глаз, он взмахом руки выпроводил ее в коридор.


Она прошла мимо полицейского, выудила из сумки наушник и достала сотовый телефон. Полицейский, похоже, хотел запротестовать, но Анника ускорила шаг и оторвалась от него, не удосужившись даже оглянуться.

— Где ты была, черт бы тебя побрал?! — заорал Янссон, не дав ей сказать ни слова.

— На допросе, — быстро ответила Анника, держа микрофон в миллиметре от губ. — Я близко столкнулась с убийцей. Полицейские считают, что это она наступила мне на ногу.

Боль простреливала йогу при каждом шаге.

— Прекрасно, это пойдет на восьмую и девятую полосы. Что у тебя еще?

— Эй, — окликнул ее сзади полицейский. — С кем это ты разговариваешь?

Анника прибавила шагу, но у самого выхода из коридора наступила на подол своего платья, выронила из уха микрофон и упустила шаль, которая сползла с плеч на пол. Сырой сквозняк прохватил ее так, что Аннике показалось, будто на нее набросили холодное мокрое полотенце. Она задрожала и огляделась; в первом кабинете вместо члена академии сидели спиной к входу два официанта в белых кителях.

— Анника? — спросил Янссон, когда она снова вставила динамик в ухо.

— Я не могу ничего писать. К. запретил мне разглашать любые сведения. Меня могут обвинить по статье, если я начну рассказывать об убийце. Сейчас я еду на Кунгсхольмсгатан для продолжения допроса.

— Послушай, убери сотовый телефон.

Анника резко крутанулась на каблуках и впилась взглядом в полицейского офицера.

— Знаешь что, я могу разговаривать по этому телефону столько, сколько мне вздумается. Если тебе это не нравится, можешь меня арестовать.

Она повернулась и пошла дальше, стараясь поскорее покинуть холодный коридор.

— В данной ситуации слово «арестовать» не подходит, так как для этого случая арест не предусмотрен шведским юридическим каноном, — вежливо пояснил полицейский.

— Позвони юристу газеты и точно узнай, что я могу и чего не могу делать, — произнесла Анника в микрофон. — На что это похоже? Вам не хватает чего-то конкретного?

Она почти физически ощущала, как Янссон рвет на себе волосы. Она вполне разделяла его отчаяние, но ничем не могла ему помочь.

— У нас нет вообще ничего. Все уже выложили информацию на своих сайтах, а мы черпаем новости из сообщений агентств. Когда ты вернешься?

— Не знаю, но постараюсь как можно скорее. Что добыл Ольссон?

Янссон тихо застонал.

— Ничего. Он сказал, что ракурс был неудачным, а освещение плохим, и ничего не снял.

— Ты шутишь, — изумилась Анника.

Полицейский открыл дверь, и они вышли на галерею, обрамлявшую Голубой зал, рядом с первой дверью, ведущей в Золотой зал.

— Совсем нет. У него нет пригодного к печати материала. У нас, собственно, нет ни одной фотографии.

У Анники упало сердце.

Фотограф никогда не бывает виноват. Виноват всегда корреспондент, особенно если этот корреспондент — она, Анника Бенгтзон. Всего три недели назад но ее настоянию главный редактор опубликовал статью, вскрывающую диктаторские замашки семьи, владевшей большей частью акций газеты.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Все что угодно — с кровью и полицейскими…

Анника, не сказав ни слова, отключилась и свернула влево. В Золотом зале она оказалась прежде, чем полицейский смог ее остановить.

Весь банкетный зал был залит ярким светом люминесцентных ламп. Здесь работала бригада судмедэкспертов. Вдалеке, под портретом безголового святого Эрика — без головы он оказался из-за путаницы с высотой потолка, возникшей в процессе строительства, — по полу, там, где была убита женщина, ползали на коленях два человека.

Анника подняла телефон, активировала режим фотосъемки и нажала кнопку «Съемка». Еще два шага — «съемка», пять шагов — «съемка».

Полицейский схватил ее за руку, но она вырвалась.

Отбежав на десять шагов, она сделала еще один снимок. Офицер-эксперт удивленно посмотрел на Аннику и тоже попал в кадр — «съемка».

— Все, мы уходим, — потеряв терпение, сказал полицейский, приподнял Аннику и вынес ее назад, в Голубой зал. Он поставил ее на пол только тогда, когда вышел на лестницу.

Почувствовав под ногами твердую каменную опору, Анника вдруг поняла, что стоит на том самом месте, где всегда фотографируются члены королевской семьи и лауреаты премии, прежде чем спуститься по самой знаменитой лестнице в мире в банкетный зал.

Их глазам представлялся совсем другой вид, подумала Анника, глядя на остатки обеда на тысячу триста гостей. Всего несколько часов назад лауреаты Нобелевской премии видели отсюда тщательно сервированные столы, безупречно одетых гостей, видели сверкание хрусталя и фарфора с ободками из чистого золота, цветы и жаркую медь духового оркестра.

Сейчас Голубой зал выглядел опустевшим и заброшенным. Главный стол был убран, но на прочих так и остались тарелки с объедками, запачканные скатерти и смятые салфетки. Стулья были в беспорядке отодвинуты, некоторые перевернуты. В двадцать два часа сорок пять минут полиция запретила что-либо трогать в Голубом зале, и время там остановилось. Время убирать следующие столы так и не наступило.

— Долго еще будет закрыт Голубой зал? — спросила Анника.

— Сколько потребуется. Где твоя верхняя одежда?

В гардеробе дежурил одетый в форму офицер полиции. Было видно, что он испытывает страшную неловкость от исполнения этого унизительного поручения. С видом явного недовольства он протянул Аннике ее пуховик.

— У меня был еще мешок с обувью, — виновато сказала Анника. — С черными сапогами.

Отчаяние полицейского достигло апогея, когда он отправился искать мешок. Анника отвернулась и достала из сумки телефон. Пока полицейский шарил по полкам, она выбрала снимки Голубого зала и нажала кнопку «Отослать».

Анника пристально смотрела на сделанные в форме снарядных гильз бронзовые светильники, пока посланное сообщение летело сквозь черноту зимней ночи на сервер «Квельспрессен».

Пятница. 11 декабря

Андерс Шюман стоял у окна своего углового кабинета и смотрел на русское посольство. Территория посольства пряталась в темноте, освещен был лишь небольшой пятачок у ворот — тусклым фонарем и светом, льющимся из будки, в которой мерз дежурный солдат. Иногда солдат выходил из будки, чтобы согреться, пройдясь несколько раз вдоль металлических ворот.

Как бы удивился этот часовой, если бы сейчас действительно что-то произошло, подумалось главному редактору. Солдат был бы крайне изумлен, если бы кто-нибудь подъехал на автомобиле к посольству и открыл пальбу по его зданию или перелез бы через забор и спрыгнул на территории посольства. У солдата не было бы ни малейшего шанса, потому что на стороне нападавшего были бы все преимущества: внезапность, решимость и знание последовательности действий.

«Мы страшно уязвимы, — подумал Андерс Шюман. — Мы ужасно открыты. Невозможно сохранять бдительность и готовность в течение суток напролет, не упуская ни одной мелочи в системе безопасности. Эта проблема стоит сейчас перед всем миром, не только перед западными демократиями. Каждый человек оказывается беспомощным перед лицом беспощадных преступников».

Деньги, власть и влияние, подумал Шюман. В мире всегда находились люди, стремившиеся кратчайшим путем овладеть всем этим, но создается впечатление, что методы становятся все более грубыми, а положение день ото дня ухудшается.

Пошли слухи о том, что убийство на нобелевских торжествах совершила женщина. На пресс-конференции полиция не подтвердила, но и не опровергла этот факт. Не было сказано ни слова об угрозах или об организации службы безопасности. Охрана была на месте, и никто до сих пор не понимает, где система дала сбой. Все шло по плану, и пока никто не может сказать, где оказалось слабое место.

Пошел снег, одинокие снежинки медленно, словно нехотя, начали падать на асфальт. Андерс Шюман потер горящие от усталости глаза, несколько раз моргнул, вернулся к столу и посмотрел на часы.

«Может быть, мне не стоит больше всем этим заниматься, — подумал он. — Если наступила новая эра, если таково теперь положение вещей, если бал правит терроризм, а безопасность становится смыслом жизни, то, наверное, мне стоит уступить место другим. Если терроризм уже здесь, то, значит, свобода личности уже мертва. Безопасность будут использовать как аргумент для оправдания больших ограничений, усиления надзора, что окончательно подорвет свободу информации. Наверное, для того, чтобы соответствовать новой эпохе, понадобятся новые журналисты, потребуются, видимо, и новые лидеры».

На мгновение Шюман испытал чувство острой жалости к себе. Владельцы газеты не испытывали к нему доверия и рассчитывать на весомый пост в их империи он не мог.

— Приехала Анника, — раздался по селектору голос Янссона.

— Зайдите ко мне, — ответил Шюман, наклонившись к аппарату.

Интересно, кто ее сегодня одевал? Анника вошла в кабинет главного редактора в ковбойских сапогах, в черном клетчатом жакете, с огромной грязной сумкой и в розовой кружевной юбке. Волосы она собрала в высокую прическу, а вместо заколки воспользовалась шариковой ручкой.

— Адвокат подтвердил, что она не может писать о стрельбе и обо всем, что произошло непосредственно после нее, — сказал Янссон, плюхаясь в кресло. — Она также не имеет права давать интервью или каким-либо иным способом распространять эти сведения. Уголовное преследование за разглашение не предусмотрено, но зато грозит огромный штраф. Одному богу ведомо, как они могут совмещать оба эти решения…

— Что ты видела? — спросил Андерс Шюман.

— Как ты сам только что слышал… — начала Анника Бенгтзон, утонув в кресле. Она была бледна и немного взвинчена. На лбу выступили капельки пота.

Главный редактор махнул рукой. Анника съежилась под его взглядом, не имея сил протестовать.

— Я очень хорошо видела женщину, которую они подозревают в убийстве, — сказала она. — Очевидно, там было мало людей, которые…

Она провела рукой по волосам и случайно выдернула из прически ручку. Вся копна волос упала ей на лицо.

— Я провела три с половиной часа в штабе национальной криминальной полиции, пытаясь составить фоторобот этой девушки. Вышло не очень хорошо, но полицейские говорят, что это лучше, чем словесный портрет.

— Значит, ты видела убийцу? — спросил главный редактор, смутившись от своего неподдельного волнения. — Значит, стреляла женщина. Ты видела и сцену убийства?

Анника неуверенно посмотрела на свои лежавшие на коленях руки.

— Убитая смотрела на меня, — сказала Анника и, подняв голову, посмотрела в глаза шефа. — Она смотрела на меня, умирая.

— Каролина фон Беринг? Ты видела, как ее застрелили?

Анника машинально отбросила с лица волосы и закрепила их ручкой. Отвечая, она устремила взгляд куда-то поверх крыши русского посольства.

— Она смотрела на меня как-то особенно, — сказала Анника Бенгтзон, глядя в окно и сцепив руки на коленях.

— Тебе нечего сказать нам, твоим работодателям?

Она посмотрела на Шюмана, по лицу ее пробежала мимолетная тень.

— Я не знаю, что делает полиция, помимо того, что видела своими глазами. Думаю, что вы информированы гораздо лучше меня. Полагаю, что теперь мало кого интересует аромат духов королевы Сильвии.

Андерс Шюман подавил раздражение и обратился к ночному редактору:

— У нас есть возможность обойти запрет?

— Если верить адвокату, то нет.

Шеф встал, не в силах усидеть на месте.

— Этого я и боялся, — сказал он излишне громко и в отчаянии всплеснул руками. — У нас уникальный свидетель, но полиция связала нас по рукам и ногам. Закон о терроризме в действии. Нам запретили писать о самом громком преступлении, и на каком, спрашивается, основании? Ведь мы пока еще живем в демократической стране!

Янссон бросил взгляд на часы, недовольный, как всегда, ненужной эмоциональной вспышкой.

— Глава двадцать третья юридического процедурного акта, — сказала Анника, — параграф десятый, заключительный раздел. Показания ключевых свидетелей засекречиваются руководителем расследования в случаях особо серьезных преступлений. Это очень старый закон, призванный предотвратить утечку информации, которая может повредить следствию.

— Всегда найдутся разумные причины для того, чтобы ограничить свободу слова, — сказал Шюман, погрозив пальцем подчиненным. — Но как они вообще смогли такое допустить? Неужели в ратуше не было охраны?

Анника Бенгтзон потерла ладонями глаза.

Конечно, она была, но нобелевский банкет никогда не считался особо опасным и рискованным мероприятием. Уровень обеспечения безопасности не менялся уже много лет. Полиция работает совместно со службой безопасности, организаторами банкета и администрацией ратуши. В этом нет ничего необычного.

— Полицейские охраняют входы и выходы, а люди из службы безопасности работают в зале, — подытожил Шюман.

— Именно так, — устало подтвердила Анника. — Оцепление вокруг ратуши никогда не бывает слишком плотным. Охраны намного больше в концертном зале, во время самой церемонии награждения. Там блокируют Верхний рынок и часть Королевской улицы…

А телохранители? — спросил Шюман. — Где они были, черт бы их побрал?

— Полиция безопасности никогда не распространяется о личной охране, — сказала Анника. — Но существуют правила, согласно которым осуществляется полицейское сопровождение членов правительства, королевской семьи, высокопоставленных гостей из-за рубежа. Полиция в таких случаях выполняет определенные уставами функции…

Андерс Шюман поднял руку, заставив Аннику замолчать.

— Я говорю о полной неспособности полиции работать! — сказал он. — Как такое вообще могло произойти? Я хочу сосредоточиться именно на этом! Полиции не удастся умыть руки, оправдываясь отсутствием нужного законодательства…

— Не хочешь ознакомиться с обзором утренних изданий? — спросил Янссон, неловко поерзав в кресле.

Андерс Шюман, побагровевший от обуревавших его чувств, сел за свой стол и знаком велел ночному редактору продолжать.

— У нас практически нет снимков места преступления, — заговорил Янссон. — Ульф Ольссон, этот идиот, обожающий снимать знаменитостей на разных событиях, сделал пятьсот снимков принцессы Мадлен, но ни одного снимка события преступления. У него, видите ли, была неподходящая диафрагма и камера с неважным разрешением. Анника сделала несколько фотографий в Золотом зале, когда ратуша уже была оцеплена, — таких снимков нет больше ни у кого, — но снимки сделаны сотовым телефоном, и их качество оставляет желать лучшего. Один снимок мы разместили на восьмой полосе, один — на девятой. Двое судмедэкспертов у лужи крови. Очень сильные фотографии.

— Что еще у нас есть? — поинтересовался Шюман.

— Мы продолжаем следить за Шведским телевидением, не выпустят ли они какой-нибудь материал, но они пока ничего не передают. Камера работала в Золотом зале в момент преступления, но она, к сожалению, была установлена возле оркестра. Вопрос заключается в том, что они сняли и что выпустят в эфир.

— Конечно, они ничего не покажут, — сказал Шюман. — Зачем им это нужно?

— Но это же совершенно особый случай, — возразил Янссон.

Шюман едва не задымился от злости.

— В чем дело? — спросил он. — Что делает это убийство таким особенным, кроме того, что оно было совершено в таком месте и в такое время?

— Это тройное убийство, — сказал Янссон. — Второй охранник только что скончался, третий находится в критическом состоянии. Никто не считает это рядовым убийством.

— У убитых охранников, наверное, были жены и дети, — заметила Анника.

Шеф снова встал:

— Значит, это убийство настолько необычное, что ради него нам нужно новое законодательство? Оно такое особенное, что нам понадобился новый набор этических правил?

Анника Бенгтзон посмотрела на часы, потом переглянулась с ночным редактором.

— Что еще у нас есть? — спросила она.

— У ратуши, на улице, было много внештатных фотографов, так что много материала есть у них. Весь город оцеплен, так что на большинстве фотографий мы получим угрюмые лица полицейских и военные машины. Страницы десять и одиннадцать — полиция на охоте.

Андерс Шюман не мог сидеть, он встал и подошел к окну, став спиной к русскому посольству.

— Планирует ли полиция в ближайшее время начать аресты? — спросил он.

— Лодка, на которой бежала убийца, была обнаружена в Грендале. Полиция думает, что дальше она поехала на машине к югу, в Сёдерталье. Возможно, у нее были сообщники — один в лодке, другой в машине.

Андерс Шюман взял ручку и постучал ею о ноготь.

— Почему к югу?

— В полиции заявили, что они были готовы к такому повороту и сразу заблокировали дороги. Если бы она поехала на север или на восток, ее бы точно поймали. На запад — вода, остается только одна дорога — на юг. У нас есть предположительный график ее бегства. Полиция считает, что в Шерхольмене она была до двадцати трех часов пяти минут, так как в это время дорога в этом месте была блокирована.

Шюман увидел, что Анника смотрит на ручку, и отбросил ее в сторону.

— Как с фотографиями жертв?

Так как дорожная полиция и паспортные отделы закрыли для публики свои архивы, раздобывать фотографии жертв стало постоянной головной болью. Еще одно последствие теракта 11 сентября. Новая эра наступила.

— И фон Беринг и Визель были публичными людьми, поэтому их фотографий великое множество. Агентство Пелле опубликовало кадры передачи из Голубого зала. Там они сидят рядом, весело беседуют и поднимают бокалы. Качество не блещет, но мы поместили их на шестой и седьмой страницах… Еще у нас есть фотографии королевской четы, их реакция. Конечно, они не видели, что произошло, но Берит сумела сделать из этого захватывающий рассказ. Король и королева сидели в Галерее Принца и беседовали с некоторыми лауреатами, когда раздались выстрелы. Если измерить расстояние, на котором это произошло от королевской четы, то от убийцы ее отделяли какие-то десять — двенадцать метров, пусть даже половина этого расстояния — массивная каменная кладка…

— Что вы поместили на обложке? — перебил Янссона Шюман.

— Ждем фоторобот, заголовок гласит: «Лицо убийцы», или что-нибудь в этом роде.

Андерс Шюман почувствовал, что сейчас его усталый мозг сожмется и превратится в жалкую горошину, венчающую спинной мозг.

— Мы ждем фоторобот, составленный нашим корреспондентом, но не можем его напечатать. И все из-за чертова запрета полиции на разглашение, будь они неладны, — не дают работать…

Он упал на стул и махнул рукой.

— Идите заканчивайте номер, — сказал он. — Но я хочу увидеть номер перед тем, как он пойдет в печать.

Когда коллеги покинули его кабинет, Андерс Шюман встал, подошел к окну посмотреть, что делает русский солдат.

Будка была пуста.

Солдат ушел.


Анника вернулась в свою комнатку и записала все, что смогла вспомнить. Она записала по памяти все, что случилось на ее глазах, включая танец с Боссе. Она записала все детали, все, что сказали полицейские, все, что она видела и чувствовала.

Получился весьма неважный, путаный текст, но он все равно не предназначался для публикации. Аннике нужна была подпорка для памяти; она участвовала во многих судебных процессах и знала, как многое забывают свидетели. Со временем память тускнеет, а она хотела сохранить свои первые, истинные ощущения.

Для того чтобы даже следы текста не попали на сервер газеты, она поместила его в своем электронном архиве в Сети, в почтовом ящике annika-bengtzon@hotmail.com. Там Анника хранила тексты, к которым хотела сохранить доступ с других компьютеров, но сделать их недоступными для газеты.

Она выключила компьютер и продолжала сидеть, бесцельно глядя в пространство. Тело просто кричало от усталости, но она была уверена, что ночью не сможет уснуть.

Она увидела, как в курилку прошел Янссон с сигаретой и чашкой кофе. Анника схватила куртку и выбежала за ним.

— Да, кажется, он был в препоганом настроении, — сказал Янссон, глядя на Аннику, которая присела рядом с ним с чашкой в руке.

— Он всегда такой, когда я рядом, — сказала Анника с преувеличенным вниманием разглядывая кофе. — Он был просто в ярости оттого, что я написала о наших хозяевах и ТВ «Скандинавия». Ты слышал, что он не получил место председателя Ассоциации газетных издателей.

Янссон закурил сотую за день сигарету и выпустил клуб дыма в чашку.

— Думаю, что ты все принимаешь слишком близко к сердцу. В конце концов, он взрослый человек и должен нести бремя своей ответственности. Если он будет сильно волноваться по поводу подобных пустяков, то у него не останется времени ни на что путное.

Руке, державшей тонкую пластиковую чашку, стало горячо, и Анника перехватила чашку.

— Я знаю Шюмана, — тихо произнесла она. — Знаю лучше, чем думают многие. Я знаю, в чем он убежден, и поверь мне, есть вещи, которые он воспринимает очень серьезно. Например, его назначение. Все будет нормально, но не прежде, чем его простит председатель совета попечителей. Дай ему полгода, и тогда он снова начнет хорошо ко мне относиться.

Янссон смачно отхлебнул кофе.

— Что за ерунда, «снова начнет хорошо относиться»? — спросил он, сделав глоток. — Освещение нобелевского банкета — это очень почетная работа!

— В паре с Ольссоном? Ты шутишь. Да еще в таком наряде?

Она дернула себя за подол разорванной внизу розовой синтетической юбки. Она видела, что Янссон смотрит на нее своим особым, только для него характерным взглядом — смотрит, как на необычное растение или странную птицу, — без осуждения, но с любопытством ботаника или орнитолога.

— Как там все было на самом деле? — спросил он и затянулся дымом.

Анника на мгновение закрыла глаза, воспроизводя по памяти впечатление, возникшее у нее, когда она вошла в Голубой зал.

— Сначала вид меня просто ошеломил. Нестерпимо яркий свет, масса людей. Еда невкусная, первая перемена вообще была несъедобной. Но там тепло, нет промозглого холода, как часто говорят…

В конце концов она оказалась за одним столом с Боссе, работавшим в другой вечерней газете. Они встречались и раньше, например когда писали об убийстве Мишель. Карлссон в замке Юкстахольм. Тогда они непринужденно болтали, подначивали друг друга и пили.

— Правду говорят, что журналистов всегда сажают за колонну, чтобы они ничего не видели?

Анника кивнула:

— Чистую правду. За три с половиной часа мы так и не узнали, что происходило за главным столом. По телевизору все видно намного лучше. Тебе хотелось бы там побывать?

— Ты и в самом деле видела убитых?

Анника тяжело вздохнула и собралась с мыслями.

— Только одну в Золотом зале — там умерла фон Беринг.

Она умолкла, вспомнив взгляд женщины, неестественную неподвижность ее тела.

— Я видела, когда в нее выстрелили, потом я упала на пол рядом с ней…

Голос ее дрогнул, в горле появился булькающий хрип, который она попыталась замаскировать глотком кофе.

— Но убийцу я в тот момент не видела, то есть я не видела, как она стреляла.

Янссон закурил следующую сигарету.

— Но как же ты помогала составлять фоторобот?

— Я столкнулась с убийцей за несколько секунд до выстрелов — она наступила мне на ногу.

Анника поставила пластиковую чашку на пол и стянула с ноги сапог. На стопе вздулась иссиня-багровая шишка размером с пятикроновую монету. Кровоподтек был отчетливо виден сквозь колготки.

— Вот это да! — сказал Янссон.

— Фоторобот опубликуют завтра, могу держать пари. Им надо свериться с другими свидетельскими показаниями.

— Как они это делают? Кто-то рисует портрет?

Анника почувствовала, что из плеч ушло свинцовое напряжение.

— Нет, сейчас строят компьютерное изображение. Сидишь в старом здании полицейского управления на Королевской улице, в обычном офисе с тремя компьютерами. Работать они начинают с человеком, который, по их мнению, может дать им лучшее описание. После того как ты расскажешь им все, что видел, тебя просят снова рассказать то же самое, но в обратном порядке. Это позволяет нарыть новые детали. Когда рассказываешь о чем-то в хронологическом порядке, то стараешься соблюсти логику, чтобы рассказ не терял связности…

Анника понимала, что ее несет, но не могла остановиться; слова лились из нее, как из шлюза, долго перегороженного воротами. Янссон слушал, кивал и курил, и это успокаивало.

— Потом мне предложили сделать перерыв на пятнадцать минут. Я попила кофе, а когда вернулась, портрет был уже готов, и мне предложили сказать, что в нем не так. Я сказала, что прическа. Полицейский рассмеялся и сказал, что девять из десяти женщин всегда начинают с того, что не соответствует прическа. Я продолжала вносить изменения. Мне пришлось вносить их до тех пор, пока картинка меня не удовлетворила. Это заняло много времени…

— И он сидел за компьютером и рисовал носы?

Анника отпила остывший кофе и отрицательно покачала головой.

— Там есть специальная компьютерная программа — в ней заложены сотни носов разных форм, которые можно поворачивать и менять их размер. Потом идут глаза, губы и так далее…

— Вот это да, — еще раз сказал Янссон.

Анника смяла пластиковую чашку и вдруг поняла, что Янссон спрашивает, чтобы успокоить ее, а не потому, что его интересуют фотороботы.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Ночной редактор затушил сигарету в пепельнице и резко встал.

— Да, — сказал он, — но этого недостаточно.

Он вышел, и Анника осталась одна в курилке, глядя сквозь покрытое никотином стекло на утреннюю суету в редакции. Начинался новый день.


Томас вдруг увидел, как колеблются на потолке спальни отсветы уличных фонарей. Его разбудил какой-то звук, который он никак не мог вспомнить. Несколько секунд он лежал неподвижно, прежде чем окончательно проснулся.

Снаружи доносился какой-то грохот — то ли от автобуса, то ли от грузовика — обычный городской шум, повседневный городской стресс. Колеблющиеся отсветы превращали дом в баржу, вечно качающуюся на волнах. Рев автомобильных двигателей делал из спальни резонатор, концертный зал, в котором непрерывно играла музыка уличного движения. Эта квартира надоела ему до тошноты, до того, что ему хотелось кричать. Как было бы хорошо навсегда убраться отсюда!

Усилием воли он оторвал взгляд от колеблющегося светового пятна на потолке и скосил глаза в сторону.

Анники не было.

Она не пришла домой.

В душе шевельнулась тревога: что могло случиться? Почему она вечно подвергает себя опасности? Освещение нобелевского банкета не могло занять всю ночь, не так ли? О чем там можно писать, кроме ожерелья королевы Сильвии?

Он снова уставился в потолок и тяжело сглотнул.

Это было давно знакомое противное чувство. В последнее время он часто ощущал раздражение, оно не давало покоя, как камешек, попавший в ботинок. Анника никогда не считалась с тем, что она жена и мать!

В этот момент он услышал, как открывается входная дверь. По полу пробежал прохладный ветерок, словно стремясь уравнять температуру в отапливаемой спальне и на зимней улице.

— Анника?

Она включила свет и на цыпочках вошла в спальню.

— Привет, — прошептала она. — Я тебя разбудила?

Он приподнял одеяло и изобразил на лице улыбку.

Это не ее вина.

— Нет, — ответил он. — Где ты была?

Она села на краешек кровати, не сняв свой уродливый жакет. Выглядела Анника как-то странно.

— Ты не слышал вечерние новости?

Томас взбил подушку и сел.

— Я смотрел спортивные новости по третьему.

— На нобелевском банкете была стрельба. Я оказалась рядом и все видела. Всю ночь я провела в полиции.

Он посмотрел на жену так. словно она находилась где-то далеко, вне пределов досягаемости. Если он протянет руку, то не сможет к ней прикоснуться — просто не дотянется.

— Как такое могло случиться? — запинаясь, спросил он.

Она вытащила из потрепанной безобразной сумки газету. В нос Томасу ударил запах свежей типографской краски.

УБИЙСТВА НА НОБЕЛЕВСКОМ БАНКЕТЕ

— ночная полицейская охота

Полный рассказ о трагедии на нобелевском банкете.

Потеряв дар речи, Томас принялся рассматривать фотографию, на которой были изображены мужчина и женщина с поднятыми бокалами. Темноволосая женщина и совершенно лысый мужчина. Оба смеются, оба превосходно, празднично одеты.

— Убили лауреата по медицине?

Анника перегнулась через мужа и ткнула пальцем в женщину:

— Она была убита, Каролина фон Беринг. Она была председателем Нобелевского комитета Каролинского института. Я видела, как она умирала.

Она сбросила жакет, вздохнула и, сгорбившись, свесила голову на грудь и как будто начала похрапывать.

Она вдруг стала такой близкой, что ему захотелось немедленно успокоить жену.

— Анки, — сказал он, притянув Аннику к себе. Одежда зашуршала, когда она упала на мужа. — Теперь все хорошо, все позади, ты снова здесь, со мной.

Она поднялась, потянулась за жакетом, потом встала и вышла в холл.

Эта определенная ею дистанция снова вызвала у Томаса раздражение, смешанное с разочарованием и горечью.

— Я встречался с Пером Крамне из департамента, — преувеличенно громко сказал он. — Для меня это был удачный день!

Ему показалось, что он услышал звук открываемой дверцы холодильника. Анника налила себе воды.

Она не ответила Томасу.


ТЕМА: В тени смерти.

КОМУ: Андриетте Алсель.


Эмиль, Эмиль — самый младший, самый белокурый из братьев Нобель, Эмиль — насмешник и танцор.

Как же любит его Альфред.

Эмиль только что сдал выпускные экзамены и теперь готовится стать студентом Технологического института, Эмиль, стремящийся во всем походить на старшего брата, стать таким же, как Альфред.

В свободное время он помогает старшему брату. О, как Эмиль работает, старается — и как хороню у него это получается! Он так отличился, что ему доверили делать нитроглицерин, который потом используют на строительстве железнодорожной линии, по которой пойдут поезда на север от Стокгольма. Новая железная дорога — часть новой эры.

Этим субботним утром, 3 сентября 1864 года, он, вместе с другом-студентом, К. Э. Херцманом, стоит в огороженном дворе лаборатории Альфреда. В чистом воздухе, в котором уже чувствуется дыхание осени, отчетливо раздаются их юные голоса. Они перегоняют глицерин.

Может быть, их слышит Альфред. Наверное, это так. Старший брат слушает их смех, стоя у открытого окна и разговаривая с инженером Бломом.

В половине одиннадцатого Сёдермальм сотрясается от страшного взрыва. От зданий отваливается штукатурка, со звоном лопаются оконные стекла в домах на Королевской улице, по ту сторону от Риддарфьердена. Яркую желтую вспышку заметили во всем городе. Столб огня быстро превратился в столб черного дыма.

Ударная волна настигла Альфреда у окна, она швырнула его на пол, и он сильно ушиб лицо. Проходившего по улице плотника Нюмана разорвало на куски. Были убиты также тринадцатилетний посыльный Герман Норд и девятнадцатилетняя Мария Нордквист. Тела Эмиля и его друга Херцмана были в таком состоянии, что сначала полицейские никак не могли понять, сколько же человек убито.

Лабораторному зданию были причинены страшные разрушения. Городская газета лаконично констатирует: «От фабрики не осталось ничего, кроме обугленных развалин. Повсюду разбросаны обгорелые обломки. Во всех расположенных поблизости зданиях и даже в тех, где не было слышно взрыва, не только вылетели стекла, но и оконные рамы».

Об этом взрыве стокгольмцы вспоминали не одно десятилетие.

Сам Альфред на следующий день снова приступил к работе.

Он никогда и ни с кем не говорит об этом несчастном случае, об этой катастрофе. Он пишет сотни писем, но ни в одном из них не упоминает о том взрыве.

Альфред не женится. У него никогда не будет детей. Труд всей своей жизни он завещал тем, кто стремится сохранить мир, делает великие изобретения и пишет гениальные книги.

В своих письмах он все время говорит о своем одиночестве, о чувстве бессмысленности бытия, о растущем беспокойстве.

Он нигде не был дома, он был всегда в пути — вечный странник.


Анника шла по длинному, бесконечному коридору. Над головой висели большие хрустальные люстры, кусочки хрусталя тихо позвякивали, хотя в коридоре не было ни ветерка.

Далеко впереди, так далеко, что в том месте стены почти сходились, Анника видела крошечный источник света.

Она знала, что это.

Там была Каролина фон Беринг, убитая женщина, — она ждала Аннику, но Аннике надо было поспешить, надо бежать, это очень важно; но в этот миг поднялся ужасный ветер. Люстры стали неистово раскачиваться из стороны в сторону; поднялся невероятный звон и грохот.

«Я иду!» — старалась прокричать Анника, но встречный ветер относил слова назад, глушил их.

«Ты должна, ты обязана поспешить, — шептал ветер, — потому что я умираю».

«Нет! — кричала Анника. — Подожди!»

В следующий миг Анника увидела Каролину лежащей у ее ног. Она простерлась на мраморном полу и смотрела на Аннику, и Анника, почувствовав невероятное облегчение, упала рядом с женщиной на колени и приблизила ухо к ее губам, чтобы слушать, но в ту же секунду увидела громадную рану в груди, сквозь которую было видно сокращавшееся сердце, из которого пульсирующей струей выливалась кровь.

Аннику охватила паника. «Нет! — что было сил закричала она, стараясь встать, но встать не смогла — руки, ноги, тело стали тяжелыми как свинец. — Я не хотела опоздать, я не хотела!»

Но потом она вдруг поняла, что это не Каролина фон Беринг, а София Гренборг, бывшая коллега мужа, и скорбь внезапно сменилась ликованием.

«Вот ты и подыхаешь», — торжествующе подумала Анника, чувствуя, как радость заливает ее всю — от живота до кончиков пальцев.

В следующий момент рядом оказался Томас, он опустился возле Софии на колени, приподнял ее на руках; и пока кровь хлестала из разверстой раны, Томас занимался любовью с умирающей женщиной, а она громко смеялась от счастья.


Она проснулась, как от толчка. Из окна в комнату сочился тусклый серый свет. В углу все еще раздавался звонкий смех Софии Гренборг, хрупкий и холодный, как льдинка.

Теперь ее нет, подумала Анника. Она никогда больше не вернется и не потревожит нас.

Томас увез детей в садик. Анника пошарила рукой по полу и подняла мобильный телефон. Было десять часов сорок шесть минут. Она проспала три с половиной часа.

Сои продолжал преследовать Аннику, пока она принимала душ и одевалась. Она не стала завтракать, и вместо этого позвонила Берит и договорилась с ней вместе пообедать.

За утро нападало много снега, он лежал на земле, приглушая все звуки. К остановке неслышно бесформенной массой подкатил шестьдесят второй автобус. Водитель даже не покосился в ее сторону, когда Анника вошла в салон, показав водителю свой проездной. Тяжелое впечатление от сновидения не рассеивалось. Оно преследовало ее в проходе между сиденьями, оно дышало ей в затылок, пока она шла мимо похожих на серые тени пассажиров, не обращавших на нее ни малейшего внимания.

«Я не существую, — подумала Анника. — Я невидимка, в автобусе-привидении еду прямиком в ад».

Через двенадцать минут она вышла на остановке возле русского посольства. Берит захватила с собой талоны на питание, и Анника с виноватым видом заняла у Берит один.

— Я обязательно с тобой расплачусь…

Коллега небрежно отмахнулась, и они направились к стойке с закусками, сунув под мышки свежие номера газеты.

Читая, обе принялись за еду.

Были жертвы: лауреат, председатель Нобелевского комитета и три охранника. О последних информация была очень скудной. Имена и фамилии охранников стали известны только к утру, и лишь после этого о происшествии сообщили их родственникам.

— Поговорим об этом днем, — сказала Берит, и Анника сделала пометку на полях газетной страницы.

Раненого лауреата премии перевели из отделения интенсивной терапии в обычное хирургическое отделение.

— Не думаю, что его поместили в общую палату, — заметила Анника, переворачивая страницу.

— Его там охраняет половина МОССАДа, — сказала Верит, отправляя в рот последний кусок хрустящего хлебца с отрубями. — У них масса времени объяснить ему, как получилось, что в него стреляли. Они-то знают, сколько угроз в последнее время сыпалось в его адрес.

Аарон Визель и Чарльз Уотсон работали над исследованиями стволовых клеток и были большими сторонниками лечебного клонирования. Решение наградить их Нобелевской премией вызвало бурю. С резкими возражениями выступили католики и многие радикальные протестантские общины.

— Ты слышала дебаты, которые начались после объявления о присуждении премии? — спросила Верит.

— Нет, я не следила за ними, — ответила Анника, откусив от листа жареной капусты. — Они, кажется, хотели выращивать эмбрионы для получения стволовых клеток, не так ли?

— Да, в своих исследованиях они прибегали к пересадке ядер, а таким способом получают эмбрионы для экспериментов. Буш пытался остановить эти исследования в Штатах всеми средствами, какие были в его распоряжении. В Европе этот метод противоречит конвенции ЕС от 1997 года и рекомендациям комитета ЕС от прошлого года. Таким образом, подобные исследования можно проводить только в Британии, Бельгии и здесь, в Швеции.

— Религиозные фанатики в США говорят, что это намерение сродни намерению создать чудовище Франкенштейна и что ученые пытаются играть роль Бога?

— Не только фанатики. Такого мнения придерживается множество людей, но высказывают его более мягко и осторожно. Вообще, это сложный вопрос.

Анника постучала вилкой о тарелку.

— И что они сделали с Уотсоном, вторым лауреатом премии?

— Вчера ночью он вылетел в США на частном самолете. Думаю, что Визеля тоже вывезут, когда ему станет лучше.

О жизни и карьере Каролины фон Беринг рассказал журналист, о котором не слышали ни Берит, ни Анника.

— Наверное, он работает исключительно в Интернете, — предположила Анника.

Статья была скудной и плохо написанной. Сообщалось, что председателю Нобелевского комитета было в момент смерти пятьдесят четыре года. Она приходилась родственницей первому лауреату Нобелевской премии по медицине, «немецкому военному врачу Эмилю Адольфу фон Берингу».

Эмиль Адольф фон Беринг занимался иммунитетом, открыл метод современной сывороточной вакцинации против дифтерии, за что и получил Нобелевскую премию но медицине в 1901 году.

Юная Каролина пошла по его стопам и занялась иммунологией. Она многого достигла уже в молодые годы, а затем сделала успешную карьеру в Каролинском институте и в Уппсале. В тридцать восемь лет она стала профессором. На выборах прошла в состав Нобелевской ассамблеи. Через три года она стала ассоциированным членом Нобелевского комитета, органа, который принимает окончательное решение о присуждении премии по медицине. В этом комитете всего шесть человек. В возрасте пятидесяти двух лет фон Беринг стала председателем комитета и оставалась на этом посту в течение трех лет, до своей трагической смерти.

Состояла во втором браке, детей нет.

Король и королева выразили соболезнование, и это была единственная информация, просочившаяся в прессу из дворца.

— Об израильтянине вообще нет практически никакой личной информации, — сказала Анника. — Что мы о нем знаем?

— Он не женат, детей нет, работает в Брюсселе с американцем. Абсолютно не религиозен. Это все, что мне известно.

— Он гей? — спросила Анника, вытирая тарелку куском хлеба.

— Вероятно. Думаю, что они с Уотсоном — пара. Слишком любезны друг с другом.

Большая часть газетного материала была посвящена безуспешным попыткам полиции напасть на след убийцы. На страницах были помещены фотографии полицейских на мостах, в туннелях, на берегах водоемов. На первой странице поместили фоторобот убийцы, второй фоторобот занимал целую полосу внутри газеты. В подписи к нему не было указано, что составили его с помощью Анники Бенгтзон. Почти все статьи о полицейском расследовании были написаны корреспондентом Патриком Нильссоном, который вместе с Берит вел теперь отдел криминальной хроники.

— Что пишут конкуренты? — спросила Берит.

Анника быстро перелистала следующую газету.

В ней была приблизительно такая же подборка статей, за одним исключением, там была статья Боссе.

Читая статью, Анника чувствовала, что краснеет. Статья была большая — на три полосы — и посвящена событиям в Золотом зале. Материал был подан с точки зрения очевидца, вся статья получилась тревожной и вместе с тем сконцентрированной. Было ясно, что Боссе не видел убийцу, не видел, как упали пораженные пулями мужчина и женщина, не видел, как убийца ускользнула из зала. Но Боссе удалось собрать все воедино: залитый ярким светом зал, вихрь танца, выстрелы, кровь, крики.

Она танцует со мной, мы танцуем в Золотом зале под взглядом королевы Меларена; она так легка, и мне хочется, чтобы, эти мгновения длились вечно…

Анника прочитала эту фразу трижды, чувствуя, как у нее учащается пульс.

— Хочешь кофе?

Анника кивнула.

Они перешли на диван в конце помещения, захватив с собой чашки и газеты.

— Как были расставлены посты охраны у входа? — спросила Берит, поставив чашку на белую салфетку. — Были ли у входа металлоискатели? Сканировали ли сумки? Ощупывали гостей?

Презрительно фыркнув, Анника свернула газету.

— Ничего подобного там не было. Все проходили через главный вход, ну, ты знаешь, через ворота на Хантверкаргатан, потом по внутреннему двору к дверям, ведущим в Голубой зал. Мы постояли там пару минут в очереди, показали приглашения, и нас впустили.

— Так просто? — скептически спросила Берит. — Скажи, пожалуйста, а на приглашении была какая-нибудь электронная метка или магнитная полоса?

Анника отпила кофе и покачала головой:

— Только черный печатный текст на кремовой картонке. Знаешь, я все же думаю, он не соответствует, — сказала она, внимательно разглядывая фоторобот на первой странице, — но никак не могу понять, что здесь не так.

— Ты, наверное, хорошо ее рассмотрела.

— Я видела ее в течение приблизительно двух секунд, — сказала Анника. — Сначала я думала, что вообще ничего не запомнила, но полицейский в отделе составления словесных портретов хорошо знал свое дело. Он вытаскивал из меня портрет по кусочкам, я сама не понимаю, из каких глубин. — Она постучала костяшками пальцев себя по темени.

— Наверное, ты здорово перенервничала, — предположила Верит.

Анника немного ссутулилась на диване и бесцельно уставилась на пеструю оконную занавеску.

— Знаешь, сначала меня вообще разобрал смех, — тихим, внезапно севшим голосом заговорила Анника. — Это было так забавно: представляешь, здоровый пожилой мужик вдруг начинает вот так нелепо падать. Я решила, что он, наверное, сильно пьян. Потом поднялся дикий крик — справа. Потом стало еще хуже, потому что кричать начали все. Оркестр перестал играть. Затем вопли волной перекинулись в соседнее помещение…

Верит помолчала несколько секунд после того, как Анника перестала говорить.

— Что делали в это время люди из службы безопасности?

Люди в серых костюмах и с динамиками в ушах.

— Во время обеда они стояли на балконе Золотого зала и вдоль колоннады, ведущей во двор. Их было много в Галерее Принца, ближе к королевской чете. Думаю, что больше всего их было у входа. На танцевальной площадке их, кажется, вообще не было. Но когда упала Каролина, они появились отовсюду, со всех направлений, останавливая тех, кто оказался ближе всех к месту происшествия. Нам запретили уходить до допроса.

— Значит, ты видела, как выстрелили в мужчину. Ты видела, как пуля попала в фон Беринг?

Анника провела рукой по голове, отбросив назад волосы.

— Не знаю, — ответила она. — Но я смотрела прямо на нее, когда она поняла, что в нее попала пуля. Из груди ее хлестала кровь — вот так…

Анника показала рукой.

— Потом я упала. Кто-то меня толкнул, и я грохнулась на пол рядом с Каролиной. Около нее был какой-то мужчина, пытавшийся рукой зажать рану. Алая кровь, пузырясь, текла струей между его пальцами…

Анника прикрыла ладонью глаза, пытаясь отогнать страшное воспоминание.

— Господи, какой ужас, — сказала Берит. — Может быть, тебе с кем-нибудь поговорить об этом?

— Ты имеешь в виду групповую психотерапию? — спросила Анника и выпрямилась. — Нет, не думаю.

— Почему? Говорят, многим помогает.

— Мне не поможет, — ответила Анника, и в этот момент зазвонил ее сотовый телефон.

Звонил Спикен, шеф новостной редакции.

— Ты собираешься сегодня на работу или ты в отпуске?

— Я в редакции и работаю, — ответила Анника.

— Отлично. Значит, ты уже знаешь, что случилось?

Анника похолодела.

— Что?

— Ответственность за выстрелы в ратуше взяла на себя террористическая организация «Новый джихад».


В редакции новостей было почти пусто, когда в ее помещение, запыхавшись, вбежали Анника Бенгтзон и Берит Хамрин, волоча за собой сумки и куртки. За большим столом сидел Патрик Нильссон и читал телеграммы; Спикен возбужденно говорил по телефону, одновременно давая жестами указания группе иллюстраторов.

Андерс Шюман стряхнул снег с толстого шерстяного пальто, потом снял его и бросил на свободное кресло.

— Как мы будем выходить из положения на этот раз? — спросил он, понимая, как утомленно звучит его голос. — Это нападение — вид преступления, с которым в Швеции раньше не сталкивались. Это значит, что нам надо проявлять максимум осторожности в этических вопросах и не переступать рамки шведских законов.

Он быстро оглядел помещение. Ни один из коллег в эту ночь не спал больше двух часов, так что и сам он не имел никакого морального права жаловаться.

Наступила новая эра, устало подумал он, тяжело усаживаясь на диван.

Спикен положил трубку и схватил со стола стопку распечаток.

— «Новый джихад», — сказал он. — Мусульманская террористическая группа с базой в Германии. Полиция безопасности ожидала чего-то подобного. Полчаса назад террористы через свой сервер в Берлине сделали заявление, в котором взяли на себя ответственность за «убийство еврейского фашиста и сиониста Аарона Визеля, неверного, заслужившего смерть». Эта группа отличается своеобразной изобретательностью и, посчитав, что достигла успеха сегодня, может рассчитывать на успех и завтра. Патрик разговаривал с Рансторпом, специалистом по терроризму; мы пытаемся раздобыть сведения о предыдущих терактах группы и связать ее деятельность с «Аль-Каидой».

— Тем не менее одна вещь здесь не сходится, — сказала Анника Бенгтзон.

Анника и Берит Хамрин уложили свои куртки поверх пальто Шюмана и сели на свободные стулья в конце стола шефа.

— Что именно? — спросил Патрик.

— Визель жив, — напомнила Берит.

Спикен потерял нить и посмотрел на Берит и Аннику со смешанным выражением удивления и недовольства.

— Да, слава богу, он жив, — сказал он, — но это уже детали.

— Но не для Визеля, — возразила Анника. — Могу это на сто процентов гарантировать.

Шюман искоса следил за спором, но решил не вмешиваться.

Спикен махнул рукой:

— Откуда я знаю, что у них там произошло? Может быть, они составили заявление до покушения, а потом уже не смогли его изменить. Они, правда, смогли исполнить свой план — проникнуть на нобелевский банкет и выстрелить в него.

— До того, — сказала Берит. — До того, как имело место нападение?

Спикен довольно улыбнулся:

— Именно так. Полиция устраивает пресс-конференцию в два часа дня. Думаю, что на нее пойдет Патрик, если он больше ничем не занят. Как ты, Патрик?

Патрик Нильссон выключил новостной сайт и широко зевнул.

— Я хотел сосредоточиться на Рансторпе, — сказал он, — а потом поговорить с источниками из колледжа министерства обороны.

— Хорошо. Анника, значит, на пресс-конференцию пойдешь ты, — произнес Спикен, считая дело решенным.

— Ну, — заговорила Анника, пародируя Патрика, — я хотела сосредоточиться на фон Беринг, а потом поговорить с источниками в Каролинском институте.

Берит захихикала, а Шюман почувствовал, что начинает злиться.

— Мы участвуем в пресс-конференции или нет? — спросил он немного громче, чем обычно.

— На пресс-конференцию пойду я, — сказала Берит, проглотив смешок.

— Мы будем брать интервью у членов семьи фон Беринг? — спросил Шюман. — У Каролины фон Беринг есть семья? Муж, дети, родители?

— Пока у меня нет ответов на эти вопросы, — ответил Патрик.

Спикен изо всех сил хотел сохранить свой авторитет, но репортеры сами решили, куда и кто из них пойдет.

В газете надо подтянуть дисциплину, подумал Андерс Шюман. Такая организация никуда не годится, пора принимать меры. Ничего подобного впредь он не допустит.

— Работая, всегда думайте об онлайновом издании, — сказал он, напутствуя расходящихся коллег. — Никаких сроков завершения работы нет, только дополнения и исправления. Не будьте эгоистами, помогайте друг другу! Анника, можно тебя на два слова?

Анника остановилась, прижав к груди одежду, газеты и бумаги.

— Да? — спросила она.

Шюман подошел к ней и вполголоса спросил:

— Ты все еще полагаешь, что тебе нельзя писать о том, что ты видела?

Анника была бледна, под глазами залегли темные тени.

— Это не я полагаю, а юрист газеты. Он почему-то считает, что шведские законы надо соблюдать.

Она повернулась и пошла в свою угловую комнатку, копна волос упала ей на узкую спину.

От раздражения, возникшего где-то в животе, Шюман ощутил горечь в горле. Мысль мелькнула раньше, чем он сумел ее заглушить: «От нее надо избавляться».


Анника с глухим стуком затворила дверь своего стеклянного аквариума. Шюман становится просто невыносимым. Прошлым вечером он был совершенно неуправляем, а сегодня отдал инициативу Спикену, самому тупому человеку во всей Швеции. Слава богу еще, что Спикеном так легко манипулировать.

«Мне надо держаться от всего этого подальше», — подумала она и включила компьютер.

Берит взяла на себя полицейскую пресс-конференцию, а потом собралась пойти в больницу, навестить пришедшего в себя раненого охранника, который горел желанием рассказать о том, что видел.

Еще одна несостоявшаяся знаменитость, подумала Анника и тотчас устыдилась своих мыслей.

Семьи двух других охранников отказались давать интервью газете. Берит уже навестила их с цветами и соболезнованиями, но они не проявили никакого интереса к сотрудничеству. Ведущий медицинского отдела газеты попытался пробраться в больницу к Визелю, который находился пока в весьма тяжелом состоянии, а Шёландер, корреспондент в США, беседовал с правыми христианскими фанатиками. Патрик Нильсон и двое корреспондентов онлайнового издания не оставляли в покое полицию, стараясь разузнать последние новости расследования.

Анника отправилась в архив, а потом стала рыскать в Интернете, стараясь больше узнать о Каролине фон Беринг.

Притом что это была очень влиятельная женщина, сведений о ней нашлось немного.

Она всю жизнь проработала в Каролинском институте. Никогда не мелькала в СМИ, если не считать интервью, связанных с ее работой. Были небольшие заметки о ее карьерном росте, выдержки из выступлений по поводу присуждения Нобелевских премий по медицине.

Только в последние несколько недель она проявила активность в связи с противоречиями, возникшими в связи с награждением Визеля и Уотсона.

Анника просмотрела выступления фон Беринг, касающиеся присуждения премии этим двум ученым.

Некоторые считали Каролинский институт рассадником нечисти, дьявольским порождением, лишенным всякой морали и нравственности. На одном американском сайте Анника нашла карикатуру, на которой фон Беринг была изображена с рогами и хвостом, а на другой — Альфред Нобель в образе чудовища Франкенштейна с подписью: «Этого добивается Нобелевский комитет?»

Были также страстные статьи других исследователей, защищающие и оправдывающие решение Нобелевского комитета. Это были самозваные герои, сражавшиеся за искоренение всех болезней человечества.

Вопрос шел о том, допустимо ли использовать яйцеклетки, оставшиеся после операции искусственного осеменения, для того чтобы выращивать из них стволовые клетки и использовать их в дальнейших исследованиях. Эта методика известна под названием лечебного клонирования. Ученые использовали ее для клонирования овечки Долли.

Самым известным поборником исследований стволовых клеток в США был ныне покойный Кристофер Рив, актер и кинозвезда, знаменитый супермен, сломавший себе шею, упав с лошади во время скачки. Вместе с семью учеными он подал в суд на Джорджа Буша за наложение запрета на исследования стволовых клеток. До самого конца Рив надеялся, что новые способы лечения позволят ему снова встать на ноги.

Анника просмотрела массу информации. Никогда бы она не подумала, что в Интернете так много сведений на эту тему.

Она нашла обзорную статью о книге, озаглавленной «Этика и генные технологии: философские и религиозные аспекты генных технологий, исследований стволовых клеток и клонирования», откуда узнала, что наибольшее сопротивление этим исследованиям оказывают воинствующие католики и протестанты. Западная культура стала настолько индивидуализированной, что человеческие эмбрионы считаются в ней личностями, имеющими права.

Напротив, иудаизм не считает чем-то запретным модификацию человеческих зародышей. Спасение жизни взрослых людей считается более важной задачей, чем соблюдение прав эмбриона. Люди выступают помощниками Бога в деле улучшения его творения: ибо наша задача плодиться и размножаться, заполняя Землю и подчиняя ее. Если генные исследования помогают нам это делать, тем лучше.

Даже мусульмане считают, что генетические исследования вполне разумны и позволительны. Большинство исламских религиозных экспертов считают, что исследования допустимы, так как их цель — облагодетельствовать человечество. По мнению мусульман, человеческий эмбрион обретает душу только через сто двадцать дней после зачатия.

Значит, если за покушением стоит «Аль-Каида», то мотивом стало не содержимое пробирок Аарона Визеля, подумала Анника, возвращаясь к Каролине фон Беринг.

В телефонном справочнике у убитой было три номера. Зарегистрированы они были одновременно на имя ее мужа, Кнута Яльмарссона. Домашний адрес: Леркстан, район Эстермальм. Очень уютный район Стокгольма.

Анника позвонила по всем трем телефонам. По первому номеру звонок был перенаправлен на выключенный сотовый телефон, обслуживавшийся «Телией». По второму номеру Анника попала на факс. По третьему номеру прозвучало двадцать гудков, но никто не ответил.

Она положила трубку на рычаг и задумалась. Из этого статью не сошьешь. Она посмотрела на часы: половина первого. Не позже пяти часов надо забрать детей. Кроме того, надо зайти в магазин. Сегодня ее очередь готовить обед. Сегодня пятница, значит, надо приготовить что-нибудь особенное. Она вздохнула, подняла трубку и заказала такси.


На улице похолодало. Снег стал валить не так густо, так как снежинки уменьшились в размерах. Мелкие, колкие, они неистово кружились на ветру, заставляя прохожих кутаться в шарфы и накидывать капюшоны. Люди, словно черно-серые тени, текли по растоптанной слякоти тротуаров. Анника откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чтобы не видеть этого зрелища.

Реальность ускользала, и Анника не сопротивлялась. Она даже задремала, откинув голову на подголовник сиденья. Машина зигзагами пробиралась в плотном потоке уличного движения. Приоткрыв рот, она проспала всю дорогу от Санкт-Эриксгатан до Каролинского института в Сольне — сразу за чертой города.

Когда машина свернула на дорогу, ведущую на территорию института, Анника едва не упала на заднее сиденье и проснулась. Она расплатилась и, пошатываясь спросонья, вышла из машины перед двухэтажным зданием из красного кирпича, с высокими стрельчатыми окнами.

Анника шагнула к входной двери и нажала кнопку домофона.


Здание показалось Аннике холодным, заброшенным и скорбным. Анника подошла к Нобелевскому кабинету и уже собралась постучать, но дверь открылась, и на пороге показалась женщина с растрепанными волосами и покрасневшими от слез глазами.

— Что вам угодно?

Перед Анникой стояла маленького роста полная женщина с рыжими, крашенными хной волосами, в белой блузке и светлых брюках.

Анника мгновенно ощутила привычную неловкость, которая охватывала ее всякий раз, когда приходилось общаться с родственниками и коллегами безвременно умерших людей.

— Я хотела бы задать несколько вопросов о Каролине фон Беринг, — сказала она, вдруг смутившись и не зная, надо ли протянуть руку.

Женщина шмыгнула носом и недоверчиво посмотрела на Аннику:

— Какие вопросы?

Анника поставила сумку на пол и протянула руку.

— Анника Бенгтзон, — представилась она. — Я из газеты «Квельспрессен». Мы — и это вполне естественно — пишем о страшном событии в ратуше и поэтому хотим рассказать о Каролине фон Беринг.

Женщина поколебалась, но руку не протянула.

— Я понимаю, — сказала она. — Так о чем вы хотите писать?

— Мне представляется, что она никогда не выставляла напоказ свою личную жизнь, — ответила Анника. — Естественно, мы отнесемся к ее памяти с должным уважением. Но в своей профессиональной жизни она была публичным человеком, и мне хотелось бы задать несколько вопросов о ее работе и позиции в Нобелевском комитете.

— Почему вы решили, что об этом надо спрашивать меня?

Анника показала на табличку на двери «Нобелевский кабинет».

— Нет, нет. — Женщина достала из кармана платок и высморкалась — Я работаю не здесь.

Теперь она сама протянула Аннике руку.

— Биргитта, — сказала она, — Биргитта Ларсен. Я сотрудница Кари. Точнее… была ее сотрудницей. Коллектив, естественно, остался, хотя самой Кари уже нет. Я не знаю, как выразить, но вы сделаете это лучше меня, вы ведь владеете словом, не правда ли?

Анника замешкалась с ответом, но он, видимо, не интересовал Биргитту Ларсен.

— Здесь работают сотрудники администрации. — Женщина ткнула пальцем через плечо и пошла по коридору. — Ассамблея и комитет состоят из работающих профессоров, а их рабочие места разбросаны по территории института. Что вы хотите знать?

Биргитта остановилась и посмотрела на Аннику так, словно только что ее заметила.

— Мне хотелось просто поговорить с человеком, лично знавшим Каролину, — ответила Анника, — который смог бы рассказать, что она была за человек и коллега.

— Хорошо, — согласилась Биргитта. — Давайте где-нибудь присядем.

Женщина, стуча каблуками, пошла по коридору, и Анника последовала за ней, с трудом переставляя ноги. Сказался сон в такси. Анника никак не могла стряхнуть с себя сонное оцепенение.

Дойдя почти до входной двери, Биргитта Ларсен свернула налево, и они с Анникой оказались в небольшом конференц-зале с проектором и телевизором на колесиках.

— Здесь мы проводим небольшие совещания, например собрания Нобелевского комитета. Эта картина называется «Зеркало», — сказала она, показав на черно-белые квадраты на восточной стене зала.

Анника оглядела помещение. Внимание привлекало окно, странно расположенное в самом углу, у края стены.

На улице начало темнеть, свет, проникавший снаружи, приобрел свинцово-серый цвет.

— Вы тоже работаете здесь, в Каролинском институте? — спросила Анника, усаживаясь за большой круглый стол.

— Я профессор биолого-физиологического факультета, — ответила Биргитта, прочитав удивление во взгляде Анники. — Кари работала на факультете эпидемиологии и молекулярной биологии.

— Насколько хорошо вы были знакомы с Каролиной? — спросила Анника, доставая из сумки блокнот.

Профессор остановилась у окна рядом с телевизором и принялась смотреть на тающие на земле снежинки.

— Мы одновременно защитили докторские диссертации, — сказала она. — Нас было в то время несколько женщин, и мы защищались в одно время. Тогда это было необычно, хотя мы окончили докторантуру всего двадцать пять лет назад.

Она обернулась и посмотрела на Аннику.

— С ума сойти, как быстро летит время, не так ли?

Анника кивнула.

— Каролина была самой молодой из нас, — сказала Биргитта Ларсен. — Она всегда была самой молодой.

— Из этого я могу заключить, что она была очень талантлива, — сказала Анника.

Биргитта села за маленький боковой столик.

— Да, она была талантливой и успешной, можно сказать и так, — устало произнесла Биргитта Ларсен. — Каролина стала одним из самых выдающихся иммунологов Европы в восьмидесятые годы, хотя в Швеции этого до сих пор многие не понимают.

— Какими исследованиями она занималась?

— Она совершила прорыв после публикации статьи в «Сайенс» в октябре 1986 года. Эта статья вызвала большой резонанс во всем научном сообществе. Она развила результаты Худа и Тонегавы, открывших и выделивших гены иммуноглобулинов.

Биргитта Ларсен внимательно посмотрела на Аннику, стараясь понять, дошла ли до нее суть.

— Речь идет о рецепторах Т-клеток, — пояснила женщина, — за которые Тонегава получил Нобелевскую премию.

Анника кивнула, хотя не поняла ни слова и написала: «худ тонегава иммуноглобулиновые рецепторы т-клеток».

— Вы оставались хорошими подругами?

Биргитта Ларсен перевела взгляд на «Зеркало». Анника заметила, что глаза женщины снова наполнились слезами. Биргитта достала из кармана платок.

— Да, всегда. Думаю, я знаю ее лучше, чем кто-либо другой.

Анника скосила взгляд на блокнот и поняла, что пути назад нет, что надо продолжать спрашивать и выудить из Ларсен всю информацию, какую может дать плачущая потрясенная женщина.

— Каким она была человеком?

Биргитта Ларсен вдруг рассмеялась.

— Тщеславным, — громко произнесла она. — Девичья фамилия Каролины Андерссон, фон Беринг — это фамилия ее первого мужа, и она сохранила ее, когда вышла замуж за Кнута. Фамилия Яльмарссон не откроет вам ни одной двери в медицинском мире, но фон Беринг… Ха! Она была просто счастлива, так как все думали, что она родственница старика Эмиля. Того, который открыл сыворотку и вакцину.

Анника кивнула. Это она знала.

— Детей у нее не было, это вам, конечно, тоже известно, — продолжала Биргитта. — Нет, Кари ничего не имела против детей, она была бы счастлива их иметь, но их не было, и думаю, это ее не сильно огорчало. Это звучит странно, да?

Анника тяжело вздохнула, подбирая слова для ответа, но профессор заговорила снова:

— Кари жила своей работой, она была истинной феминисткой. Она всегда старалась продвигать талантливых женщин, хотя и не афишировала это. Если бы она это делала, то никогда в жизни не стала бы председателем Нобелевского комитета — вы же понимаете?

Анника снова безмолвно кивнула.

— Это очень трудно — всегда стоять за женщин, но не иметь возможности открыто драться за их права, так как если бы Кари на это решилась, то поставила бы под угрозу свою карьеру, а этого она не могла допустить ни при каких обстоятельствах. Она была более ценной для науки как пример исследователя, а не как борец. Думаю, что с этим согласилось бы большинство людей…

Биргитта Ларсен замолчала и посмотрела в окно. На улице между тем стало совсем темно.

— Как воспринимала Каролина критику решения о присуждении премии Визелю и Уотсону?

Профессор ответила бесцветным тоном:

— Кари изо всех сил боролась за присуждение премии этой работе. Она понимала, что Нобелевской ассамблее придется жарко, но настаивала на этом решении невзирая ни на что.

— Вы не думаете, что это покушение как-то связано с присуждением премии?

Биргитта Ларсен посмотрела на Аннику так, словно увидела ее впервые.

— Что вы сказали? — спросила она. Лицо ее стало непроницаемо суровым.

Анника ощутила неловкость и с трудом сглотнула слюну.

— Или вы думаете, что это была чистая случайность? Может быть, мишенью был Визель, а Каролина просто оказалась в неудачном месте в неудачное время?

Профессор резко поднялась и уставилась на Аннику.

— Мне не нравятся ваши инсинуации, — резко произнесла она. В глазах Биргитты снова блеснули слезы. — Вам лучше уйти.

— Что я сказала не так? — удивленно спросила Анника. — Я чем-то вас расстроила?

— Пожалуйста, покиньте здание!

Анника положила блокнот в сумку.

— Спасибо за то, что уделили мне время, — сказала она, но женщина, не оборачиваясь, продолжала упрямо смотреть в окно.


Снегопад прекратился, похолодало.

У Анники совершенно окоченели ноги, когда наконец подъехало такси.

— «Квельспрессен»? — спросил шофер, когда она назвала адрес. — Знаете, мне думается, что вы пишете в своей газете много всякой ерунды. Как на телевидении — голые девки и жулики-политики. Я ее не читаю.

— Откуда вы тогда знаете, что в ней пишут? — устало поинтересовалась Анника, доставая из сумки сотовый телефон.

— Ну, я просто знаю, что там пишут всякую ерунду про мусульман, о насилиях и взрывах…

Этот человек сам был иммигрантом. Об этом свидетельствовал его сильный акцент.

— Вчера мы напечатали статью, где говорилось о том, что большинство мусульманских ученых высказываются в пользу работ со стволовыми клетками, ибо Коран учит, что эти исследования сулят благодеяние человечеству, — солгала Анника. — Вы не уменьшите громкость радио, чтобы я могла поговорить по телефону?

Шофер выключил приемник и не произнес больше ни слова.

— Как прошла пресс-конференция? — спросила Анника, когда Берит ответила.

— Полиция работает в тесном контакте с немецкими коллегами. Представители полиции намекают, что скоро начнутся аресты подозреваемых, — сказала Берит. — Спикен был прав, говоря, что они ждут, когда случится что-нибудь еще. В то же время полицейские говорят, что разрабатывают и другие версии. Как твои успехи?

— Нормально. Я поговорила с расстроенной коллегой. Но многого из этого не выудишь. Так что значит «другие версии»?

— Как я понимаю, они ищут следы исключительно в группах, близких к «Аль-Каиде». Думают, что целью был израильтянин, а Каролина убита случайно.

Такси выехало на Эссингское шоссе. Оно было забито автомобилями, и Анника нервно посмотрела на часы. Четверть четвертого. Начались обычные для пятницы пробки.

— Мне кажется, что за этим убийством едва ли стоит «Аль-Каида», — сказала она. — Если бы «Аль-Каида» хотела испортить нобелевский банкет, они взорвали бы всю ратушу. Они никогда не совершают точечных терактов, а потом не убегают, убив не того человека.

Берит тяжело вздохнула.

— Я знаю, — сказала она, — но что мы можем сделать? Они разрабатывают этот след, а значит, мы должны о нем писать.

— Мы можем найти людей, которые поднимут их на смех, — возразила Анника. — Людей, которые проведут параллель с Хансом Хольмером и глупой упертостью в отношении курдского следа в убийстве Улофа Пальме.

Ни для кого не было секретом, что убийство премьер-министра Швеции так и не было раскрыто, не в последнюю очередь потому, что руководитель расследования целый год цеплялся за версию связи убийства с заговором Курдского движения за независимость.

— Насколько вероятно, что нам позволят опубликовать такую статью? — устало спросила Берит, и Анника поняла, что коллега права. Газета никогда не пойдет на публикацию статьи с критикой полиции в такой момент. Полиция с помощью конкурентов просто заткнет им рот.

— Встретимся в редакции? — спросила Анника.

— Нет, я, наверное, немного задержусь. Я как раз еду в больницу к охраннику. Ты работаешь в выходные?

— Меня никто об этом не просил, — ответила Анника.

— Хорошо. Хоть немного отдохнешь, — сказала Берит, собираясь отключиться.

— И еще одно, — торопливо произнесла Анника Бенгтзон. — Зачем кому-то понадобилось убивать Каролину фон Беринг?

— Ну, будем надеяться, что среди «других версий» полиции есть и эта…


Анника забрала Эллен из садика всего лишь с пятнадцатиминутным опозданием. После обеда девочка поспала, а это означало, что спать сегодня она не ляжет до полуночи.

Детский сад Калле находился в соседнем здании. Пытаясь одеться, он неловко упал на пол.

— Я хочу умереть! — простонал он.

Анника бросила на пол сумку, присела на скамеечку и посадила сына на колени.

— Ты же знаешь, как я люблю моего маленького мальчика, — зашептала она ему в ухо и качая его на ноге. — Ты же самый дорогой, самый важный для меня человек. Как прошел сегодня день?

— Все глупые! — запальчиво крикнул Калле. — Все глупые, а ты глупее всех. Я хочу умереть!

Когда Калле в первый раз вдруг объявил о своем нежелании жить, Анника была потрясена до немоты, но, поговорив с медсестрой из детского психологического центра, немного успокоилась. Шестилетние дети часто переживают нечто вроде пубертатного периода со вспышками ярости и резкими колебаниями настроения.

Четырехлетняя Эллен, широко раскрыв глаза, молча смотрела на разбушевавшегося брата. Анника притянула к себе дочку и обняла ее.

— Хочешь, мы пойдем в магазин и купим тебе каких-нибудь сладостей?

Калле вытер слезы и, извиваясь, попытался соскользнуть с материнских колен.

— Я тоже хочу сладостей! — закричал он. — И хочу газировки!

Анника крепко прижала к себе сына.

— Перестань кричать, — внушительно и довольно громко сказала она. — Ты, как и Эллен, сможешь выбрать себе любые сладости, какие захочешь. Но газировки сегодня не будет.

— Я хочу газировку! — снова завопил Калле, попытавшись вырваться.

— Калле, — стиснув зубы, хладнокровно произнесла Анника, — успокойся, или ты не получишь никаких сладостей. Ты меня слышишь? Ты помнишь, что было в прошлый раз?

Мальчик застыл на коленях матери, широко открыл глаза и перестал сопротивляться.

— Ты не купила мне конфет, — сказал он, и нижняя губа его предательски задрожала.

— Вот именно, — сказала Анника. — Но сегодня я куплю тебе конфет, потому что ты перестал кричать и не будешь капризничать из-за газировки. Идет?

Ребенок кивнул, и Анника, повернувшись к дочке и поцеловав ее в лобик, спросила:

— Как прошел день, девочка?

— Я нарисовала для тебя картинку, мамочка, — ответила Эллен, обвив ручками шею матери.

— Чудесно, — прошептала Анника, чувствуя, как на глаза ее навертываются жгучие слезы.


За продуктами они пошли в кооперативный магазин на углу Кунгсхольмсгатан и улицы Шееле. Не обошлось без происшествий. Эллен уронила конфеты, и их тут же разметали по полу колесами тележек. Калле опять устроил скандал из-за газировки.

На лбу Анники блестели крупные капли пота, когда она втащила в прихожую сумки с продуктами.

— Включайте телевизор, — сказала она Калле и Эллен. — Скоро начнется детская программа.

Она повесила в шкаф свою и детскую одежду, поставила обувь на полку в прихожей, потом отнесла продукты на кухню и принялась выкладывать их на стол.

Черт, она забыла купить соль.

Анника почистила картошку, нарезала лук, потом порубила свинину. Пока закипала картошка, она пожарила лук и выложила его в мелкую кастрюлю. Потом обжарила мясо с беконом, думая, как обойтись без соли. Наконец придумала — Оставшееся в сковородке масло вылила в кастрюлю.

Она накрыла стол и зажгла свечи, когда пришел Томас.

Он вошел на кухню в расстегнутом пиджаке, ослабляя на ходу узел галстука.

— Думаю, что у меня все на мази, — сказал он, небрежно целуя жену. — Эта работа как раз для меня. У меня идеальное резюме, а при моих связях в департаменте едва ли кто-то сумеет меня обойти. Ты приготовила салат?

Он встал у стола, созерцая приготовленное Анникой пиршество.

— Мы ведь договаривались добавлять зелень, — сказал он, обернувшись к жене.

— У нас есть зелень, — ответила Анника.

«У меня тоже был хороший день, — подумала она. — Я съездила в Каролинский институт, поговорила с коллегой убитой фон Беринг. Полиция напала на след террористической организации в Германии, и я сходила в магазин и купила еду».

Вслух она сказала:

— Займись детьми, а я пока нарежу салат.

Она пошла к холодильнику, давясь горькими слезами.

Суббота. 12 декабря

Джемаль Али-Ахмед проснулся от нестерпимо яркой вспышки и оглушительного грохота. Он сразу понял, что произошло. Это был взрыв, покушение. Война началась. Она бесцеремонно вломилась в его дом. Или в дом его родителей, в дом его детства в далеком Ал-Азрак-аш-Шамали? Джемаль явственно услышал, как кричат козы, как падают бревна дома.

«Дети, — вдруг подумал он, протянув руки к пылающему свету. — Аллах, защити девочек, спаси моих дочек».

Он вскочил, с трудом выбравшись из низкой кровати на колесиках, и только теперь понял, где находится. Слава Аллаху, он в своей квартире.

Мгновенное облегчение сменилось дикой паникой. Что случилось? Где жена?

— Фатима! — закричал он, но от дыма в горле запершило и голос пресекся.

Вокруг не было ничего, кроме слепящего огня. В комнате рокотали отголоски грохота. В носу застряла сильная боль, из глаз струились слезы.

Откуда-то слева раздался голос жены:

— Джемаль, у нас пожар! Наш дом горит!

Это не пожар, подумал он. Это что-то другое.

— Джемаль, — задыхаясь и хрипя, кричала Фатима, — девочки, Джемаль, спаси девочек!..

Джемаль зажмурил глаза и, как был в пижаме, пополз к двери гостиной. Что бы ни случилось, он должен вывести дочерей, если только уже не поздно! Двигаться было трудно, как в кошмарном сне. Он попытался позвать девочек, но голос отказывался повиноваться. Он зарыдал, ухватившись за дверной косяк.

— Сабрина, — наконец крикнул он, — папа сейчас спасет тебя!

Вдруг он увидел, что в дверном проеме стоит безликая фигура и целится в него из автомата. Через мгновение свет померк в его глазах.


Томас сидел за столом, читая спортивный раздел газеты, демонстративно отгородившись от всего остального мира. Дети отнимали друг у друга бутерброд. Анника пыталась читать новости, но сдалась, когда Эллен опрокинула на пол чашку с шоколадным коктейлем.

— Знаете что! — возмутилась Анника. — Вставайте и вытирайте пол, а потом марш умываться и одеваться.

— Почему я? — захныкал Калле. — Это же она разлила!

— Вот тебе салфетка, — сказала Анника, дав ему кусок бумажного полотенца. — Вытирай. Эллен, вот тебе салфетка. Вытирай.

— Ты помнишь, что мы сегодня идем пить грог? — спросил Томас из-за газеты.

Дети вытерли лужу, побросали салфетки в мусорное ведро, а Анника, захватив с собой бутерброд, чашку кофе и утреннюю газету, пошла в гостиную. Положив развернутую газету на кофейный столик, она включила телевизор.

На экране она увидела подразделение вооруженных до зубов полицейских, врывающихся в какую-то квартиру. Картинка поколебалась, потом экран заполнился белой вспышкой. В левом верхнем углу она прочитала текст: «Бандхаген. Сегодня утром…»

— Что за черт?.. — Анника положила бутерброд на стол. — Томас! Ты это видел?

В ответ она услышала, как муле включил в ванной душ.

Бесстрастный голос за кадром объявил, что отряд полиции быстрого реагирования взломал дверь съемной квартиры в Бандхагене в шесть часов восемнадцать минут утра. Полицейские застали террориста спящим в постели. Руководитель террористической ячейки был захвачен на месте. Две его дочери спали в своих комнатах.

На экране показали, как полицейские ведут в машину женщину в ночной рубашке.

— Черт их возьми! — возмутилась Анника. — Они совсем с ума посходили. Посмотрите на эту женщину — она же босая! Томас!

На экране снова возник ведущий, сообщивший, что утренний арест напрямую связан с покушением на нобелевском банкете, хотя полиция и не сообщила, в чем именно заключается эта связь. Вообще полиция была очень немногословна, сообщая об операции.

Очевидно, полицейские сняли на пленку всю операцию, и часть этого материала будет показана в дневных выпусках Шведского телевидения и ТВ-4.

В гостиную вошел Томас с зубной щеткой.

— Што шлучилось? — прошамкал он.

— Пойди выплюни пасту изо рта, — приказала Анника, и Томас исчез в ванной.

На экране возник новый, ранее снятый кадр. Какой-то чин из полиции безопасности объяснял, что операция была проведена в полном соответствии с законом о полиции.

«— Все полицейские власти обязаны через национальный центр связи информировать Национальную службу полиции о совершенном террористическом акте или об угрозе террористического акта, если это находится в юрисдикции полиции безопасности, — сказал этот чин.

— Значит, в этом случае у вас не было никаких сомнений? — спросил репортер за кадром.

— Нет, не было, — ответил офицер. — Мы опасались теракта, а так как параграфы третий и четвертый закона о терроризме гласят, что задачей национальной службы безопасности является „борьба с терроризмом на территории государства“, мы не испытывали ни малейших сомнений».

В заключение офицер сказал, что операция прошла на сто процентов успешно.

После этого снова были показаны леденящие душу кадры.

Сначала показали дом, едва видимый на фоне темного неба.

Потом на третьем этаже взорвалась детонационная граната, экран заполнила ослепительно-белая вспышка. Вскоре снова появилось изображение. В окнах замелькали какие-то тени; камера заметно дрожала. У двери дома с визгом тормозили полицейские автомобили. Оттуда выскочили полицейские в бронежилетах с автоматами и бросились в дом.

В комнату вошел Калле, сел рядом с матерью и прижался к ней.

— Что они делают, мамочка? — спросил мальчик, видя, с каким вниманием Анника смотрит на экран.

— Полиция арестовала семью, чтобы задать ей несколько вопросов, — ответила Анника.

— Это опасная семья, мамочка?

Анника вздохнула:

— Не знаю, маленький, но не думаю. Во всяком случае, девочки, наверное, не опасны. А как ты думаешь? Посмотри на них.

Две полуодетые девочки-подростки в наручниках были препровождены в две машины.

Мальчик покачал головой:

— Я думаю, что им очень страшно.

Зазвонил телефон, и Калле воспринял это как сигнал к бегству.

Звонила Берит.

— Ты слышала, что произошло в Бандхагене? — спросила она.

— Это событие сейчас показывают по телевизору, — ответила Анника. — Какая здесь связь с убийствами на нобелевском банкете, о которой говорят полицейские?

— За этим я тебе и звоню, — сказала Берит. — Ты ничего не слышала?

— Я? — от души удивилась Анника. — Я только что проснулась. Что говорят в полиции?

— Говорят об агентурных данных.

— О нет, — простонала Анника. — Кто-то надавил на них и потребовал немедленных результатов.

— Может быть, — сказала Берит, — но только арестованная мать семейства поразительно схожа с тем фотороботом, который был составлен с твоим участием. Съемка невысокого качества, но, может быть, ты рассмотрела ее лицо?

Анника собралась было ответить, но передумала.

Что она может сказать? Что она может говорить, а что нет?

— Фоторобот был опубликован в открытой печати, и видно, что эта женщина нисколько не похожа на убийцу, — осторожно сказала она. — Кроме того, я не уверена, что могу что-то говорить.

Берит тихо вздохнула.

— Да, дело действительно запутанное, — сказала она. — Я понимаю, что ты в безвыходной ситуации, но это делает затруднительным и наше положение. Мы вынуждены ходить вокруг тебя на цыпочках, чтобы узнать вещи, которые тебе уже известны.

— Слушай, — сказала Анника, выпрямившись. — На самом деле я ничего не знаю, кроме того, что какая-то женщина наступила мне на ногу, когда я танцевала в Золотом зале. Полиция ничего не сообщила мне о том, что произошло в Бандхагене или в Берлине. Я не имею ни малейшего представления о том, что у них на уме. Тот факт, что я оказалась на месте преступления, не может помешать мне работать над собственной версией.

Было слышно, как Берит зашуршала чем-то на противоположном конце провода.

— Понимаю, — тихо сказала она. — Но я думаю, что ты можешь спокойно отдохнуть в выходные. Патрик работает с полицией, а я делаю все остальное. Мы увидим тебя в понедельник?

Некоторое время на линии вибрировало напряженное молчание.

— Конечно, — ответила Анника.

Она положила трубку, чувствуя в душе невыразимую пустоту.

Когда ей в последний раз звонили, чтобы сказать, что она может не работать?

— Кто это был? — спросил Томас от двери, вытирая полотенцем свежевыбритый подбородок.

— Берит из газеты. Она…

Томас уронил полотенце на пол.

— Как все это знакомо! — в сердцах воскликнул Томас. — Только потому, что мы договорились поехать к моим родителям на грог, ты говоришь, что тебе надо работать. Я знал, что так и будет!

— На. самом деле так не будет, — сказала Анника, вставая.

Она подняла с пола полотенце и протянула его мужу, заметив на ткани кровь. Томас порезался, пока брился. Он отвернулся, не взяв полотенце, и Анника молча смотрела на его широкие плечи, когда он снова исчез в ванной. В душе всколыхнулись самые противоречивые чувства. Как ей хотелось до него достучаться. Как ненавидела она его самодовольство. Как отвратительна была ей мысль о той интрижке, которая была у него с той блондинкой из областного совета, шлюшкой Софией Гренборг.

Да, у них был роман, но Анника положила ему конец.

«Это осталось позади, — подумала она. — Теперь у нас снова все хорошо».


Вечеринка у родителей мужа в Ваксхольме прошла натужно, как Анника и опасалась. Загородный дом, построенный на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, был полон радостных и восторженных провинциалов в пиджаках и начищенных до блеска ботинках. Анника шла по дому, держа за руки обоих детей. Дети были тщательно одеты, причесаны и послушны. В каждом дверном проеме толпились люди, мешая проходу. Анника почувствовала, как под грудью у нее выступил пот. Вспотели и детские ладошки. Скоро они станут такими скользкими, что их станет невозможно удержать.

Большинство гостей были членами местной деловой ассоциации, в совете которой отец Томаса состоял уже без малого тридцать лет. Разговоры крутились вокруг туристов: сколько их и как привлечь больше. Люди рассуждали о бизнесе, который оживает только в летние месяцы, когда появляются клиенты, которые в остальное время пользуются услугами фирм, работающих круглый год. Говорили о рождественском базаре, который начнет работать со следующей недели.

Только в одном месте говорили о последних событиях.

— Хорошо, что полиция захватила этих нобелевских террористов, — говорила пожилая дама с крашенными синькой волосами своей знакомой — седой даме.

Анника, не останавливаясь, прошла мимо, стараясь найти что-нибудь съестное для детей.

— Вы представляете: «Аль-Каида» в Стокгольме! — вещал какой-то мужчина. — Кто знает, не появятся ли они и у нас в Ваксхольме?

Анника прошла дальше, таща детей на кухню.

— Да, но должен сказать, что эти нобелевские банкеты сильно приукрашены. Еда всегда успевает остыть, прежде чем до нее добираются гости.

Это говорил сравнительно молодой полный мужчина, работавший в том же банке, что и первая жена Томаса.

— Это не так, — поправила его Анника. — Это миф, распространяемый людьми, которых не пригласили на банкет, хотя они на это сильно рассчитывали.

Разговор стих, и мужчины удивленно воззрились на Аннику.

— Понятно, — сказал толстяк, приглядываясь к черным джинсам и слишком большому для Анники жакету. — Ну, вам, видимо, лучше знать?

— Еда горячая. Невкусная, но горячая, — сказала Анника и подтолкнула детей к двери кухни.

На кухне тоже было многолюдно — в основном женщины в практичных туфлях и опрятных платьях. Дамы болтали и смеялись, держа в руках бокалы вина — теперь это было бургундское, сменившее грог.

— Анника, — обратилась к ней Дорис, мать Томаса. — Не поможешь с подносами? Я бы сама все сделала, но ты же знаешь, что у меня с ногами…

Рядом с Дорис стояла Элеонора, бывшая жена Томаса. Элеонора и свекровь продолжали дружить после развода, и это только усугубляло чувство неполноценности, терзавшее Аннику всякий раз, когда она сталкивалась со свекровью.

— Надо сначала покормить детей, — сказала Анника, притворяясь, что не замечает Элеонору. — Потом я с удовольствием обслужу гостей. Можно, я сделаю несколько бутербродов?

Бледные губы Дорис побледнели еще больше.

— Но, моя дорогая, — скучным голосом протянула она, — здесь же полно еды.

Анника посмотрела на подносы: крошечные канапе с селедкой, креветками и мидиями.

Она наклонилась к Калле.

— Ты видел папу? — спросила она тихо, и мальчик покачал головой.

Анника взяла детей за руки и вышла из кухни, снова окунувшись в людское море.

Она нашла Томаса в винном погребе, где он разговаривал с Мартином, нынешним мужем Элеоноры. К этому времени Анника просто пропиталась потом.

Мартин, кажется, немного удивился, но Томас был весел и немного пьян.

— Проблема не в том, что полиция шерстит криминальные группировки, — горячо говорил Томас, расплескивая крепкий грог, стараясь жестикуляцией подтвердить свои слова. — Проблема в том, что действия полиции не регламентированы законом, ее невозможно контролировать. Поэтому нам надо разработать законодательство о том, как полиция должна обращаться с массой дополнительной информации, которую она получает в эти дни…

— Томас, — сказала Анника, стараясь привлечь внимание мужа, — детям надо что-то поесть. Я пойду куплю для них какую-нибудь еду.

— Делать вид, что нам не нужны новые законы — это все равно что прятать голову в песок…

— Томас! — повторила Анника, повысив голос. — Томас, я сейчас отвезу детей домой. Тебя кто-нибудь подвезет до дома?

Томас обернулся к жене, явно раздраженный тем, что она перебила его излияния.

— Почему? Почему ты хочешь уехать?

— Детям надо поесть. Они не будут есть селедку и мидии.

Мартин следил за перепалкой супругов, скрестив руки на груди и отклонившись немного назад, — крупный предприниматель взирает на копошащихся у его ног червей из среднего класса.

— Ну так дай им бутерброд или еще что-нибудь.

Томас был явно смущен появлением жены в погребе.

Анника утихомирила гнев, пожалев о своей вспышке.

— Ну, как знаешь, — сказала она.

Повернувшись, она вышла из винного погреба. Дети покорно потащились следом.


По дороге в Стокгольм Анника остановилась в «Макдоналдсе», купила детям «Хэппи-Мил», но ей самой кусок не лез в горло. После того как дети поели и разобрали игрушки, она отправила их в игровую.

Себе Анника купила кофе и села рядом с игровой комнатой, развернув газету.

Редакция этой газеты сумела набрать материал на специальный выпуск, где была помещена фотография ареста семьи в Бандхагене. Статью написал Боссе. Она провела пальцем по его фамилии, потом смущенно огляделась — никто не заметил, что она сделала?

В «Квельспрессен» не было ничего нового, во всяком случае, в раннем выпуске. Анника не питала иллюзий. Газета не блеснет оригинальными суждениями и не выскажет никаких мнений, отличных от преобладавших. Для этого у редакции просто не было времени.

Но если честно, то следовало признать, что во всех газетах, по сути, писали одно и то же с небольшими вариациями. Во всех статьях авторы придерживались мнения о террористической базе в Германии и считали организатором теракта «Аль-Каиду». Все считали, что целью террористов был Аарон Визель, а Каролина фон Беринг оказалась лишь случайной жертвой. Рядом с заголовком статьи о жизни Каролины была помещена фотография Боссе.

«Он пишет о том же, что и я», — подумала Анника и устыдилась собственной сентиментальности.

Газета, в которой работал Боссе, заявляла, что проведенное в Германии следствие привело к ощутимым результатам уже в ранние утренние часы, а «Квельспрессен» процитировала три источника, которые утверждали, что накануне вечером в Берлине были арестованы три человека.

Раненый охранник рассказал о стрельбе на берегу озера корреспондентам обеих газет и на фотографиях выглядел тоже совершенно одинаково. Говорили, что Визеля тайно вывезли из страны, но было неизвестно куда.

В нижнем углу первой страницы уместился короткий рассказ Анники о Каролине фон Беринг.

Другие газеты упражнялись в анализе, но это мало что добавило к общей картине.

Но «Квельспрессен» сделала одну вещь, до которой не додумались остальные газеты.

В разделе «Комментарии» профессор Ларс-Генри Свенссон из Каролинского института написал, что решение Нобелевского комитета было неэтичным и коррумпированным, но это заявление было сумбурным и плохо аргументированным.

Деятельность Каролинского института в настоящее время направляется рядом стремящихся исключительно к прибыли компаний, — писал профессор. — Нобелевский комитет делает приоритетными сомнительные исследования о происхождении жизни. Использование Нобелевской премии для. наживы достойно порицания по многим причинам, но в первую очередь потому, что это противоречит последней воле и завещанию Альфреда Нобеля…

— Мама, он бросил в меня мяч! — крикнула Эллен.

— А ты брось в него, — ответила Анника, продолжая читать.

То, что Визель и Уотсон были награждены Нобелевской премией, — уже скандальный факт. Каролина фон Беринг была неутомимой поборницей неоднозначного исследования стволовых клеток. Ее усилия решили исход дела. Визель и Уотсон получили премию. Можно только гадать о мотивациях Каролины фон Беринг. Мы не можем сбросить со счетов дебаты относительно целесообразности лечебного клонирования. Обсуждение этических вопросов ценности человеческой жизни не должно закончиться со смертью Каролины фон Беринг.

Кто, черт возьми, пропустил эту статью? Это уже на грани клеветы на убитую.

По всей вероятности, профессор вначале пытался пристроить свою статью в более солидную утреннюю газету, потом в несколько вечерних газет, но все они ее отвергли, и по вполне веским причинам.

— Мама! — закричал Калле. — Она меня ударила!

Анника сложила газеты и бросила их в сумку.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Знаете, куда мы сейчас поедем? Мы поедем смотреть дом!


Начало смеркаться, когда Анника подъезжала на машине по Винтервиксвеген к Юрсхольму. У обочин узкой дороги были видны засыпанные песком выбоины.

Припарковавшись у бордюра, Анника перевела рычаг в нейтральное положение и поставила машину на ручной тормоз.

— Ну и что вы об этом думаете, детки? — спросила она, обернувшись к сидевшим сзади Калле и Эллен. — Здорово будет здесь жить?

Дети оторвались от своих компьютерных игр и рассеянно посмотрели на белый дом, словно выплывавший из окружавшей его темноты.

— Там есть качели? — спросила Эллен.

— У тебя там будут собственные качели, — сказала Анника. — Хотите выйти и посмотреть?

— А можно туда войти? — спросил Калле.

Анника посмотрела на дом сквозь ветровое стекло.

— Не сегодня, — ответила она, глядя на стильное здание.

Вид на море, подумала она. Большой яблоневый сад, дубовый паркет, кухня с открытой планировкой и большая столовая. Синяя плитка в обеих ванных комнатах, четыре спальни.

Она вспомнила рекламные снимки интерьера в Интернете, светлую и просторную спальню, большие комнаты.

— А почему мы не можем войти? — спросил Калле. — Люди, которые здесь жили, еще не переехали?

— Мы еще не купили этот дом, Калле, — ответила Анника. — Поэтому у нас пока нет собственных ключей. Мы можем войти только вместе с риелтором, а его сегодня здесь нет.

— Где папа? — спросила Эллен, вдруг заметившая, что в машине нет Томаса.

— Папа приедет позже, он еще побудет у дедушки с бабушкой.

Анника заглушила двигатель. Наступила тишина, и в салоне стало темно.

— Мама, включи свет! — закричала Эллен, панически боявшаяся темноты, и Анника торопливо включила свет в салоне.

— Я выйду посмотрю, — сказала она. — Хотите пойти со мной?

Но дети уже снова углубились в свои игры.

Анника открыла дверцу и осторожно вылезла наружу, ступив на обледеневший бетон. С моря дул холодный, пронизывающий ветер. Воды не было видно, но Анника каждой клеточкой ощущала сырость. Вид на море в рекламе оказался на деле кусочком моря, видимым только из одной спальни на верхнем этаже, но какое это имело значение?

Анника захлопнула дверцу машины и подошла к забору.

Прошло всего три недели с тех нор, как она раскрыла старую маоистскую организацию в Лулео. При этом она обнаружила мешок с евро на сумму сто двадцать восемь миллионов шведских крон. В апреле она получит одну десятую часть этой суммы, иными словами, двенадцать миллионов восемьсот тысяч крон.

Этот дом в Юрсхольме она обнаружила до того, как на нее свалились эти бешеные деньги, — практически новостройка, в тихом месте и всего за шесть миллионов девятьсот тысяч.

Она купит этот дом за шесть с половиной миллионов, так как никто не предложил больше.

Контракт будет подписан первого мая, когда будут выплачены деньги. Они продадут квартиру на Хантверкаргатан весной. Анника уже договорилась с риелтором и оценила квартиру. Они выручат за нее три с половиной миллиона.

— Может быть, ты купишь лодку? — спросила как-то Анника, прильнув к Томасу.

Он поцеловал ее волосы и ущипнул за сосок.

— Может быть, пойдем приляжем? — прошептал он, но Анника оттолкнула его.

Нет, она не могла, не хотела близости и всякий раз отказывалась, когда он предлагал ей заняться сексом. Она сразу явственно представляла себе, как он целуется с Софией Гренборг на улице, возле торгового центра, где Анника их случайно увидела. В такие моменты она сразу представляла себе их потные, возбужденные тела, искаженные оргазмом лица.

— Мама, — крикнула Эллен, приоткрыв дверь машины, — я хочу пи-пи!

Анника вернулась к машине.

— Пойдем, я тебе помогу, — сказала Анника и извлекла дочку из машины.

В поисках укромного места она огляделась, посмотрела на небо, вершины деревьев, здания. В ясном небе одна за другой загорались звезды. Тишина казалась осязаемой и почти черной.

Дом, ее дом, стоял на перекрестке. Он был окружен разностильными домами — виллами начала прошлого века, кирпичными домами пятидесятых годов — с огромными окнами и массивными цоколями. В окнах зажигались огни, и они засветились в темноте, словно кошачьи глаза. Сквозь редкие деревья был виден соседний дом. Большие участки были отделены друг от друга живыми изгородями и заборами.

Внезапно ее поразила одна мысль: ее дом был единственным новым домом в округе. Он был к тому же самый маленький — всего сто девяносто квадратных метров.

— Где я буду писать, мама?

Анника обошла машину.

— Присядь здесь, все равно никто не видит.

Когда дочка стянула колготки и присела на корточки, Анника услышала шум мотора быстро приближавшейся машины.

Темноту прорезали ослепительные огни фар; яркий свет залил Аннику и ее машину. Это был темный большой «мерседес». Анника инстинктивно подняла руку, чтобы прикрыть глаза, но машина внезапно свернула.

Она въехала на дорожку — на ее дорожку, проехала мимо ее дома и въехала на лужайку соседнего участка.

— Какого черта?.. — вырвалось у Анники, и она сделала два шага к забору.

— Мама, я пописала, — объявила Эллен.

— Иди в машину, я сейчас, — сказала Анника и направилась к дорожке. Вся она была покрыта следами автомобильных шин. Следы шли во всех направлениях.

Анника ступила на замерзшую траву лужайки и осмотрела следы.

Самые глубокие колеи вели туда, куда свернул мерс. Она видела, как у машины зажглись стоп-сигналы. Потом она остановилась. Водитель выключил двигатель.

Высокий, мощного сложения человек вышел из машины и запер ее. Потом он поднял голову, посмотрел в направлении Анники, и она инстинктивно отступила в тень.

Он только что срезал путь, проехав к себе через ее участок. Какое удобство!

Мужчина тщательно стряхнул снег с ботинок и вошел в дом — причудливую виллу начала двадцатого века всю в башенках и шпилях.

Потом Анника снова посмотрела на замерзшую траву, стараясь определить, куда ведут другие следы, — они вели на другие участки, к другим домам.

— Мама, когда мы поедем?

В голосе Калле было такое отчаяние, что Анника решила отложить на будущее мысли о следах.

— Сейчас, — ответила она и пошла к дороге.

Подходя к машине, Анника столкнулась с какой-то женщиной, выгуливавшей собаку.

— Здравствуйте, — сказала женщина с едва заметной улыбкой.

— Здравствуйте, — ответила Анника и вдруг почувствовала, что сильно замерзла.

— Вы не знаете, этот дом продан? — спросила женщина, кивнув в сторону дома.

— Да, — ответила Анника. — Я его купила.

Женщина остановилась, не сумев скрыть удивления.

Собака резко натянула поводок.

— Как это мило, — сказала женщина, сняла перчатку и протянула Аннике руку. — Эбба Романова. Я живу вон там.

Потом она указала рукой на видневшийся неподалеку дом, и Анника увидела виллу с верандой и летним домом в саду.

— А это Франческо. — Она потрепала пса по холке.

— Но мы переедем сюда только в мае, — сказала Анника, открывая дверь машины.

— О, — сказала Эбба Романова, — как это чудесно. В мае здесь очень хорошо. Надеюсь, вам здесь понравится…

Анника шагнула к женщине и указала рукой на дом, к которому подъехал «мерседес».

— Вы, случайно, не знаете, кто живет в том доме?

Эбба Романова проследила взглядом за жестом Анники.

— Это дом Вильгельма Гопкинса, председателя Ассоциации владельцев вилл.

Потом женщина скорчила уморительную гримасу.

— Он немного чудаковат и эксцентричен, — сказала она и рассмеялась.

Смех был настолько заразительным, что засмеялась и Анника.

— Ну, я думаю, мы скоро увидимся, — сказала женщина, натянула на руку перчатку и направилась к дороге.

Анника подняла руку, чтобы остановить женщину и задать ей еще один вопрос, но та уже открыла калитку и исчезла на своем участке.

«Почему в моем саду так много автомобильных следов?»


Дороги в городе были забиты, машины еле тащились. Анника не нашла места для парковки на Хантверкаргатан, поэтому пришлось ехать к ратуше, где она едва отыскала место для легальной стоянки. Дети устали и замерзли, и Анника решила подъехать к дому на третьем автобусе.

Она подняла глаза к небу. В городе никогда не видно звезд. В городе никогда не бывает настоящей тишины и настоящей темноты.

«Мне нравится это, — вдруг подумала Анника. — Как это здорово, никогда не быть одной».

Она внимательно посмотрела на главный вход в ратушу в двадцати метрах от парковки. Тяжелые ворота были заперты. Никто не знал, как долго еще будет опечатан банкетный зал.

Прошло всего два дня, подумала Анника и вздрогнула.

Они пришли домой как раз к началу детской передачи по случаю рождественского поста.

Анника вышла на кухню и набрала номер сотового телефона Томаса. Абонент был доступен, но Томас не отвечал. Анника накрыла стол, вытащила из холодильника остатки — вчерашнюю свинину и бефстроганов, оставшийся с четверга.

Когда она поставила бефстроганов в микроволновку, раздался звонок в дверь.

Наверное, Томас забыл ключи, подумала Анника и пошла открывать.

Но это был не Томас — к Аннике пришла ее лучшая подруга Анна Снапхане.

— Господи, как же я ненавижу переезжать, — простонала Анна, плюхнувшись на скамейку в прихожей. — Не могу поверить, что у меня так много барахла. В сущности, ведь я такая идеалистка, не склонная к материализму…

— Гм, — хмыкнула Анника, глядя на джинсы от Армани и куртку от Донны Каран.

— Не надо на меня хмыкать, — обиженно сказала Анна. — Я уже почти все распаковала. Знаешь, у меня, оказывается, восемь ломтерезок для сыра. Представляешь? Это же смешно. У меня несколько коробок со старыми виниловыми пластинками… Они так много мне напоминают. Ты не хочешь посмотреть? Может быть, что-нибудь возьмешь?

Она вздохнула, видя, как Анника в притворном ужасе подняла руки.

— Ах да, ты же никогда не интересовалась музыкой, — разочарованно произнесла Анна.

— Миранда с Мехметом? — спросила Анника и побежала на кухню, где запищала микроволновая печь.

Анна ответила не сразу. Вслед за Анникой она вошла на кухню и облокотилась на посудомоечную машину.

— Разыгрываю счастливого члена семьи Мехмета и его беременной невесты, — тихо сказала она.

Анника ткнула вилкой в мясо.

— Хочешь чего-нибудь поесть? — спросила она.

— Нет, но я с удовольствием выпила бы бутылку доброго красного вина, — ответила Анна.

Увидев, как напряглась Анника, она рассмеялась.

— Я пошутила, — торопливо сказала она, — я больше не пью. К тому же я обещала.

— Тебе нравится квартира? — спросила Анника, наливая воду в кувшин.

— Не знаю, как насчет «нравится», — ответила Анна. — Очевидно, хорошо жить рядом с Мехметом, а значит, с Мирандой, но я не уверена, что арт-нуво — это мой стиль.

Анника опорожнила кувшин и налила в него свежую, более холодную воду. Щеки ее пылали, она почему-то испытывала внутреннюю неловкость. Анна Снапхане переехала в город, чтобы ее дочь могла быть ближе к отцу, чтобы она могла ходить в ту же школу и сохранила старых друзей. Когда на Аннику неожиданно свалилась куча денег, она, естественно, предложила Анне большую сумму в долг без процентов, чтобы та могла устроить свою жизнь. Когда выяснилось, что деньги будут только в мае, у Анны снесло крышу. Ей надо переехать сейчас, подходящая квартира продается только сейчас, она не может жить больше нигде. Анника выступила поручителем краткосрочного кредита до выплаты вознаграждения. Но теперь Анна считала свой переезд досадной неприятностью.

— Ты что-нибудь слышала о ТВ «Скандинавия»? — спросила Анника, чтобы сменить тему.

Анна фыркнула.

— Мои бывшие работодатели объявили, что не выплатят мне выходного пособия. Это единственное, что я от них услышала. Если я буду недовольна их отказом, то смогу подать на них в суд Нью-Джерси. Вот я и думаю, может, мне сесть в мой личный самолет и сгонять в Нью-Джерси…

Она шумно вздохнула:

— У меня хватает других проблем. Иногда я с трудом наскребаю денег на месячный проездной билет…

— Дети! — крикнула Анника в гостиную. — Ужинать!

— Я думала о том, чтобы читать лекции, — сказала Анна, переместившись за стол. — Думаю, я бы смогла сказать что-нибудь путное о том, как устраивать свою жизнь. Рынок обучения лидерству, самореализации и всему такому прочему очень велик. Как ты думаешь?

— Может быть, ты все же поешь? — спросила Анника. — Мы собираемся ужинать.

— Бефстроганов? Нет, спасибо.

— Могу сделать тебе салат, если хочешь, — предложила Анника.

Анна раздраженно заерзала по столу.

— Лучше скажи, как тебе моя идея?

— Дети, идите скорее, пока мясо не остыло! — крикнула Анника. — Ну что ж, лекции — это неплохо, но о чем ты будешь говорить?

— Как о чем? Конечно же о себе! — воскликнула Анна, всплеснув руками. — Я расскажу, как преодолела алкоголизм, как выбралась из канавы, потеряв работу директора телестудии, как смогла сохранить хорошие отношения с мужем, несмотря на то что он обзавелся новой семьей.

Пришли дети и взобрались на свои стулья.

— Мм, мясо, — восторженно промычала Эллен.

— Это бефстроганов, — наставительно произнес Калле. — Вкусно, как на нобелевском банкете, правда, мама?

Анника улыбнулась сыну, а Анна удивленно вскинула брови.

— Как ты влипла во все это? — спросила она. — Бедняжка, писать об этой чепухе. Неужели ты не могла отказаться?

— Все было совсем неплохо, — возразила Анника, — до того, как… ну, ты же знаешь. — Она замолчала и выразительно ткнула вилкой в сторону детей.

— Так что ты думаешь? — не отставала Анна. — Смогу я такими лекциями заработать себе на жизнь?

— Сможешь, — убежденно сказала Анника. — Темы эти достаточно специфичны, но у тебя получится. Я очень люблю слушать, как ты рассказываешь истории. Думаю, что многие станут сильнее, послушав тебя.

Анна широко улыбнулась и соскочила со стола.

— Я тоже так думаю, — сказала она. — Слушай, ты не одолжишь мне пятьсот крон? Переезд обошелся в сумасшедшие деньги. Я чувствую, что мне просто необходимо сходить в кино.

— В кино? — недоуменно переспросила Анника.

— Но я же теперь не пью, так что же прикажешь мне делать?

— Ничего не прикажу, — сказала Анника, поднимаясь из-за стола. — Подожди, сейчас принесу.

Она достала из кошелька свои последние пятьсот крон и отдала их Анне, понимая, что Томас придет в ярость оттого, что она отдала свои последние деньги за двенадцать дней до Рождества.

— О, какая ты прелесть! — воскликнула Анна и вприпрыжку помчалась в прихожую.

Анника слышала, как за подругой закрылась входная дверь, и почувствовала внутри неприятный холодок.

Томас по-прежнему не брал трубку сотового телефона.

Понедельник. 14 декабря

В понедельник, в пять часов тридцать две минуты утра в аэропорту Бромма приземлился самолет «Рейтеон-Хокер 800ХР» с бортовым номером N168BF. Этот небольшой реактивный самолет предназначался для перевозки шести — восьми пассажиров.

Правда, в это холодное звездное утро его ожидал один-единственный пассажир — Джемаль Али-Ахмед, сорокасемилетний отец двоих детей, проживавший в Бандхагене, южном районе Стокгольма.

Антон Абрахамссон, офицер шведской полиции безопасности, и двое его подчиненных должны были обеспечить экстрадицию подозреваемого в терроризме Джемаля от лица Шведского государства. Подозреваемого перевели в одно из помещений терминала. Он был сильно утомлен и с готовностью сотрудничал с полицией.

В ожидании самолета Антон Абрахамссон вышел на улицу.

Подчиненным он сказал, что ему надо поговорить с американцами.

Сегодня Абрахамссон впервые в жизни руководил операцией но экстрадиции.

«Ничего удивительного, что выбрали меня», — думал он, сильно топая ногами, чтобы не замерзнуть.

Этим делом он занимался с самого начала — с того момента, когда поступил экстренный вызов в ратушу. Потом Абрахамссон участвовал в налете на квартиру Джемаля. Вполне логично, что он должен участвовать и в завершении операции.

Абрахамссон испытывал странное волнение, хотя, казалось бы, не происходило ничего особенного. Шведская полиция регулярно сотрудничала со спецслужбами других стран — это была привычная рутина. Правительство приняло решение об экстрадиции накануне вечером. Подготовка к ней прошла без сучка и задоринки. Вероятно, решение было принято очень быстро. Обычно это делается во время утренних рабочих заседаний кабинета по четвергам, хотя на самом деле такие решения могут приниматься в любое время. Теперь Абрахамссону предстояло это решение выполнить.

Абрахамссону нравился аэропорт, нравилось стоять здесь в эту несусветную рань, нравилось его недвусмысленное и ясное задание. Американцы обещали приехать, забрать террориста и доставить его на родину, в Иорданию. Никто не стал возражать против их вмешательства — в конце концов, это позволит сэкономить деньги налогоплательщиков. Кроме того, всегда оставался риск, что заключенный может попытаться бежать. Правда, никто не сказал Абрахамссону, как именно это может случиться, но вся обстановка придавала событию суровый и значительный налет.

Наверное, удовлетворенности Абрахамссона способствовало воспоминание об участии в захвате террориста. Антон Абрахамссон стоял на лестничной площадке, когда штурмовая группа взломала дверь и бросила гранату. Абрахамссона изрядно контузило ударной волной, несмотря на то что он находился достаточно далеко от места взрыва гранаты. Террорист, несмотря на взрыв, сумел выбраться из своей комнаты, что говорит о его высокой профессиональной подготовке и высоком моральном духе. Да, твердый, видать, орешек.

«Хорошо, что мы от него избавимся», — подумал Абрахамссон и на мгновение вдруг представил себе своего страдающего коликой ребенка.

Самолет вырулил из темноты и остановился прямо напротив слабо освещенного входа в здание. Антон Абрахамссон инстинктивно отступил к стене. Реактивные двигатели ревели с такой силой, что в окнах терминала дребезжали стекла.

В воздухе резко запахло льдом и авиационным керосином. Абрахамссон еще раз потопал ногами, чтобы разогнать кровь и согреться. Он вдруг почувствовал себя одиноким и покинутым. Аэропорт только что открылся, но полеты регулярных рейсов начнутся через два часа.

К Абрахамссону подошел высокий, крепкого сложения мужчина с гладко выбритым лицом. На нем была теплая армейская куртка и высокие массивные ботинки.

— Привет, — сказал мужчина по-английски и легонько прикоснулся к плечу Абрахамссона.

Пилот приглушил двигатели. Теперь стало можно разговаривать.

Мужчина представился Джорджем и сказал, что работает на американское правительство, глядя на Абрахамссона светлыми дружелюбными глазами.

— Мы рады нашему взаимопониманию и эффективному сотрудничеству, — сказал американец.

Антон широко улыбнулся и ответил такой же любезностью.

— Это, конечно, будет необычный рейс, — продолжал американец. — На борту несколько парней из ЦРУ, которые присмотрят за этим типом во время полета. Мы не хотим никакого риска, пока будем в воздухе.

Антон Абрахамссон несколько раз моргнул от холода, а потом согласно кивнул. Значит, так положено. В конце концов, за безопасность полета отвечает командир корабля в соответствии с международным законодательством, и у Абрахамссона не было своего мнения на этот счет.

— Наши ребята будут в шлемах — ради собственной безопасности.

Антон снова кивнул.

— Кроме того, нам надо самим осмотреть заключенного перед посадкой в самолет. Надеюсь, вы не станете нам препятствовать.

Антон вдруг почувствовал, что разговор начинает действовать ему на нервы, несмотря на видимое дружелюбие американца.

— Ну, — сказал он, — наши врачи уже осмотрели мужчину, и могу вас уверить, что…

— Так надо, — безмятежно возразил Джордж. — Мы бы хотели составить собственную картину.

Антон Абрахамссон открыл, потом закрыл рот.

— Я понял, — произнес он наконец. — Но в таком случае я буду присутствовать при осмотре.

— Нет, — сияя белозубой улыбкой, ответил американец. — После приземления нашего самолета мы берем на себя всю полноту ответственности. Надеюсь, это вам ясно?

Теперь Антон счел нужным протестовать.

— Я представляю здесь шведскую полицию, — сказал он, слегка повысив голос. — Мы находимся на шведской территории, и именно шведская полиция несет ответственность, так как представляет официальную власть.

Американец не смог скрыть своего изумления.

— Конечно, конечно, — сказал он. — Все будет сделано по закону и вполне корректно.

Он шагнул вперед и взял Антона за плечо.

— Все будет хорошо, — ободрил он шведа. — Идемте?

Антон Абрахамссон зашагал вслед за американцем к терминалу, не в силах избавиться от смутного беспокойства.

Войдя в терминал, они быстро прошли в комнату, выделенную в распоряжение полиции безопасности.

В этой комнате содержался подозреваемый в терроризме Джемаль Али-Ахмед, связанный по рукам и ногам. Он провел здесь всю ночь. Лицо его было пепельно-серым. Коллеги Антона мирно дремали, сидя на стульях по обе стороны двери.

— Отлично, — произнес Джордж, оглянувшись. — Приступайте.

Обойдя Антона Абрахамссона, в комнату вошла группа людей в шлемах и комбинезонах. Лица людей были закрыты масками. Пришедшие принесли с собой какие-то инструменты.

Антон Абрахамссон открыл было рот, чтобы запротестовать, но Джордж вежливо, но твердо отвел его в сторону.

— Это займет не больше минуты, — с улыбкой произнес американец.

Подчиненных Абрахамссона оттеснили в угол вместе с их начальником. Они молча смотрели, как два человека в масках рывком поставили заключенного на ноги. Джемаль Али-Ахмед, не видевший их приближения, отреагировал инстинктивно: он метнулся к стене и дико закричал.

— Положите его на пол, — приказал Джордж.

— Ты не хочешь вмешаться? — спросил Антона один из полицейских.

— Как именно? — беспомощно ответил Абрахамссон.

Джемаля положили на пол, его глаза, в которых плескался невыразимый ужас, смотрели прямо на Антона.

— Помогите! — закричал Джемаль по-шведски. — Помогите мне!

Антон Абрахамссон смотрел на него, не в силах сдвинуться с места. Агенты ЦРУ сняли с вопящего человека ботинки, не обращая внимания на сопротивление. Трое агентов держали свою жертву, которая извивалась на полу, как червяк. С Джемаля срезали одежду — носки, брюки, нижнее белье, пиджак и рубашку.

— Осмотрите полости, — приказал Джордж, и его люди снова поставили заключенного на ноги. Глаза его были налиты кровью, по лицу текла слюна.

Агенты сорвали с него остатки одежды, и теперь заключенный стоял на полу холодной комнаты совершенно голый, со связанными руками и ногами. Когда его заставили открыть рот, он зарыдал. Все его жилистое тело сотрясалось от сильного озноба. Агент ощупал полость рта, посветил туда фонариком, потом проверил зондом слуховые проходы, прощупал мошонку и член.

Когда один из агентов вставил палец Джемалю в задний проход, мужчина взревел, как бык.

Антон Абрахамссон повернулся к своим подчиненным.

— Думаю, нам пора идти писать рапорт, — сказал он.

Шведские полицейские покинули помещение.

Эхо криков заключенного стихло, когда они закрыли дверь.


Анника вошла в здание детского сада вместе с детьми, таща сумки, набитые блестками, нарядами эльфов и булочками с шафраном для праздника святой Люсии. Шествие Люсии начнется в конце дня, но какое это имеет значение? Дети готовились к празднику несколько недель, так что праздник обещал быть удачным.

В детском саду было жарко и многолюдно. Эллен извлекла из сумки свои любимые мягкие игрушки, корону из электрических свечек и аккуратно положила все это на свою полку. Анника нервничала, потела и то и дело поглядывала на часы. С работы ей предстояло уйти в четверть четвертого, чтобы успеть на шествие святой Люсии. Томас уже сказал, что не сможет приехать — у него важная встреча с Пером Крамне, и отменить ее нет никакой возможности.

Наконец Эллен разобралась со своими вещами, и Анника сдала ее на руки воспитательницам, которые накрывали завтрак.

— Она уже поела, — сказала Анника и повела Калле в находившийся по соседству детский сад для шестилеток.

Не успели они войти, как Калле бросился в самую гущу какой-то кучи-малы. Все утро Калле хныкал и капризничал, говоря, что хочет быть не эльфом, а вампиром. Анника терпеливо, несколько раз объяснила ему, что на шествии святой Люсии не бывает вампиров, и Калле, пошмыгав носом и поскрипев зубами, согласился с мамой.

Воскресенье прошло тихо и мирно. Томас вернулся домой из Ваксхольма под утро, в воскресенье с утра мучился от похмелья и почти весь день провел за компьютером. Анника начала вместе с детьми готовиться к Рождеству, убралась в доме и ухитрилась кое-что узнать о профессоре Ларсе-Генри Свенссоне и его связях с Каролинским институтом. В обед они заказали пиццу на дом.

Анника оставила детей в саду и помчалась на работу.

Она всегда испытывала чувство облегчения, когда закрывалась дверь садика. Можно было на несколько часов сосредоточиться на своих делах. Теперь можно будет беспрепятственно пользоваться собственными мозгами до трех часов сорока пяти минут. Только начало светать. День обещал быть ясным и холодным.

Вытащив из сумки сотовый телефон, Анника набрала прямой номер Спикена в новостной редакции. Спикен приветствовал ее своим обычным ворчаньем.

— Через полчаса в зале Валленберга в Каролинском институте состоится пресс-конференция, — сказала Анника. — Как ты думаешь, не стоит ли на ней побывать?

Спикен простонал что-то нечленораздельное — словно положил в рот кусок жевательного табака.

— Нам это нужно?

— Наверное, Нобелевский форум сделает какое-то заявление, — сказала Анника. — Мне кажется, что Нобель и Каролинский институт — это довольно интересные темы в настоящий момент, или я не права?

Спикен зашуршал какими-то бумагами.

— Сегодня недостаточно, чтобы материал был просто интересным, — возразил он. — Езжай на пресс-конференцию, чтобы мы были уверены, что ничего не пропустили, но я не думаю, что из этого можно будет высосать какую-нибудь стоящую новость.

Он отключился, не дождавшись ответа.

На первом автобусе Анника доехала по улице Флеминга до Санкт-Эриксгатан, потом пересела на трешку, которая довезла ее до Каролинского госпиталя.

Вход в аллею Нобеля был забит людьми и машинами.

Сегодня людей в серых костюмах было много. Правда, костюмы прятались под темными пальто. Узнать сотрудников службы безопасности можно было по сосредоточенным лицам и бесконечным переговорам, которые они вели по портативным рациям. Анника протолкалась сквозь толпу к входу в дом номер один — тот самый дом, в котором она уже побывала в пятницу.

— Вашу аккредитацию, пожалуйста.

Человек в темно-сером костюме с динамиком в ухе протянул вперед руку.

— Э… — протянула Анника, не предполагавшая, что здесь потребуется аккредитация.

— Она со мной, — сказал за ее спиной чей-то голос.

Анника резко обернулась.

Сзади стоял Боссе, корреспондент другой вечерней газеты, со всеми положенными документами. На Боссе была теплая, надвинутая на лоб шляпа. Шею он обмотал вязаным шарфом. У Боссе были умопомрачительно голубые глаза. Анника ощутила холодок в животе и смущенно ему улыбнулась.

Она танцует со мной, мы кружимся по Золотому залу под взглядом королевы Меларена. Она легка, как пушинка, в моих руках. Мне хочется, чтобы это чудо продолжалось вечно…

— Манкируешь своими обязанностями? — шепнул Боссе ей на ухо.

Анника увидела прямо перед глазами пряди светлых волос Боссе. Она засмеялась, хотя в этой ситуации не было ничего забавного.

— Идем? — спросил Боссе и предложил Аннике руку.

Они вошли в длинный коридор с колоннами и большими, до пола, окнами, сквозь которые в здание проникал тусклый зимний свет. Вдоль противоположной стены тянулся ряд одинаковых темных дверей. Поток ученых и журналистов двигался в одном направлении.

— Ты так ничего и не написала о банкете, — сказал Боссе, искоса взглянув на Аннику.

— У меня были на это веские причины, — ответила она.

Он остановился и жестко посмотрел Аннике Бенгтзон в глаза.

— Это правда, что ты помогла полиции составить фоторобот?

Анника почувствовала, что у нее против воли округлились глаза. Она затаила дыхание.

— Я не буду ничего об этом писать, — торопливо добавил он. — Я просто волнуюсь за тебя. Тебе есть с кем поговорить?

Она кивнула, и они пошли дальше.

— Ты всегда можешь поговорить со мной. Я никогда не раскрываю свои источники.

Они дошли до следующего поста, прошли через рамку металлоискателя, после чего их наконец пустили в аудиторию.

Зал Валленберга находился в самом конце коридора первого этажа. Анника и Боссе вошли в зал через непропорционально узкие двери и оказались в красной аудитории с двадцатью рядами кресел и небольшой сценой. В аудитории было около двухсот человек. Зал казался полупустым.

Они уселись в одном из средних рядов. Ноги их соприкасались, но ни он, ни она не делали попыток отодвинуться. Анника чувствовала, как ее согревает это прикосновение.

— Ты что-нибудь знаешь о ходе расследования? — прошептала Анника, склонившись к уху Боссе.

— Лодка, на которой они бежали, была похищена в августе в Накке, — прошептал он в ответ. Его рука скользнула по плечу Анники.

Она торопливо оглянулась, напуганная собственной реакцией. Черт, с этой минуты она уже готова прыгнуть с этим парнем в постель.

Анника отодвинула ногу и стала разглядывать присутствующих, стараясь найти знакомых журналистов. Она узнала научного обозревателя одной престижной утренней газеты. Видимо, и остальные были люди такого же калибра.

На сцене рассаживались люди, явно не принадлежавшие к журналистскому цеху. Журналисты на пресс-конференциях славятся своей непроницаемостью. Они никогда не перешептываются и не разговаривают между собой, стараются ничем, даже телодвижениями, не выдать своих эмоций.

— Кто эти люди? — спросил Боссе, показывая на сцену, но не прикасаясь к Аннике.

Она в этот момент узнала в толпе рыжую Биргитту Ларсен.

— Ученые, — шепнула в ответ Анника, — наверное, это члены Нобелевской ассамблеи или Нобелевского комитета. Вон та женщина в полосатом жакете — профессор Каролинского института. Я уже с ней встречалась.

Некоторые ученые, перестав обращать внимание на аудиторию, принялись о чем-то переговариваться. Анника заметила, что посторонние люди отошли в сторону на почтительное расстояние.

Интересно, о чем они шепчутся, подумала она.

Ряды постепенно заполнялись корреспондентами СМИ, сотрудниками института, студентами. Аудитория была заполнена почти наполовину, когда были закрыты двери и пресс-конференция началась.

На сцене был установлен портрет улыбающейся Каролины фон Беринг. Рядом с портретом стоял венок из живых цветов. Анника смотрела в глаза убитой и узнавала ставший таким знакомым взгляд. Рядом с портретом поставили стол с именными табличками и стульями. За столом сидели три человека.

— Итак, — сказал один из них, — если вы готовы, то мы начнем.

Это был массивный, можно сказать, толстый мужчина в черном костюме и ярко-красном галстуке. Из таблички следовало, что это вице-председатель Нобелевского комитета профессор Сёрен Хаммарстен. У профессора были маленькие, очень белые руки, как будто он страдал тем же расстройством пигментации, каким якобы страдал и Майкл Джексон.

— Я рад приветствовать вас на этой пресс-конференции, на которой мы хотим сделать волнующее и в высшей степени интересное заявление, — сказал Сёрен Хаммарстен. — Но прежде чем мы перейдем к заявлению, я хотел бы сказать несколько слов о нашем покойном председателе.

Он повернулся лицом к портрету. Сидевший рядом с Хаммарстеном мужчина — на его табличке было сказано, что это Эрнст Эрикссон, руководитель отдела МЭМБ, — достал из кармана носовой платок и негромко высморкался.

МЭМБ, подумала Анника, — это отдел медицинской эпидемиологии и молекулярной биологии. Отдел, где работала Каролина фон Беринг.

— Дорогая Каролина, — начал дрожащим от избытка чувств голосом Хаммарстен, — ты навсегда останешься в наших сердцах, в наших исследованиях, в нашей истории. Ты вела институт к славе и признанию, ты была достойным хранителем последней воли и завещания Альфреда Нобеля…

— Это кощунство! — воскликнул какой-то человек в первом ряду, и все вытянули шею, чтобы посмотреть, кто это.

Сёрен Хаммарстен сделал вид, что ничего не слышал.

— Не важно, насколько тяжелые чувства испытываем мы сегодня, — продолжал он, — наш долг смотреть вперед. Именно этого хотела бы и сама Каролина. Мы должны, мы обязаны работать для будущего, ради памяти Каролины, ради сохранения духа Альфреда Нобеля…

— Вы предаете память Альфреда Нобеля! — снова закричал человек в первом ряду. — Вы играете роль Господа Бога и бессовестно используете завещание Альфреда Нобеля для оправдания собственных эгоистических амбиций.

Сёрен Хаммарстен, блеснув лысиной, наклонился к микрофону:

— Ларс-Генри, если вы не способны сдержать свои эмоции, то я попрошу вас покинуть зал.

Возмутитель спокойствия встал. Он резко выбросил сжатую в кулак руку в сторону сцены. Голос его перешел в высокий фальцет.

— Это Немезида! — кричал Свенссон. — Вам надо поберечься! Немезида уже нанесла удар, но он не последний!

— Кто это? — спросил Боссе, и Анника наклонилась к нему, чтобы ответить:

— Думаю, что это Ларс-Генри Свенссон. Он профессор и член Нобелевской ассамблеи. В субботу он опубликовал сумбурную статью.

— Месть богов! — продолжал бушевать Свенссон. — Вы бросили вызов Немезиде!

— Охрана? — сказал в микрофон Сёрен Хаммарстен. — Вы не могли бы прислать людей в зал Валленберга…

Узкие двери открылись, и в аудиторию вкатилась большая группа людей в темных костюмах.

Третий человек, сидевший за столом президиума, не смог сдержать удивленной улыбки. Очевидно, это был Бернард Торелл, доктор медицины из группы «Меди-Тек». Он был моложе остальных двух коллег и неплохо выглядел — загорелый подтянутый мужчина сорока с небольшим лет, одетый в темный итальянский костюм.

— Заветы Нобеля нерушимы! — продолжал кричать Ларс-Генри Свенссон. — Но мы снова и снова нарушаем их. Немезида, его последняя воля, которую мы так тщательно скрываем…

Собравшиеся молча смотрели, как люди в темных костюмах выволакивают Свенссона из зала и закрывают дверь. В аудитории повисла плотная, непроницаемая, как вата, тишина.

— Должен принести всем собравшимся мои извинения, — произнес наконец вспотевший от волнения Сёрен Хаммарстен, сложив перед собой на столе свои маленькие белые ручки. — Смерть Каролины подействовала на всех, но по-разному.

— Что он хотел сказать? — прошептала Анника, зачарованно глядя на дверь, за которой исчез возмутитель спокойствия.

— Я не понял ровным счетом ничего, — тоже шепотом ответил ей Боссе.

— С большим удовольствием представляю вам одну из самых влиятельных фигур фармацевтической промышленности мира доктора Бернарда Торелла, управляющего директора фармацевтической компании «Меди-Тек», прибывшего к нам из штаб-квартиры компании в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, — сказал Сёрен Хаммарстен.

Сидевший рядом с ним Эрнст Эрикссон откинулся на спинку стула и демонстративно сложил руки на груди. Бернард Торелл благосклонно кивнул аудитории, а Сёрен Хаммарстен почти физически излучал радость и подобострастие.

— Мы рады объявить, что «Меди-Тек» только что заключил соглашение о сотрудничестве с Каролинским институтом, — сказал он. — Это в высшей степени важная и многообещающая программа, рассчитанная на несколько ближайших лет. Бернард?

Профессор отступил назад, уступая место молодому коллеге.

— Я хотел бы начать с того, — заговорил Бернард Торелл низким мелодичным голосом, — что меня до глубины души потрясла смерть Каролины.

От снисходительной улыбки не осталось и следа.

— Каролина была моим первым наставником в мире науки. Могу лишь пожелать всем такого начала трудовой карьеры. Я до конца дней буду благодарен Каролинскому институту, без которого моя жизнь в науке была бы просто немыслима.

Сёрена Хаммарстена, очевидно, глубоко тронули эти слова, но было видно, что Эрнст Эрикссон испытывает страшную неловкость.

— Куда они клонят? — шепотом спросил Боссе.

— Мой послужной список и мои рекомендации, вероятно, способствовали тому, что «Меди-Тек» выбрал Каролинский институт для партнерства, но это ни в коей мере не было решающим фактором, — сказал Бернард Торелл и выдержал театральную паузу.

В зале наступила мертвая тишина. Бернард Торелл что-то шепнул Сёрену Хаммарстену, и Аннике показалось, что все журналисты наклонились в сторону президиума.

— Сто миллионов долларов, — бесстрастно заговорил Торелл. — «Меди-Тек» решил передать в распоряжение Каролинского института сто миллионов долларов. Сто миллионов долларов на будущие исследования иммунной системы, ее интерлейкинов и межклеточных сигналов, путей их передачи между различными структурами…

В зале возникла лихорадочная суета, особенно в двух группах ученых, сидевших в первых рядах. Ропот перешел в невыносимо громкий гомон, люди начали вставать со своих мест. Только корреспонденты продолжали сохранять невозмутимое спокойствие.

— Семьсот пятьдесят миллионов крон, — прошептала Анника, наклонившись к Боссе. — Много это или мало на такого рода исследования?

— Думаю, что довольно много, — тихо ответил Боссе.

Сёрен Хаммарстен призвал аудиторию к тишине, а потом заговорил:

— Большая часть этой суммы будет передана руководителю отдела эпидемиологии и молекулярной биологии Эрнсту Эрикссону для того, чтобы он смог запустить пятилетнюю исследовательскую программу. Эрнст?

Эрнст Эрикссон был худой, одетый в серый костюм человек с красными припухшими глазами. Костюм мешковато висел на его костлявой фигуре. Он протянул руку и взял микрофон.

— Правила нашего сообщества предусматривают, что мы обязаны принимать деньги только на предложенные нами проекты.

Эрикссон замолчал и обвел взглядом аудиторию, поерзал на стуле и приблизил микрофон к губам. Было видно, как у Эрикссона дрожит подбородок.

— Я хочу воспользоваться предоставленной мне возможностью, чтобы выразить протест против коммерциализации и духа наживы, который в последнее время пропитал Каролинский институт…

— Эрнст, — строго одернул коллегу Сёрен Хаммарстен. — Здесь не время и не место…

— Замолчи! — перебил его Эрикссон неожиданно сильным голосом. — Ты и сам прекрасно знаешь, что мы не можем делать вид, что этого конфликта не существует. Он ставит под сомнение не только независимость наших исследований, но и нашу беспристрастность при присуждении Нобелевской премии…

В первом ряду встали двое мужчин и принялись кричать на Эрикссона.

— Охрана! — снова произнес в микрофон Сёрен Хаммарстен. — Пришлите людей в зал Валленберга!

Эрнст Эрикссон тоже встал. Вслед за ним вскочили и обе группы ученых. Поднялся громкий крик.

— Что за балаган? — удивился Боссе. — Ты когда-нибудь видела нечто подобное?

Люди в темных костюмах снова вошли в аудиторию, но на этот раз им не удалось дойти до президиума. Навстречу им вышла Биргитта Ларсен в полосатом костюме и что-то сказала начальнику охраны. Охранники развернулись и ушли.

— Как сильно они разнервничались, — заметила Анника. — Что-то не на шутку их разволновало.

— Немезида, — сказал Боссе. — Их преследует Немезида.

— Представляю, как им страшно. Ведь одну из них уже убили, — поддержала Анника.


Кошечка изо всех сил впилась зубами в тряпку, чтобы подавить рвущийся из груди крик. Боль от перелома, случившегося после падения с мотоцикла, была ничто по сравнению с тем, что ей приходилось терпеть сейчас. Перелом начал срастаться, но неправильно, и врач-алкоголик, которого откопал где-то ее напарник, был вынужден снова ломать кость.

— Сейчас я наложу вытяжение и правильно сопоставлю отломки, а потом наложу гипс, — виновато объяснил он. — Прошу прощения, что у меня нет обезболивающих средств…

Кошечка лежала на столе в грязной кухне дома на окраине Юрмалы, в сорока семи километрах от Рижского аэропорта. Дом, в котором она сейчас находилась, был ужасно запущенным. Она никогда не могла понять, почему эти кретины, восточные европейцы, не следят за своими жилищами. Стены покосились, в помещениях сквозняк и дикий холод. На внутренней стороне оконного стекла наросла толстая корка льда.

— Сейчас приступим, — сказал врач, и Кошечка проревела в тряпку ругательства.

Пот струями тек но ее шее, она дышала с таким напряжением, что крылья носа прилипали к перегородке на вдохе.

Напарник вытер ей лоб грязной тряпкой, и Кошечка раздраженно отвернулась. «Проклятый любитель, — подумала она. — Болтался в Торё полтора часа, ожидая меня, хотя ему было четко приказано уезжать через полчаса».

Это сущее наказание работать с любителями.

— Сейчас приготовлю гипс, — сказал врач и вытер руки той же тряпкой, которой напарник вытирал Кошечке лоб. Оба никчемные, отвратительные любители.

— Худшее позади, — сочувственно произнес напарник и взял Кошечку за руку, но она вырвала руку и в ярости выплюнула тряпку изо рта.

«Да, для меня худшее позади», — подумала она.

— Машина ждет у крыльца, — сообщил напарник. — Автоматическая коробка передач, как ты и говорила. Я воспользовался латвийской кредитной картой.

— Идиот! — прикрикнула на него Кошечка. — Я же велела расплатиться наличными.

Я знаю, — ответил напарник, — но тогда мне пришлось бы вернуть машину, а по карте мы сможем оставить ее в аэропорту.

— Идиотские коммунистические правила, — вновь вспылила Кошечка. — Где ключи?

— Здесь. — Напарник похлопал себя по правому карману брюк. — Но ехать можно будет только после того, как схватится гипс. У двери стоит пара костылей.

Вернулся лекарь с ржавым ведром в руке.

— Постараюсь работать осторожно, — сказал он и принялся накладывать гипс на опухшую, покрытую синяками и кровоподтеками ногу.

Господи, черт бы тебя подрал, Иисусе, как же медленно он работает. Месит, мажет, обертывает. Кошечка стонала каждый раз, когда он прикасался к ноге. Она закрыла глаза. Все вокруг плыло и качалось.

Переход через Балтийское море был ужасен. Ветер и снегопад чередовались друг с другом, волны хлестали через борт утлой лодчонки, и Кошечка не раз думала, что они непременно утонут, но у нее не было сил даже на то, чтобы испугаться. От боли в ноге она периодически теряла сознание.

Она не помнила, как сумела на мотоцикле, со сломанной ногой, добраться до Торё. Это был единственный счастливый эпизод во всей этой прискорбной истории.

Действовала она своим обычным способом: запрограммировала мозг на жесткую последовательность действий — запрограммировала так надежно и тщательно, что он выполнил свою задачу даже в полубессознательном состоянии. Значит, ее способ был правильным, а это радовало и грело душу.

— Вот и все, — сказал врач, собирая инструменты. — Теперь гипс должен схватиться.

Этот напарник умел управляться с лодками, поэтому она его и выбрала. Только благодаря ему они не утонули в волнах Балтики. Это следовало признать. Но он не смог найти приличного врача, а этот начнет болтать, как только она выйдет за дверь.

— Долго ждать, пока гипс схватится? — спросила она, огорчившись слабости своего голоса.

— Точно сказать не могу, — ответил врач, вытирая руки полотенцем. — Это зависит от температуры и влажности, но вы не волнуйтесь. Вы пробудете здесь, пока гипс не затвердеет.

— Помоги мне, — обратилась Кошечка к напарнику, который с готовностью бросился к ней и помог сесть. — Можешь дать мне мою сумку?

Она протянула руку и схватила сумку за ручки, чувствуя тяжесть оружия.

— Вы не дадите мне воды? — попросила она, и мужчины бросились к раковине, чтобы исполнить эту скромную просьбу.

Кошечка извлекла из сумки пистолет, на ствол которого до сих пор был навинчен глушитель, и выстрелила врачу в спину. Он без звука рухнул вперед, ткнувшись головой в раковину.

Напарник удивленно обернулся, и Кошечка всадила ему пулю между глаз.

— Любитель, — презрительно процедила она сквозь зубы.

Какая удача, что она не выбросила пистолет в море, как собиралась. Она сунула оружие в сумку.

Отлично, с этим покончено.

Она пощупала гипс. Повязка была сырая и совершенно мягкая.

Долго ей еще придется сидеть здесь с этими двумя вонючими бомбами замедленного действия?

— Ну ладно, какого хрена, — сказала она и с трудом встала на ноги.

Она допрыгала на одной ноге до трупа напарника, пошарила в его кармане и извлекла оттуда ключ от машины и его мобильный телефон. Быстро обыскала остальные карманы и обнаружила только бумажник с кредитными картами и паспортом. Паспорт, конечно, фальшивый, ну да ладно.

Она положила бумажник и телефон в сумку и заковыляла к выходу. Нога болела нестерпимо, гипс уже деформировался. За порогом она схватила костыли и заковыляла дальше.

Сумка вдруг завибрировала.

От неожиданности Кошечка растерялась. Что за черт?

Она остановилась, нетвердо балансируя на здоровой ноге (ну, скажем, на относительно здоровой), вытащила из сумки телефон мертвеца и посмотрела на дисплей.

1 новое сообщение.

Не открыв сообщения, она уже поняла, что оно значит.

Начались сложности.


Андерс Шюман был не на шутку встревожен. Когда случается что-то из ряда вон выходящее, сразу с особой ясностью вырисовываются сильные и слабые стороны любого СМИ.

Он обошел вокруг стола, задумчиво грызя кончик ручки.

С точки зрения журналистики «Квельспрессен» относительно неплохо справилась с освещением убийства на нобелевском банкете, даже учитывая то, что они не смогли использовать сведения Анники Бенгтзон, оказавшейся непосредственным свидетелем событий в Золотом зале. Но с чисто технической точки зрения они отстали от других СМИ, очень далеко отстали. Конечно, у «Квельспрессен» был сайт и даже несколько видеосюжетов онлайн. Газета часто выкладывала в сеть файлы, но никто их не читал, не смотрел и не слушал. Никому не было до них дела. Шюман никогда не считал Интернет преходящей причудой — он не был настолько наивен, — но он недооценил значение Сети, и убийство в ратуше заставило его окончательно это понять. Опросы показали, что пятьдесят шесть процентов шведов черпали информацию об убийстве в Интернете.

Он перебрал лежавшие на столе бумаги, потом подошел к окну и принялся смотреть на часового у ворот посольства. Как всегда, в будке находился один солдат; может быть, это был один и тот же солдат. Как бы то ни было, этот носил такую же меховую шапку, и у него было такое же скучающее выражение лица, как и у других. Молодой парень, сощурившись от солнечного света, рассматривал лимузин, подъехавший к входу в редакцию «Квельспрессен».

— Он приехал, — сообщила по селектору секретарша.

«Знаю, — мысленно ответил главный редактор, — я его уже вижу».

Председатель совета директоров Герман Веннергрен аккуратно вылез из машины, стараясь не запачкать свои начищенные ботинки.

«Хоть бы он согласился с моим предложением, — подумал Шюман, — иначе мне придется учиться играть в гольф».

Председатель совета директоров выглядел очень сосредоточенным, когда несколько минут спустя вошел в кабинет главного редактора.

— Какое неблагодарное занятие, — сказал он. — Нобелевский банкет — один из немногих приличных званых обедов в этой стране. Вы еще не нашли убийцу?

— Мы изо всех сил над этим работаем, — ответил Шюман, с большим трудом удержавшись от того, чтобы помочь Веннергрену снять пальто. Вместо этого он взял со стола кипу бумаг и предложил председателю сесть за редакционный стол совещаний.

— Никак не могу понять, что такого особенного они в этом находят, — сказал Герман Веннергрен, кладя кожаный портфель и шелковый шарф на диван. — Почему бы не подождать до следующего собрания совета директоров?

— Я набросал предложения относительно того, как нам переработать процесс сбора новостей с учетом вызовов и возможностей нашего времени, — садясь на стул, сказал Шюман.

Он выдержал паузу, дождавшись, когда Веннергрен сядет напротив него.

— Это целый спектр предложений, касающихся всего, — от технологии и персонала до отношений в редакции и инфраструктуры, — продолжил Шюман.

Герман Веннергрен не произнес в ответ ни слова. Он лишь скептически смотрел на главного редактора, который подвинул председателю первый лист с предложениями.

— Будем честными, — сказал Шюман, чувствуя, как его ладони становятся потными и липкими. — Если мы перенесем выпуск с вечера на утро, то срок сдачи газеты сдвинется на несколько часов назад. На телевидении выпуски повторяются несколько раз в день, а это значит, что корреспондентам приходится разбираться с большим числом тем за меньшее время. В Интернете информация вообще может публиковаться в режиме реального времени. Результатом является не расширение выбора, как может показаться на первый взгляд, а нечто противоположное. Чем меньше времени на размышление, тем охотнее все объединяются вокруг какой-то одной точки зрения. Так как все СМИ освещают одни и те же вещи, то отличаются они друг от друга только подходом к этому освещению.

Герман Веннергрен неопределенно хмыкнул и посмотрел на часы.

Андерс Шюман заставил себя немного сбавить темп; он понял, что говорит слишком торопливо и сумбурно.

— Серьезные СМИ, — продолжил он, — всегда сосредоточены на технологии, законодательстве, экономике и политике, что традиционно рассматривают как сферу чисто мужских интересов. Позиции, занятые этими СМИ, являются частью общественной жизни, эти позиции все уважают и — да — считают серьезными. Это один полюс СМИ: утренние газеты, выпуски новостей Шведского государственного телевидения и новостные программы национального радио.

Он откинулся на спинку стула и попытался расслабить плечи.

— Таблоидная журналистика, которую, без сомнения, представляем мы, оккупирует вечерние шведские газеты. Мы удовлетворяемся тем, что фокусируем внимание на личных, частных темах, то есть придерживаемся подхода, который по традиции считают женским. В центр сюжета мы помещаем индивида, показываем новость так, как она преломляется его чувствами и переживаниями.

— К чему вообще ты все это мне рассказываешь? — слегка растерянно спросил председатель правления.

— Когда совершается преступление или происходит катастрофа, — ответил Шюман, — очень важно, чтобы люди сопереживали тем, кто пострадал от этих событий. Люди должны ощутить отчаяние родственников, возмутиться разрушительными мотивами преступников. В зарубежных СМИ эта задача — фокусироваться на личностях — доверена телевидению, но в Швеции телевизионщики предпочитают более респектабельный подход. Именно здесь мы должны реализовать свои потенциальные возможности.

— Я не совсем тебя понимаю, — сказал Герман Веннергрен, и глаза его тревожно замерцали. — Ты хочешь сказать, что мы должны стать женской газетой?

Шюман подался вперед и понизил голос.

— Сегодня в Швеции это единственная незанятая ниша, — сказал он и, словно в подкрепление своих слов, постучал ручкой по столу. — Таблоидное новостное телевидение с личностным углом зрения в освещении новостей.

— Телевидение? — эхом отозвался Веннергрен.

— Именно так, — сказал Андерс Шюман. — Телевидение бесполезно для передачи голых фактов, но оно — незаменимое средство для создания эмоций, драмы, оно незаменимо для показа людей, их близости, то есть оно средство для показа всего того, на что издавна имеет монополию журналистика вечерних газет. Тот, кто первым серьезно задумается о создании таблоидного телевидения для широкой аудитории, просто вытрет ноги обо всех конкурентов.

Веннергрен смотрел на Шюмана с нескрываемым изумлением.

— Но главные держатели наших акций, семья, имеют в своем распоряжении множество каналов. Почему же никто до сих пор этого не сделал? — спросил он, округлив глаза.

— До сих пор этому мешали чисто технические ограничения и необходимость получения лицензии на вещание, — сказал главный редактор. — Это всегда было так дорого, что цена была равнозначна запрещению. Но теперь главная помеха — предрассудки и следование устаревшим традициям.

Он протянул Веннергрену еще один лист бумаги.

— Сегодня ничто не мешает реализации такого проекта, — сказал Шюман. — Самое главное — внедриться в эту нишу первым и захватить инициативу; после этого можно будет заняться оформлением и выбором приоритетов.

— Все это звучит чрезвычайно провидчески, — сказал Веннергрен, — но не слишком реалистично. Где физическое пространство для всего этого?

Андерс Шюман смог наконец расслабить мышцы плеч и не сумел сдержать улыбку.

— Здесь нам помогут инфраструктура и технологии, — сказал он.

— Всякие предложения о переезде отметаются без обсуждений, — сказал Веннергрен. — Мы не можем себе этого позволить.

Улыбка Шюмана стала еще шире.

— Я много об этом думал, и вот мои предложения…


Спикен сидел на своем месте и ел банан, когда в кабинет вошла Анника.

— Стоило ли ходить на пресс-конференцию? — спросил он, когда она подошла к его столу.

— Слушай, оказывается, ты умеешь есть не только пиццу, — удивленно сказала Анника, воззрившись на банан.

Заведующий редакцией расплылся в довольной улыбке.

— Был ли на пресс-конференции король? Кто из конкурентов посетил действо?

Анника, отвечая, постаралась придать своему тону небрежность.

— Был тот парень, Боссе, — сказала она, — но король прийти не смог. На пресс-конференции творился настоящий хаос. Каролинский институт получил сто миллионов долларов на исследования, но профессора едва не передрались между собой. Все они очень переживают смерть председателя Нобелевского комитета.

— Хорошо, — кивнул Спикен. — Бог с ней. У нас так много четырехцветной рекламы, что я сомневаюсь, нашлось ли бы у нас место даже для некролога короля.

Анника прошла в свой закуток, закрыла стеклянную дверь, бросила верхнюю одежду на стул и включила компьютер. Пока он загружался, она попыталась найти что-нибудь съестное в ящиках стола, но тщетно.

Какой бес в нее вселился? Она едва ли не выпрыгивает из трусов, флиртуя с репортером их главных конкурентов, не говоря уже о том, что она замужем, что она мать двоих детей и собирается покупать дом в Юрсхольме.

«Ничего, мысли не бывают предосудительными, — подумала она. — Я могу думать и чувствовать все, что мне заблагорассудится, до тех нор, пока не воплощаю мысли и чувства в жизнь. Я не собираюсь уподобляться Томасу».

Она снова явственно представила себе ту женщину — Софию Гренборг, красиво и со вкусом одетую блондинку, такую милую, ухоженную и респектабельную — юную версию холодной как лед Элеоноры.

Анника, не успев подумать, набрала в поисковой строке «София Гренборг» и посмотрела, что о ней сказано в «Гугле», «Яху» и «Эниро-ньюс». Результаты неожиданно оказались довольно интересными.

«Новые вызовы» — так назывался отдел сайта земельного совета, занимавшегося освещением внутренней информации. Анника внимательно прочитала последний абзац:

Новый клерк департамента безопасности движения — бывший руководитель проекта София Гренборг. Совсем недавно София работала координатором группы конгресса.

«Я воспринимаю новое назначение как волнующий вызов, — говорит София. — Я всегда любила новую работу, и очень благодарна за доверие, которое оказало мне руководство».

Анника прочитала этот кусок дважды. Была ли это ирония, или эта девка действительно состоит из одних затасканных клише? На маленькой фотографии была видна фальшивая улыбка.

«Гори в аду, сучка», — подумала Анника.

Она закрыла страницу и стала искать информацию о том, какими деньгами обычно оперируют в научном сообществе.

«Я слишком много злюсь, — подумала она. — Мне надо что-то делать с этой яростью. Я не хочу, чтобы эта тварь продолжала отравлять мне жизнь. Она ушла и больше никогда не причинит нам вреда».

Оказалось, что все шведские университеты и институты получили в прошлом году 1,6 миллиарда крон на так называемые поручительные исследования. Если растянуть на пять лет, то грант «Меди-Тек» составит около ста пятидесяти миллионов крон в год, что отнюдь не является сенсационной суммой. Из архивов следовало, что Каролинский институт в прошлом году получил сто пятьдесят миллионов в виде частных пожертвований.

Грант частной компании тоже не был чем-то необычным. Сорок три процента исследований финансируются за счет грантов шведских и иностранных коммерческих компаний, прочитала Анника.

Все это отнюдь не для «Квельспрессен», заключила она.

— Ты сегодня ела? — спросила позвонившая по селектору Берит, и Анника была так счастлива, что едва не подпрыгнула от радости.


Взяв кофе и бутерброды с сыром, они устроились в комнате отдыха редакции.

— С этим «Новым джихадом» что-то нечисто, — сообщила Верит, наливая молоко в пластиковую чашку. — Позавчера один надежный источник сообщил мне, что в Германии еще в пятницу арестовали троих молодых людей, но я нигде не смогла найти этому официальное подтверждение. Я поговорила с сестрой одного из этих парней, и она твердо стоит на том, что полицейские вломились в дом в четыре часа дня в пятницу и увели ее брата.

Анника помешивала кофе ложечкой.

— И что странного ты здесь находишь? — спросила она.

— Никто не готов подтвердить, что аресты уже начались, — ответила Верит. — В полиции говорят, что они ничего об этом не знают. Людям не предъявляли никаких обвинений, их не заключали под стражу ни в Берлине, ни в Стокгольме. Они просто растворились в воздухе.

— Но где-то они есть. — Анника откусила кусок бутерброда. — И что полицейские говорят о Бандхагене?

Берит наклонилась к Аннике и понизила голос.

— Да, да, — сказала она, — там произошло что-то совсем отвратительное. Отец попросту исчез, так же как и те мальчики в Берлине. Мать и дочерей освободили, но отец пропал, словно сквозь землю провалился — с тех пор, как его уволокли из квартиры.

— Ты говорила с его женой?

Берит прожевала кусок и покачала головой:

— Они куда-то уехали. Я связалась с учительницей младшей девочки. Она оказалась очень разговорчивой особой. Младшая учится в девятом классе, она капитан баскетбольной команды. Старшая сестра на втором или третьем курсе какого-то городского колледжа — она умница, почти гений.

— Откуда они? — спросила Анника.

— Учительница думает, что из Иордании… или из Сирии. Они приехали, когда старшая дочка была еще маленькой, а баскетбольная капитанша родилась уже здесь. У матери права гражданства есть, а у отца по какой-то причине их не было. Они жили безвыездно в двухкомнатной квартире в Бандхагене последние тринадцать лет. Родители держали мастерскую по изготовлению ключей и ремонту обуви на какой-то станции метро.

— Да, они, наверное, очень опасны, — саркастически заметила Анника.

— Да, а разве нет? — в тон ей ответила Берит. — Я отправила сообщение на их почту и оставила сообщение на автоответчике. Так что, может быть, с ними удастся связаться.

Некоторое время они сидели молча, пережевывая сыр с хлебом. Молчание угнетало Аннику, но, возможно, она просто накручивает свое воображение. Неужели Берит до сих пор расстраивается из-за того, что она, Анника, сидит на информации, которой не может публично поделиться?

Анника заговорила первой:

— Я ничего не слышала о ходе поиска убийцы. Ты не знаешь, как продвигается следствие? Знают ли они, как девушка попала на банкет?

— Ну, ее не было в списке гостей, это установили точно. Полицейские не думают, что она долго пробыла в Голубом или Золотом зале. Должно быть, она проникла в здание после половины одиннадцатого, но они не знают как.

Анника допила кофе.

— Знают ли они, как она вышла?

— Она спустилась на грузовом лифте и вышла через служебный вход. Лифт не должен работать без карточки и кода, но в таких особых случаях, как нобелевский банкет, некоторые лифты открывают. Иначе не удастся обеспечить проведение торжества. Я пишу об этом в завтрашнем номере.

— Стрелочника еще не нашли?

— Еще нет. Пока все возможные козлы отпущения используют круговую поруку и кивают друг на друга.

Анника встала, принесла кофейник и разлила кофе по чашкам.

— Я слышала, что лодка, на которой они бежали, была похищена в Накке в августе, — сказала она. — Ты не знаешь каких-нибудь подробностей?

Берит задумчиво помотала головой.

— Я не могу понять одну вещь, — сказала она. — Лодку нашли в Грендале и думают, что убийца ехала на юг на машине.

— И что? — спросила Анника.

— Из Грендаля нет моста, соединяющего с южной дорогой. Надо доехать до поперечной дороги у Нюбода и только оттуда выехать на автостраду, если едешь на юг, а это очень неудобный маршрут. Он по меньшей мере на пять минут дольше.

Анника допила вторую чашку кофе.

— Если альтернатива — дорога на север, то имеет смысл все же воспользоваться мостом у Нюбода, — сказала она.

Берит отодвинула в сторону недоеденный бутерброд.

— Но если она ехала на машине на юг, то почему было не оставить лодку в Стура-Эссингене? Так путь был бы короче и она скорее попала бы на автостраду. Я этого не понимаю. Ладно, что ты сегодня делала?

— Я была в Каролинском институте, — ответила Анника. — Ничего путного я оттуда не вынесла. Но ты напомнила мне об одной вещи. Ты когда-нибудь слышала о Бернарде Торелле?

Может быть, стоит упомянуть и о Боссе, но Анника предпочла промолчать.

Берит попробовала доесть бутерброд и откусила еще кусок. Несколько секунд она сосредоточенно жевала.

— Господи, сколько дней он у них пролежал? — недовольно поморщилась Берит, с трудом проглотив кусок. — Ты говоришь, Торелл? Родственник Саймона Торелла?

Анника пожала плечами и отложила свой бутерброд.

— Саймон Торелл, — задумчиво повторила Берит, ломая остатки хлеба. — Тебе незнакомо это имя? Это был капиталист, впервые занявшийся венчурными проектами. В семидесятые годы он был первым, кто получил от этого гигантскую прибыль. Они с женой погибли в автокатастрофе в Альпах, если мне не изменяет память. Это была трагическая история.

— Этот Торелл — глава американской фармацевтической компании, — сказала Анника.

Берит вытерла пальцы салфеткой и допила кофе.

— Ты что-нибудь пишешь на завтра? спросила она, вставая.

— Спикен не заинтересовался Каролинским институтом, — ответила Анника, идя вслед за Берит.

— Ты заметила, сколько в газете оставлено пустого места? — спросила Берит. — Рождественские распродажи побьют рекорд, если сумеют угнаться за рекламой в «Квельспрессен».

— Еще один вопрос, — обратилась к ней Анника. — Ты знаешь, кто такая Немезида?

Берит бросила чашку, остатки бутерброда и салфетку в мусорную корзину.

— Немезида, — сказала она, — это имя греческой богини мести, расплаты. Почему ты спрашиваешь?

— Просто так, — ответила Анника.


ТЕМА: Цена любви.

КОМУ: Андриетте Алсель.


Берта Кински приезжает в Париж в мае 1876 года, чтобы стать секретарем Альфреда Нобеля. В момент их встречи ей тридцать два года. Она австрийская графина, красива, не замужем, чрезвычайно умна — и очень бедна.

Она приезжает утренним поездом. Альфред встречает ее, и в его карете они едут завтракать в Гранд-отель. Берта, которой предстояло в будущем стать известной писательницей, так описывает то утро: Лучи солнца играют на струях сверкающих фонтанов Он-Пуэн и заставляют ярко блестеть фонарики и упряжь бесчисленных экипажей.

Они говорят о мире и населяющих его людях, о текущих событиях и вечных проблемах. Альфред умудряется даже рассказать о своих опытах, и Берта его хорошо понимает. Они говорят об искусстве и жизни, и они говорят о мире между народами.

Альфред озабочен судьбой своего изобретения. Он не склонен к насилию, он не жестокий человек, нет, совсем напротив! Он убежден, что искусство войны находится в зачаточном состоянии, что гонка вооружений неизбежна. Своими прозрениями он на много десятилетий опередил свое время. Когда разрушительная сила оружия достигнет своей вершины, люди будут вынуждены жить в мире друг с другом.

Целую неделю они проводят вместе. Неделю в парижском Гранд-отеле. Альфред нашел то, чего был лишен всю жизнь, то, чего ему никогда не суждено будет найти. Он понимает это сразу и навсегда, понимает, что Берта уникальна, что это она! Он откровенно спрашивает ее: свободно ли ее сердце?

Она отвечает честно: есть один молодой аристократ, за которого ей невозможно выйти замуж. Для него она слишком бедна и слишком стара, но ее сердце принадлежит ему.

Альфред уезжает из парижского Гранд-отеля. Возвратившись, он не застает там Берту. Она продала последнее бриллиантовое колье и расплатилась за номер.

Со своим молодым человеком она бежала в Россию. Она вышла замуж за Артура фон Зуттнера 12 июня 1876 года, и они девять лет проводят в изгнании, живя в горах Кавказа, в местности под названием Мингрелия. Берта становится писательницей, она борется за мир, но она ничего не забывает. Берта общается с Альфредом Нобелем до конца его жизни, но только в письмах. Несколько раз они случайно встречаются после того лета 1876 года, того ужасного лета 1876 года.

Альфред, Альфред, как он страдает в своей парижской квартире! Как он тоскует в большом доме на авеню Малакофф, с болью сознавая невыразимую пустоту своей жизни. Летом 1876 года он тяжко ошибается. Он протягивает вперед руку и в цветочном магазине в Бадене близ Вены наталкивается на женщину. Ее имя — Софи Гесс, она молода (ей всего двадцать лет), она сирота, одинока (так же, как и он), красива и — пусть даже только внешне — напоминает ему Берту.

Может быть, она способна стать такой, как Берта. Может быть, Альфреду удастся сделать из нее светскую даму. Может быть, она станет графиней, способной обсуждать великие явления жизни.

Как старается Альфред! Как он доводит себя до изнеможения! Он обучает, рассказывает, вооружает знаниями. Наверное, он даже любит ее — он дарит Софи виллу в Ишле и большую квартиру в Париже (недалеко от собственного дома).

Но Софи не так уж и молода. Ей не двадцать, ей почти тридцать. Она не сирота, жив ее отец Генрих.

Она всего лишь одна, одна в своей огромной квартире в Париже на авеню Эйло — одна и отчаянно скучает.

С Альфредом так скучно. Он ничего не делает — только выдвигает все новые и новые требования. Он ездит по своим заводам и пишет длиннющие письма о своих проектах и опытах, о юридических проблемах, динамитных заводах, а Софи зевает, пишет ему своим детским почерком письма, пересказывает сплетни и просит денег.

Дражайший Альфред, когда же ты наконец поймешь, что обманулся?

Когда ты узнаешь, что отец Генрих жив? Что Софи вернется в Вену, называя себя фрау Нобель? Что признается, что ждет ребенка от другого мужчины?

Ее кокетливые просьбы эхом отдаются сквозь десятилетия:

Мой дорогой Альфред!

Давно не получала от тебя никаких известий. Я чрезвычайно озабочена, так как мне очень плохо, и я совсем потеряла покой. У меня совершенно нет денег, и сегодня я заложила последнюю брошь. Мне никогда не было так плохо. Я глубоко несчастна. Бедное дитя — какая судьба его ждет?

Наилучшие пожелания и тысяча поцелуев

от твоей Софи.

Что мог думать этот промышленный магнат, читая такие излияния, написанные крупными округлыми буквами? Какие струны она задевала в его душе, эта девочка, которая так никогда и не стала взрослой дамой? Что в ее заискивающем тоне убеждает его снова, снова и снова высылать деньги?

Альфред, Альфред, зачем ты позволяешь так бессовестно манипулировать собой?

Мой дорогой Альфред!

Я не могу найти квартиру, потому что все они страшно дороги. Я так несчастна. Как это ужасно, жить в гостинице с маленьким ребенком и питаться ужасной и грубой пищей. Ты разрешаешь мне пользоваться твоей фамилией? Можешь выслать мне немного денег? Ты — единственное, что осталось у меня в этом мире. Я шлю тебе сердечный поцелуй

от твоей вечно любимой Софи.

Три миллиона крон. Вот сколько он посылает ей каждый год — сумму эквивалентную трем миллионам крон!

Какой же страшный голод он испытывал, как невероятно одинок и покинут он был.

Как много он платит и как мало получает взамен.

Вторник. 15 декабря

Андерс Шюман вежливо постучал в стеклянную дверь крошечного кабинета Анники Бенгтзон. Она удивленно подняла глаза от газеты, которую в тот момент читала, и жестом пригласила Шюмана войти.

— Чем могу помочь? — спросила она и встала, чтобы убрать одежду с единственного стула.

Шюман аккуратно затворил за собой дверь и постарался придать лицу бесстрастное, но одновременно дружелюбное выражение.

— Хочу узнать, что происходит с запретом на разглашение и с твоей работой, — сказал он тоном строгого, однако справедливого учителя. — Как тебе работается, нет ли конфликтов?

Анника Бенгтзон села на свое место, тяжело вздохнула и бросила недоеденную булочку в мусорную корзину. Волосы ее были аккуратно причесаны. Было похоже, что этой ночью она в кои-то веки наконец выспалась.

— Никаких проблем, — ответила Анника, — но у меня такое впечатление, что Берит и других эта ситуация раздражает. Они думают, что я скрываю ценную информацию, которой на самом деле не располагаю, и поэтому топчутся вокруг, стараясь ее выудить, хотя в этом нет никакой нужды — выуживать из меня нечего.

Главный редактор сел на второй стул и кивнул.

— Да, и у меня создалось такое впечатление, и я думаю, что это очень неудобная ситуация. Понимаю, что ты мне ничего не ответишь, но все же спрошу: знаешь ли ты что-то такое, чего не говоришь нам? Не говоришь о фактах, которые могут представлять хотя бы малейший интерес?

Анника посмотрела на Шюмана и похлопала густо накрашенными ресницами. Общаясь с Анникой, Шюман каждый раз испытывал внутреннюю неловкость — как будто она знала о нем то, чего не должна была знать.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Две вещи, — сказала она наконец. — Есть две вещи, которые я заметила, но о которых ничего не сказала. Насколько я могу судить, они ничего не прибавят к нашим статьям и репортажам, но до сих пор не были опубликованы по причинам сохранения тайны следствия.

— Я не буду спрашивать, что это за вещи, — сказал Шюман, — но положение осложняется именно из-за того, что ты о них умалчиваешь.

— Во-первых, глаза, — сказала Анника Бенгтзон. — Глаза у нее желтые. Я абсолютно в этом уверена, потому что ни у кого прежде не видела таких необычных глаз. Но это обстоятельство не упомянуто ни в одном полицейском пресс-релизе. На фотороботе глаза тоже не желтые — они зеленые.

Главный редактор кивнул, удивленный такой уверенностью, и молча ждал продолжения.

— Во-вторых, сумка, — заговорила Анника. — У девушки была продолговатая серебристая сумочка с коротким наплечным ремнем. Инспектор К. сказал мне, что в такую сумочку идеально укладывается небольшой пистолет с глушителем.

Шюман снова кивнул.

— Это и есть те самые две вещи, — констатировал он.

— Это и есть те самые две вещи, — подтвердила Анника.

— Да, по поводу этих мелочей не стоило так волноваться, — улыбнулся Андерс Шюман.

Бенгтзон вздохнула и потянулась к непочатой плитке шоколада.

Главный редактор решил выложить карты на стол.

— Знаешь, — произнес он, стараясь придать своему тону максимум непринужденности, — я думаю, что будет лучше для всех, если ты на какое-то время исчезнешь из редакции. Посидишь дома, пока не уляжется вся эта суета.

Анника Бенгтзон напряглась и положила шоколадку на стол.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила она.

— Пока ты в редакции, здесь сохраняется нехорошая атмосфера. Коллеги не хотят тебя подставлять и ограничивают свои контакты с полицией, так как там могут подумать, что ты выдала какую-то запретную информацию. Если откровенно, то это сильно нас сковывает и к тому же портит твои отношения с коллегами.

Анника упорно смотрела на плитку, ковыряя пальцами фольгу.

— Ты очень мило все это обставил, — сказала Анника, не поднимая головы.

— Что? — спросил он, прекрасно поняв, что Анника имеет в виду.

Она рассмеялась, откинулась на спинку стула и посмотрела Шюману в глаза.

— Я понимаю, почему ты злишься. Ты не получил места руководителя Ассоциации издателей газет и думаешь, что это моя вина.

Анника снова рассмеялась.

— Да что я манерничаю? Это действительно моя вина. Это я заставила тебя опубликовать статью, где было сказано, что наши хозяева — стая лицемерных гиен. Понятно, что они пришли в ярость и отвергли твою кандидатуру. Ты меня увольняешь?

— Нет, конечно нет! — воскликнул Андерс Шюман, испытывая невероятное облегчение оттого, что ему не пришлось ничего объяснять. — Я правда очень серьезно отношусь к запрету на разглашение — это подрывает твое положение среди коллег. Все остальное я переживу, в том числе и недовольство хозяев. Это дело прошло без особого резонанса…

— Конечно без резонанса. Они просто были безмерно счастливы, утопив ТВ «Скандинавия».

Главный редактор пожал плечами:

— Общее мнение было таково, что демократия уцелеет еще без одного коммерческого американского кабельного канала. Я говорю о другом. Я хочу, чтобы ты побыла на каникулах, пока не утихнет этот шум.

— Я не уйду на каникулы. Я уйду в оплачиваемый отпуск. С сохранением доступа к архивам и базам данных, чтобы я могла работать дома со своего компьютера и пользоваться моим паролем. К тому же — десять бесплатных поездок на такси в месяц.

Андерс Шюман почувствовал почти физическое облегчение — все прошло гораздо лучше, чем он предполагал.

— С сохранением содержания и с доступом в архив и базы данных, — согласился он, — но без такси.

Анника пожала плечами и бросила на стол шоколадку.

— Я могу идти домой?


Анника сидела на своем стуле, застыв как статуя, когда шеф вышел и затворил за собой дверь.

«Черт, — подумала Анника, — не ожидала, что он это сделает. Не думала, что у него хватит духу вытащить меня из холодильника и сунуть в морозилку, с глаз долой. Но он это сделал, он на это решился».

Она сидела на стуле, чувствуя, что падает. Это было привычное ощущение, предшествовавшее обычно панической атаке и пению ангелов. Но, к удивлению Анники, ничего не случилось — она не упала в обморок, и ангелы молчали.

На самом деле это будет громадным облегчением — уйти отсюда на какое-то время, но тут же ей стало грустно. Она выпадет из контекста, потеряет жизненно необходимое чувство принадлежности к коллективу, принадлежности к сообществу.

Можно найти другой дом, подумала она, понимая, что вот-вот расплачется. Она собрала в кулак волю, высморкалась в старую салфетку и подавила недостойную жалость к собственной персоне.

Она вошла в компьютер и стала просматривать файлы и папки. Все, что ей могло понадобиться, она отсылала в свой архив по адресу annika-bengtzon@hotmail.com.

— Что хотел от тебя Шюман?

В приоткрытую дверь просунулась голова Берит.

— Он отправил меня в бессрочный отпуск, — ответила Анника, тяжело вздохнув. — Хочет, чтобы я посидела дома, пока не уляжется этот скандал с терактом на банкете.

Берит вошла в комнатку и закрыла за собой дверь.

— Он объяснил причину?

— Он сказал, что вы, все остальные, чувствуете себя скованными, пока я нахожусь в редакции, — ответила Анника, изо всех сил стараясь скрыть горечь.

— Это всего лишь повод, — сказала Берит, — и ты это прекрасно знаешь. На каких условиях он отправил тебя в ссылку?

Анника снова вздохнула, и этот вздох больше походил на рыдание.

— Он отправил меня в оплачиваемый отпуск с сохранением доступа к архивам. И знаешь что? — Анника слабо улыбнулась. — Мне кажется, что это не так уж плохо. Я ничего не имею против того, чтобы немного отдохнуть. Весной мы переезжаем в Юрсхольм, я смогу спокойно собраться, организовать переезд, я смогу поработать над интересными материалами, не испытывая никакого давления. Это же неплохо, правда?

Берит улыбнулась подруге.

— Конечно, — сказала она.

— И знаешь, что еще? — заговорила Анника. — Деньги — очень полезная вещь. Я понимаю, что теперь вообще могу не работать, если захочу. Я могу сдать все свои архивные записи и заняться чем-то абсолютно другим — например, поступить в университет и изучить право или, скажем, русский язык.

Берит была единственным человеком, знавшим, сколько получит Анника. Точную сумму не знали даже Томас и Анна Снапхане.

— Тебе надо чем-то заниматься, — сказала Берит, — иначе ты сойдешь с ума.

— Кроме того, Томас, кажется, переходит на новую работу, — сказала Анника, — так что видеть его я буду еще реже, чем раньше. Он так преисполнился собственной важности, что того и гляди лопнет…

— Почему? — спросила Берит, потянувшись к плитке шоколада.

— Ты знаешь, что он работает с тем проектом о безопасности политиков совместно с Земельным советом и Министерством юстиции? Сейчас поговаривают о том, что он входит в группу разработки нового законодательства, регулирующего прослушивание телефонных разговоров, для Министерства юстиции. Не знаю, что из этого выйдет, но он уже развлекает всех наших знакомых историями о важности нового законодательства. Послушала бы ты, что он вещал в доме своих родителей в субботу.

Берит покачала головой:

— По всем признакам нам грозят весьма неаппетитные законы. Не хочешь пообедать сегодня перед уходом? Все-таки это будет наш последний обед в этом году.

— Сейчас, мне надо проверить, все ли я отправила..

Она просмотрела последние папки, отослала домой некоторые материалы о расследовании одного старого дела об убийстве и выключила компьютер. Порывшись в ящиках письменного стола, она вдруг поняла, что не хочет ничего отсюда брать.

Анника встала и подняла с пола сумку.

— Ну что ж, теперь моя очередь, — сказала она.


Дверь правительственного здания на площади Розенбад не открывалась, наверное, замерзла на холоде. Томас легонько потянул за медную ручку, украшенную тремя коронами, но дверь не поддалась. Он огляделся — не смотрят ли на него, потянул сильнее, и дверь открылась.

— Оп-па, — произнес он, поняв, как глупо прозвучало это восклицание, и вошел в здание.

Грязные ботинки оставляли мокрые бурые следы на белом мраморном полу. Он тщетно попытался их вытереть, прежде чем пройти сквозь вращающиеся двери.

Белая мраморная лестница вела в белое фойе. Шаги гулко отдавались под сводчатым потолком. Сердце было готово выскочить из груди, ладони противно вспотели.

Семь лет он ходил мимо здания секретариата кабинета министров, пока работал в Ассоциации местного самоуправления на Хорнсгатан. Семь лет он смотрел на этот бежевый фасад, уносясь мыслями в недоступную высь: каково работать в этом доме? каково каждый день приходить в построенный архитектором Фердинандом Бубергом дворец в стиле модерн? каково ощущать себя винтиком в машине власти?

Правда, он ни разу не был в этом здании. Работая над своим прежним проектом о безопасности политиков, он встречался с министерскими работниками в Ассоциации земельных советов, или в Ассоциации советов местного самоуправления, или в барах. Пер Крамне обычно предпочитал последнее.

Сейчас, оглядываясь, Томас испытывал неподдельное восхищение. Белый пол, инкрустированный гранитными треугольниками, четыре статуи у левой стены, мраморные колонны, сводчатые потолки.

У поста охраны стояли двое рабочих в комбинезонах и о чем-то спорили. Кроме них в фойе никого не было. Томас встал за ними. Получилась небольшая очередь. Томас взглянул на часы. Отлично. Надо тщательно рассчитывать время, чтобы не показаться ни слишком усердным, ни слишком небрежным.

— У вас нет разрешения, — сказала женщина-охранник, проведя карточки рабочих по прорези аппарата.

Рабочие недоуменно переглянулись.

— Это какое-то недоразумение, — сказал один из них. — Мы пришли на работу.

Девушка-охранник была одета в строгий костюм и блузку с галстуком.

— Ничем не могу помочь, — коротко отрезала она. — Ваших имен нет в списке. У вас нет разрешения на вход.

— Простите, — сказал Томас. — Может быть, вы сначала пропустите меня?

Она внимательно посмотрела на Томаса.

Он извлек водительские права из бумажника и протянул их девушке, которая в это время звонила бригадиру рабочих.

— Мне нужен Пер Крамне из Министерства юстиции, — сказал Томас, спиной чувствуя недовольные взгляды рабочих.

Девушка нажала на компьютере несколько клавиш и сняла с аппарата телефонную трубку.

— По лестнице наверх и прямо, — сказала она и снова занялась рабочими.

Томас постарался напустить на себя самоуверенный и раскованный вид, пройдя в дверь, ведущую к правительственным кабинетам. Он нажал кнопку вызова лифта и нос к носу столкнулся с заместителем премьер-министра.

— Добрый день, — сказал он. — Вам направо или налево?

— Простите? — Томас решил, что ослышался.

— Направо или налево? — повторил заместитель премьера.

— Э… — замялся Томас. — Я хотел подняться наверх.

— В таком случае рекомендую правый лифт. Вы нажали кнопку грузового лифта. Он останавливается на каждом полуэтаже, как у Джона Малковича.

Человек, знаменитый тем, что высказывал то, что думал, даже если знал, что его никто не слушает, весело улыбнулся и придержал дверь правого лифта:

— Только после вас.

Этого просто не может быть, подумал Томас.

Крамне встретил его в дверях своего кабинета на шестом этаже.

— Входи, входи. — Помощник министра горячо пожал Томасу руку. — Добро пожаловать! Ты бывал здесь раньше?

— Нет, сегодня пришел в первый раз, — ответил Томас.

— Хорошо, тогда мы совершим небольшое путешествие по коридорам власти, а потом я покажу тебе твое рабочее место. Что ты на это скажешь?

Пер Крамне, не ожидая ответа, отпер дверь, ведущую в коридор с рядом кабинетов. Томас сильно потел в теплом зимнем пальто и больше всего на свете хотел его снять.

— В Министерстве юстиции шестнадцать отделов плюс юридический секретариат и городской архив, — начал рассказ Пер Крамне. — Отдел, в котором работаем мы с тобой, занимается полицией и общими вопросами законодательства и охраны правопорядка. О, сними пальто, а то, пожалуй, сваришься.

Томас облегченно вздохнул, снял пальто, повесил на руку и поспешил вслед за новым коллегой.

— Здесь находятся кабинеты министра, генеральных директоров, статс-секретаря и политических советников, — оживляя рассказ жестами, заговорил Крамне, быстро шагая по коридору с белыми стенами.

Пол был устлан светло-серым толстым, как матрас, ковром. Ковер поглощал все звуки и сохранял чистоту воздуха. Проходя мимо кабинетов, Томас почти физически чувствовал сосредоточенность сидевших за столами людей, негромко обсуждавших важнейшие государственные дела.

— Вот, например, — сказал Крамне, остановившись у полуоткрытой двери одного из кабинетов. Он понизил голос и указал рукой на женщину, говорившую в этот момент по телефону. — Это генеральный директор юридического отдела Л-5 — криминальная юрисдикция. Чертовски умная дама. Много лет занимается вопросами сексуального насилия, проблемами реабилитации изнасилованных детей… Статс-секретарь министра — нет, это дальше — отвечает за юридические процедуры, суды, полицию и все подобное. Ему пришлось разбираться с нападениями на транспорте…

Томас приосанился, чувствуя, как по спине пробегает приятный холодок от такой близости к власти.

— Голубая комната, — сказал Крамне, ткнув рукой куда-то в угол. — По понедельникам здесь проходят собрания, здесь каждый отдел вкратце отчитывается перед министром о результатах своей деятельности. Как канцелярист, ты когда-нибудь тоже окажешься здесь.

— И где будет мой кабинет? — спросил Томас, перебросив пальто на другую руку.

Пер Крамне рассмеялся:

— Пока не здесь. Ты будешь при мне внизу, на четвертом этаже, — сказал он и свернул за угол.

Они попали в следующий бесконечно длинный коридор, устланный таким же темно-серым ковром. На одной стене в три ряда висели портреты всех бывших министров. Здесь голоса раздавались громче, подчас слышался смех. Прозвучали позывные дневного выпуска новостей.

— Это кабинет министра. — Пер Крамне остановился у двери справа и посмотрел на часы. — Он сейчас внизу, на совещании кабинета министров. Заседания проходят ежедневно с двенадцати до часу. Обычно он туда не ходит — для кворума достаточно пяти министров, но сегодня у них общий сбор, думаю, что он — один из инициаторов. Такие встречи трудно пропустить… Секретарь сейчас в другом кабинете.

Томас заглянул в министерский кабинет. Кабинет был похож на маленькую квартиру. В прихожей была комната секретаря, за ней располагался непритязательный кабинет, обставленный светлой современной мебелью. На стенах висели картины, стол был усеян бумагами, лежавшими вокруг компьютера. У одной из стен стояла полка, уставленная папками и детскими фотографиями. Окно смотрело на здание Риксдага и на реку Норрстрем. Вода казалась серой как свинец.

— За кабинетом небольшая спальня, ванная и туалет, — пояснил Крамне. — Говорят, что министр фанат судоку и часто медитирует в этой комнатке. Идем дальше?

Он указал рукой налево:

— Здесь сидит пресс-секретарь. Если министра увольняют, то вместе с ним уходят пресс-секретарь, статс-секретарь, заместитель и политические советники. Потом приходят ответственные за поддержание порядка, отвинчивают таблички, и на этом заканчивается старая эра.

— И сколько в сумме получается человек? — спросил Томас.

— Назначенных политических деятелей? Немного, человек пять-шесть. Все остальные из нас продолжают верой и правдой служить новому хозяину. Ты не голоден?

Томас покачал головой.

— Превосходно. Ты знаком с Карин, начальником планового отдела? Это она устроила твое назначение. Может, поздороваемся со статс-секретарем?

Крамне миновал еще несколько дверей.

— Джимми? Не хочешь познакомиться с нашим новым советником?

Статс-секретарь министерства юстиции вышел к ним в коридор в джинсах и бежевой ковбойке. Непослушные волосы топорщились.

— Привет, — сказал он, широко улыбнувшись. — Добро пожаловать на борт. Когда приступаешь?

Мужчины пожали друг другу руки.

— После Нового года. — Только теперь Томас начал осваиваться и почувствовал себя свободнее.

— Прослушивание — это настоящее минное поле, — поведал Джимми Халениус. — Тебе придется следить за каждым своим словом, чтобы оно попало по назначению, преодолев все бюрократические рогатки нашей министерской машины. Что у нас с графиком?

Последний вопрос относился к Перу Крамне.

— Первый разбор через шесть месяцев, — ответил начальник отдела. — Консультации в законодательном совете будут осенью, а предложения правительства будут представлены к февралю следующего года.

— Значит, новый закон появится 1 июля, через восемнадцать месяцев, — констатировал Джимми Халениус. — Твоя жена не привыкла работать в таком темпе, да? Она работает в газете?

Томас на мгновение потерял дар речи и от неловкости даже покраснел. Откуда, черт возьми, статс-секретарь Министерства юстиции знает, кто такая Анника?

— Моя лучшая подруга когда-то купила у нее машину, — пояснил Джимми Халениус, явно получая удовольствие от рассказа. — Это было девять, а может, и десять лет назад. Машина бегала как лошадка, пока не сломалась.

— Э… — промычал Томас, не зная, куда девать руки.

— Ну что, посмотрим на твой кабинет? — сказал Пер Крамне.

Ему не нравится, когда он не участвует в разговоре, подумал Томас, пожимая на прощание руку статс-секретарю.

Они с Крамне молча пошли по коридорам через стеклянные двери к лифтам.

— А где находится твой кабинет? — спросил Томас.

— Через три двери от твоего. Нажми четвертую кнопку.

Интерьер был почти такой же, как на шестом этаже, но скромнее и не создавал ощущения близости власти. Здесь было много стеллажей с журналами, на стенах висели полки с бюллетенями, а холл был устлан простым пестрым ковром.

Окно кабинета Томаса выходило на Фредсгатан, туда, где эта улица пересекалась с Дроттнинггатан. Кабинет был большой, но, судя по расположению, довольно темный.

Томас выглянул в окно. Улица Тегельбакен была отсюда не видна. Значит, он ни разу не видел окна своего будущего кабинета, проходя мимо Розенбада.

— Знаешь, в чем будут заключаться твои обязанности? — спросил Крамне, выдвигая из-под стола стул и усаживаясь. — Ты будешь компоновать предложения министерства, а потом готовые документы будут рассылаться на консультации. Каждый захочет высказаться по поводу наших предложений, и мы уже заранее знаем, как выскажутся те или иные организации. Полиция и прокуратура, как правило, оказываются довольными нашими предложениями. Канцлер юстиции обычно высказывается за, а советник по правам человека — против. Федерация адвокатов обычно выступает против наших предложений — они вообще всегда против всего и вся. Власти на местах, которым приходится разбираться с конкретными жертвами преступлений, и женские объединения обычно нас поддерживают.

— После этого начинается работа в отделах? — спросил Томас.

— Именно так. Ты слушаешь, что говорит тебе бог, тетушка бога, потом согласуешь это с сотрудниками отделов и отдаешь результат на суд руководителя отдела, то есть мне. Потом мы идем к руководителю отдела законодательных актов, который говорит: «Подумайте над этим, этим и этим». Потом мы думаем и докладываем о наших думах Халениусу и только после этого идем в понедельник на совещание в Голубую комнату. Все камни преткновения там рассматривает министр.

— Какие же это камни преткновения? — спросил Томас.

— Обычно речь идет о небольших изменениях и исправлениях. Они касаются степени подозрения, классификации по составам преступления, согласования с законодательством других стран и графика внедрения предложений.

Он игриво стукнул Томаса но плечу.

— Черт, — сказал он, — кажется, будет ветер с моря.

Томас улыбнулся и судорожно сглотнул.


Анника покинула здание редакции с чувством легкого головокружения. Она шла, не чувствуя под собой ног. На улице потеплело, ветерок окутывал, словно мягкое шерстяное одеяло. Она почему-то вдруг вспомнила эпизод из далекого детства — первый день летних каникул. Она у бабушки, бежит по лугу к озеру. Жесткая трава колет голые пятки и щекочет икры, а она предвкушает радость первого настоящего купания.

«Я не стану оглядываться, — решила Анника. — Я не оглянусь, чтобы посмотреть на дверь редакции. Может быть, я сюда больше не вернусь, и я хочу помнить ее такой, какой она была, когда я работала здесь и была частью моей газеты…»

Она остановилась и помотала головой, чтобы стряхнуть этот приступ сентиментальности.

Медленно, неуверенно переставляя ноги, она потащилась на автобусную остановку; тротуар был предательски скользок. Следующий автобус должен был подойти через тринадцать минут. Пойти домой или сесть на скамейку и подождать автобус? Но куда ей теперь спешить?

Она села на деревянную скамейку и вытащила из сумки сотовый телефон.

Кому позвонить?

Телефон Томаса был выключен.

Анна Снапхане не отвечала.

Поколебавшись, она позвонила инспектору К. по прямому номеру.

Он ответил.

— Здравствуй. Это звонит сучка — охотница за сенсациями, — представилась Анника. — Меня отправили на принудительные полевые работы. Из-за вашего запрета на разглашение меня послали в бессрочный отпуск с сохранением содержания.

— Мои поздравления, — ответил К. — Мне надо привезти тебе торт?

— Нет, — ответила Анника, — но, может быть, я подарю тебе торт. Ты на месте сегодня во второй половине дня?

— Могу куда-нибудь отъехать. Учти, я не люблю марципаны.

Автобус подъехал на пару минут раньше.

— Отлично, — сказала Анника. — Я обязательно найду торт с марципаном.

Она встала, вошла в автобус, показала водителю месячный проездной, прошла в конец салона и села.

По одну сторону дороги тянулся совершенно бесцветный серый парк Роламбшув. Сквозь деревья парка в тумане виднелась вода — Риддарфьерден.

Какое все же это ужасное время года, подумала Анника. И оно продлится еще несколько месяцев.

Она вышла у глазной клиники Святого Эрика на Флеминггатан и по Польсхемгатан спустилась до главного полицейского управления. Должно быть, К. что-то сказал на посту охраны, так как девушка сразу пропустила ее и проводила до самого кабинета К. с видом на Кунгсхольмсгатан.

— Где торт? — вместо приветствия спросил К., жестом указывая на стул напротив себя.

— Черт, — виновато сказала Анника, снимая куртку. — Я забыла. Как дела?

— Младшая дочка заболела отитом, а в остальном все хорошо, — ответил он. — Как твои дела?

— У тебя же нет дочерей, не так ли? — спросила Анника, усаживаясь на стул.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Нет, ты права.

— Вот видишь, — сказала Анника. — Я все знаю, но мало говорю.

— Но теперь ты в тупике, и в этом моя вина.

— Так точно, — согласилась Анника. — И я хочу знать, стоило ли это делать?

— Что? Заткнуть тебе рот? Стоило.

Инспектор встал, и Анника с изумлением увидела, что на нем надеты розовые габардиновые брюки.

— Слушай, ты настоящий представитель европейской поп-культуры, — не скрывая удивления, сказала она. — Ты, случайно, не член клуба фанатов Евровидения?

— Я член организационного комитета, — парировал он. — Тебе с молоком и с сахаром?

Она кивнула и принялась разглядывать кабинет, а инспектор вышел в коридор, чтобы принести кофе. Его любовь к гавайским рубашкам и шумной поп-музыке мало отразилась на убранстве кабинета.

С момента их знакомства прошло почти десять лет. Тогда он возглавлял расследование убийства стриптизерши Йосефины Лильеберг, девушки, мечтавшей стать журналисткой и найденной со следами удушения мертвой за надгробным камнем на еврейском кладбище в парке Кронеберг. За годы знакомства они обменялись морем информации, часто, хотя и не всегда, к взаимной выгоде. Иногда он говорил, что эти особые отношения закончены, но разрыв никогда не бывал длительным. Анника не питала никаких иллюзий относительно причин.

Инспектору К. был нужен рупор в СМИ. Он знал, что она почти всегда может настоять на публикации любой своей статьи, и это означало, что он может надежно внедрить туда нужную ему информацию, полезную для очередного расследования.

— Только не говори, что мы ничего не делаем, — сказал он, ставя перед ней чашку кофе, умудрившись при этом пролить его на стол.

— Наверное, вся деятельность происходит за стенами этого кабинета, — сказала Анника. — Но, видимо, тоже не всегда.

Инспектор К. тяжело вздохнул, рухнул в кресло и положил ноги на стол.

— Да, — сказал он, — ты права. Только треть всех полицейских офицеров раскрывает почти все преступления, а остальные почти ничего не делают. Это ужасная проблема — она состоит в том, что в наши дни молодые офицеры, заканчивающие академию, часто бывают умнее, чем их умудренные опытом начальники.

Анника подула на кофе. Он был дьявольски горячим и отдавал смолой.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— В добрые старые времена было очень трудно заполнить полицейские учебные заведения, поэтому туда принимали всех, кто хотел. Теперь приходится отбирать, и на учебу попадает один из десяти кандидатов, поэтому только элита становится полицейскими офицерами. Это означает, что уровень сотрудников полиции стал очень неравномерным. Молодые офицеры талантливы и мотивированы, а старые — медлительные увальни, которых вообще ничего не интересует.

— Для решения этой проблемы надо закрыть все полицейские участки в пригородах и в сельской местности? — поддразнила инспектора Анника.

— Знаешь, проблема не в том, что мы закрываем полицейские участки по всей Швеции, проблема в тех участках, которые продолжают работать.

— В самом деле? — спросила Анника.

— Они открываются каждый вторник с десяти до двенадцати, а в остальное время сотрудники сидят в кабинетах и в лучшем случае решают кроссворды. Очевидным разумным решением было бы закрытие этих участков, увольнение старых, никуда не годных полицейских и замена их молодыми талантливыми кадрами.

— И тогда вы бы без затруднений решали такие задачи, как убийство на нобелевском банкете?

— У нас пока есть резервы, — сказал К.

— Я знаю, — кивнула Анника. — Ваши резервы — это «Новый джихад» и семья из Бандхагена.

— Все это не имеет ни малейшего отношения к убийствам в ратуше, — сказал К. — Сейчас мы много знаем о том, что там произошло.

Анника открыла рог, чтобы возразить, но передумала.

— Серьезно? — спросила она.

— Мы знаем, что убийца проникла в здание через главный вход в двадцать два часа сорок одну минуту. К этому времени ужин закончился и начались танцы. Первые гости уже покинули банкет и стали выходить через внутренний двор.

— Там творился настоящий хаос, — подтвердила Анника. — Официанты убирали со столов, люди толпами бродили но залу, многие пошли в туалет или отправились на танцы в Золотой зал… Но как она смогла попасть внутрь? У нее было приглашение?

— Мы думаем, что она начиталась «Квельспрессен», — съязвил К. — В конце концов, это вы написали, как это делается.

Анника засомневалась в реальности происходящего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— «Как я пробралась на нобелевский банкет». Так называлась статья. Правда, она была напечатана в «Квельспрессен» несколько лет назад, но ты уже там работала. Одна из твоих коллег надела вечернее платье, туфли на высоких каблуках и прошла мимо охраны около половины одиннадцатого вечера, сказав: «Господи, как же холодно!» У нее не было ничего даже отдаленно напоминающего приглашение, но она сумела пройти в зал, где в это время находилась королевская чета. И никто ее не остановил. Мне помнится, что вы даже опубликовали фотографию, где эта дама танцует с премьер-министром.

Анника попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Ох уж этот нобелевский банкет, — сказала она.

— Приблизительно то же самое и проделала убийца. Мы предполагаем, что у нее было подложное приглашение, но ей не пришлось им воспользоваться. Офицеры, стоявшие у главного входа, вспомнили ее; она курила на Хантверкаргатан, играя на сотовом телефоне, у самого входа во внутренний двор. Наигравшись, она поспешила внутрь, с телефоном в руке. Вечерняя сумочка болталась у нее на плече. Охранники видели, что дама сильно замерзла, и решили, что она вышла из здания, чтобы позвонить но телефону и покурить, а теперь возвращается назад.

— И они не остановили ее?

— Один из охранников даже подхватил ее под руку, когда она, поскользнувшись, чуть не упала. Она поблагодарила его по-английски, не глядя в лицо. Охранник вспомнил, что рука у нее была ледяная.

— Откуда они знают, что это она?

— Они узнали ее по фотороботу.

— Они помнят, во что она была одета?

— Все охранники утверждают, что отлично ее помнят, но дают абсолютно разные описания. Один говорит, что она была в красном платье, другие, что в сером или бежевом. Одни утверждают, что у нее на плечах была шаль, другие говорят, что плечи были голые. Думаю, они путают ее с двумя другими женщинами, которые в это время выходили из ратуши.

— У нее были бретельки, — сказала Анника. — Я уверена в этом на его процентов. Ты сказал, что она курила, — она же бросила окурок?

— Затоптала его в бугорок замерзшей собачьей мочи. Следующие свидетельства более смутные и менее надежные. Ее видели в колоннаде между входом и Голубым залом. Какой-то мужчина, выпивший свой бокал вина и бокал соседа, остановил ее и пригласил на танец. Она отвернулась и попыталась, не отвечая, проскользнуть мимо. Тогда мужчина схватил ее за руку, но она толкнула его в грудь и прошла дальше. Мужчина разозлился и попытался ее догнать, но она исчезла. Он узнал ее по фотороботу.

— Он не мог все это придумать, выдать желаемое за действительное?

— Возможно, но женщина была там именно в это время, так что, скорее всего, он говорит правду. Мы, однако, не знаем, через какую дверь она вошла в Золотой зал, мы не знаем, как быстро она обнаружила жертв, и мы не знаем, почему она стреляла именно в них.

— Вам известно, каким оружием она пользовалась?

— Вероятно, вальтером калибра 7,65, обычным бельгийским пистолетом. Никто не видел, как она доставала оружие из сумочки, поэтому ничего нельзя сказать с полной уверенностью. Еще кофе?

Анника попыталась еще раз представить себе эту женщину с оттопыренным локтем копающейся в сумочке.

— Она не стала доставать оружие? — спросила Анника. — Она стреляла сквозь сумочку?

— Похоже на то. Пуля оказалась израильской, без рубашки, с мягким наконечником. Я сейчас принесу еще чашку.

К. сбросил ноги со стола и встал.

— Пуля дум-дум? — спросила Анника. — Мне казалось, что они запрещены.

— Едва ли, — ответил К. — Их сейчас применяет даже шведская полиция. Объединение полицейских склонно считать, что использование смертоносных боеприпасов наиболее эффективно. Когда-то мы использовали вальтеры калибра 7,65 мм как табельное оружие, но многие полицейские слишком плохо стреляли для того, чтобы пользоваться таким оружием. Теперь мы пользуемся девятимиллиметровыми пистолетами. Оружие более мощное, и человека из него можно убить, даже если плохо прицелился.

— Но убийца прицелилась хорошо, — напомнила Анника, чтобы вернуть разговор в прежнее русло.

— Именно так, — согласился К. — Она прицелилась в сердце и пробила аорту. Почему бы тебе не разрезать торт, пока я схожу за кофе?

Он снова вышел в коридор, оставив Аннику наедине с ее несколько спутанными мыслями. Как Каролина фон Беринг влипла в эту историю? И какое отношение это убийство имело к Аарону Визелю?

Она порывисто встала и подошла к окну. Группа детей из ближайшего детского сада, одетых в ватные штанишки и шерстяные шапочки, шла по противоположной стороне улицы, взявшись за руки и выстроившись в маленькую колонну. Воспитательницы шли впереди и по сторонам, перешучиваясь с детьми. Пестрая процессия нестройно продефилировала к парку Кронеберг. Детишки в такт шагам размахивали руками — наверное, они пели.

Почему-то от зрелища детишек, идущих по городу такой группкой, у Анники на глаза всегда наворачивались слезы. Вот и теперь, глядя на детей с высоты третьего этажа, она ощутила в горле предательский ком. Господи, что с вами будет? Как вы выживете в этом чудовищном мире?

Они такие маленькие, у них такие коротенькие ножки, но есть взрослые, которые помогают им, защищают их от машин и опасной действительности. Господи, как же ей не хочется переезжать из Кунгсхольма, как не хочется покидать город, с которым она сроднилась. Что она делает, зачем ей переезжать в этот идиллический пригород?

— С погодой творится что-то невероятное. Лучше она не становится. Я тут стоял и взывал к богам погоды, но ничего у меня не вышло. Видимо, у них сегодня неприемный день.

Анника закрыла глаза, чтобы не видеть детей, потом отвернулась от окна и, открыв глаза, первым делом увидела розовые штаны инспектора.

— Почему фон Беринг? — спросила она. — Почему Визель? Она подстрелила их случайно или именно они были целью?

К. откинулся на спинку кресла.

— А ты что думаешь, Эйнштейн? Как по-твоему, зачем она прошла через все здание, чтобы выстрелить?

Анника тоже села.

— Она вошла в здание в двадцать два часа сорок одну минуту.

— Точно так.

— Она вошла в ратушу с Хантверкаргатан, пересекла внутренний двор, прошла через Голубой зал в Золотой, нашла жертв и выстрелила в них. Все это заняло четыре минуты.

К. взял со стола чашку, отхлебнул кофе и снова положил ноги на стол.

— Значит, она точно знала, в кого будет стрелять и где они будут находиться, — заключила Анника.

— Правильно.

— Но откуда она могла это знать?

К. молча смотрел на Аннику несколько секунд.

— Она получала сообщения на сотовый телефон от человека, находившегося на банкете, — сказал он, глядя в глаза Анника. — Он и подсказал ей, где следует искать жертвы. Во всяком случае, мы так считаем.

Анника почувствовала, что у нее зашевелились волосы на затылке.

— Откуда вы можете это знать? — спросила она.

К. снова замолчал на несколько секунд, сверля Аннику взглядом.

— Мы прочитали текстовые сообщения, — тихо сказал К. — Сообщение было отправлено с передающей антенны, с одного заранее оплаченного телефона на другой такой же. Сообщение гласит: dancing close to st erik. Оба телефона были зарегистрированы у оператора «Телия», куплены в одно и то же время на центральной станции в августе этого года. Их купили за наличные, а не по карточке и не в кредит. Поскольку услугами центральной станции пользуются сотни тысяч человек в день, вычислить покупателя практически невозможно.

Анника нервно облизнула губы и поерзала на стуле.

— Откуда вы знаете, что было послано текстовое сообщение? — спросила она. — С какого номера и когда? Как вы узнали, что в нем было сказано?

К. провел пальцем по чашке.

— Я не знала, что это технически возможно, — произнесла Анника, откинувшись на спинку стула. — Они что, прослеживают каждый разговор и каждое сообщение?

— Конечно, — сказал К. — Иначе как бы сеть получала плату за услуги?

Анника несколько секунд думала, переваривая услышанную информацию.

— Они получают плату, — сказала она, — потому что знают, кто кому звонит и сколько времени продолжается разговор, но они не знают, что говорят и что пишут в СМС. Это невозможно. Разговоры и тексты не записываются.

— Правильно, — сказал К. — И о чем это говорит?

Она думала целых четыре секунды.

— Вы нашли телефон.

К. наклонил голову набок и улыбнулся:

— Браво! Да, мы нашли его в мусорном контейнере у автобусной остановки близ главного входа, напротив медицинского центра Святого Серафима. Отпечатков пальцев не было, нашли только следы мыла, которое находится в туалетах ратуши. Сим-карта была стерта, но мы нашли ребят в гараже Накки, которые помогают восстанавливать любую стертую информацию.

— Как в Кнутбю? — спросила Анника.

— Как в Кнутбю. Так что означает текст?

Анника в недоумении посмотрела на К.

— У нее был сообщник, — сказала она. — Он помогал ей, находясь в ратуше.

К. кивнул и допил кофе.

— Да, по крайней мере один и еще один на улице: человек, управлявший лодкой. Но мы не знаем, что это за люди. У нас есть список подозреваемых, но доказательств пока нет.

Анника, ощущая легкое головокружение, во все глаза смотрела на К.

— Телефоны, говоришь, были куплены в августе? Три месяца назад?

— Да, в то же время, когда была похищена лодка. Это позволяет утверждать, что она прекрасно знала, что делает.

— То есть она не стреляла в кого попало? Она не промахнулась по Визелю и не случайно убила фон Беринг?

К. встал, подошел к окну, потом обернулся и посмотрел на Аннику.

— Очевидно, нет.

Анника ощутила укол в груди.

— Я так и знала, — сказала она, мысленно еще раз взглянув в глаза умирающей Каролины. — Я знала, что она была мишенью, и она это знала.

Анника посмотрела инспектору К. в глаза.

— Не было никаких угроз в адрес Каролины? Кто хотел от нее избавиться?

— Это нам пока неизвестно.

— Что-то должно выплыть, — живо сказала Анника. — Надо копнуть глубже. Каролина не удивилась своей смерти, это было видно по ее глазам.

К. внимательно взглянул Аннике в глаза.

— Это ты говоришь, — сказал он. — Не было ли еще чего-нибудь, что бы тебя удивило?

Анника посмотрела поверх головы инспектора в окно. Значит, Каролина действительно была мишенью убийцы. Кто-то хотел от нее избавиться.

— Что случилось после того, как прозвучали выстрелы? — спросила она.

К. снова сел, посмотрел на дно пустой чашки и выбросил ее в мусорную корзину.

— У нас есть свидетели, но их не так много, как ты могла бы подумать. Мы знаем, что она воспользовалась служебным лифтом, на котором спустилась, выйдя из Золотого зала. Оттуда до воды меньше сотни метров.

К. встал, выдвинул ящик стола и достал оттуда свернутую в рулон большую карту.

— Смотри сюда, — сказал он. — После Лильехольма вдоль берега Меларена нет застроенных пространств до самого Сёдерталье, за исключением вот этой маленькой дороги, Петтерсбергвеген в Мелархёйден. У нас есть свидетель, видевший двоих людей, ехавших на двух маленьких мотоциклах в Грендаль. Они могли незамеченными проехать от центра Стокгольма до Балтийского моря. Именно это, я думаю, они и сделали.

— Это невозможно, — сказала Анника. — Куда бы ты ни пошел, тебя всегда кто-нибудь увидит.

— В Стокгольме уйма зелени, — возразил К. — Защитники береговой линии и фашиствующие экологи об этом позаботились. Вы знаете, какова протяженность шведских берегов? Девять с половиной экваторов, и никто не даст вам разрешения построить хоть один дом на этой огромной территории.

Анника постаралась уловить логику преступления.

— Итак, кто это сделал? Какая-то группа? Чего хотели добиться эти люди?

Инспектор сел. Всю игривость как рукой сняло. Он был собран и абсолютно серьезен.

— У нас есть одна подозреваемая, — сказал он. — Есть одна личность, совпадающая по некоторым параметрам. Нам помогла твоя информация.

Анника от неожиданности моргнула.

— Ты шутишь?

— Нет. Ее глаза, — ответил К. — Ее золотисто-желтые глаза. Нам повезло с картотекой ЦРУ. Она американка, профессиональная убийца, очень дорогая и чертовски талантливая.

Аннике стало трудно дышать.

— Как ее зовут? — спросила она внезапно севшим голосом.

— У нее целый набор имен и национальностей, но ЦРУ она известна только по кличке. Она получила ее из-за цвета глаз. Она известна как Кошечка.

— Кошечка? — переспросила Анника.

— Угу, Кошечка, — ответил К., вставая. — Надеюсь, мне не надо объяснять, почему для нас сейчас так важно твое молчание.

— О цвете ее глаз?

— Для нас это решающая деталь, — сказал К., — но, как ты понимаешь, эта информация не должна выйти за пределы моего кабинета.

— Почему нет? — спросила Анника. — Многое здесь совершенно бесспорно, и, как бы вы ни старались, утечка все равно будет.

— Только не эта, — сказал К.

— Будет, — возразила Анника. — Утечки случаются всегда. Это лишь вопрос времени.

— Если эта деталь выплывет, — сказал К., — то, значит, проболталась ты. С этой информацией ознакомлен очень узкий круг лиц, потому что она касается не только нобелевского убийства.

Анника постаралась привести в порядок свои мысли и уложить его слова в какую-нибудь логическую схему.

— Вы ждете данных от зарубежных спецслужб, — сказала она. — Вы сотрудничаете с иностранными полициями по другим преступлениям. Где?

К. едва заметно улыбнулся.

— В США, Колумбии, Франции — и это не все.

— У вас есть еще что-то. Что?

— Мы смогли получить отпечатки ее пальцев. С Кошечкой это впервые удалось только нам.

— Каким образом вы сумели это сделать? — спросила Анника, затаив дыхание.

К. не смог сдержать улыбку.

— Она уронила одну туфлю на ступеньках, когда бежала к озеру, — сказал он. — Возможно ли поверить в такую удачу?

— Золушка смерти, — сказала Анника.

— Бьюсь об заклад, что ты видишь перед собой полосу с таким заголовком, — сказал К.

Он свернул карту и положил ее в ящик стола.

— Так когда я смогу воспользоваться этой информацией?

— Всему свое время, — сказал К., направляясь к двери. — Если ты уже наелась марципанов, то можешь пойти прибраться на кухне, потому что мне надо зарядить мой большой пистолет пулями дум-дум и отправиться на ловлю злодеев. В конце концов, я не хочу оказаться в составе тех двух третей, которые ничего не делают.

Он остановился в дверях.

— К тому же мы не можем допустить, чтобы ЦРУ вело нас в этом деле, — сказал он. — У нас и дома полно проблем.

— Потому что вы не знаете, кто ее нанял?

Правильно.

Она встала, надела куртку, повесила на плечо сумку и вышла из кабинета. Остановившись, она посмотрела инспектору К. в глаза.

— Какие есть предположения?

Он закрыл дверь, а потом ответил.

— Это определенно не «Новый джихад».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Суббота. 22 мая

Юхан Изакссон вставил карточку в считывающее устройство. Дождавшись щелчка, он потянул на себя массивную входную дверь.

Войдя в коридор лаборатории, он бросил взгляд на свой почтовый ящик. На минутку задержавшись, посмотрел на доску объявлений над столом с рассортированными письмами.

На территории ФБФ необходимо иметь при себе удостоверение личности

и

Используйте конверты с цветной маркировкой, отправляя корреспонденцию за рубеж!

А также:

В случае неисправности оборудования звоните…

Новых объявлений не было. Большинство их висело на доске с тех пор, как Изакссон проходил здесь последипломную практику, а было это четыре года назад. Отсутствие новостей подействовало на него успокаивающе.

Волнуясь, он заглянул в индивидуальные ячейки.

В его ячейке лежало два извещения. В первом было сказано, что кафе теперь будет работать на два часа дольше, а во втором содержалось напоминание о том, что баллоны с углекислым газом меняют от восьми до девяти часов утра с понедельника по пятницу. Изакссон заглянул в ячейки коллег, но и там были те же извещения.

Он облегченно вздохнул.

Никаких предложений, никаких странных приглашений на работу, сулящую быстрые большие деньги, — ничего, что формально было обращено ко всем, но в действительности касалось его одного.

Никаких предложений типа «Обслуживание нобелевского банкета! Хочешь заработать немного лишних денег? Помоги нам в нашем розыгрыше и сэкономь деньги! Звони…»

Он позвонил. Он не просто позвонил, он, можно сказать, вприпрыжку помчался к телефону. Получив эту работу, он был в восторге, так как думал, что придется локтями расталкивать конкурентов. Только потом он понял, что это ксерокопированное безличное объявление предназначалось исключительно ему одному.

Как они узнали, что он может работать официантом?

Как они узнали, что ему нужны деньги?

Он потер подбородок, чувствуя, что покрывается холодным потом.

И вот теперь, в субботний вечер, он здесь, вместо того чтобы быть на вечере у Агнес. Однако после принятого решения он чувствовал себя лучше. Он запустил научную работу, но теперь с этим покончено. Он успокоился, приняв решение объяснить все в анонимном письме в полицию.

Он вошел в свой тесный кабинет. В помещении стоял кисловатый запах старой культуры кишечной палочки.

Надо проветрить кабинет, подумал он.

Изакссон прошел но коридору мимо комнаты с аппаратом секвенирования ДНК, мимо центрифужной и баклаборатории — все кабинеты были пусты. Он остановился у кладовой. Выдвинул лоток с чашками Петри и взял несколько колб. Поколебался у штатива с десятимиллилитровыми пробирками, но потом вспомнил, что пробирки у него есть. Потом взял лоток со стерильными иглами. Отпер кабинет карточкой, снова вошел туда, поставил принесенное оборудование, остановился у двери и прислушался.

Где-то сработала тревожная сигнализация. В лаборатории она обычно срабатывала, когда в баллонах падало давление углекислого газа, и надо было переставить шланги, чтобы не допустить снижения парциального давления газа в культурах. Весной в лаборатории всегда возникали проблемы с плесенью и гибелью культур, теперь у еще какого-то бедняги клетки начали задыхаться. Они непременно погибнут, если их никто не спасет.

Он вышел из кабинета и пошел на звук. Сигнал звучал все громче, по мере того как он подходил к концу коридора. Стройная девушка в лабораторном халате стояла у входа в шлюз цитологической лаборатории. Вид у девушки был растерянный.

— Тебе нужна помощь? — спросил Изакссон, и девушка подпрыгнула от неожиданности.

— Господи! — воскликнула она по-английски. — Ты же напугал меня до смерти! Ты можешь выключить эту штуку?

Очевидно, девушка была американка.

— Это тревожная сигнализация давления двуокиси углерода, — ответил Изакссон по-английски. — Ты не пробовала поменять баллон?

— Там есть еще и третий баллон? — спросила девушка и открыла дверь шлюза.

Изакссон вошел в помещение лаборатории и проверил показания манометра. Оба баллона были пусты. Кто-то забыл получить резервный баллон. Юхан покачал головой:

— В баллонах ничего нет. Получить новый баллон можно теперь только в понедельник — с восьми до девяти. Это кошмар. Прошу прощения, но ничего не поделаешь.

Было видно, что девушка сейчас расплачется.

— Но что будет с моими клетками? Я только на прошлой неделе получила эту партию, сберегла их от плесени, я так старалась. Давление углекислого газа в камере упало до 1,1 процента. Клетки не выживут до понедельника. Что же делать?

Она выглядела совершенно несчастной в своих больших, не по размеру, деревянных сандалиях и массивных очках. Изакссон почувствовал, что просто обязан помочь ей.

— Ты не посмотрела, есть ли полные баллоны в других лабораториях? — спросил он.

Девушка, казалось, испугалась еще больше.

— Но разве можно брать чужие баллоны? — спросила она.

Изакссон улыбнулся, подавив желание положить руку девушке на плечо.

— Ну, можешь позаимствовать мой запасной баллон. Это в следующем коридоре справа.

Ты не шутишь? — спросила она, сняла очки, и Изакссон увидел, что она очень привлекательна. На правой щеке был виден небольшой красноватый рубец, напоминавший формой маленькую птичку.

— Конечно нет, — ответил он. — Я помогу тебе его принести. Передай-ка мне вон ту штуку.

Он указал на большой гаечный ключ, лежавший на радиаторе центрального отопления, словно специально оставленный для такого случая.

Она бежала за ним по коридору, стуча каблучками сандалий. Широко раскрыв глаза, она смотрела, как он закрывал клапан и отвинчивал баллон, как грузил его в ручную тележку.

— Они довольно тяжелые, — извиняющимся тоном произнес Изакссон.

Замена баллона заняла у него не больше трех минут.

Тренировка — хорошая вещь, подумал Изакссон, вспомнив, как разбирал и собирал свой мопед. Он положил ключ на радиатор.

Девушка едва не заплакала от радости, когда давление углекислого газа поднялось до нормы и сигнал тревоги умолк.

— Как мне тебя отблагодарить? — спросила она. — Хочешь, накормлю тебя ужином?

Юхан Изакссон смущенно рассмеялся.

— Прости, но ничего не выйдет, — сказал он. — Мне надо поработать.

— Ну, может быть, немного пива? — настаивала она. Девушка подняла на него взгляд и захлопала ресницами.

Он снова рассмеялся, на этот раз не так скованно.

— Думаю, чуть-чуть пива мне не повредит.

Она восторженно хлопнула в ладоши и даже подпрыгнула, отчего подпрыгнули и ее собранные в хвост волосы.

— Отлично! Подожди, я сейчас…

Она исчезла в лаборатории и вскоре вышла с двумя бутылками «Будвайзера».

— Надеюсь, тебе нравится пиво этих янки, — сказала она, снимая лабораторный халат. Потом она сбросила сандалии и надела пару кожаных туфель на высоких каблуках.

— Силла, — прочитал он надпись на сандалиях, когда она понесла их в шлюз. — Это ты?

Она взяла у него бутылки и улыбнулась.

— О нет. — Она протянула ему руку. — Меня зовут Джейнет.

Он пожал протянутую руку и тоже улыбнулся.

— Юхан, — представился он. — Где мы сядем?

Джейнет пошла к столу в конце коридора, и Юхан заметил, что она немного припадает на левую ногу. У стола она открыла бутылки и одну протянула Изакссону.

— Para mi heroe, — сказала она, подняв свою бутылку.

Изакссон осторожно отпил глоток. Пиво было горьким и кислило. Юхан невольно поморщился.

— Что случилось? — встревоженно спросила Джейнет. — Тебе не нравится?

Он откашлялся:

— Да нет, пиво нормальное, просто я не привык его пить. Так ты говоришь по-испански?

Она неловко пожала плечами и рассмеялась.

— Моя семья из Мексики, — сказала она. — Я в ней первая, кто поступил в университет. Знал бы ты, как они этому радуются.

Он сочувственно улыбнулся. Должно быть, она умничка.

— Я помню, как мы переплыли Рио-Гранде. Мне было тогда пять лет. Это было к западу от Сьюдад-Хуарес.

Он почтительно округлил глаза. Есть же люди, на долю которых выпадают настоящие испытания.

— Я тогда напоролась на колючую проволоку, которую установили на границе, чтобы не дать таким, как мы, осуществить американскую мечту, — сказала она, показав на шрам и на левую ногу. — Это так и не прошло с тех пор.

— Тебе больно? — спросил он.

По лицу девушки пробежала тень.

— У меня болит только здесь, — сказала она, положив руку на грудь.

— Ты скучаешь по семье?

Джейнет кивнула, грустно улыбнувшись.

— Видишь, мне просто надо утопить мои печали.

Она чокнулась с Изакссоном бутылкой.

— До дна, — скомандовала она и опрокинула бутылку.

Он тяжело вздохнул и последовал ее примеру, сделав несколько больших глотков. Он никогда не любил пиво, а это показалось ему особенно отвратительным.

— Хочешь еще? — спросила Джейнет, но Изакссон в ужасе поднял руки.

Девушка снова тряхнула головой.

— Знаешь, я хочу попросить тебя еще об одной услуге, — сказала она. — Мои пробы лежат на верхней полке в холодной комнате, и я не могу их достать даже со стула. Ты мне не поможешь?

Он улыбнулся — эта Джейнет на самом деле очень мила.

— Слушай, у тебя потрясающе красивые глаза.

Она улыбнулась, на щеках появились симпатичные ямочки.

— Мои пробы… — Она протянула руку к двери холодной комнаты.

Он подошел к панели управления справа от двери, включил в комнате свет и посмотрел на термометр: минус двадцать семь по Цельсию.

— Где они? — спросил он.

— У задней стены, на самой верхней полке, — сказала она, открыв ему дверь.

Он вошел и сразу задрожал. Здесь и в самом деле было холодно.

Узкие полки были расположены длинными тесными рядами. На них лежали коробки со срезами, ящики с пробами, длинные ряды емкостей с замороженными тканями. Испытывая внезапно нахлынувшее странное чувство, он смотрел на этикетки.

— Что написано на пробах? — спросил он, оглянувшись.

Ответа не было. Дверь холодной комнаты закрылась.

Он смотрел на замороженную дверь, пока не понял, что произошло, отметив, что кнопка экстренного открывания двери и холодильный агрегат находятся слева от двери.

— Джейнет? — неуверенно окликнул он девушку.

В ответ раздался негромкий щелчок, и свет погас. Холодная комната погрузилась в непроницаемый мрак.

— Джейнет! — закричал Изакссон в темноту. — Дверь закрылась!

Он протянул руки вперед, ощупывая тьму. Задетая им колба со звоном разбилась об пол. Ощупью он добрался до двери и нажал кнопку экстренного выхода.

Она не сработала.

Он нажал еще раз, сильнее, с тем же результатом.

— Джейнет!

Он навалился на дверь всем своим весом. Она не поддалась.

Он стал кричать. Он кричал долго, а потом наступила мертвая тишина.


Кошечка вздохнула и принялась стягивать с себя бело-желтый полосатый передник с эластичными манжетами. Застежка натерла ей шею. Сандалии Силлы были ей велики и болтались на ходу. Она сдвинула большие фальшивые очки в темной оправе на нос и посмотрела на часы.

Она и так уже заигралась в лабораторную крысу. Это действо ей наскучило.

Но придется подождать еще четверть часа.

Сквозь окно в двери шлюза она выглянула в полутемный коридор. Там было пусто. Наступил весенний вечер, света, проникавшего в окна, не хватало на весь коридор.

Господи, подумала она, как же ей все это осточертело! И как ей хотелось курить!

Она тяжело вздохнула, закрыла глаза и заставила себя вспомнить всю цепь событий. Вся ее работа состояла в выработке графиков и ожидания, а ожидание — без сомнения, ее самое слабое место.

Ей до смерти надоел этот город и все это дело. Этот проклятый Северный полюс высосал из нее все соки. Правда, последняя работа оказалась на удивление легкой, но и она обернулась тяжкой обузой. Противоречивые чувства к этой стране подогревались не только шрамом на щеке и хромой ногой. Было что-то непонятное и пугающее в обволакивающей мягкости архитектуры и ландшафта, в наивности людей, лица которых светились надеждой.

Самодовольные людишки, думала она. Банда недоумков, смотрящих на мир сквозь пелену безжизненной красоты. Смотрите на нас: если бы все были такими милыми, как мы, то на земле давно царил бы мир. Аллилуйя! Чертово дурачье!

Это трепло в холодной комнате не был исключением. Он не смог держать рот на замке, и смотрите, что из этого вышло. Какая удача, что она не выбросила сотовый телефон напарника! Из соображений безопасности она оставила его включенным — эта интуитивная предосторожность оказалась на сто процентов оправданной.

Этот желторотик послал ей первую СМС, когда она только-только привела себя в порядок после издевательств того коммунистического костоправа. Сообщение недоумок послал со своего мобильного телефона, видимо находясь в полной панике: «Позвони мне! Нам надо поговорить!»

Естественно, она не ответила. Но его телефон сообщал о доставке СМС, — и она вскоре получила еще одно послание: «Я знаю, что ты получила СМС. Я знаю, что ты сделала. Позвони!»

Ожидание следующих СМС превратилось для нее в своеобразное хобби. Она, конечно, не отвечала — пусть сидит и потеет в своем чертовом углу.

Но во вторник дело приняло серьезный оборот.

«Отлично. Прекрасно. Я иду в полицию».

Она собрала вещи, покинула свою уютную квартирку, тщательно заперла дверь и поехала в аэропорт. В тот же вечер она отыскала его комнату в студенческом общежитии. В его компьютере она обнаружила черновик анонимного письма в полицию. В письме говорилось о том, что сделал сам желторотик, сколько получил за это денег и что делал ее напарник (очень плохо, надо сказать!). В письме был также номер телефона, которым пользовался напарник.

Она не стала трогать документ. У мальчика не было широкополосного Интернета, а модема он не нашел, поэтому отправить письмо не мог. До конца недели Кошечка внимательно следила за ним. Он не отправил письмо и по почте. Да, она приехала вовремя.

С тяжким вздохом она принялась перетаскивать баллоны с углекислым газом к правой стороне дверей лаборатории. Боль в левой голени вспыхивала всякий раз, как она опиралась на больную ногу. Кость неправильно срослась из-за того костоправа — руки у него росли не из того места!

Интересно, заметит кто-нибудь, что два нормальных баллона оказались пустыми. Может быть, заметят. Эти ученые просто трясутся над своими пробирками и чашками. Бродя по коридорам лаборатории с тележкой, на которой лежали тряпки и стояли ведра, она поняла, как эти типы суетливы и невнимательны. Они обращают внимание на баллоны и говорят о них, но никому из них не пришло в голову даже посмотреть на уборщицу. Можно биться об заклад, что они не смогут даже ее описать.

Она открыла дверь в коридор и прислушалась. Сегодня вечером и ночью в лаборатории не будет никого, кроме этого типа. Но осторожность не повредит. Запах углекислого газа продолжал чувствоваться в коридоре, но с этим она не могла ничего поделать. Правда, углекислый газ не особенно опасен, она читала, но все же она выпустила в коридор содержимое двух баллонов, а значит, пройдет несколько часов, прежде чем состав воздуха вернется к норме.

Она посмотрела на часы и еще раз вздохнула.

Он умудрился выпить бутылку до конца, но кто из мужчин не любит пиво? Яд, конечно, подпортил вкус, но не настолько, чтобы жаждущий молодой человек этого не вытерпел.

Как-то слишком жирно получается. Ей все время приходится отдуваться за чужие ошибки и исправлять последствия. Не она наняла его — это следует особо подчеркнуть. Это была ошибка напарника — чертов любитель!

Но ничего, все обошлось, и судьбу надо поблагодарить хотя бы за это.

Она снова посмотрела на часы.

Один час пятьдесят три минуты.

Этого достаточно. Сочетание холода и яда за два часа способно убить даже слона. Пора забрать сотовый телефон и стереть письмо в компьютере.

Она сняла спецодежду и очки и положила их в сумку к пустым бутылкам. Однако не стала снимать перчатки. Все поверхности, к которым она прикасалась голыми руками, были уже тщательно вытерты. Хватит, больше она ничего вытирать не будет.

Кошечка быстро сунула ноги в туфли и надела жакет, пошла в кабинет желторотика, обыскала его вещи, нашла сотовый телефон. И вышла, оставив дверь слегка приоткрытой.

Взяв наконец ключ, она вернулась к холодной комнате. Несколько секунд прислушивалась, хотя понимала, что ничего не услышит.

Потом она вставила ключ в скважину и повернула его.

Среда. 26 мая

Анника шла по узкой лесной тропинке. Дул теплый ветер, припекало солнце, было почти жарко, и Анника беззаботно шла по дорожке, так как чувствовала себя дома. Эта тропинка вела в Люккебу, на лесной хутор, где на берегу озера жила ее бабушка.

Вдруг впереди она увидела женщину, блондинку с каре, которая медленно, как будто плыла, шла между соснами. На блондинке было белое платье с широкими рукавами, такими длинными, что они едва не доставали до земли.

Потом женщина рассмеялась. У нее был звонкий, серебристый, как птичья песенка, смех. Анника вдруг все поняла, и от этого едва не лишилась чувств.

Сначала она забрала у меня мужа, а теперь хочет забрать бабушку!

Анника с криком бросилась вдогонку за Софией Гренборг. Крик громким эхом отдавался в лесу. Вот сейчас она ее догонит. Потом до Анники дошло, что она держит в руке вальтер калибра 7,65 миллиметра, заряженный израильскими пулями дум-дум.

— Стой, сука! — заорала Анника.

София обернулась, и Анника вдруг поняла, что в руке у нее не пистолет, а железная труба, железная труба, которой она убила Свена, и она подняла трубу и опустила ее на голову Софии с такой силой, что ощутила во рту привкус крови.

Но когда труба ударила женщину по виску, Анника увидела, что это не София Гренборг, а Каролина фон Беринг, и даже не она, а ангел, белые крылья которого достают почти до земли.


Она проснулась, не понимая, где находится. В окно светило яркое солнце, и его лучи падали прямо на кровать; простыни были мокрыми от пота. С улицы доносились сумасшедшие птичьи трели. Анника громко застонала и зарылась головой под подушку, чтобы отключиться от действительности.

Она лежит на кровати в своей спальне дома в Юрсхольме.

Ну да, конечно.

Она со вздохом откинула мокрую простыню. Томас уже ушел. Она это знала, ей не надо было для этого смотреть на его половину кровати. На работу он каждый день уезжал в семь часов — по его версии, чтобы избежать утренних пробок. Настоящей причиной была любовь к чудесной работе, перевесившая любовь к невыразимо заурядной семье. Во всяком случае, так казалось Аннике, когда у нее было дурное настроение.

Она натянула на себя невыразимо заурядный махровый халат и спустилась на кухню, чтобы приготовить завтрак невыразимо заурядным детям. Паркет ослепительно блестел в лучах утреннего солнца, в окна заглядывала цветущая вишня. Анника остановилась у окна, любуясь маленьким деревцем.

«Этот дом не заурядный, — подумала она. — Я должна быть счастлива. В конце концов, ведь это именно я его купила».

Она проглотила тугой ком, застрявший в горле, и поставила в микроволновую печь две кружки молока, чтобы приготовить горячий шоколад. Потом Анника поджарила ломтики хлеба и намазала их арахисовым маслом. Бананы она нарезала на тарелки и добавила к ним нарезанные кружками апельсины. Когда молоко согрелось, печь запищала. Анника раздраженно открыла печь — какое здесь все шумное! Если за окном не верещали птицы, то пищала бытовая техника. Печь на старой квартире пищала три раза, и этого было вполне достаточно. Зачем нужен четвертый бип?

Она поставила на стол тарелки с едой, кружки с горячим шоколадом и пошла будить Эллен и Калле.


С переводом детей в новый детский сад была целая проблема. Для начала попечительский совет заартачился и заявил, что дети могут начать посещать новый сад только с осени, но Анника нажала на все педали и нашла частное воспитательное учреждение, где был и детский сад, и подготовительный класс для шестилеток. Это учреждение с удовольствием набирало детей, и Эллен, и Калле легко туда попали. Группы были большими, больше, чем в городе, но зато здесь было больше простора. Что касается детей, они практически не отличались от городских детей в Кунгсхольме. Они так же ревниво оберегали свою территорию и не собирались пускать на нее чужих детей. Особенно тяжело пришлось Калле. Мальчики в группе не желали с ним играть. Но самая главная разница заключалась в том, что в группах не было ни одного иммигранта.

Она отвозила детей в сад на внедорожнике, уменьшенной копии чудовища, на котором ездил на работу Томас. Как обычно, дети начали ругаться из-за того, кто сядет впереди, и, как обычно, дело кончилось тем, что оба сели назад. Калле всю дорогу тихо плакал, и от этого плача у Анники сжималось сердце.

— Эй, как дела, Калле-Балле? — спросила она, глядя на него в зеркало заднего вида.

— Не называй меня так, глупая корова!

Анника резко затормозила и припарковала машину на обочине. Остановившись, она обернулась к сыну:

— Как ты меня назвал?

Мальчик, выкатив глаза, смотрел на мать. Резкая остановка напугала его.

— Ты первая начала, — сказал он, надувшись.

— Прости, если я расстроила тебя, назвав Калле-Балле, но я же всегда тебя так называю. Но если ты не хочешь, то я не буду тебя так называть.

— Но ты первая начала обзываться, — раздраженно повторил мальчик и попытался ударить мать.

Она поймала его руку.

— Знаешь, в чем разница? Я не хотела тебя обидеть, а ты назвал меня глупой коровой только затем, чтобы обидеть и рассердить. Разве не так?

Калле опустил голову и пнул переднее сиденье.

— Перестань пинаться и смотри на меня, — сказала Анника, умудрившись сохранить хладнокровие. — В нашей семье не принято так друг друга называть. Теперь извинись передо мной и скажи, что никогда больше не назовешь меня глупой коровой, понятно?

Мальчик посмотрел на мать. Вид у него был виноватый, губы дрожали. Казалось, он вот-вот расплачется.

— Прости, мамочка.

— Мой маленький! — сказала Анника и расстегнула ремень безопасности заднего сиденья. — Иди ко мне…

Она протащила Калле между спинками передних сидений, усадила к себе на колени и стала баюкать, нежно поглаживая по волосам.

— Ну вот, ну вот, — шептала она, — ты мой самый лучший маленький мальчик. Я люблю тебя больше, чем всех на свете мальчишек. Знаешь, как сильно я тебя люблю?

— До неба? — спросил сынишка, свернувшись на коленях Анники.

— Нет, больше, до самых ангелов! Сейчас ты пойдешь в сад, будешь петь, играть в футбол и не станешь ни с кем ссориться. У тебя все будет хорошо, ты слышишь?

Он кивнул, уткнувшись ей в грудь.

— Можно, я сяду впереди?

— Нет-нет, иди на заднее сиденье.

Мимо в опасной близости проехала какая-то женщина и раздраженно просигналила. Анника показала ей средний палец.

— А вот я никого не называю глупой коровой, — сказала Эллен.


Когда Анника наконец развела детей по группам, она почувствовала себя совершенно разбитой. Прислонившись к машине, она смотрела на здание детского сада с болью в сердце: низкое одноэтажное здание с большими окнами, пропускавшими в комнаты море света, лужайка с турниками, лесенками, колыхающимися на ветру качелями и трехколесными велосипедами. Солнце светило ярко, но неуверенно, как это часто бывает весной; в воздухе висел томительный запах сырой земли и свежей травы, но Анника ощущала внутри только пульсирующую тревогу.

Какую страшную ответственность взвалила она на свои плечи, произведя на свет детей. Как может она гарантировать им достойную жизнь? Они часть мира, в который у нее, их матери, уже нет доступа; теперь они сами куют свою судьбу. Может быть, они уже перенесли травмы, которые окажут влияние на всю их дальнейшую жизнь, и она ничего не сможет с этим поделать.

Что сможет она сделать, если какой-то их сверстник причинит им зло? Что, если какой-нибудь опасный негодяй захочет заграбастать больше власти за их счет? Что, если какой-нибудь злодей воспользуется их верой в людей и в добро?

Конечно, все это с ними случится, как случилось с ней самой и с другими людьми. Часть этих переживаний была ужасной, и она, прожив на свете тридцать три года, до сих пор не могла понять, какой смысл был во всем этом дерьме.

«Может быть, у меня депрессия? — подумала она и тотчас устыдилась этой мысли. — Господи, как же я избалована».

Она просидела в оплачиваемом отпуске всю весну, получив возможность спокойно упаковать вещи на старой квартире и переехать в новый дом. Она начала бегать и ходить на занятия в спортзал. Не у всех есть возможность вести такую роскошную и праздную жизнь.

Вознаграждение за найденные деньги она получила три недели назад, 1 мая, как ей и обещали. Она не верила в эту удачу до тех пор, пока не вышла из банка с извещением, что на ее счет переведены 12,8 миллиона крон.

В принципе это должно было доставить ей радость, но вызвало лишь тревогу и беспокойство. Разговор с Томасом на тротуаре перед банком вышел глупым и тягостным.

— Эти деньги надо вложить, — сказал Томас. — У меня есть старые приятели, советники по вложениям; они позаботятся о том, чтобы мы получили приличные дивиденды. Я сегодня им позвоню.

— Что ты имеешь в виду под приличными дивидендами? — спросила в ответ Анника. — В каком смысле? Ты имеешь в виду торговлю оружием, эксплуатацию детского труда или?..

— Не будь посмешищем, — сказал Томас.

— …Или есть что-нибудь более соблазнительное? — закончила фразу Анника. — Может быть, это какой-нибудь подпольный завод, где рабочих держат в цепях и они не могут убежать, даже если завод загорится?

Томас, не говоря ни слова, поднял с земли портфель и пошел к такси.

Анника бросилась за ним. Ей захотелось взять его на руки, как она сделала это с Калле.

— Деньги не падают с неба! — кричала она ему в спину. — Для того чтобы они были, кто-то должен тяжело работать. Деньги, которые ты получаешь по чьему-то совету, кто-то зарабатывает в поте лица. Неужели ты этого не понимаешь?

— Все это сентиментальная чушь, — отрезал Томас, прыгнул в такси и поехал на свою обожаемую работу.

Новый дом не очень ему нравился.

Он был лучше, чем их квартира, но Томас скучал по «классическому стилю».

— Можно подумать, что ваш дом в Ваксхольме был построен в шестидесятые годы в классическом стиле, — огрызнулась тогда Анника.

Она закрыла лицо руками, подумав о том, как они с Томасом относились друг к другу.

«Когда-нибудь я все равно буду счастлива, — подумала она. — Мне просто надо собраться. Я найду, что делать, даже если мне не удастся вернуться на работу. Я подружусь с соседями и перестану вынашивать планы убийства Софии Гренборг».

Она села в машину и поехала на Винтервиксвеген.


Дом, залитый ярким солнечным светом, стоял на угловом участке — ее милый, ее собственный дом!

Она припарковалась у обочины дороги, чтобы посмотреть на дом с улицы, увидеть его так, как видят проезжающие по дороге люди.

Собственно, в доме не было ничего особенного, но он был построен из лучших материалов и удачно спроектирован. Когда-то этот участок был землей общего пользования, но правление продало его, когда возникла нужда в деньгах. Вокруг дома не сохранилось больших старых деревьев. Но предыдущие владельцы посадили на участке фруктовые деревья и несколько дубов, которые через несколько лет станут достаточно высокими.

Слева от дома находился сад с декоративными альпийскими горками. Большую часть дня он лежал в тени. Солнце освещало его только в ранние утренние часы, и Анника думала, найдет ли она какие-нибудь растения, которые могут расти в тени. Но в общем участок не давал больших возможностей для тесного общения с природой. Перед домом была маленькая цветочная клумба — не бог весть что, но главная проблема была с травой. Она была безжалостно раздавлена и вытоптана резиновыми копытами соседских машин. Люди без зазрения совести ездили по участку, сокращая путь, пока в доме никто не жил. От одной этой мысли Анника бледнела от злости. Она не могла ума приложить, что делать. Привезти грузовик чернозема? Уложить рулоны торфа? Заасфальтировать весь участок?

Она выключила зажигание и вышла из машины. Они с Томасом купили машины, как только получили деньги, и Анника была очень довольна своей лошадкой.

— Доброе утро!

Анника обернулась и увидела молодую женщину, трусцой подбегающую к ней. Рядом, словно привязанный, бежал пес без поводка. Женщина замедлила бег и остановилась рядом с Анникой. Голова была повязана лентой от пота, на плечах теплая куртка. Лицо женщины было покрыто обильным потом.

— Так вы все-таки переехали? — спросила она, широко улыбаясь.

Теперь Анника узнала ее: это была женщина, жившая наискосок от ее дома, женщина с собакой. Та самая женщина, с которой Анника познакомилась зимой.

— Да, мы уже живем здесь, — ответила она, вспомнив свое решение дружить с соседями.

— Добро пожаловать. Как вам здесь нравится?

Анника застенчиво рассмеялась:

— Пока еще не поняла. Мы только недавно распаковали вещи…

— Понимаю, что вы хотите сказать, — живо перебила ее женщина. — Я въехала сюда пять лет назад и до сих пор иногда обнаруживаю нераспакованные коробки. Зачем мы таскаем за собой весь этот ненужный хлам? Если я не скучала по этим вещам столько лет, то зачем их вообще покупала?

Анника не смогла удержать смех.

— Это верно, — сказала она, судорожно копаясь в памяти. Как зовут эту женщину? Ева? Эмма?

— Не зайдете ко мне на чашку чаю? — предложила женщина. — Или кофе? Я живу вот…

— Знаю, — сказала Анника, — я помню. С удовольствием выпью кофе, спасибо.

Эбба, вдруг вспомнила она, Эбба Романова. Наверное, иностранка. Пса зовут как-то по-итальянски.

Анника наклонилась и погладила собаку.

— Франческо, так? — спросила она.

Эбба Романова кивнула и почесала любимца за ухом.

— Мне надо принять душ, — сказала она. — Дадите мне пятнадцать минут?

По Винтервиксвеген она добежала до своих ворот, остановилась и исчезла за зелеными кустами.

Анника, оставшись стоять на месте, огляделась. Зимой были видны почти все соседские дома, теперь же все они были скрыты живыми изгородями и деревьями. Фасад дома Эббы и летний дом на участке лишь смутно угадывались за стеной зелени.

«Так что же мне делать с травой?» — подумала она, снова взглянув на свой участок.

— Ну и что же ты делаешь?

Она едва не подпрыгнула от неожиданности, услышав сзади недовольный мужской голос.

— Плотный человек, с пивным животом, в кепке, стоял за ее спиной и буравил Аннику неприязненным враждебным взглядом.

— В чем дело? — спросила ошеломленная Анника. — Что такого я сделала?

— Ты блокировала движение! Здесь же никто не проедет, пока твой танк стоит посреди дороги.

Анника удивленно воззрилась на свою машину, припаркованную на обочине, а потом выразительно посмотрела на пустую дорогу.

— Здесь не запрещено парковаться, — сказала она.

Человек сделал по направлению к ней несколько шагов. Из-за внушительного живота он шел переваливаясь из стороны в сторону и выворачивая наружу ступни. У него были маленькие, глубоко посаженные глаза, лицо побагровело от злости.

— Переставь машину! — зарычал он. — Это не парковка — я что-то непонятно сказал? Здесь нельзя парковаться!

— Прости, — Анника прищурилась, — но я что-то не вижу запрещающего знака…

— Ты сейчас же уберешь отсюда свою машину, потому что здесь никогда их не ставили. Это старая традиция.

Он сжал и разжал кулаки.

— Ладно, ладно. Вот черт… — досадливо произнесла Анника.

Она села в машину, включила зажигание и въехала на дорожку своего участка.

— Ну что, доволен? — спросила она и вышла из машины.

К своему удивлению, она увидела, что толстяк преспокойно идет по ее лужайке. Топча ее землю, он шел за машиной, а потом исчез на своем участке.

Это же хозяин «мерседеса», подумала Анника. Председатель Ассоциации владельцев вилл.


Эбба Романова переоделась в черные джинсы и белую блузку, подкрасила ресницы и положила на губы немного розовой помады.

— Входи, входи, — гостеприимно сказала она, распахивая дверь. — Я видела, что ты познакомилась с Вильгельмом.

— Ты видела, что он сделал? — спросила Анника. — Домой он прошел по моему участку, как по своему собственному, да еще вытаптывая траву!

— Я все слышала, — сказала Эбба. — Он очень расстраивается, если кто-нибудь паркует машину на его дороге. Он родился в этом доме и считает, что весь поселок принадлежит ему. Это настоящий юрсхольмский расист. Он терпеть не может любого, кто не может насчитать семь поколений предков, родившихся здесь.

Анника попыталась рассмеяться.

— Значит, он и тебя не любит?

— Меня он терпит, так как считает, что я происхожу из русской императорской фамилии, хотя я не имею к ней никакого отношения. Ты хотела кофе? Посиди немного, я сейчас приготовлю.

Она проводила Аннику до высоких двойных дверей и исчезла в кухне. Анника оглядела холл и была подавлена. Дом был огромным, потолки высотой больше трех метров. Убранство, насколько она могла судить, напоминало. убранство Зимнего дворца в Петербурге. Антикварная мебель, на стенах подлинники в тяжелых позолоченных рамах.

Двойная дверь вела в библиотеку, и Анника, затаив дыхание, ступила на толстый ковер. Стена справа была украшена исполинским камином в рост человека; такие камины Анника до сих пор видела только в исторических английских фильмах. Вдоль стен стояли коричневый и темно-красный диваны, покрытые разноцветными, сделанными из разного материала подушечками. Все стены были заняты встроенными книжными шкафами. Среди книг она увидела экземпляр «Кто принимает решение в вашей жизни» Осы Нильсонне. Хорошая книга, Анника тоже ее читала.

Были здесь романы, триллеры, научные книги на английском языке. Один шкаф был целиком заставлен русскими романами. Анника задумчиво провела пальцем по корешкам с тисненой кириллицей.

— Молоко, сахар?! — крикнула Эбба с кухни.

— Немного молока, пожалуйста, — попросила Анника.

На дальней стене висела темная картина под стеклом. Анника подошла ближе и принялась ее рассматривать. На портрете была изображена молодая серьезная женщина с печальными глазами. Она смотрела с полотна, повернув голову, прямо в глаза зрителю. Рот слегка приоткрыт. Совсем молодая, почти ребенок.

— Кто это? — спросила Анника, когда Эбба вошла в библиотеку, неся в каждой руке по кружке с кофе.

— Беатриче Ченчи, — ответила Эбба, взглянув на портрет. — Была обезглавлена в Риме 11 сентября 1599 года.

Она подала Аннике кружку.

— Немного молока, но без сахара…

Анника взяла кофе, не отрывая взгляда от лица давно погибшей девушки.

— Спасибо. Что она сделала?

Эбба села на один из диванов и поджала под себя ноги.

— Она убила своего отца. Папа Климент Восьмой приговорил ее к смерти. Это на самом деле очень старая картина, и, конечно, здесь не самое подходящее для нее место, но если ты заметила, на стекле находятся сенсоры и термостат, поддерживающие постоянную температуру и влажность.

— У тебя очень красивый дом, — сказала Анника, усаживаясь на диван напротив Эббы. — Ты живешь здесь одна?

Женщина подула на кофе и осторожно сделала глоток.

— Нет, с Франческо, — ответила она. Ты считаешь это вульгарным?

Анника едва не поперхнулась кофе.

— Нет-нет, что ты. Просто это немного необычно. Знаешь, такие комнаты я видела только в кино.

Эбба улыбнулась:

— Почти вся мебель досталась мне по наследству. Она принадлежала моей матери. Она умерла от болезни Альцгеймера.

— Сочувствую, — пробормотала Анника. — Это случилось недавно?

— Пять лет назад, незадолго до того, как я купила этот дом. Ей бы здесь понравилось. Я разбогатела как раз перед покупкой дома.

Анника пила кофе, не зная, о чем говорить. «Отлично, ты разбогатела, и я разбогатела». Вообще, о чем говорят за кофе в таких богатых пригородах?

— Я продала бизнес, — продолжала Эбба. — Точнее, бросила дело, которое помогла организовать. Таким образом, я получила сразу много денег, на которые не рассчитывала. Во всяком случае, в тот момент… Скажи мне, как ты проводишь время? Кажется, у тебя есть дети?

Анника поставила кружку на инкрустированный мраморный стол; действительно, она чувствовала себя не вполне в своей тарелке, сидя здесь, в такой обстановке. До переезда у нее ни разу в жизни не было таких соседей.

— Да, двое. Эллен и Калле, четырех и шести лет. Мы много лет прожили в городе, но решили переехать, пока дети не пошли в школу. Я журналист, муж работает в Министерстве юстиции…

Она замолчала, боясь, что выглядит слишком высокомерной. Достаточно того, что Томас рассказывает всем встречным, какой важной и интересной работой он занят.

— Каким бизнесом занималась ты? — быстро спросила Анника, желая сменить тему.

— Это была биотехнологическая компания, — ответила Эбба. — Я изучала медицину, потом занялась наукой. Сразу после защиты диплома мне удалось открыть совершенно новый тип адъюванта — это вещество, усиливающее действие вакцин, — а когда я соединила его с возбудителем коровьей оспы, то получила фантастический результат. К моменту окончания докторантуры у меня уже был патент.

— О-о, — сказала Анника, не придумав в ответ ничего умного.

— Мой жених в то время учился в школе экономики, и идея начать свой бизнес принадлежала ему. Мы основали компанию. Она называлась «АДВА-Био». Ты никогда не слышала такого названия?

Анника покачала головой.

— Это было, когда началась эпидемия атипичной пневмонии. В Юго-Восточной Азии были зафиксированы первые случаи птичьего гриппа, поэтому стала востребованной разработка вакцины, — рассказывала Эбба. — Мой жених и его друг оставили учебу и повели переговоры с некоторыми многонациональными компаниями о правах на патент. Первое предложение принесло десять миллионов, второе — пятьдесят. В этот момент ребята поняли, что я им больше не нужна. С их точки зрения, я не приносила компании никакой пользы. В то время компанию оценивали в семьдесят пять миллионов долларов, больше полумиллиарда шведских крон. Они откупились от меня за 185 миллионов крон.

Анника откинулась на спинку дивана. Она еще воображала себя богатой…

— Ты была довольна, когда от тебя откупились? — спросила она.

Эбба криво усмехнулась.

— У меня, собственно, не было выбора, — ответила она. — Но теперь, оглядываясь назад, я даже рада, что так вышло. Через неделю после того, как я получила деньги, мой бывший жених и его партнеры вылетели в США для переговоров с многонациональной компанией «Ксарна». В первый же вечер было выпито так много шампанского, что мой жених, точнее, бывший жених уснул на диване в лаборатории компании. Но в этом не было никакой беды. Беда была в том, что его трезвый партнер не уснул, он болтал с учеными и директорами и выболтал им все, что касалось моей работы и моего патента. Он объяснил им, как обойтись без них. Утром им указали на дверь, не заплатив ни единого пенни.

— Никогда не знаешь, чего ждать! — воскликнула Анника.

Эбба равнодушно пожала плечами.

— Эта компания продолжала использовать альтернативный метод с теми же результатами, что сделало «АДВА-Био» и мой патент бесполезными. «АДВА-Био» обанкротилась и задолжала двести пятьдесят миллионов.

— Черт! — возмутилась Анника.

— Да, хорошо смеется тот, кто смеется последним… — с улыбкой сказала Эбба. — Еще кофе?

— Да, не откажусь, — сказала Анника, и Эбба, захватив кружки, вышла на кухню.

Анника осталась сидеть на диване. В одном ухе стояло непрерывное жужжание. Ее не покидало чувство, что ей рассказали сказку. Зачем надо рассказывать такие истории людям, которых видишь первый раз в жизни? Причем Эбба рассказывает ее не первый раз — это очевидно. Но почему она так поторопилась?

Должно быть, вся цепь событий все еще продолжает вертеться у нее в голове, поняла Анника. Наверное, она думает об этом каждый день. Эта незалеченная травма проявляется всякий раз, когда она отдыхает, бегает, может быть, принимает душ.

Как важно, подумала Анника, иметь коллектив, где ты находишься на своем месте.

Вошла Эбба с кружками кофе и тарелкой фруктов. Розовые губы расплылись в широкой улыбке.

— Сейчас я исследую пути передачи клеточных сигналов, — сказала Эбба, беря с блюда яблоко. — Я пожертвовала Каролинскому институту пятнадцать миллионов, чтобы получить возможность заняться исследованиями причин болезни Альцгеймера. Наша группа работает над этим уже три года.

— О, — почтительно произнесла Анника, — и вам удалось что-нибудь обнаружить?

— Только то, что в мозге больного нарушается баланс, — ответила Эбба, откусив еще яблоко. — По какой-то причине происходит накопление гиперфосфорилированных белков, а это означает, что белки как бы сплавляются, образуя плотные, нефункционирующие клубки. Это первая стадия болезни. Мы пытаемся понять причину этого дисбаланса, чтобы научиться замедлять или останавливать процесс.

— Было бы замечательно, если бы это вам удалось, — горячо поддержала Анника.

— Да, конечно, — согласилась Эбба. — Вам когда-нибудь приходилось видеть, как уходят больные с Альцгеймером? Это ужасно. Мама говорила на семи языках, не считая русского — своего родного языка. Она утратила все свои знания, она потеряла представление о времени, о месте, обо всем, что делает человека личностью. Мы надеемся отыскать хотя бы одно звено, которое со временем позволит нам победить эту болезнь.

— Мне кажется, что это очень далеко от того, чем ты занималась раньше, — сказала Анника.

— Не так далеко, как ты думаешь, — возразила Эбба. — Есть теория, согласно которой болезнь Альцгеймера развивается в результате воспаления. Мы знаем, что в процесс вовлечены интерлейкины иммунной системы, а сигнальные пути во всех клетках практически одинаковы…

Она замолчала и отвела взгляд.

— Болезнь Альцгеймера наследственная? — спросила Анника.

— Всего в пяти процентах случаев; в большинстве же случаев возникновение болезни зависит от чего-то другого. Конечно, целью является отыскание вакцины, позволяющей предотвратить заболевание, дать организму лекарство, которое предохранит белки от склеивания и ликвидирует дисбаланс.

— Как ты думаешь, у вас получится?

Эбба неопределенно пожала плечами:

— Получится либо у нас, либо у других. Тот, кто будет первым, получит целое состояние. В одном только Каролинском институте этой проблемой занимаются еще две группы.

— Получение частных пожертвований на научную работу становится все более распространенной практикой? — спросила Анника, только теперь поняв, что Эбба фактически не ответила на вопрос о том, удалось ли им что-нибудь найти.

— Это обычная практика, — ответила Эбба. — Только в моем отделе целый ряд проектов выполняется по поручению внешних организаций и фирм. Например, зимой мы получили один крупный заказ от американской фармацевтической компании на разработку вакцины против будущего супервируса.

— Это дело тебе должно быть хорошо знакомым, да? — спросила Анника.

Эбба промокнула уголки рта салфеткой, оставив на ней следы помады.

— Да, — ответила она, — в какой-то степени. Они хотят понять механизмы мутаций вирусов и научиться их контролировать.

— Это фирма «Меди-Тек», — сказала Анника.

Эбба удивленно вскинула брови.

— Это гигантская компания, проводящая исследования в самых разнообразных областях. Ты ее знаешь?

— Я была на пресс-конференции, — пояснила Анника. — Там был один ученый-медик, он представил проект. Он швед.

— Бернард Торелл, — сказала Эбба, и Анника кивнула. Да, это его имя.

— Очень молодой, — сказала она, — и очень умный.

— И очень неприятный, — добавила Эбба. Не знаю почему, но я ему не доверяю. Ты брала у него интервью на пресс-конференции?

Анника невесело рассмеялась.

— Последние полгода я вообще ни у кого не беру интервью. Меня, так сказать, заморозили — отправили в бессрочный оплачиваемый отпуск. Завтра у меня встреча с главным редактором. Надеюсь, он вызволит меня из ссылки.

Эбба тряхнула головой и задумчиво посмотрела на собеседницу.

— Ты не хочешь бросить работу? — спросила она.

— Не знаю, — ответила Анника, с преувеличенным вниманием разглядывая свои руки. — Мне тоже досталось довольно много денег, так что я могла бы и не работать — во всяком случае, какое-то время, но я не знаю…

— Подумай хорошенько, — посоветовала Эбба, — прежде чем принять отступные. Очень трудно смириться со своей невостребованностью.

«Да, — подумала Анника, — это я хорошо знаю по собственному опыту».

— Было бы неплохо заняться пока чем-то другим, — сказала она вслух. — Может быть, поучиться, начать собственный бизнес или стать независимым журналистом.

— Это всегда хорошо — иметь выбор, — согласилась Эбба. — Где ты работаешь?

«Пора выкладывать карты на стол, — подумала Анника. — Либо я ей понравлюсь, либо нет».

— Я работаю в «Квельспрессен», — ответила она. — Занимаюсь преступлениями и наказаниями. Иногда позволяю себе отвлекаться на знаменитостей, на политические скандалы и проявления насилия. Последней работой было освещение нобелевского банкета, но он, как ты знаешь, прошел не вполне обычно.

— Так вот откуда я тебя знаю, — сказала Эбба. — Я всегда читаю вечерние газеты, я на них выросла. Мама любила таблоиды, ей нравилось, что они не выказывают уважения к авторитетам. Она воспитывалась на газете «Правда», но перестала ее читать в двадцать лет.

— Как ей это удалось? — спросила Анника.

— Она перешла финскую границу в Карелии. Пограничники стреляли в нее, но промахнулись. Мама была уверена, что они специально стреляли мимо, — она всегда хорошо думала о людях… Тебе нравится твоя работа?

— Иногда, — искренне ответила Анника.

— Тебе никогда не хотелось писать о мире науки? — спросила Эбба. — О самих исследованиях, конечно, но с тщательным описанием учреждений, их открытий и методов.

— Как это возможно? — Анника ощутила неподдельный интерес.

— Некоторые люди готовы на все, лишь бы опередить других, — сказала Эбба, помрачнев. — Они шпионят за коллегами, воруют их результаты, публикуют их открытия, выдавая за свои. В некоторых учреждениях доходит до того, что люди запирают все свои ящики, прячут бумаги в сейф и блокируют компьютеры, выходя из кабинета на несколько минут.

— Это поразительно, — удивилась Анника.

— Ничего удивительного здесь нет, — возразила Эбба. — Слишком высоки ставки. Возьмем, например, зимний проект. Он стоит семьсот пятьдесят миллионов крон, и в СМИ об этом нет ни слова.

— Мне показалось, что по сравнению с другими затратами на науку в этой сумме нет ничего экстраординарного.

— Это верно, — согласилась Эбба, — и именно об этом я и говорю. Ты найдешь массу сюжетов, если внимательно присмотришься к научному истеблишменту.

— Неплохая идея, — сказала Анника, посмотрев на часы. — Я подумаю об этом.

— Если будет нужна помощь, обращайся. — Эбба встала с дивана. — Сегодня вечером мне надо быть в лаборатории. Если хочешь, можешь иногда приезжать. Посмотришь, что там делается.

Анника взяла со стола кружку и встала.

— С удовольствием приеду, — сказала она. — Спасибо за кофе.

Они вышли на кухню, огромную старомодную кухню с гигантскими посудными полками на стенах и с большим столом посередине.

— О, дай-ка ее сюда.

Эбба взяла у Анники кружку и пошла к посудомоечной машине. Не дойдя до нее, она остановилась и повернулась к Аннике.

— Постой, — сказала она, — если ты была на нобелевском банкете, то, значит, видела, что там случилось?

Анника потерла ладонью лоб.

— Каролина фон Беринг, умирая, смотрела мне в глаза, — сказала она. — С тех пор это снится мне несколько раз в неделю. И уже начинает надоедать.

Эбба отвернулась и поставила кружки в машину.


Андерс Шюман, стоя у стеклянной стены, оглядел помещение новостной редакции.

Этот скромный новый кабинет нравился ему гораздо больше прежнего помпезного кабинета с окном на русское посольство. Новое помещение было лучше во всех отношениях: близость к работающим сотрудникам, постоянный поток приходящих и уходящих людей, свет компьютеров в темноте. Теперь он видел реальность без прикрас, видел нечто коммерчески жизнеспособное.

Единственное, чего ему не хватало, — это русского часового у ворот посольства.

Но старик должен радоваться — хочет он того или нет, — подумал главный редактор, глядя, как по редакции вышагивает председатель совета директоров Герман Веннергрен.

— Ну, что-то тесновато, — сказал Веннергрен, когда Шюман открыл ему дверь своего аквариума.

Шюман не понял, что имел в виду Веннергрен — его кабинет, всю редакцию или собственный едва сходившийся на нем пиджак.

— Наверное, нам лучше присесть в кафетерии, — предложил Андерс Шюман. — У меня здесь нет для тебя даже стула. Но позволь, я повешу плащ на плечики…

Хм, — произнес Герман Веннергрен, отдавая главному редактору плащ и шарф. — Да, мхом ты здесь не зарастешь.

Похоже, председатель был не слишком доволен темпом перемен в газете.

— Мы запустили пробные проекты с радио и телевидением, — сказал Шюман. — Кроме того, основательно переделали наш сайт. Мы понимаем, что важно делать все быстро, чтобы руководство могло оперативно принимать решения.

«Я, кажется, использую королевское „мы“», — вдруг понял Шюман и решил продолжать в том же духе.

— Следовательно, изменения делаются не для того, чтобы перехватить инициативу у совета? — кисло спросил Веннергрен. — В конце концов, это же так трудно — отбросить то, что уже существует и работает.

Шюман достал папку с графиками и другими документами.

— Должен сказать, что реорганизация проходит намного легче, чем мы могли предполагать. Так как уплотнение коснулось всех отделов, включая и руководство, то никто — ни профсоюз, ни форум работников — не стал возражать.

— Шведская ментальность, — изрек Веннергрен. — Если лишения касаются всех, то все честно и нормально.

— Именно так, — сказал Шюман, вышел из кабинета и повел председателя направо по узкому коридору. — Если хотите, могу показать… В моем бывшем кабинете уместился весь спортивный отдел!

Они остановились у открытой двери бывшего кабинета Андерса Шюмана, и председатель заглянул внутрь.

— Замечательно, — сказал он, — что вы смогли втиснуть в это пространство столько компьютеров.

— Самое главное, что все это прекрасно работает, — заметил Андерс Шюман и пошел дальше. — Слева мы ликвидировали все маленькие кабинетики и разместили на освободившейся площади отдел маркетинга. При этом мы получили совершенно неожиданное преимущество, потому что теперь отдел маркетинга стал намного теснее и успешнее сотрудничать с отделом рекламы.

— Для чего это помещение использовали раньше?

— Здесь работали корреспонденты дневной смены, — ответил Андерс Шюман. — Мы снабдили их ноутбуками и убедили работать дома. Они очень рады этому обстоятельству.

Веннергрен недовольно хмыкнул:

— Лично я предпочел бы все время иметь персонал перед глазами.

Из своего нового кабинета вышел Спикен и посмотрел на Шюмана. Он явно хотел что-то сказать.

— На завтра назначен доклад омбудсмена по проблеме безопасности на нобелевском банкете, — сказал он. — Кого мы туда пошлем?

Это бесцеремонное вмешательство в беседу руководства не вызвало у Шюмана ничего, кроме раздражения. И раздражение усиливалось от осознания того, что он не может его скрыть.

— Пошли кого считаешь нужным, — сказал он. — Собственно, это не так важно.

— Я говорил с ребятами из онлайновой версии, — не унимался Спикен. — Они даже не знают, кто такой парламентский омбудсмен.

Больше всего Шюману хотелось, чтобы Спикен сей момент провалился сквозь землю.

— Разберись в этом сам, — сказал он, а затем повернулся к Герману Веннергрену? — Там, — сказал он, — был отдел развлечений. Теперь мы сократили отделы планирования и рекламы. Видите, здесь теперь нет отдела заработной платы, мы перевели его в левый угол. Комнату персонала переоборудовали в телевизионную студию, а в бывшей канцелярской кладовой сейчас находится режиссерский пульт. Собственно, для передач мы теперь используем площади, которые раньше просто пропадали впустую…

Герман Веннергрен недовольно посмотрел на главного редактора.

— Если честно, — сказал он, — то меня не очень интересуют вопросы использования площадей. Почему у нас нет редактора, который мог бы самостоятельно решить проблему с докладом омбудсмена?

У Андерса Шюмана запершило в горле, но он сумел подавить кашель.

— Если бы это было так просто…

Он протянул вперед руку и показал дорогу к недавно устроенному кафетерию — маленький зал за лифтом с кофемашиной и автоматом для продажи бутербродов. В углу сидело несколько сотрудников, разговаривавших по сотовым телефонам. Шюман налил кофе Веннергрену и себе и поставил чашки на шаткий кофейный столик. Открыв папку, он принялся перелистывать бумаги — документы и контракты.

— В настоящий момент я веду переговоры с несколькими коммерческими радиостанциями, имея в виду начать вещание новостей по радио и, возможно, запустить несколько ток-шоу. Сайт спроектирован так, что все, что мы вещаем, можно найти в Интернете. У нас большие планы на будущее: телевизионное вещание через широкополосный Интернет.

Герман Веннергрен снял очки.

— Все у вас есть, кроме редакторов, способных позвонить омбудсмену.

— Цифровая телевизионная сеть будет объединена с Интернетом, — продолжал Шюман, сделав вид, что не расслышал едкого замечания Веннергрена. — Это всего лишь вопрос времени. Скоро это нововведение будет во всех газетах. Что собирается делать государство с полной свободой, которую все в связи с этим получат? Что все это означает для законодательных органов? Что будет с налогами на рекламу? Вопросов возникает миллион. Но наша уникальная особенность — это сохранение базовых подходов и ценностей при выходе на прежде незанятый сегмент медийного рынка. Другими словами, мы начинаем новостное таблоидное вещание по телевидению.

Председатель надел очки и на несколько секунд задумался.

— Давай обратимся к конкретике, — сказал он наконец. — О чем, собственно, мы здесь говорим? Живой показ чего-то похожего на американские гонки на автомобилях?

— Конечно, — подхватил Шюман. — Глубоко личностные интервью, съемки известных людей скрытой камерой, скандалы и катастрофы. Природные бедствия и пожары, детский плач в каждой передаче, скрытая сторона жизни политиков, любовные похождения звезд. Показ изнанки таких событий, как конкурс Евровидения. Но уникальным фактором нашего нового предприятия, по моему мнению, является личностный подход. Люди высказываются, делятся своим жизненным опытом — великим и малым.

— Понятно, — кивнул Веннергрен и тяжело вздохнул. — Я уже предвижу возражения собственников. Эта сливная журналистика — не то, что нужно в данный момент.

— Нет, — возразил Шюман, — то, что им нужно в настоящий момент, — это сто миллионов на ликвидацию ущерба от финансовой катастрофы, постигшей наших коллег из утренних газет.

— Возможно, — сказал председатель, — тебе стоило бы осторожнее подбирать слова. Ты же понимаешь, что сейчас не ты стоишь во главе списка их любимцев.

— Они этого и не скрывают, — коротко заметил Шюман, изо всех сил стараясь не показать горечь, сквозившую в его словах.

Герман Веннергрен снова снял очки и подался вперед. Шюман даже рассмотрел поры кожи на крыльях его носа.

— Я понимаю, — сказал Веннергрен, — что ты разозлен на человека, писавшего статью о ТВ «Скандинавия». Я объяснил семье, что у тебя, собственно говоря, не было иного выбора. Если бы ты сказал «нет», она просто отнесла бы статью в другую газету. По крайней мере, теперь мы можем управлять процессом и сохраняем высокий моральный дух.

Он откинулся назад, отчего слишком тесный пиджак едва не затрещал по швам.

— Кстати, что с ней? Последнее время я не вижу ее имени в выпусках газеты.

— Она в отпуске, — ответил Шюман, не вдаваясь в детали относительно его условий.

— Отлично, — сказал Веннергрен, вставая. — Есть надежда, что этот отпуск продлится вечно?

Если бы Шюман не знал своего шефа, то он бы поклялся, что Веннергрен улыбается. Но вероятно, это была игра света. Герман Веннергрен никогда не улыбался.

— Я разберусь с этим вопросом, — пообещал Андерс Шюман.

— И найди человека, который способен взять интервью у парламентского омбудсмена, — произнес на прощание Герман Веннергрен.


Анника стояла на кухне и чистила картошку, когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь.

— Привет, — бросила она через плечо.

Ответа не было.

Она положила картофелечистку на стол и прислушалась.

— Томас? — окликнула она громче. — Это ты?

Ответа по-прежнему не было.

Ее охватила тревога. Анника сделала несколько неуверенных шагов к двери.

— Кто здесь? — спросила она. — Кто?

Дверь в гардероб под лестницей была приоткрыта, и был слышен стук плечиков в шкафу. Анника подбежала к двери и рывком ее распахнула. В прихожей по полу ползала какая-то блондинка и что-то искала.

Аннике потребовалось около двух секунд, чтобы узнать Анну Снапхане. Анника облегченно рассмеялась, чувствуя, как расслабились ее плечи.

— Черт тебя возьми! Ты меня страшно напугала. Что ты здесь ищешь?

Анна подняла голову и снизу вверх посмотрела на подругу.

— Привет, деревенщина. Хочу найти туфли, которые ты у меня брала, пока я не забыла. Они здесь или в спальне?

— Какие туфли? На шпильках? — удивленно спросила Анника. — Я же отдала их тебе, когда ты ходила в «Бешеную лошадь».

Это было больше полугода назад, когда Анна еще пила.

Анна прекратила поиски и задумалась.

— Вот черт, — выругалась она. — И правда. Помнится, в тот вечер у них сломались оба каблука и я их выбросила. Эта «Бешеная лошадь» гнусный притон. Никогда туда не ходи!

Она встала и отряхнула с одежды несуществующую пыль.

— Можно, я одолжу у тебя вот эти? — спросила она, показывая на недавно купленные ковбойские сапоги.

Анника перестала улыбаться.

— Знаешь, я сама их еще ни разу не надевала, — сказала она.

— Ладно, забыто, — кивнула Анна и бросила сапоги на пол.

— Нет, нет, возьми, они мне не очень-то и нужны. Я все равно почти все время сижу дома…

Анна несколько секунд раздумывала, потом подняла сапоги.

— Это чертовски любезно с твоей стороны, — сказала она улыбаясь. — Знаешь, мне ведь приходится переодеваться в перерывах между лекциями. Я же не могу перевоплощаться в одной и той же одежде. Газетчики начнут надо мной смеяться.

Она восхищенно уставилась на сапоги.

— Какие они красивые. Нет, это настоящая удача, что у нас с тобой один размер.

— Не хочешь остаться на обед? — спросила Анника, возвращаясь к раковине. — У меня сегодня запеченная картошка, стейк и чесночный хлеб.

— Ты совершенно невежественна и не знаешь, что надо есть, — упрекнула подругу Анна, обходя первый этаж — кухню, столовую и гостиную, слитые в одно помещение.

— Так ты остаешься? — настаивала Анника.

— Нет, спасибо, — ответила Анна. — Я стараюсь придерживаться более здорового питания. Мне надо похудеть. Мой агент хочет сделать несколько фотоснимков для новых постеров, а камера добавляет человеку лишние пять килограммов. Ты знала об этом?

— Как это вообще возможно? — спросила Анника, бросив картошку в комбайн, чтобы нарезать ее на дольки. — Если это так, то, значит, что-то не в порядке с объективом — она не воспроизводит перспективу или что-нибудь еще в этом роде. Подай мне, пожалуйста, сливки.

— Это нечестно, — нахмурилась Анна. — Вот ты худая, хотя и ешь каждый день весь этот жир с углеводами. Кстати, где мужчина, который спасет всех нас от террористов?

— Естественно, на поле брани, — усмехнулась Анника. — Я, кстати, думала, что это он пришел… Где Миранда? У Мехмета?

Анна Снапхане огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что дома нет детей, и спросила, понизив голос:

— Ты что-нибудь слышала о Софии Гренборг?

Анника водрузила на комбайн воронку с картошкой и включила его.

— Почему я должна о ней слышать?! — крикнула она, чтобы перекрыть грохот комбайна.

Анна взяла сырую картофелину и задумчиво откусила от нее кусок.

— Может быть, у него теперь другая! — прокричала она в ответ. — Стоит им начать, как они уже не могут остановиться…

Картофельные ломтики высыпались на дно емкости, и Анника выключила комбайн. Картошку она уложила на противень. Не говоря ни слова, полила картофель приправой, положила сверху нарезанный кружками лук и чеснок, посыпала тертым сыром и полила сверху сливками.

— Я боялась, что он снова тебя обидел, — тихо сказала Анна. — Кстати, как твои ангелы? Ты не ходила к психотерапевту?

— Ангелы? — переспросила Анника и сунула противень в духовку.

— Тебе надо непременно обратиться к психотерапевту, — сказала Анна Снапхане. — Поверь мне, иногда они творят чудеса. Я, например, научилась видеть мир в совершенно новом ракурсе. Теперь мне понятны старые образчики моего прежнего поведения. Ты можешь на минуту сесть? Ты даже не сказала мне, что думаешь о моих лекциях.

Анника сполоснула руки, вытерла их кухонным полотенцем и села на диван.

— Я лишь бегло просмотрела новую версию, — сказала она. — Я знаю, что обещала, но вся последняя неделя была просто сумасшедшей. Дети пошли в новый детский сад…

Анна протестующе выставила вперед руки.

— Все это я знаю, — поспешила объяснить Анника, — я обещала и обязательно помогу тебе написать лекцию, но я же не предполагала, что ты придешь сегодня.

— Но что ты думаешь о том, что я уже написала?

Анника, отведя взгляд, стала осматривать кухню.

— Мне понравилось, но эта лекция похожа на все предыдущие.

— Я так и знала! — торжествующе воскликнула Анна. — В этом проклятом агентстве постоянно ноют о новизне.

— Разве они и раньше не хотели чего-то принципиально нового? — спросила Анника. — Чтобы у тебя было больше заказов? Если это так, то думаю, тебе следовало бы начать с чистого листа. Подумай, о чем еще ты могла бы сказать. Тебе есть из чего выбрать…

Анна во все глаза уставилась на подругу.

— Что ты имеешь в виду, говоря о заказах? Ты считаешь, что я востребована?

— Конечно считаю, — ответила Анника. — Может быть, я неудачно выразилась, но думаю, что агентство и само…

— И ты туда же! Неужели ты не понимаешь, что мне нужен хотя бы один безусловный союзник?

— На следующей неделе я к тебе приеду, и мы все сделаем вместе, — торопливо проговорила Анника. — Когда ты свободна?

На несколько секунд Анна задумалась.

— На следующей неделе я реально сильно занята, — сказала она. — Может быть, во вторник вечером?

— Отлично, значит, в это время я и приеду. Как вообще твои дела? Как тебе квартира?

Анна рассеянно посмотрела на потолок.

— Вчера вечером было собрание жильцов, — сказала она. — Вино, канапе, всякое прочее дерьмо. Выбрали нового председателя, какого-то фон барона с третьего этажа. Он бриолинит волосы и носит шелковый галстук. Честно говоря, живущие там люди ничего дальше своего пупа не видят. Наверное, там так же плохо, как и здесь.

У Анники заныла шея.

— Я сегодня пила кофе с соседкой напротив, — поведала она. — Женщина нашего возраста, продала свою биотехнологическую компанию за много миллионов и теперь исследует болезнь Альцгеймера в Каролинском…

— Какая прелесть! — воскликнула Анна. — Значит, вы можете сидеть на кухне, пить кофе и мериться своими банковскими счетами. Ты предоставила нам, роющимся на городских свалках червям, чудесную возможность приезжать сюда и дышать чудесным свежим воздухом.

Она хрипло рассмеялась, и Анника нервно сглотнула.

— Мне надо закончить готовку, — сказала она, вставая.

— У тебя есть пакет? — спросила Анна, поднимая с пола сапоги.

Анника вытащила пластиковый пакет из ящика кухонного стола.

— «Норденс», Международная торговая ассоциация, Юрсхольм, — прочитала Анна надпись на пакете. — Что с тобой, Анки? Неужели ты забыла, как всю жизнь отоваривалась в кооперативных магазинах?

Анника обернулась к Анне Снапхане, прислонилась к столу и скрестила руки на груди.

— Почему ты стала такой злой? — тихо спросила она, и Анна перестала смеяться.

— Злой? — с притворным удивлением переспросила она. — Что ты имеешь в виду? Ну что ж, с подругой надо по-честному. Об этом я говорю в своих беседах: не надо концентрироваться на себе, важна самокритика. Человек не обязательно должен быть центром всеобщего внимания.

Анника почувствовала, что краснеет.

— Ты неправильно меня поняла, — сказала она. — Я бы с удовольствием осталась в городе, но для детей было лучше, чтобы перед началом школы…

— Думаю, тебе стоит обосновать свое решение, — сказала Анна. — Тебя никто не заставлял переезжать в район с самой высокой плотностью миллионеров на гектар и с самыми низкими ставками налогов в стране. Ты сделала это для кого-то или это была твоя потребность?

Анника хотела ответить, но не могла найти подходящих слов.

В этот момент в дверь позвонили.

— Убери машину! — кричал снаружи мужской голос. — Нельзя парковать машину на улице — неужели это так трудно понять?

— О нет, только не это, — побледнев, простонала Анника. — Где ты припарковала машину?

У Анны Снапхане округлились глаза.

— Перед домом. А что?

— Эта дорога не место для парковки! — кричал Вильгельм Гопкинс. — Открой дверь!

— Я тебя очень прошу, — сказала Анника, — отгони машину. Это сосед, он каждый раз страшно злится, когда кто-нибудь блокирует движение на дороге.

— Но я ничего не блокирую, — возразила Анна. — Я припарковала машину чуть ли не на тротуаре…

Звонок продолжал трезвонить, так как Гопкинс не убирал палец с кнопки. Анника бросилась к входу и открыла дверь.

На пороге высилась массивная фигура Вильгельма Гопкинса.

— Если это повторится еще раз, я позвоню в полицию! — взревел он.

— Это моя подруга, — принялась оправдываться Анника. — Она сейчас уедет.

Анна подошла к двери, отодвинула в сторону Аннике и, насмешливо глядя на мужчину, грубо выругалась.

— Как ты все это терпишь? — спросила она у подруги.

Пакет с сапогами висел на ручке двери. Анна взяла его и направилась к машине.

Мужчина сделал два шага навстречу Аннике, и она отступила в дом.

— Это моя подруга, она же не знала…

— Это все такие люди, как ты, — хрипло произнес Гопкинс. — Я точно знаю, что ты за человек.

Анника недоуменно заморгала.

— Что?..

— Ты из тех, кто мутит воду, кто хочет все изменить, но мы здесь не любим перемен.

Мужчина смотрел на нее несколько томительно долгих секунд. Потом он повернулся к Аннике спиной, спустился с крыльца и по вытоптанной лужайке пошел к своему дому.


ТЕМА: Величайший страх.

КОМУ: Андриетте Алсель.


Как он одинок, как беспокоен, как он раним! За десять лет до смерти Альфред Нобель пишет Софи Гесс:

Когда в целом мире ты остаешься один в пятьдесят четыре года и единственный человек, выказывающий тебе свои дружеские чувства, — это слуга, которого ты содержишь, в голову невольно начинают приходить мрачные мысли…

Сильнейший страх вызывает у него не смерть, а одинокий путь к ней: он боится остаться в одиночестве, лежа на смертном одре.

Его тревожат мысли о похоронах, о том, что будет после них. Больше всего он боится, что его закопают в землю.

Брату Роберту он пишет:

Даже кремация кажется мне слишком медленной. Я бы хотел, чтобы меня погрузили в серную кислоту. Тогда все будет кончено через минуту или около того…

Конечно, у него есть друзья, но часто это его работники. Конечно, у него есть родственники, но и они работают в его компаниях. Софи Гесс вышла замуж за жокея Капи фон Капивара (и теперь они оба пишут письма с просьбами прислать им денег).

У него двое друзей в Англии — Фредерик Эйбл и Джеймс Дьюар. Они работают в его британской компании, и Альфред щедро им платит.

Однажды ему докладывают о новом патенте: кто-то в Англии зарегистрировал изобретение, в точности копирующее его баллистит.

Кто-то украл его работу.

Эти кто-то Фредерик Эйбл и Джеймс Дьюар.

Альфред отказывается в это поверить. Отказывается! Он отказывается предъявлять им иск, им — его друзьям, но у него нет выбора. Процесс длится несколько лет, и Альфред его проигрывает.

К этому времени жить ему остается всего лишь год.

Седьмого декабря 1896 года он сидит за столом на своей вилле в Сан-Ремо, в Италии, и, как всегда, пишет письма. Он всегда пишет письма. На этот раз речь идет о поставках партий пороха из Бофорса, лучшего пороха, пишет он, и в этот момент происходит несчастье, он падает, он просто падает.

Рядом нет ни друзей, ни родственников, ни коллег. Слуги переносят его в спальню; итальянский врач диагностирует апоплексический удар.

Альфред пытается говорить. Он старается что-то сказать слуге, но память его сильно нарушена. Он, великий космополит, бегло говоривший по-русски, по-французски, по-английски и по-немецки, едва помнит шведский своего детства.

Он живет еще три дня.

Три дня он, парализованный, лежит в постели и пытается заговорить.

Слуги понимают одно слово — одно-единственное слово — «телеграмма».

Они отправляют телеграмму его коллегам в далекую Швецию, но те не успевают приехать вовремя. И он умирает, умирает в два часа ночи десятого декабря, умирает так, как боялся умереть: один. И рядом не оказалось никого, кто смог бы понять его последнее слово.

Четверг. 27 мая

Дождь полил как из ведра, застигнув Аннику под навесом для велосипедов на площадке детского сада. Она стояла, глядя на стену падающей с неба воды. До машины было десять метров; но чтобы до нее добраться, надо было пересечь этот океан.

«Я не могу, — подумала она. — Я больше так не могу».

Ноющая боль в груди не оставляла ее ни на минуту, изматывала, иссушала, уносила силы. Она попыталась глубоко вздохнуть и подняла руку, чтобы помассировать грудь, прогнать боль.

Дети были в безопасности. В комнате, где они кружком сидели возле воспитательниц, было тепло и сухо. Там были люди, которые позаботятся о них. Там были другие дети.

«Я не могу больше просто так здесь стоять, — подумала она. — Все будут смотреть на меня и показывать пальцем, недоумевая, зачем это она стоит тут, распуская сопли. Как это подействует на детей? Посмотрите-ка на эту дамочку, которая стоит там под велосипедным навесом — это не мама Калле и Эллен? Калле, почему твоя мама такая странная? Почему она стоит здесь? У нее что, нет работы?»

О да, у нее есть работа, но ей не разрешают ее делать, потому что те, от кого это зависит, не хотят терпеть ее на работе, не хотят ее видеть.

Она вдруг поняла, что у нее нет сил даже стоять. Она бессильно прислонилась к велосипедной стойке. Дождь барабанил по земле, и капли, отлетая, мочили ей спину.

Переезд встряхнул ее, но теперь все было кончено, жизнь не удалась: рутина, бесплодное ожидание, терпение, удовлетворение низменных повседневных потребностей. Она смотрела на дождь и чувствовала, что вот-вот заплачет.

«Мне надо что-то делать, — подумала она. — Надо придать смысл своей жизни».

Но как быть с детьми?

Она встрепенулась, поразившись собственной беспечности. Насколько эгоцентричной может быть женщина тридцати трех лет от роду?

«На мне громадная ответственность. Все зависит от меня; я должна справиться».

Из сумки донеслось короткое жужжание — пришло сообщение.

Она извлекла телефон и нажала «Открыть».

«Привет, Анника! У тебя идет дождь? Но, надеюсь, все обойдется. Как насчет кофе на следующей неделе?» Подписано письмо было забавно: «Мокрый и одинокий».

У Анники потеплело на душе, тяжесть в груди немного отпустила.

Боссе. Она не смогла сдержать смех. Он не сдавался, не терял надежду, всегда был на связи. Ему было не важно, что она далеко, что между ними время, расстояние и холод. Коллеги не звонили и не писали ей, за исключением Берит. Иногда появлялся Янссон. Но репортеру соперничающего издания она была небезразлична.

«Может быть, — написала она в ответ. — Сегодня иду к бугру, не знаю, чего он хочет. Наверное, у меня будет море времени…» И подписалась: «Сдаться никогда не поздно».

Анника бросила телефон в сумку, отряхнула брюки, повесила сумку на плечо, собралась с духом и бросилась к машине.

Она полезла в сумку за ключами, когда снова ожил сотовый телефон. На этот раз был звонок. Телефон звонил, звонил и звонил, а дождь немилосердно лил, лил и лил ей за шиворот.

— Алло! — крикнула она, пытаясь одновременно отпереть машину, удержать телефон и не уронить в лужу стоявшую на колене сумку.

— Ты никак стоишь посреди Ниагарского водопада? — спросил К.

Вспыхнули габаритные огни, когда Аннике наконец удалось открыть дверцу. Но при этом она уронила сумку, замочив ее содержимое.

— Твою мать! — выругалась она, едва не расплакавшись.

— Все равно приятно слышать твой голос, — усмехнулся К. — У меня есть картинка, которую я хочу тебе показать.

Анника наклонилась, чтобы вытащить из лужи бумажник, губную помаду, упаковку таблеток от головной боли и начатую пачку тампонов.

— Не знала, что ты увлекаешься живописью, — сказала Анника, бросив сумку на пассажирское сиденье.

— Это фотография одного человека, — сказал К. — Я хочу, чтобы ты на нее посмотрела. Может быть, узнаешь.

Она уселась за руль, закрыла дверцу и перевела дыхание.

— Господи, какой дождь. Льет как из ведра, — сказала она, упершись затылком в подголовник.

— Здесь, в Кунгсхольме, дождя нет, — сказал К. — Собственно, здесь вообще никогда их не бывает. Когда ты приедешь?


Большого движения на дороге не было, но из-за дождя Анника ехала до Стокгольма медленно и с трудом.

Нет никакого смысла выкладываться, подумала она. Это закончится хроническим стрессом и смертью от инфаркта. Она включила радио — сто четыре и семь — и принялась думать о Боссе.

В редакции ей надо быть к вечеру.

Андерс Шюман прислал ей СМС, где было сказано, что он хочет видеть ее в три часа. От одной мысли о предстоящей встрече у Анники все внутри начинало клокотать и бурлить.

«Ну что ж, если он хочет от меня откупиться, пусть раскрывает кошелек пошире», — подумала она.

Анника попыталась мыслить рационально, числами: за сколько она хочет продать свою работу? за какую сумму она согласится отказаться от работы, в которую вложила столько времени и сил?

Эбба Романова получила за это сто восемьдесят пять миллионов. Но даже такая астрономическая сумма не принесла ей покоя. Наверное, невозможно продать дело, которое было смыслом твоей жизни.

Господи, скорее бы наступило три часа, чтобы все это оказалось уже позади.

Она вдруг вспомнила, как одна американская миллионерша говорила в какой-то телепередаче: «Тот, кто утверждает, что счастье нельзя купить, просто не знает, где оно продается».

Ехавшая впереди машина тронулась и проехала два метра.


— Черт, как же ты промокла! — сказал К., когда она вошла в его кабинет. — Так ты переехала в свой пригород?

— Самую близкую парковку я нашла возле Пиперсгатан, — ответила Анника. — Вероятно, за последний час в Кунгсхольме катастрофически изменился климат.

К. посмотрел в окно, за которым лил дождь.

— Да, похоже на то, — сказал он. — Иди обсушись. Ты испортишь мой персидский ковер.

— Где картинка? — спросила Анника, упав в кресло.

К. дал ей фотографию, на которой был изображен молодой человек лет двадцати пяти. Он стоял на причале, на фоне большой яхты. Ветер разметал темные волосы. У загорелого молодого человека были ярко-синие глаза и очаровательная улыбка. Анника с трудом подавила желание улыбнуться в ответ.

— Красив, — сказала она. — И что с ним случилось?

— Ты его не узнаешь?

Анника принялась внимательно рассматривать фотографию. Это был поясной портрет, поэтому Аннике было трудно судить о росте и телосложении мужчины.

— Нет, пожалуй, не узнаю, — сказала она.

Она протерла глаза и снова всмотрелась в изображение.

Видела ли она когда-нибудь этого человека? Не было ли в нем чего-нибудь знакомого? Узнала бы она его, если бы столкнулась с ним на улице?

Она положила фотографию на колени.

— Полагаю, что это как-то связано с нобелевским банкетом?

К. в ответ тяжело вздохнул.

— Превосходно, мы, как всегда, переходим к вопросам, — сказал он. — Ты не припомнишь, где могла видеть этого парня?

Анника взяла фотографию и поднесла ее к глазам.

— Нет, — произнесла она после долгого молчания. — Нет. Я никогда не видела этого человека. — Она положила фотографию на стол. — Очень жаль, прости. Он мертв, не так ли?

— Замерз до смерти, — сказал К., беря со стола фотографию. — Он был найден мертвым в холодной комнате лабораторного корпуса Каролинского института утром в понедельник.

От ужаса по спине Анники пробежал холодок.

Замерз до смерти?

В мозгу вспыхнуло яркое воспоминание: замороженная компрессорная будка у железнодорожных путей, а внутри замерзающие насмерть люди.

— Как это получилось? — спросила она.

— Мы не знаем, — ответил К., пряча фотографию в ящик стола. — В этом деле нет признаков преступления, поэтому дело мы пока не возбудили. Дверь была отперта, а система аварийного выхода исправна.

— Так как же в таком случае это могло случиться? — тихо спросила Анника. — Какая там была температура? Долго ли он там пробыл? Почему не смог выбраться?

Она вспомнила холод в компрессорной, вспомнила, как холод колол иглами и резал ножами.

— Он имел какое-то отношение к нобелевскому банкету? — спросила она. — Какое?

— Всему свое время, — ответил К., вставая. — Мы подумаем о твоем участии в следующей викторине. Спасибо, что приехала.

Анника тоже встала, оставив лужи воды под ногами и на кресле.

— Как его звали? — спросила она.

— Юхан Изакссон, — ответил К.

Юхан Изакссон. У него впереди была вся жизнь.

— Постой, постой, — сказала Анника и остановилась. — Должно быть, он или студент, или молодой ученый Каролинского института, судя по тому, что вы не находите странным, что он оказался в холодной комнате. То есть либо он выиграл в студенческую лотерею билет на банкет, либо работал на нем официантом…

Анника испытующе взглянула в глаза К.

— Он был официантом, — сказала она уверенно, — работал на банкете. Вы думаете, что он был каким-то образом причастен к преступлению. Он был находившимся внутри сообщником? Человеком, который отправил СМС: dancing close to st erik? Почему вы так думаете? Что он сделал, почему вы его подозреваете?

К. вздохнул:

— Возможно, он не соучастник. Может быть, он не знал, зачем его используют.

— Значит, он странно повел себя после убийства? — заключила Анника. — Проявляя чувство вины, иррационально? Другие студенты перестали его узнавать? Вам пришлось изучить все послания и все звонки массы непричастных людей за всю весну, чтобы попробовать отыскать какую-то связь между находившимся на банкете соучастником и Кошечкой, но, вероятно, вы ничего не нашли. Именно поэтому вас интересует, не видела ли я их вместе?

— Этот парень был круглым отличником, — ответил К. — Однако после убийства на банкете он начал пренебрегать своими рабочими обязанностями, потерял интерес к научным исследованиям. Вскрытие показало, что у него в крови было много всякой химической дряни, и, должно быть, перед смертью он страшно кричал, так как у него надорваны голосовые связки.

Анника во все глаза уставилась на К.

— Кошечка? — спросила она.

— Никто бы не подумал, что она умеет работать и так, — ответил К.

— И как же она работает обычно?

К. поднял на нее безмерно усталый взгляд.

— Ты слишком давно не работаешь, — сказал он. — Ты подзабыла об этом деле, да?

— Продолжай, — попросила Анника.

К. вздохнул.

— Мы знаем только, что она застрелила в Юрмале, в Латвии, двух человек. Это было через четыре дня после банкета. Она убила врача и бывшего американского военного моряка.

Несколько секунд он внимательно смотрел на Аннику.

— Как ты думаешь, откуда мы это знаем?

Анника, не отводя взгляда, молчала, лихорадочно соображая.

— Вы нашли пистолет, — наконец заговорила она. — Пули и пистолет оказались теми же, а отпечатки пальцев совпали с теми, какие вы обнаружили на оброненной ею туфле. В Латвии, на месте преступления, вы нашли отпечатки ее пальцев.

— Почти все правильно, — сказал К. — Их нашли наши латвийские коллеги. Эти отпечатки были в доме повсюду. У тебя есть какая-нибудь теория на этот счет?

— Почему она их застрелила и почему была так небрежна? Значит, что-то пошло не так, как планировали. Ты говоришь, что один убитый — врач? Значит, она была ранена.

— Рядом с телами было обнаружено ведро с застывшим гипсом, — сказал К. — Ну, если позволишь, то думаю, пора привлекать к делу другого участника соревнований.

Анника остановилась в дверях.

— Что из этого я могу написать? — спросила она.

— Мне помнится, что ты на карантине.

— Если мне повезет, то сегодня меня вернут из ссылки, — сказала она и подумала: «Или вышвырнут насовсем».

— Я скажу, когда будет можно, — пообещал он. — Сначала нам надо выкурить из берлоги клиента Кошечки.

— Что вы о нем знаете? — спросила Анника, вешая на плечо мокрую сумку. — Не считая того факта, что у него очень много денег.

— Если это он, — сказал К., закрывая дверь перед носом Анники.


Она вышла из лифта и открыла дверь новостной редакции. В первый момент ей показалось, что она ошиблась этажом. Ее окружал абсолютно незнакомый мир.

Отдел новостей исчез, так же как и спортивный отдел. Там, где раньше пили кофе, установили три телевизионные камеры, стены оклеили синими обоями.

Она остановилась, не зная, куда идти и как сориентироваться. Берит говорила, что вид редакции сильно изменился, но Анника не думала, что настолько. Сквозь море незнакомых лиц Анника наконец разглядела отдел новостей там, где раньше был отдел писем. Отделы развлечений и культуры находились там, где раньше сидели компьютерщики. Новый мир, новая эра.

«Надеюсь, Шюман знает, что делает», — подумала она, пробираясь к кабинету в дальнем конце редакции.

Занавески исчезли — мятые бежевые занавески, висевшие в ее закутке со времен Творения. Теперь стеклянные стены были покрыты теми же синими обоями, что и стены кафетерия. Над раздвижной дверью мигала светящаяся надпись «Эфир», и Анника несколько секунд постояла перед дверью, прежде чем войти.

Там, где прежде стоял ее стол, находился пульт звукооператора с массой рычажков, кнопочек и лампочек. На высоком крутящемся стуле, как сорока на колу, сидела девица с кольцом в носу и в огромных наушниках. Девица, двигая какие-то рычажки, что-то говорила в микрофон. Она бросила на Аннику ничего не выражающий взгляд, продолжая тараторить что-то о дорожном происшествии на Эссингском шоссе.

Анника застыла на месте, ожидая, когда девушка прекратит трещать. Та действительно умолкла, нажала какую-то кнопку, и зазвучала запись Мадонны.

— Что ты здесь делаешь? — спросила ее Анника.

— В каком смысле? — спросила в ответ девушка, снимая с головы наушники. — Я делаю живую программу. Что тебе угодно?

— Здесь раньше был мой кабинет, — объяснила Анника.

— Это когда, в темные века? — саркастически осведомилась девица.

Она снова водрузила на голову наушники и принялась что-то печатать на компьютере. Анника шагнула вперед и увидела список хитов, светившийся на экране.

Она вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь.


Берит, работая на ноутбуке, сидела в старой кладовой. Анника узнала полки и шкафчики, где Берит хранила старые судебные отчеты и прочую информацию.

— Смотри-ка, тебе позволили сохранить мебель, — заметила Анника, когда Берит взглянула на нее поверх очков.

— Анника! — радостно воскликнула коллега, снимая очки. — Как здорово! Ты вернулась насовсем?

— Не знаю, — ответила Анника, выдвигая из-под стола свободный стул. — В три часа у меня встреча с Шюманом.

Садясь, она оглядела комнатку.

— Боже, редакция действительно изменилась до неузнаваемости, — сказала она. — В моей бывшей комнате сидит какая-то девчонка и ведет прямой эфир.

Берит вздохнула:

— Будь благодарна, что ты пропустила весь этот цирк. Здесь творился такой хаос, что мне хотелось убежать домой и спрятаться. Но сейчас, кажется, все улеглось. Хотя бы закончились бесконечные переезды.

— Что сделали с криминальным отделом? — спросила Анника, скосив глаза туда, где раньше был отдел Берит.

— Теперь там редакция онлайнового вещания, — ответила Берит. — В криминальном отделе работаю я и, естественно, Патрик. Ты как раз сидишь на его стуле. Мы сидим здесь, но вообще-то можем работать дома, если хотим.

— Это, наверное, хорошо, — сказала Анника и указала на стол Берит. — Я смотрю, у тебя хороший новый ноутбук.

— Да-да, — подтвердила Берит. — Нам их раздали, чтобы мы попусту лишний раз не таскались на работу. В газете и так стало мало места. Как твои дела?

— Если честно, то не блестяще, — призналась Анника и ссутулила плечи. — Мне просто страшно, что скажет Шюман. Мне не хочется, чтобы меня окончательно отсюда пнули. Невозможно взять и продать свои пожизненные притязания, сколько бы за них ни предлагали. Мне надо что-то делать со своим временем.

Берит задумчиво посмотрела на нее.

— Вообще-то с Андерсом Шюманом можно разговаривать по-человечески. Не падай духом! Помни, что ты не должна давать ему немедленных ответов. Ты всегда сможешь поразмыслить над его предложениями дома и только потом дать ответ.

Анника кивнула, едва не разрыдавшись.

— Ладно, не обращай внимания, — сказала она, смахнув непрошеные слезы. — Что у вас тут происходит? Что хорошего на работе?

Берит наклонилась вперед и подобрала со стола несколько распечаток.

— Вот, хочешь послушать? — спросила она и спохватилась: — Как у тебя со временем?

— Я свободна до четырнадцати пятидесяти девяти, — ответила Анника.

— Случай в Бандхагене, — заговорила Берит. — Я несколько раз встречалась с его женой и дочерьми. История с каждым днем становится все чуднее.

Погруженный в темноту квартал, вспышка, засвеченный экран, полиция в боевом облачении, вспомнила Анника и кивнула.

— Отца до сих пор не нашли?

— Он находится в тюрьме в пригороде Аммана, — ответила Берит. — Есть какая-то таинственная связь между этой семьей и убийством на нобелевском банкете, но мне эта связь представляется до крайности сомнительной. Вот…

Берит надела очки и перелистала распечатки.

— …Ты помнишь о «Новом джихаде»?

— Это ребята, которые пропали в Берлине, — ответила Анника.

— Да. Жена задержанного в Бандхагене, Фатима Ахмед, — двоюродная сестра одного из арестованных в Берлине. Младшего из них. Пять лет назад, когда этому мальчишке было четырнадцать лет, он приезжал в Стокгольм и гостил у Ахмедов три недели.

Берит помахала в воздухе одним из листков.

— Это копия заявления на выдачу визы. Заявление было подано, когда семья пригласила мальчика в Швецию. Неевропейцы часто должны доказать, что им есть что оставить дома. Это. единственный в Европе документ, связывающий их официально, поэтому, как мне кажется, именно он стал причиной налета на квартиру.

Она положила документ и взяла следующий.

— Это письмо, в котором говорится, что разрешение Джемаля на проживание в Швеции аннулируется и не будет возобновлено.

— Но можно ли все это сделать без прохождения юридических процедур? — спросила Анника. — Без всякого рассмотрения? Неужели это решение не может быть опротестовано?

— Хороший вопрос. Но ответа на него нет.

— Что с его женой и дочерьми? Их тоже выставят из страны?

— Фатима и Дилан, старшая дочь, имеют постоянный вид на жительство, поэтому они в безопасности. Что же касается младшей, Сабрины, то она родилась здесь и является гражданкой Швеции.

— Тогда почему у отца нет разрешения на проживание?

— Его нет по чисто техническим причинам, — пояснила Берит. — Для того чтобы получить такое разрешение, надо пробыть в Швеции безвыездно десять месяцев подряд. Джемаль какое-то время провел в Иордании — надо было помочь престарелым родителям: у них маленькая ферма в деревушке, которая называется Аль-Азрак-аш-Шамали. Однажды он уехал на год и два месяца. Правда, это было несколько лет назад. Он был одним из первых в списке на получение постоянного вида на жительство и получил бы его в начале года, если бы его не арестовали и не выдворили из страны.

— Но за что его держат в тюрьме? — спросила Анника. — Ведь никто всерьез не принимает эту гипотезу о «Новом джихаде».

— Не надо так думать, — сказала Берит. — За последние полгода я не слышала, чтобы кто-нибудь высказывал иные версии — даже шепотом.

— Но полиция отметает версию с «Новым джихадом», — сказала Анника.

Она придвинула стул ближе к Берит и наклонилась к подруге.

— Слушай. Дело обстоит так: женщина, стрелявшая в Визеля, фон Беринг и охранников, — американка, профессиональная убийца по кличке Кошечка. Она бежала к морю на мотоцикле по тропинкам вдоль Меларена, а затем на лодке перебралась в Латвию. Ее сообщник, с которым она бежала в лодке, был, по некоторым сведениям, бывшим американским военным моряком.

У Берит от удивления округлились глаза.

— Кошечка очень дорогая ловкая убийца, — продолжала Анника. — Тот, кто ее нанял, имел очень много денег.

— Должно быть, она все же совершила какие-то ошибки, иначе откуда бы ты все это знала?

— Да, она совершила несколько ошибок, — шепотом сказала Анника. — Во-первых, обронила на ступенях пристани одну туфлю с отпечатками своих пальцев. Потом с ней что-то случилось во время поездки на мотоцикле. Наверное, она сломала ногу, потому что в Юрмале, близ Риги, какой-то врач накладывал ей гипс. После этого она убила и врача, и своего сообщника.

— Золушка смерти, — сказала Берит.

Анника улыбнулась.

— Но как, черт возьми, они смогли сохранить это в тайне? — изумилась Берит. — И зачем К. все это тебе рассказал?

— Криминальная полиция и служба безопасности сотрудничают с зарубежными спецслужбами в расследовании этого дела, поэтому необходимость сохранения тайны перевешивает желание допустить утечку информации. Он рассказывает это мне, потому что у него есть средство заткнуть мне рот. Я же молчала на протяжении шести месяцев! Я не стала бы этого делать, если бы он разрешил мне копнуть поглубже.

— Но ты же рассказываешь мне…

— У меня есть обязательства только в отношении следствия, — сказала Анника, — и К. это известно. Но теперь я не в курсе того, что происходит. Через несколько часов я буду знать, вернусь ли на работу. Если да, то мне надо будет что-то писать. Если же меня уволят, то я все передам тебе.

— Спасибо, — сказала Берит, и в ее голосе вдруг просквозила безнадежная усталость.

Она откинулась на спинку стула и ущипнула себя за кончик носа.

— Насколько полиция в этом уверена? — спросила она. — Они сами все это предположили или у них есть факты?

— Показания свидетелей, — заговорила Анника. — У полиции есть отпечатки пальцев, им помогают зарубежные спецслужбы, у полиции есть данные, извлеченные из сотовых телефонов. Они проверили тексты сообщений, номера, использованные для вызова других номеров…

— Об этом можно говорить до бесконечности, — констатировала Берит, потянувшись за другой папкой. — Прослушивание телефонов и подслушивание — очень интересный аспект новой законодательной инициативы Министерства юстиции.

— Представляю, что об этом думает мой муж, — сказала Анника.

— Слушай. — Берит принялась читать: — «Значение термина „вовлечение“ следует трактовать в расширительном смысле, то есть не только в случае подозрения на совершенное противоправное действие. Это означает, что человек не обязательно должен быть предполагаемым виновником для того, чтобы его можно было считать лицом, совершившим преступление. Таким образом, достаточным для подозрения основанием считается возможная причастность лица к подготовке и планированию преступных действий».

Берит бросила лист себе на колени.

— И это означает?.. — спросила Анника.

— Это означает, что в будущем закон о терроризме можно будет нарушить, вообще ничего не делая, — ответила Берит. — Планирование или подготовка к совершению преступления уже есть нарушение закона, но теперь можно будет обвинить любого человека в терроризме на основании одного только подозрения в том, что он планировал какое-то преступление в будущем.

— Но это же полное сумасшествие, — сказала Анника, понимая, что проявляет излишний скепсис.

Не над этим ли законом работает сейчас Томас?

— Это дикий предрассудок, — поддержала Берит. — Полиция безопасности сможет теперь прослушивать разговоры и думать, замышляют ли люди что-нибудь дурное или способны ли они — что, конечно, является верхом объективности — задумать что-нибудь дурное в будущем.

— Но, может быть, это необходимость? — возразила Анника в слабой попытке обелить людей, принимающих решения. — Может быть, это необходимо ради защиты демократии?

— Демократии? — переспросила Берит. — В чем же заключается тогда истинная угроза демократии?

— Ну, — задумалась Анника, — в терроризме, в «Аль-Каиде» — эта организация хочет ниспровергнуть демократию…

— В самом деле? — саркастически осведомилась Берит. — «Аль-Каида» заявила, что нападения и теракты это месть за американское военное присутствие на Среднем Востоке, за войны США, за миллион или около того убитых в Ираке, за то, что американцы поддерживают захватническую политику Израиля. Террористы выбирают цели, представляющие глобальное финансовое и военное превосходство США, — Пентагон и Всемирный торговый центр.

— Но настоящая причина — ненависть к западной демократии и к свободе западных женщин, разве не так? — робко возразила Анника.

— Значит, отныне демократию надо защищать, ограничивая эту же самую демократию, так? — возмутилась Берит. — Разве ты не видишь, как глупо это звучит?

— Почему ты не напишешь это в газете? — тихо поинтересовалась Анника.

Несколько секунд Берит сидела молча, не отвечая на вопрос.

— Я пыталась, — наконец сказала она. — Но статью не приняли. Очевидно, показалась руководству слишком пристрастной. — Берит встала. — Ладно, пошли пообедаем. По крайней мере, кафетерий сохранился на этих развалинах, и еда не изменилась с тех пор, как ты…

Берит не закончила фразу и сконфуженно замолчала.

— С тех пор, как меня ушли в отпуск? — улыбнулась Анника. — Не волнуйся. Я уже приняла решение. Я его выстрадала и не буду ждать, когда топор упадет на мою шею.

— Я все же думаю, тебе надо попытаться выбить из них как можно больше денег, — сказала Берит.

Анника изо всех сил ухватилась за ремень сумки.


Кошечка отперла входную дверь своей квартиры, остановилась и прислушалась к доносившимся до нее звукам — к шуму шоссе, гудению сдающего задним ходом грузовика, смеху детей, купающихся в пруду.

Все нормально.

Она открыла дверь и ступила на мраморный пол.

Это была одна из ее любимых квартир.

Она испустила удовлетворенный вздох и бросила сумку на пол.

Квартирка была выдержана в белом цвете. Белый мраморный пол, белые стены, белая терраса, выходящая на Средиземное море. Вся мебель была белая и светло-бежевая. Кошечка любила расслабиться, когда не работала.

Это была одна из четырех квартир на средиземноморском побережье Испании. Когда она не работала или не готовилась к работе, попеременно жила в каждой из них. Три раза в году она сдавала квартиры, чтобы сбить с толку соседей и отвадить их от желания познакомиться с ней поближе.

Правда, если честно, никто и не стремился с ней знакомиться.

Коста-дель-Соль — это как раз то, что ей нужно.

Сюда, в небольшой порт Пуэрто-Банус, съезжались туристы со всего мира, люди толпами бродили по Апельсиновой площади в Марбелье, и Кошечке не приходилось от кого-то прятаться. В толпе так легко затеряться. Она могла перемещаться из квартиры в квартиру, и никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Десятки тысяч квартир на побережье пустовали в ожидании своих хозяев из Северной Европы, когда им захочется посетить юг, понежиться на солнышке и поиграть в гольф. В этих новых, недавно построенных кварталах никому ни до кого не было дела.

Она представлялась страховым агентом. Это самая лучшая профессия, которая позволяет отбиться от любопытных соседей. Она несколько раз убеждалась в этом: люди бежали от нее как от чумы, когда она говорила, что занимается страхованием. Люди боялись, что она начнет навязывать ненужные им страховые полисы.

Другим преимуществом этого региона было его географическое положение. Отсюда, из небольшого аэропорта в Малаге, можно было легко улететь в любой крупный город Северного полушария. До Северной Африки было полчаса езды в лодке (в ясную погоду из спальни были видны Атласские горы). До Португалии было два часа езды на машине, а до Британского Гибралтара — три четверти часа.

Ностальгией Кошечка не страдала.

Мама надоедала своими ворчливыми приглашениями на День благодарения, но Кошечке было не до индейки, теперь она избегала поездок в США. Она не могла рисковать. Паспортный контроль с отпечатками пальцев означал для нее смертный приговор, и не только после того, как она потеряла туфлю на Северном полюсе. Уже много лет она добиралась до дома из Торонто, через озеро Онтарио, высаживаясь в лесах близ Буффало, недалеко от имения матери рядом с Бостоном.

Она понимала, что всей своей жизнью разочаровала мать, но старушке придется с этим примириться. В конце концов, у нее есть двое благонравных детей. Брат Кошечки был нейрохирургом, а сестра — оперной певицей. Оперной певицей!

Кошечка презрительно фыркнула от этой мысли. Кто считает это достойной карьерой?

Оставив сумку в холле, она вошла в спальню и подняла электрические жалюзи. Как хорошо, что она наконец отвязалась от этого проклятого Северного полюса. Неудивительно, что так много людей приезжают оттуда зимой сюда, подумала Кошечка.

Из спальни она вышла на террасу, довольная решением, принятым на обратном пути: никогда больше. Она не будет больше работать среди айсбергов. Ее клиент просто неудачник, она не хочет больше иметь дело с такими людьми. Это опасно, пусть даже у нее есть агент, помимо которого никто ее не найдет.

Она несколько минут восхищалась открывшимся с террасы видом, вдыхая аромат эвкалиптов и гардений. Перила были обвиты ветвями ярких розовых бугенвиллей. Над теннисным кортом распустились лиловые цветы палисандрового дерева.

Она удовлетворенно вздохнула. Хорошо будет немного отдохнуть.

Тихо напевая, она вернулась в прихожую, достала из сумки ноутбук, включила его и вошла в чат «Счастливых домохозяек».

Она оцепенела, увидев, что агент оставил ей сообщение.

Твою мать, неужели что-то опять не так?

Но все было в полном порядке.

Клиент был очень доволен и готов предоставить ей следующую работу.

Она рассмеялась — как это типично. Тот, кто хоть однажды ее нанял, входил во вкус и подсаживался, как на иглу. Это, конечно, хорошо, но не на этот раз.

— Никогда, — сказала она вслух и выключила компьютер.

Она была профессионалом, и если что-то срывалось, сама уничтожала следы и исправляла положение. Как, например, с тем желторотиком в холодной комнате. Это был невероятно скучный пустяк, но сделала она его — надо признать — безупречно. Она дала парню подумать о своих грехах и, хотя и чувствовала некоторые угрызения совести, все же считала, что это просто несчастный случай.

Кошечка сбросила туфли и вышла на солнце.

Пусть этот неудачник ищет кого-нибудь другого. Или почему бы ему не взять на себя ответственность и не обойтись без посторонней помощи?


Анника судорожно сглотнула и так сильно сжала ремень сумки, что вспотели ладони.

Даже несмотря на то, что она приняла решение, положение оказалось более щекотливым, чем она себе представляла.

Она не может доверить свою судьбу могущественному главному редактору или капиталистам из совета директоров. Она должна сама решить, как ей жить, на что тратить время и чем заниматься.

Сначала, естественно, дети и Томас. Она и так не слишком прилежно за ними приглядывает. Но если она справится с этим, то все равно ей нужно нечто большее, чем уход за домом и садом. Ей нужно настоящее дело, к которому она была бы по-настоящему причастна.

Было бы глупо отказываться от денег, это неоспоримый факт. Нельзя покидать «Квельспрессен» без солидной денежной компенсации.

По меньшей мере надо потребовать зарплату за два года. В идеале за три. Кроме того, надо сохранить за собой компьютер.

С компьютером проблем не будет — он очень старый.

Вот и дождалась. Главный редактор открыл дверь своего кабинета в глубине отдела культуры.

— Входи, — пригласил Андерс Шюман. — Здесь тесно, но ты можешь сесть на мой стул, а я сяду на стол.

Она вошла в кабинет, и Шюман закрыл дверь.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил он. — Действительно, все изменилось, не правда ли?

— Трудно поверить, что это та самая редакция, в которой я работала, — с трудом выдавила Анника.

— Хочешь кофе, воды?

— Нет, спасибо, — торопливо ответила Анника. — Я прекрасно себя чувствую.

Она опустилась на стул главного редактора.

Он сел на стол поверх разложенных на нем бумаг и распечаток, положил руки на колени и посмотрел на Аннику.

— В отпуске я много думала, — сказала Анника и глубоко вздохнула. — Я очень много думала — о работе, о будущем в газете, о том, что представляю себе будущим.

Андерс Шюман устроился на столе поудобнее и с любопытством воззрился на Аннику.

— Понимаю, — сказал он. — И к каким же выводам ты пришла?

— Надо быть строже к своим амбициям, — ответила она. — Думаю, их невозможно продать за деньги, амбиции — это невосполнимая потеря. У меня есть соседка, которая…

Анника замолчала, прикусив губу.

— Для меня важна, безумно важна моя работа, — сказала она. — Может быть, даже не сам факт найма, но осмысленная трата времени. Важно, чем я занимаюсь в отпущенное мне время, а работать только потому, что нужны деньги…

Она замолчала и откашлялась, а Шюман, сморщив лоб, продолжал пристально смотреть на нее.

— Я хочу сказать, — продолжила Анника, — что деньги — это всего лишь деньги, хотя в то же время нам всем надо жить, и деньги очень важны — они определяют, как ты живешь, и поэтому многие люди готовы на все ради денег.

Главный редактор задумчиво кивнул.

— Это, конечно, верно, — сказал он.

— Нет, я не превратилась в законченного материалиста, — сказала Анника. — Совсем нет, но я не могу отрицать символическую значимость денег и то, что они, вопреки всему, представляют.

Шюман нахмурился. Он не вполне понимал, что имеет в виду Анника.

— Вот и все, что я хотела сказать, — тихо закончила она.

— Ты общалась с полицейскими, ведущими расследование убийства на нобелевском банкете? — спросил главный редактор.

Анника нервно моргнула от неожиданного вопроса.

— Э… да, — ответила она. — А что?

— Почему они топчутся на одном месте? Не происходит ничего нового! Они что-нибудь выяснили об убийстве фон Беринга?

— У меня такое впечатление, что они продолжают работать. Но на сегодня они заткнули все лазейки. Никаких утечек нет.

— Я недавно много думал о достойной журналистике, — сказал Андерс Шюман. — О серьезных расследованиях, которыми ты когда-то занималась. Об умении понять отчет парламентского омбудсмена, например. Это умение в нашей газете вымирает.

Анника изумленно воззрилась на босса.

— О каком докладе ты говоришь? Кто-то озаботился обеспечением безопасности на нобелевском банкете?

— Думаю, тебе пора возвращаться и начинать работать, — сказал Шюман. — Как ты считаешь? Это возможно или твоя информация об убийце все еще под запретом?

У Анники закружилась голова.

Вернуться?

— И… как ты это видишь? — спросила она.

Шюман встал и подошел к шкафу.

— Я предлагаю тебе выйти на работу первого июня. Это в следующий вторник, — сказал он, что-то ища в нижнем ящике. — Тебе это подходит?

Она удивленно смотрела на босса, чувствуя, как один за другим рушатся все ее аргументы.

Вернуться и начать работать, как будто ничего не произошло? Как будто ее не выгнали, как надоедливую дворнягу, на целых шесть месяцев, выключили из жизни, лишили надежного места в мире?

— Да, конечно. — Она слышала собственный голос как бы со стороны. — Во вторник. Да, вторник подойдет.

Андерс Шюман выпрямился. Волосы его растрепались, лицо покраснело от натуги.

— Вот, — сказал он, кладя на стол сумку с ноутбуком. — Отныне ты у нас один из сменных репортеров: ты будешь сама выбирать, где тебе работать — дома или в редакции, но ты в любой момент должна быть доступна. Ты не имеешь права путешествовать по миру, не сообщив, где находишься и что делаешь.

— Хорошо, — сказала Анника и пододвинула к себе компьютер — такой же, как у Берит.

— Если ты захочешь поработать здесь, то твое место будет за отделом публицистики, во всяком случае, пока. Потом мы посмотрим, как эти места будут использоваться.

Он ткнул пальцем в компьютер:

— Посмотри, как работают установленные программы — с этими новыми машинами постоянно головная боль…

Анника нажала кнопку включения, и ноутбук, заурчав, ожил. В качестве пользователя была уже указана Анника Бенгтзон.

Андерс Шюман снова сел на стол.

— Я бы хотел получить дополнение к истории событий на нобелевском банкете, — сказал он. — Ты говоришь, что общалась со следователями? Узнала что-нибудь новое? То, что мы могли бы опубликовать?

Анника скользнула пальцами по клавиатуре.

— Мне надо посмотреть, — сказала она, с улыбкой взглянув на босса. — Я могу посмотреть, что сумела спрятать в закрома.

Главный редактор стоял перед ней, явно испытывая неловкость.

— В последнее время я слишком сильно рванул вперед, — сказал он. — Эти нововведения оказали на газету большее воздействие, чем я мог вообразить. Иногда…

Он замолчал и отвел взгляд.

— Иногда — что? — спросила Анника.

Несколько секунд он стоял молча, словно сомневался, стоит ли продолжать.

— Иногда у меня возникает такое чувство, будто мы ухитрились утратить былой дух газеты, увлекшись новшествами, — сказал он. — Мы наладили массу новых выпусков, но забыли, зачем это сделали.

— Пойду посмотрю, как работает ноутбук, — решительно сказала Анника.


Она пошла к импровизированным рабочим местам за отделом публицистики и попыталась подключиться к беспроводной сети. Через несколько секунд на экране появилась домашняя страница «Квельспрессен». Система работала!

Анника уселась на пыльный стул. Как же утомило ее постоянное напряжение последних месяцев, напряжение, с которым она сжилась так, что перестала его замечать.

Причастность к делу. Место осмысленного существования. Во вторник, уже во вторник у нее снова будет все это…

«Мне надо настроиться на борьбу, — думала она. — Как я вообще могла помышлять о капитуляции? Как я могла думать о продаже всего, чего сумела добиться?»

Она откашлялась, выпрямила спину и опробовала клавиатуру. Она попыталась войти в «Гугл», и сайт появился на экране через долю секунды.

Какой великолепный компьютер, не то что стоящая дома старая рухлядь!

Она нажала «Обновить», чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

«Каролина фон Беринг», «Найти».

Семнадцать тысяч сто упоминаний — больше, чем при ее жизни.

Эта женщина мало кого интересовала, когда была влиятельным живым человеком, подумала Анника. Она куда интереснее для публики как мертвая жертва покушения.

Большинство упоминаний касались газетных статей, но были и более свежие материалы. Сайты женских движений и научные сообщества постили страницы в память о Каролине, а Нобелевский комитет посвятил отдельную страницу ее работе. Присутствовала также дискуссионная группа, но для того, чтобы войти на ее сайт, требовалась авторизация и ввод пароля.

Анника ввела в строку слова «Нобелевский комитет» и нажала «Найти».

Десять тысяч восемьсот ссылок, большинство из них на средства массовой информации. «Нобелевский комитет разворошил осиное гнездо» — гласил один из заголовков. Речь шла о присуждении Нобелевским комитетом Норвегии премии мира организации ООН, Международному агентству по атомной энергии. Это было пару лет назад.

Внимание Анники привлекла еще одна ссылка, находившаяся ниже в том же списке. Эта ссылка находилась на дискуссионном сайте. Статья была подписана ником «Петер Бесхостый».

«Сегодня я обнаружил истинную причину назначения профессора Эрнста Эрикссона председателем Нобелевского комитета Каролинского института после смерти Каролины фон Беринг: это был потрясающий скандал!»

Анника стала читать дальше.

«Комитет раскололся на две группы. Одна считала, что преемником Каролины фон Беринг должен стать вице-председатель Сёрен Хаммарстен; другие хотели, чтобы дело Каролины продолжил Эрнст. Мы знаем, что произошло в итоге: Эрнст победил, и теперь мы ждем последствий. Битва титанов продолжается…»

Это те люди на пресс-конференции, вспомнила Анника. Значит, их проблемы выплыли наружу. Но кто такой Петер Бесхостый?

Она набрала «Петер Бесхостый» и нажала «Найти».

Нашлось семьдесят три тысячи шестьсот ссылок.

«Петер Бесхостый» и «Нобель» — «Найти».

Триста девяносто две ссылки, среди них сайт детской литературы. Она прокрутила весь список, но нигде не было сказано, кто такой «Петер Бесхостый».

Она набрала «Альфред Нобель» — «Найти».

Почти полмиллиона ссылок. Анника выбрала одну из первых — www.nobelprize.org и щелкнула ссылку в левой колонке — архив статей об изобретателе. Здесь были приведены факты о детстве и ранней юности (бедность), образовании (у частных наставников), об изобретениях (многочисленных, опасных и талантливых). Была также одна статья о его увлечении литературой и слабых усилиях и успехах на этом поприще. Альфред Нобель написал пьесу о девушке, жертве инцеста. В статье было сказано, что пьеса была откровенно слабой и на сцене ее никогда не ставили. Называлась пьеса «Немезида». В ней рассказывалось о юной девушке, отомстившей за надругательство убийством собственного отца. Девушку звали Беатриче Ченчи, за отцеубийство она была приговорена к смерти и обезглавлена в Риме 11 сентября 1599 года…

Анника перестала читать.

Беатриче Ченчи? Снова?

Она вдруг поняла, что знает, как выглядела Беатриче Ченчи. Это была девушка-ребенок с невыразимо печальными глазами, смотрящими со склоненного к плечу лица. Эти глаза смотрели на всех гостей со стены библиотеки Эббы Романовой.

— О, вот где ты устроилась! Ну, рассказывай, что было.

Анника подняла глаза и увидела подходившую к ней Берит.

— Знаешь, все кончилось очень хорошо.

— Так что было? — спросила Берит, с любопытством поглядывая на новенький ноутбук.

— Я остаюсь, — сказала Анника, не в силах сдержать улыбку. — Приступаю к работе с первого июня.

— Отлично! — обрадовалась Берит. — У тебя есть какие-нибудь идеи или мы обсудим план в понедельник?

Анника поморщилась, посмотрела на часы и выключила компьютер.

— Я буду работать не в отделе криминальной хроники, а в общих новостях. Шюман сказал об этом достаточно ясно. То есть я не смогу заниматься тем, чем хочу. Я стану рабыней Спикена и буду делать то, что он мне прикажет.

— Ну-ну, — усмехнулась Берит, — это мы еще посмотрим.

Анника положила ноутбук в чехол и застегнула молнию.

— Берит, ты знала, что Альфред Нобель незадолго до смерти написал пьесу об инцесте?

Берит, уже собравшаяся уйти, остановилась.

— Пьесу об инцесте? Ты что, имеешь в виду театральную постановку?

— Я имею в виду трагедию в четырех действиях, — ответила Анника.

— Не имела об этом ни малейшего понятия, — пожала плечами Берит. — Странно, что мы никогда о ней не слышали. Ты считаешь, что он и правда что-то писал?

— Пьеса называлась «Немезида», — сказала Анника. — Речь в ней идет о молодой женщине, убившей собственного отца. Очевидно, это был реальный персонаж. Женщину звали Беатриче Ченчи…

— Осмелюсь предположить, что дело кончилось плохо для нее самой, — вздохнула Берит. — Наверное, Немезида в конце концов поразила ее саму.

Анника повесила ноутбук на плечо.

— Ты попала в самую точку, — признала она.

— Надо проявлять осторожность, когда разыгрываешь из себя Господа Бога, — сказала Берит на прощание и помахала рукой.

Анника не увидела в этом никакой связи, но перед ее мысленным взором вдруг возникла София Гренборг.


Выходя из Розенбада, Томас легонько толкнул от себя бронзовую ручку двери, которая бесшумно распахнулась. Томас раскрыл зонтик.

Дождь так и не прекратился. Он хлестал по мостовой с такой силой, что капли отскакивали от асфальта, образуя ворсистый водяной ковер толщиной в несколько сантиметров. Томас остановился и окинул улицу взглядом, испытывая странное удовлетворение.

Сегодня был хороший, по-настоящему хороший день. Сегодня он впервые ощутил почву под ногами. Сегодня он впервые мог сказать себе: это моя работа. Формальное пребывание на службе вылилось в логическое продолжение. В понедельник ему не надо было оставаться на работе после информационного совещания, но теперь он был уверен, что скоро будет оставаться и участвовать в обсуждениях. Он попытался позвонить Аннике, но ее сотовый телефон был выключен.

Теперь она увидит. Она никогда не верила, что он сможет чего-то добиться, но теперь будет вынуждена признать, что ошибалась.

Анника вообще относилась к их проекту скептически. Иногда он думал, что жена просто ему завидует, не может примириться с тем, что он обошел ее на карьерной лестнице. Она изо всех сил старалась быть важной и нужной, но период ее вынужденного отпуска совпал с его карьерным успехом, и от этого сильно страдал их брак. Те несколько раз, что она интересовалась его делами, Анника засыпала его едкими и колкими вопросами, всячески критиковала, и он ничего не получал от этих разговоров, кроме утомления и разочарования. Впрочем, многие комментаторы ставили под вопрос новые законодательные предложения правительства; он читал все эти комментарии, и они представлялись ему весьма путаными. Люди возражали против существующих законов, консультаций, требовали расследования и взывали к законодательному совету. В их голове была какая-то каша. Но Аннику он хорошо знал и понимал, что ею двигала неподдельная вера в справедливость. Наверное, она серьезно задавала свои вопросы, но это не значит, что она была права.

Он тяжело вздохнул и шагнул под дождь. По Фредсгатан мимо Министерства иностранных дел он быстро добежал до Мальмторгсгатан.

Сегодня утром ему пришлось поставить машину у многоэтажного Брункебергского гипермаркета. Обычно он находил более дешевые места для стоянки, но сегодня улицы были забиты к тому времени, когда он приехал на работу.

Добежав до машины, Томас промочил ноги до колен.

Машина стояла на первом этаже парковки, здесь скопилось так много выхлопных газов, что Томас зажал нос и затаил дыхание, стараясь не вдыхать отравленный воздух.

Встреча с генеральным директором юридического отдела прошла гладко. Женщина внимательно и доброжелательно его выслушала, задала мало вопросов, указав только, что министру, вероятно, потребуются более отточенные формулировки для доклада в риксдаге на предстоящих дебатах.

Томас должен был подготовить предложения относительно новых законов о прослушивании и, помимо этого, вникнуть в то, что предстоит делать с информацией, собранной в результате прослушивания разговоров подозреваемых преступников. Что надо будет делать, если какой-нибудь Петер скажет: «Вчера я продал пятьдесят кило грева Олле, а потом побил жену»?

Или, предположим, если он скажет: «Завтра я продам пятьдесят кило грева Олле, а потом побью жену»?

Вопрос заключался в том, как должна полиция реагировать на сведения о том, что не было напрямую связано с торговлей наркотиками. Над этим сейчас и работал Томас.

Он, лично, считал, что находится на правильном пути.

В первом случае Петер уже продал наркотик и побил жену. Его можно привлечь но первому эпизоду, но не по второму — за физическое насилие.

Во втором случае, когда ни продажа наркотика, ни физическое насилие не имели места, полиции будет разрешено вмешаться для предотвращения и первого и второго. Все прочее было бы аморально и неразумно, и с этим согласится большинство людей.

Но не все, это Томас отчетливо понимал.

И всерьез воспринимал критику.

Движение было очень плотным, автомобили еле-еле тащились под проливным дождем. Томасу потребовалось сорок пять минут, чтобы доехать до автострады на Норртелье, и только в половине седьмого он свернул к церкви в Дандерюд.

Завтра утром у него запланирована встреча со статс-секретарем Джимми Халениусом, на которой они обсудят все вопросы. Если Халениус согласится, то в понедельник Томас выступит на совещании.

Он с нетерпением ждал этого события. Все служащие считали особой честью возможность представить свою работу непосредственно на суд министра в Голубой комнате.

Сам он общался с министром только один раз.

Министр пришел в его кабинет на четвертом этаже после обеда и поинтересовался, как идут дела. По отделам ходили слухи о том, что он любит лично посещать кабинеты рядовых сотрудников, в отличие от своего предшественника. Томас страшно смутился и, взволнованно перебирая бумаги, доложил обстановку.

— Помни, — сказал министр, когда Томас закончил, — что и в барах, и в публичных домах есть ни в чем не повинные люди. Не все, кто там работает, являются преступниками, и они будут против прослушивания. Мы нарушаем их права, и это сильнейший аргумент против нового законодательства.

Томас ответил, что полностью это сознает.

Министр встал и пошел к выходу, но в дверях остановился.

— Когда я начинал работать адвокатом, — сказал он, — одно из моих первых дел было связано как раз с прослушиванием. Я защищал курдов, которых прослушивали в связи с делом Эббе Карлссона. За все время процесса я не задал ни единого вопроса.

Он вышел, не сказав больше ни слова.

Томас доехал до Винтервиксвеген, свернул на нее и выкатился на подъездную дорожку к дому.

Схватив портфель, не раскрывая зонта, он побежал к крыльцу.

Дети бросились встречать его, оторвавшись от телевизора, первым Калле, несшийся со скоростью гепарда, а потом Эллен, скакавшая на одной ножке, зажав под мышками Людде и Поппи.

— Привет, крошки, — сказал он, наклонившись, и подхватил обоих детей на руки.

— Папа, папа, мы построили машину из коробок. Настоящую машину, с рулем. Папа, а я сегодня приготовила салат. Пана, папа, папа, послушай, Поппи немножко сломалась, ты ее починишь?

Он не мог их больше держать и поставил на пол.

— Подождите, подождите, дайте мне раздеться.

Но они и не думали отставать, тыкали его в живот и повалили на пол.

— Папа, папа!

Он видел, как брюки пропитываются влагой и пылью прихожей.

— Все, все, — сказал он, — можно я все же встану?

Они наконец отпустили его и даже помогли встать.

Калле, так похожий на мать, и Эллен, его точная копия в таком возрасте, — они толкали его, пока он не встал и не отряхнулся.

— Как прошел день? — спросил он. — Что хорошего было в подготовительном классе?

— В детском саду, — поправил его Калле. — Я рассказывал, мы делали машину из коробок. Я тоже делал, потому что воспитательница сказала, что все могут участвовать…

У Калле вдруг задрожали губы, он был готов расплакаться. Томас потрепал его по темным волосам.

— Конечно, ты имел полное право участвовать, ты же у меня настоящий гонщик. Ну, а ты, принцесса Винтерсвегенская? Что ты сегодня делала?

Он поднял дочь на руки вместе с ее мягкими игрушками. Эллен подняла визг:

— Мне щекотно, папочка….

Он поставил девочку на пол, и она, заслышав музыку из «Тома и Джерри», опрометью кинулась к телевизору.

Томас перевел дух, потом расшнуровал ботинки и, облегченно вздохнув, сбросил их с ног. Взяв портфель, стоявший на полу, он поднялся в свой кабинет и поставил портфель у стола. Как хорошо, что у него есть теперь своя комната, где он может спокойно и без помех работать. Когда-то давно он воспринимал это как нечто естественное. Было слышно, как Анника внизу гремит посудой. Томас помедлил, потом включил компьютер и вошел в почту. Он пригласил нескольких коллег на вечер в понедельник и теперь хотел посмотреть, кто откликнулся.

Ответил, естественно, Крамне, он не пропускал ни одной вечеринки, два инспектора и их жены.

Оставил свой ответ и статс-секретарь Халениус.

Он снова перечитал его письмо. Да, Халениус ответил, что с удовольствием придет, несмотря на то что Томас пригласил его исключительно из вежливости. Он обсуждал организацию вечеринки с коллегами, когда в кабинет неожиданно вошел Халениус, и было бы грубостью не пригласить и его. Политики редко вступали в неформальное общение со служащими, особенно министр и статс-секретарь.

Отлично, всего их будет восемь. Дети поедят немного раньше обычного — замечательно!

Он снял костюм и повесил его в шкаф. Пиджак и одна штанина сильно запачкались — вот досада! Надо будет напомнить Аннике, чтобы отнесла костюм в чистку.

Он бросил рубашку в корзину с грязным бельем, натянул джинсы и футболку.

Анника стояла у раковины, спиной к двери, когда Томас вошел на кухню.

— Привет, — прошептал он, взял ее за плечи и ласково подул ей на шею. — Как поживает моя чудесная девочка?

Анника на мгновение застыла и уронила щетку в раковину.

— Отлично, — ответила она. — Мы уже поели. Дети так проголодались, что мы не смогли тебя дождаться.

Он перегнулся через плечо жены и взял со стола надкушенную морковку.

— Прошу прощения, но сегодня жуткие пробки.

— Знаю, — сказала Анника. — Я сегодня была в газете, ездила к Шюману.

— Ну и как? — спросил он, хрустя морковью.

— Хорошо, — ответила Анника. — Во вторник приступаю к работе.

Теперь настала очередь Томаса оцепенеть. Он перестал жевать.

— Понятно, — сказал он. — Тебе не кажется, что мы должны были обсудить это дело заранее?

— Какое дело? — агрессивно ответила Анника вопросом на вопрос. — Мы должны были обсудить, позволительно ли мне перестать сидеть дома?

— Не заводись, — миролюбиво сказал Томас.

— Между прочим, у тебя всего лишь временная работа, не так ли? — сказала она. — У тебя же договор на полгода.

— Срок продлен, — возразил Томас. — Мне сегодня сказали об этом.

Анника с громким плеском бросила губку в раковину.

— Но об этом нам говорить не надо? Нам надо говорить только о моей работе?

Томас взял со стола стакан, ополоснул его и налил воды из крана.

— Ладно, — сказал он, — начнем с меня. О чем ты хочешь говорить?

Она обернулась и встала перед Томасом, опершись о посудомоечную машину.

— Зачем нужен новый закон о терроризме, над которым ты сейчас работаешь?

Он вздохнул.

— Я не думал, что мы будем говорить о практических частностях моей работы, — сказал он.

— Почему Швеция бежит впереди всех в этой дурацкой гонке за прослушиванием? — спросила Анника. — Почему именно мы проталкиваем этот закон в Евросоюзе?

— Начальство довольно моей работой, — сказал Томас, — и хочет, чтобы я остался в министерстве. Или ты считаешь, что мне надо уйти?

— Ты просто уклоняешься от любой критики, — упрекнула мужа Анника.

Томас провел пальцами по волосам, взъерошив их.

Правда заключается в том, что эти законы уже введены в остальных Скандинавских странах. Мы отстали на пятнадцать лет, так как прежние социал-демократические министры не желали неприятностей, которые неизбежно возникали, как только кто-то начинал обсуждать этот вопрос.

— Но как тогда понять позицию Евросоюза? — спросила Анника. — На прошлой неделе в новостях сказали, что Швеция настаивает на том, чтобы сотовые провайдеры сохраняли всю информацию, которая появляется в их сетях.

— Это совершенно другой вопрос, — отмахнулся Томас. — Вся информация и без того сохраняется, и мы просто хотим, чтобы так было и впредь. Мы хотим урегулировать порядок и стоимость такого сохранения. Сейчас же каждый раз, когда полиции требуется та или иная информация, начинается мелкая базарная торговля. Ты думаешь, это хорошо?

— Что ты подразумеваешь под мелочной базарной торговлей?

— Полицейские говорят: мы распутаем дело этого насильника, если узнаем, кто звонил в это время по такому-то номеру. Провайдер отвечает: ладно, платите двадцать пять тысяч крон. Полицейские говорят: мы не можем заплатить столько. Мы заплатим пятнадцать тысяч. Провайдер отвечает: нет, платите хотя бы двадцать.

— Я не могу в это поверить, — сказала Анника.

— Факт состоит в том, что за последние годы шведская полиция поднаторела в такой торговле, — продолжил Томас. — Общие затраты на получение информации в сотовых сетях снизились с семидесяти до четырнадцати миллионов.

Анника, прикусив нижнюю губу, принялась переминаться с ноги на ногу. Томас понял, что жена задумалась.

— Террористы обычно совершают такие преступления, как убийства, похищения, взрывы, то есть совершают опасные для общества деяния, не так ли? — сказала она после долгого молчания. — Если я не ошибаюсь, эти преступления уже предусмотрены законом?

Томас, не отвечая, сделал несколько глотков воды.

— Я не понимаю, как ты можешь сохранять такое олимпийское спокойствие? — спросила Анника, едва не срываясь на пронзительный визг. — Как ты можешь оправдывать то, что делаешь? Выходит, для террористов должны быть особые законы. Что за бред?

— Речь идет о намерениях. — Томас поставил стакан на кухонный стол. — Очень важно узнать о намерении совершить преступление, представляющее большую опасность для всего общества. Значит, для таких намерений нужно особое законодательство, которого пока у нас нет. Если цель не взорвать здание, а напугать людей и посеять панику, то это тоже терроризм. Это же касается и других форм организованной преступности, как, например, мотоциклетных банд, международных наркотических синдикатов или групп, торгующих оружием или людьми.

— Но ведь мотоциклетные банды не занимаются терроризмом?

— Тем не менее их деятельность способствует дестабилизации общества и сеет в людях страх. Речь ведь идет о сборе улик! Нет, конечно, нужды прослушивать мелких воришек или трудных детей — они и так попадаются сами.

Он умоляюще протянул вперед руки.

— Мы говорим о наркомафии и мотоциклетных бандах как о людях, против которых никто не осмеливается свидетельствовать в суде. Это означает, что мы должны иметь технические улики и доказательства, мы должны прослушивать их сборища и телефонные переговоры. Господи, ведь речь идет о национальной безопасности!

Она в упор смотрела на мужа, обхватив себя руками, — такая маленькая, беззащитная и угловатая, что он вдруг ощутил неожиданное желание обнять ее, приласкать, погладить но волосам и забыть и о работе, и о законах, и обо всем на свете.

— Берит показала мне сегодня одно предложение по новому закону, — сказала Анника.

— В самом деле? — устало спросил Томас и уселся на стул. — Какого закона?

— Закона, согласно которому полиция безопасности имеет право прослушивать любого человека, какого сочтет нужным. Это же полнейшее безумие!

— Это не новый закон, — возразил Томас. — Это комментарий к закону, и сомнительно, что эти поправки пройдут в риксдаге, хотя речь идет лишь о попытках предупредить…

— Именно так! — вспыхнув, воскликнула Анника. — Если полиция безопасности начнет арестовывать людей до того, как они решат совершить преступление, то это и в самом деле можно считать профилактическим действием.

— В данном случае речь идет, — скучным, монотонным голосом заговорил Томас, — о небольшом изменении законодательства, каковое может быть использовано двумя способами в сценариях, когда полиция действует во имя предупреждения…

— Все это напоминает старые процессы ведьм. Подозреваемую женщину бросают в реку. Если она тонет, значит, она невиновна, если же она выплывает, то ее сжигают на костре!

На кухне наступило тягостное молчание, расползающееся по дому от крыши до подвала.

— Ты хочешь, чтобы я обрисовал тебе эти сценарии, или ты вообще не желаешь ничего слушать?

Анника еще сильнее обхватила себя руками и опустила голову.

— Предположим, в Швецию приезжают два человека и просят убежища, — начал Томас. — Но полиция слышала о том, что на самом деле они приехали для организации теракта. Полиция знает, что целью нападения станет, скажем, мусульманская община в Мальмё, но при этом не знает, когда, где произойдет теракт и как он будет исполнен. Никто не знает даже, кто будет жертвой теракта. Предложение, о котором ты мне рассказала, позволит полиции на законном основании прослушивать телефонные разговоры прибывших. Сегодня это возможно только в том случае, если известны цели террористов. Предложение призвано обеспечить вмешательство полиции на ранней стадии подготовки преступления, а не предлагает сидеть и ждать, когда прогремит взрыв.

Анника молчала.

— Второй сценарий, — продолжил после недолгого молчания Томас, — это заблаговременное предупреждение теракта. При этом речь идет о телефонном прослушивании, а не об аресте. Если, например, судят «Ангелов Ада» и полиции становится известно о намерениях убить прокурора, судью или полицейского, то полиция получает право прослушивать телефонные разговоры и перехватывать почту предполагаемых убийц. Если в намерения потенциальных преступников входит срыв процесса, то это угроза порядку, и в этом случае вступает в силу предложенный новый закон.

Томас с трудом сглотнул.

— Но ты и такие, как ты, поборники демократии, приложите все силы, чтобы такой закон не прошел.

Он порывисто встал, опрокинув стул.

— В результате мы будем сидеть, ковырять в носу и ждать, когда взорвется следующая бомба, и тогда законопроект пройдет через риксдаг в мгновение ока, так быстро, что вы не успеете этого даже заметить. И знаешь что? Когда это случится, то ты, Берит и все прочие поднимут несусветный крик: почему вы ничего не делали? почему вы ничего не знали заранее? В отставку, в отставку!

Он вышел из кухни, открыл входную дверь и вышел на улицу, направившись к каменным горкам в углу сада. Не обращая внимания на дождь, барабанивший по спине, он с такой силой прикусил губу, что ощутил во рту вкус крови.

Пятница. 28 мая

Анника сидела на кровати и бесцельно смотрела в открытое окно. Дождь прекратился, но сквозь кружево листвы проглядывало серое, затянутое свинцовыми тучами небо. Ветер раскачивал ветви и полоскал в воздухе флаг на участке Эббы.

Сегодня ночью Анника снова снились кошмары. Давно их не было, да столько сразу. В первый год после смерти Свена кошмарные сновидения мучили ее каждую ночь, но после того, как она познакомилась с Томасом, они стали сниться реже. Кошмары участились после ночи, проведенной в туннеле под Олимпийским стадионом, а потом к снам присоединились ангелы. Ангелы из сновидений продолжали петь даже после пробуждения. Пока они не появлялись, но Аннике иногда казалось, что она видит их прячущиеся в уголках сознания тени.

Сегодня ночью Анника снова, во всех подробностях, видела, как умирает Каролина фон Беринг — ее глаза что-то кричали Аннике сквозь время и пространство. Но смысл искажался и пропадал — Анника так и не поняла, что хотела сказать ей Каролина.

Анника встала, отбросила с лица волосы, убрала кровать. Накинув на постель покрывало, она подровняла края.

Томас повесил свой грязный костюм на дверь гардероба, и этот жест почему-то сильно ее разозлил. Наверное, он думал, что через несколько дней костюм — уже чистый, отутюженный и упакованный в пластиковый мешок — волшебным образом переместится в его платяной шкаф.

Как Анника ни старалась, они не могла стать хорошей женой Томасу.

Вчера он обещал вернуться домой вовремя, чтобы успеть к ужину. Он обещал поиграть с детьми и починить велосипед Калле — мальчик проколол шину.

Вместо всего этого он пошел в свой проклятый кабинет и весь вечер проторчал за компьютером. Потом он явился на кухню, опоздав на час, но твердо рассчитывая, что там его ждет тарелка горячей еды.

Он никогда ее не слушал; его не интересовали ни ее мнения, ни ее притязания. Не помогла и покупка дома в Юрсхольме, не помогла, не помогла…

Анника с такой силой ударила ладонями по стене, что вскрикнула от боли.

— Ох, — простонала она, ощупывая запястье.

Постепенно успокаиваясь, Анника спустилась в кухню. Убрала остатки завтрака, вымыла гранитный стол, включила пылесос и наскоро прошлась по кухонному полу. Потом она сварила кофе, выпила его, посмотрела на часы. До обеда еще куча времени.

Набросив куртку, она вышла на улицу. Трава просто взывала о помощи, в бурых колеях стояла вода, но Анника не стала присматриваться к этой картине, а вышла на дорогу.

Красный «вольво» Эббы стоял около дома, и Анника поднялась по ступенькам крыльца к входной двери.

Может быть, ей не стоило вот так, запросто, подниматься на крыльцо соседки и звонить в дверь?

Она сглотнула от волнения и нажала кнопку, слыша эхо звонка за толстыми стенами.

Прошла почти минута, прежде чем Эбба подошла к двери. Франческо пытался отодвинуть хозяйку носом в сторону и радостно вилял хвостом.

— О, привет, — воскликнула Эбба, не скрывая удивления. — Это ты?! Входи, входи…

— Спасибо, — сказала Анника, входя в прихожую. — Я не буду отнимать у тебя время, но мне хочется попросить об одной вещи…

Эбба улыбнулась. Сегодня на ней был серый пиджак и темно-серые брюки.

— Я слушаю.

Анника смущенно откашлялась.

— Ты не будешь возражать, если я еще раз посмотрю на портрет обезглавленной девушки?

Было видно, что просьба удивила Эббу не меньше, чем неожиданный визит.

— Конечно не буду, — ответила она, жестом указывая на дверь библиотеки. — Мне надо ехать в лабораторию, но пожалуйста…

Анника стряхнула с ног уличные туфли и быстро прошла в комнату с огромным камином, беззвучно ступая по толстому ковру. Она приблизилась к картине.

Коричневатым фоном картина напоминала старые тонированные фотографии. У девушки на портрете было очень бледное лицо и светло-розовые, чуть раскрытые губы. На голове была белая шляпка без полей. Темно-русые волосы локонами спадали на плечи и спину. Тело было задрапировано во что-то белое и бесформенное, то ли в простыню, то ли в большое, не по размеру, платье.

В библиотеку вошла Эбба. Она встала рядом с Анникой, и они вдвоем некоторое время смотрели в светло-карие глаза девушки-ребенка.

— Беатриче Ченчи, — сказала Анника. — Вчера я читала о ней в Интернете, о том, что Альфред Нобель написал о ней пьесу.

— Бедная Беатриче, — сказала Эбба, с состраданием глядя на портрет. — В те дни у молоденькой девочки не было шансов устоять в борьбе против мужчин и церкви. Она была обречена.

— Она действительно существовала? — поинтересовалась Анника.

— Да, — ответила Эбба. — Ее судьба несколько столетий чаровала людей. Альфред Нобель был не первым великим человеком, написавшим о ней. В 1819 году Перси Шелли написал о ней поэму в белых стихах, а Александр Дюма посвятил ей целую главу в своей известной книге «Знаменитые преступления». Почему ты об этом спросила?

— Кто она? — спросила Анника. — Что с ней произошло?

— Беатриче была дочерью Франческо Ченчи, богатого и могущественного аристократа.

— И она его убила?

Эбба кивнула:

— С одобрения братьев и мачехи. Во время следствия выяснилось, что отец ее был злобный и жестокий тиран. Он запер Беатриче и ее мачеху в замке Риети и всячески над ними издевался. Он подвергал их всем пыткам, какие только можно себе представить.

— Неужели все это не было принято во внимание во время суда?

— Франческо был богат; папа понимал, что богатства семьи достанутся ему, если он сумеет избавиться от Беатриче. И она была обезглавлена на мосту Святого ангела. Это мост через Тибр, и находится он у самого Ватикана. Поглазеть на казнь собралась огромная толпа. Беатриче стала символом жертвы неправедного суда, практически святой.

— Но святой она стала, естественно, не в глазах церкви, — предположила Анника.

Эбба улыбнулась:

— Конечно нет. Как у тебя дела с работой?

— Выхожу в редакцию во вторник, — не в силах сдержать улыбку, ответила Анника. — Признаюсь, я очень этим довольна. Надо заниматься чем-то, кроме штопки носков.

— Понимаю, — кивнула Эбба, направляясь к двери. — Ты не думала о нашем разговоре? О том, чтобы перестать писать о насилии и вместо этого обратить внимание на мир науки?

Анника посмотрела, как вздрагивает в такт ходьбе прическа Эббы.

— Насколько могу судить, мир науки может иногда проявлять незаурядную склонность к насилию, — сказала она. — Ты, кстати, слышала о Юхане Изакссоне?

Эбба резко остановилась, обернулась и внимательно посмотрела на Аннику.

Об Изакссоне? — переспросила она. — Ты имеешь в виду парня, который по ужасной случайности заперся в холодной комнате и замерз насмерть?

Анника кивнула.

— Я была с ним знакома. Наши лаборатории находились в одном отделе, да и тема исследования очень похожа на мою. Он занимался одной нейродегенративной болезнью — болезнью Паркинсона. Так же как и я, он работал над изучением сигнальных путей и белков. Почему ты спросила?

Анника уже собралась прямо ответить на вопрос, но в последний момент передумала.

— Однажды… однажды я сама оказалась запертой в такой холодной комнате — температура там была ниже минус двадцати. Это случилось не так давно, прошлой зимой. Правда, я была там не одна. Один человек умер…

Она опустила взгляд, не вполне понимая, почему не сказала Эббе, что ее вызывали в полицию для того, чтобы поговорить о смерти Юхана Изакссона.

— Хочешь поехать в лабораторию и посмотреть это место? — спросила Эбба Романова. — Там, на месте, ты и поймешь, стоит ли об этом писать.


У Эббы был «вольво»-универсал, и Франческо обычно ездил в багажном отсеке. Пес, очевидно, привык ездить и громко возмущался тем, что на этот раз его не берут в машину.

Машина до сих пор пахла новизной, к которой примешивался запах сырой собачьей шерсти. Эбба вела машину спокойно и уверенно, выезжая на шоссе, ведущее в Норртелье. Оттуда они свернули на автостраду через Бергхамру.

— Научный мир немного своеобразен, — заговорила Эбба. — Я очень рада, что могу от него немного отстраниться — мне не приходится драться за гранты и статус.

За окнами промелькнул серый виадук.

— В чем своеобразие мира науки? — спросила Анника.

— Много на этом пиру званых, но мало избранных, — ответила Эбба. — У меня есть два друга, которым вот-вот должны присвоить профессорские звания, но на их пути столько препон, что им повезет, если они станут профессорами перед выходом на пенсию. В журналистике такое же положение?

— Не совсем, — ответила Анника. — В Швеции большая часть СМИ в частных руках, если не считать газет, издаваемых профсоюзами и подобными организациями. Есть также Шведское телевидение и радио Швеции. Так что владельцы сами решают, каких людей им брать на работу. Обычно они выбирают тех, кто хорошо понимает коммерцию и согласен с политикой руководства и совета директоров.

— Естественно, — согласилась Эбба. — У нас, собственно, дела обстоят точно так же. Правда, ваша работа, конечно, более публична, и это понятно. У нас очень много сплетен, склок по поводу того, чем заняты другие.

— То есть у вас царит беспощадная конкуренция? — удивилась Анника.

— И еще какая! — воскликнула Эбба. — Когда я приступила к докторской диссертации, это было первое, о чем предупредил меня мой руководитель: переворачивать лицом к столу все бумаги на столе, если выходишь из комнаты хоть на две минуты. Никогда и ни за что не позволять другим читать написанное тобой. Никогда не рассказывать никому о своих достижениях и не говорить, над чем в данный момент работаешь. Подозрительность и секретность доведены до абсурда.

— Какая досада, — посетовала Анника. — Но неужели вы вообще не можете никому доверять?

— Можно доверять руководителю-консультанту, — ответила Эбба, — хотя и это доверие может обернуться катастрофой. Я знаю консультантов, воровавших результаты своих подопечных и выдававших их за свои. Бывает и наоборот, когда студенты воруют результаты своих учителей.

— Вот черт! — выругалась Анника. — Я думала, что воровство свойственно только нашей профессии.

Они свернули в кампус по Нобельсвег и въехали на территорию университета. Машина ехала по узкой дороге между зданиями из темно-красного кирпича.

— Здесь нам читали лекции, когда я была студенткой. — Эбба показала на большое здание в конце аллеи Эйлера.

Анника посмотрела на трехэтажный кирпичный дом. Окна выдавали период постройки — середина пятидесятых.

Они свернули налево, затем направо, и впереди показалось современное здание из стекла и стали. Эбба поставила машину на свое парковочное место у главного входа.

— Это здание наверняка было построено совсем недавно, — сказала Анника, глядя на сверкающий фасад.

Эбба закрыла и заперла машину.

— Иногда я задумываюсь, ведает ли правая рука, что делает левая, — сказала она. — Политики строят новые дома, но одновременно сносят старые. Ты слышала, что собираются потратить пять миллиардов на снос старой клиники и строительство новой? Можешь входить, дверь не заперта. От входа — на лестницу, а оттуда спустимся на два этажа.

Здание было светлым и просторным. Лестничный колодец был открытым, от этого вестибюль казался больше, чем на самом деле. Они спустились по дубовым ступенькам, прошли мимо большого кафетерия, спустились еще на один этаж и остановились перед рядом запертых дверей с кодовыми замками.

— Сначала направо, — подсказала Эбба.

Анника посторонилась, чтобы пропустить Эббу вперед. Она провела карточкой по щели считывающего устройства, и в замке раздался тихий щелчок.

— Мой кабинет находится дальше по коридору направо. Сейчас посмотрю почту…

Эбба остановилась возле ячеек справа от входной двери. На доске объявлений висели вечные, такие же, как во всех учреждениях, грозные объявления о необходимости иметь при себе идентификационную карточку, об использовании соответствующей маркировки конвертов, а также номера телефонов, по которым следовало звонить при неисправностях и несчастных случаях.

— У тебя не будет неприятностей из-за того, что я здесь? — тихо спросила Анника.

Эбба просматривала стопку конвертов.

— Очень в этом сомневаюсь, — ответила она, не подняв головы. — Здесь болтается столько постороннего народа, что тебя просто не заметят.

Она положила все конверты, за исключением одного, назад в ячейку.

— Как всегда, сплошной мусор, — сказала она, бросая в сумку взятый ею конверт.

Коридор казался тесным и мрачным, несмотря на белые стены и светло-серый пол. В конце коридора было окно, сквозь которое в помещение падал свет, но его было мало на весь длинный коридор.

— Хочешь, я коротко расскажу, что мы здесь делаем? — спросила Эбба, оглянувшись на Аннику через плечо.

Не дождавшись ответа, она толкнула первую же дверь слева.

— Центрифужная, — сказала она, и Анника вслед за Эббой вошла в помещение.

Да, центрифуги можно узнать сразу. Они очень похожи на стиральные машины, только больше.

— Зачем они вам нужны? — спросила Анника.

— Мы используем центробежную силу для разделения веществ, растворенных в какой-нибудь среде, — ответила Эбба. — Предположим, мне надо выделить из раствора какой-нибудь белок. Я помещаю раствор в центрифугу, и белок оказывается на дне центрифужной пробирки.

Анника внимательно посмотрела на машину.

— Самые тяжелые части оказываются на дне? — уточнила она.

— Правильно. Это очень удобно, когда надо выделить и получить вещества, находящиеся в клеточных органеллах или мембранах.

Дверь открылась еще больше, и в комнату вошла полная женщина с копной крашенных хной волос. Анника сразу узнала Биргитту Ларсен, профессора, подругу Каролины фон Беринг.

— Эбба, — сказала Ларсен, вручая ей полистирольный ящик. — Будь так любезна, отошли это, ладно? Большое спасибо, при случае напомни, что за мной обед. Кстати, надо сказать курьерам о недоставленных антителах — ты уже оставила заявку?

Ларсен пошла к двери но узкому проходу, не дождавшись ответа. Она протиснулась мимо Анники, не обратив на нее ни малейшего внимания.

— Я оставила ее еще в понедельник! — крикнула Эбба вдогонку коллеге.

Они вышли в коридор, пройдя мимо копировального аппарата, вокруг которого громоздились такие же полистирольные ящики.

— Они стоят тут на случай, когда нам надо что-то отослать, — пояснила Эбба. — Но вообще-то в большинстве случаев персонал использует их для хранения образцов в сухом льду. Сейчас надо будет позаботиться об отсылке.

Где-то за спиной Анники открылась дверь, и в коридоре послышался смех и мужские голоса. Обернувшись, она увидела троих мужчин, вышедших из-за угла в коридор. Мужчины обращали внимание только друг на друга и громко говорили по-английски. Один из мужчин показался Аннике знакомым, но она не могла вспомнить, где и когда его видела.

— Подожди здесь, — попросила Эбба и исчезла в маленькой комнатушке.

Через полминуты она вернулась без ящика.

— Наша профессорша никак не возьмет в толк, что у нас есть люди, занимающиеся отсылками, — сказала она.

Анника стояла и молча смотрела вслед исчезнувшим из поля зрения мужчинам.

— Что это за люди? — спросила она.

— Бернард Торелл и его фанаты, — объяснила Эбба. — Они шатаются по корпусу уже целую неделю. Вот моя комната.

Она набрала на панели четырехзначный код и открыла дверь, а потом впустила Аннику, которая никогда в жизни не видела такого крошечного кабинета. Три стола, заставленные компьютерами и заваленные кипами бумаг, уместились на площади семь квадратных метров.

— Господи, а я еще жаловалась, что у меня тесный кабинет! — сказала Анника.

Бернард Торелл, подумала она, один из руководителей американской фармацевтической компании. Он был на пресс-конференции в Нобелевском форуме прошлой зимой.

— Думаю, что когда-то здесь была курилка, поэтому по крайней мере в этой комнатушке хорошая вентиляция, — пояснила Эбба. — Хочешь посмотреть мою лабораторию?

— У тебя своя лаборатория?

Анника начинала составлять представление о жизни научного сообщества.

— Мы делим ее на семь человек. Налево, потом прямо по коридору и еще раз налево.

Анника пропустила Эббу вперед и последовала за ней, испытывая легкую клаустрофобию. Коридор давил со всех сторон, сверху, снизу и с боков. Вероятно, этот коридор немного выше предыдущего, в дверях лабораторий проделаны окна, но чувство замкнутого, тесного пространства было ужасным. Вероятно, это впечатление усиливалось от бесконечных книжных полок, компьютеров и стеллажей с пробирками и чашками Петри. Каждое свободное место стены было заклеено самыми разнообразными постерами и объявлениями. На некоторых дверях висели графики с отмеченным временем пользования для работавших там людей.

— Это шлюз, — сказала Эбба. — Здесь надо переобуться и переодеться в спецодежду, прежде чем войти в лабораторию. Вот фартук. Он застегивается сзади, на шее.

Анника взяла полосатый желто-белый халат, напомнивший ей облачение хирургов из сериала «Скорая помощь». У халата были длинные рукава с резиновыми, плотно облегающими запястья манжетами. На полке справа от двери стоял ряд деревянных сандалий, а чуть дальше — два газовых баллона.

— Какие сандалии мне взять? — спросила Анника, читая имена на подошвах.

— Не имеет значения, — ответила Эбба.

Они вошли в лабораторию.

Какая-то женщина азиатской наружности, склонившись, стояла перед вытяжным шкафом и сосредоточенно капала раствор в пробирку. Женщина была одета в такой же бело-желтый халат. На руках надеты латексные перчатки.

— Здесь полно китайцев, — сказала Эбба и поздоровалась с женщиной. Ответа не последовало.

— Что она делает? — спросила Анника.

Не знаю, — ответила Эбба, метнув быстрый взгляд на женщину. — Она очень сосредоточенна, думаю, что готовит клетки к разделению и обнаружению каких-то веществ с помощью антител. Антитела дороги, большой опыт может стоить до шестидесяти тысяч крон. К тому же произошла задержка в поставках…

Она приблизилась к Аннике и понизила голос.

— Никогда не спрашивай, что делают другие, — сказала она. — И никогда не говори никому, что делаешь ты. Вообще, лучше всего работать в одиночестве.

Эбба отступила на шаг и заговорила обычным голосом:

— Мои клетки вот в этом термостате.

Она открыла шкаф, похожий на обычный бытовой холодильник. От холодильника он отличался тем, что внутри было тепло, а не холодно.

Клеткам для нормальной жизни нужна температура тридцать семь градусов по Цельсию. Если добавить в культуру питательные вещества и создать атмосферу с пятью процентами углекислого газа, что получишь от клеток все, что тебе нужно. Если, конечно, не случится что-нибудь экстраординарное.

— Например? — спросила Анника.

Можно выбрать флакон с неподходящими реактивами, — ответила Эбба. — Есть много способов что-либо перепутать. Можно вообще перепутать и сами культуры. Флаконы, в которых они находятся, выглядят совершенно одинаково.

Она закрыла термостат и подошла к большому ведру с крышкой.

— Здесь я храню клеточные культуры, когда их не использую, — сказала она, отвинтила крышку и сняла теплоизоляцию. — Здесь находится жидкий азот. Температура минус сто девяносто шесть по Цельсию.

Из горловины вырвался белый пар, и Анника инстинктивно сделала шаг назад.

— Кстати о холоде, — сказала она. — Могу я увидеть холодную комнату?

Эбба сменила полистирольный ящик, положила на место изоляцию и завинтила крышку.

— Конечно, — ответила она. — Эта комната находится в следующем коридоре. Нам придется снова пройти через шлюз.

Холодная комната находилась в той части коридора, где вообще не было естественного освещения. Двери отбрасывали на стены тени странной причудливой формы.

— Как видишь, освещение и температура контролируются снаружи, — заметила Эбба, показав Аннике панель управления справа от двери. На дисплее была указана температура внутри холодильной камеры — минус двадцать пять градусов по Цельсию.

— Что он там делал? — спросила Анника.

— Наверное, хотел что-то взять, — ответила Эбба. — Здесь хранятся пробы, а также, прости меня, всякий хлам, например, использованная кровь и прочее. Можем заглянуть туда на минутку, но предупреждаю: там действительно очень холодно.

Она нажала клавишу включения света и рывком открыла дверь. От обдавшей их волны холода у Анники перехватило дыхание.

— Думаю, дверь стоит оставить открытой, — сказала Эбба.

Комната была очень узкой. Вдоль стен тянулись полки, заставленные флаконами, бутылками и коробками, громоздившимися до самого потолка. Казалось, был использован каждый квадратный сантиметр пространства.

— Как же он ухитрился застрять здесь и замерзнуть до смерти? — недоумевала Анника, изо всех сил стараясь подавить приступ клаустрофобии.

— Механизм экстренного открывания двери барахлил и до этого. Я сама однажды чуть не попала здесь в ловушку, — ответила Эбба. — К тому же поговаривают, что Изакссон находился под воздействием алкоголя и каких-то других веществ, так что, видимо, плохо соображал, что надо делать.

Анника осмотрелась, испытывая непреодолимое желание поскорее выбраться отсюда.

— Но здесь есть кнопка тревожной сигнализации. Почему он ее не нажал? Почему он, в конце концов, не кричал, чтобы его кто-нибудь отпер снаружи?

— В субботу вечером он был в лаборатории один. Заказана была только его лаборатория.

Анника посмотрела на Эббу и, не удержавшись, спросила:

— Откуда это известно?

Эбба несколько секунд испытующе смотрела на Аннику.

— На внешних дверях шлюзов пишут расписание использования лаборатории. Всякий, кто умеет читать, узнает, кто и в какой час будет работать в тот или иной день. Не вернуться ли нам в лабораторию?

Анника выскользнула в коридор и облегченно вздохнула, когда дверь холодной комнаты закрылась. Через мгновение в коридоре возник какой-то шум. Эбба едва успела посторониться — мимо нее промчался человек в сером кардигане.

— Биргитта! — заорал он во всю силу легких.

— Черт возьми! — воскликнула Анника. — Что случилось?

Человек остановился напротив одной из дверей и заглянул в круглое окошко.

— Биргитта! — снова закричал он. — Предательница! Я же знаю, что ты где-то здесь!

Из расположенной немного дальше двери задом выбралась Биргитта Ларсен с полистирольным ящиком в руках.

— Господи, Ларс-Генри, что ты так разорался? Что ты хочешь?

Анника тотчас узнала этого человека: это был профессор, написавший довольно путаную статью в «Квельспрессен» прошлой зимой; тот самый профессор, которого потом выставили с пресс-конференции.

Биргитта Ларсен прошла мимо рассерженного профессора и обратилась к Эббе:

— Этот ящик надо отправить туда же, дорогуша. Как думаешь, когда нам ответят на заявку?

— Не думай, что тебе удастся так просто от меня отмахнуться! — кричал между тем профессор Свенссон, размахивая какой-то распечаткой и идя вслед за рыжеволосой Биргиттой. — Я требую объяснений.

Эбба, храня на лице абсолютно непроницаемое выражение, взяла ящик.

— Мой дорогой коллега! — сказала Биргитта Ларсен, глядя снизу на Свенссона, который был выше ее на добрых тридцать сантиметров. — Что тебя так расстроило?

— Я только что получил письмо от «ПабМед» и увидел вот это, — ответил Ларс-Генри. — Нас процитировал «Журнал биологической химии», но ты и не подумала упомянуть в ссылке меня!

Анника удивленно переводила взгляд с Биргитты на Ларса-Генри и обратно.

— Хм, — тихо произнесла Эбба, — здесь мы имеем случай уязвленного самолюбия, и я чувствую, что это моя вина…

— Но, Ларс-Генри, — заговорила Биргитта Ларсен, — ты же знаешь, что дела такого рода вне моей компетенции. О чем, собственно, идет речь?

— Моя докторантка указана в качестве автора статьи, а не я, ее наставник! Как такое вообще могло произойти?

Эбба передела Аннике ящик и подошла к Ларсу-Генри.

— Это было мое решение, — сказала она. — Я пришла к выводу, что вы не участвовали в исследовании, поэтому не было никакой необходимости перечислять вас в списке авторов статьи.

— И все это только потому, что меня вышвырнули из ассамблеи! — прокричал профессор в лицо Эббе. — Вы все пользуетесь малейшей возможностью, чтобы только унизить меня, но берегитесь!

— Я не вышвыривала вас из Нобелевской ассамблеи, — спокойно возразила Эбба. — Я просто пришла к выводу, что вы вообще не появлялись здесь в течение последних четырех месяцев.

Он поднял глаза, и его взгляд встретился со взглядом Анники.

— Не ты ли все это устроила? — тяжело дыша, спросил он.

— Это корреспондент «Квельспрессен», — сказала Биргитта Ларсен, не взглянув на Аннику. — Не имею ни малейшего понятия, что она здесь делает, но выясню, как только ты перестанешь кричать.

Ларс-Генри ткнул распечаткой в сторону Анники и Эббы.

— Вам следует поостеречься, — угрожающе произнес он. — Вы забыли о Немезиде, все забыли, но помните! Просто помните, что я вас предупреждал!

Он зашагал к выходу и вскоре исчез за дверью.

— Что все это значит? — спросила Анника, как только дверь закрылась за Ларсом-Генри.

Она все еще держала довольно увесистый ящик. Эбба освободила ее от этой ноши и исчезла за углом, сказав:

— Я сейчас его пристрою.

Биргитта Ларсен шагнула вперед, приблизившись вплотную к Аннике Бенгтзон.

— Ты думала, что я тебя не узнала? Я узнала. Что ты здесь делаешь?

Анника смотрела в спокойные и серьезные глаза женщины.

— Каролина не удивилась тому, что ее убили, — сказала Анника. — Я была там, рядом с ней, — умирая, она смотрела мне в глаза. Я не могу от этого избавиться, ее взгляд преследует меня во сне.

Она сама удивилась своей горячности.

Биргитта Ларсен продолжала пристально смотреть в глаза Аннике.

— Что же тебе снится? — тихо спросила она.

— Мне снится, что Каролина что-то пытается мне сказать, — ответила Анника, понизив голос. — Она хочет что-то сказать, но я не могу понять ее. Как ты думаешь, что она хочет сказать? Что?

Она почувствовала, что на глазах ее выступили слезы, и прикусила губу. Господи, она сейчас разревется, как плаксивая девчонка.

— Надо поесть, — сказала Биргитта Ларсен и повернулась на каблуках. — Возьми Эббу, и пойдем в «Черный лис».


Они вышли из здания через главный вход. Солнце светило сквозь легкую дымку. Под несильным ветерком подрагивали едва распустившиеся листья, на лужайках ярко зеленела трава. Эбба и Биргитта продолжали обсуждать задержку в поставке антител и решали, что делать дальше. Анника шла следом, с любопытством оглядывая кампус.

Здесь было красиво, вся обстановка напоминала сцены из фильма о колледже Лиги плюща, расположенном где-то на Восточном побережье США. Узкие дорожки, массивные здания, много зелени.

Клуб факультета, «Черный лис», находился на самом краю кампуса, возле шестого дома на аллее Нобеля, недалеко от Форума, где Анника была с Боссе.

На мгновение ей стало стыдно. Она так и не ответила Боссе, где и когда они выпьют кофе на следующей неделе.

Весной они несколько раз встречались в разных кафешках, пили кофе и болтали. За все это время в их разговорах не прозвучало ничего неподобающего.

Надо ли продолжать эти отношения? Надо ли им вообще встречаться? Хочет ли она чего-то большего?

Ответов на эти вопросы Анника не знала. В ее голове все перемешалось: ожидание, стыд, волнение, счастье и тревога.

— Милый старый Ларс-Генри, — сказала Биргитта Ларсен, — каким же он стал возбудимым!

Она поднялась по ступенькам крыльца факультетского клуба, открыла тяжелую медную дверь и пропустила вперед Эббу и Аннику.

— Он всегда был тщеславным, — продолжала она, — но всего несколько лет назад он не стал бы поднимать такой шум из-за того, что его не упомянули в списке авторов какой-то незначительной статьи. Но, Эбба, дорогая, почему ты не включила его в этот список? Ты же включила туда меня. Что тебе стоило вписать и его фамилию?

Эбба вытянула шею.

— Это был вопрос принципа, — ответила она. — Силла, докторантка, чьим руководителем он был, пыталась достучаться до него всю весну, но практически ни разу не смогла с ним связаться. Она была просто в отчаянии. Иногда надо все же отвечать за свои дела, даже если ты несчастный старый профессор…

Биргитта поманила к себе безупречно одетого официанта.

— У вас есть столики на троих? Замечательно! У окна? Превосходно. Давайте мы займем вон тот столик в углу. Что вы на это скажете, девочки?

Вздохнув, она уселась за стол и положила на колени салфетку.

— Исключать из ассамблеи так, как исключили Ларса-Генри, вообще-то нельзя. Но его тем не менее исключили. Я могу понять, как он из-за этого расстроился. Я бы на его месте тоже разозлилась.

Она потерла руки.

— Но не мне, в конце концов, судить. Меня ведь не выгнали, а, наоборот, пригласили. Ну, посмотрим меню. Я закажу форель, она всегда вкусная. И пиво с низким содержанием алкоголя.

— Что это за Немезида, о которой он постоянно толкует? — спросила Анника, тоже заказав форель.

— Это персонаж из греческой мифологии, — ответила Эбба. — Греческая религия представляет собой настоящий лабиринт идей о преступлении и наказании, причинах и следствиях, несправедливости и воздаянии. Думаю, что реакция Ларса-Генри основана на его скепсисе в отношении дарвиновской теории эволюции. Он принадлежит к тому меньшинству в научной среде, которое считает, что мы должны с большим пиететом относиться к Богу. Ларс-Генри — креационист.

— Да, черт возьми, — вздохнув, сказала Биргитта.

Анника несколько секунд смотрела на Эббу. Внедрить Бога в науку?

— Сторонники креационизма заявляют, что Вселенная возникла в полном соответствии с тем, что написано в Книге Бытия. Они хотят, чтобы историю творения рассматривали параллельно, как теорию равнозначную теории эволюции Дарвина — как в образовании, так и в науке.

— Ты же понимаешь, что их трудно воспринимать всерьез, — сказала Биргитта, вскинув брови.

— Ты сказала, что тебя куда-то пригласили, — напомнила Биргитте Анника.

— Меня перевели из ассамблеи в комитет, чтобы заполнить брешь, образовавшуюся после смерти Каролины, — сказала Биргитта Ларсен. — Ты понимаешь, что это значит?

Анника покачала головой.

— В задачу ассамблеи входит ежегодно выбирать кандидатов на получение премии по медицине. Ассамблея состоит из пятидесяти человек — все они профессора Каролинского института. Комитет является исполнительным советом ассамблеи — пять членов плюс председатель и вице-председатель. Все знают, что окончательное решение принимает комитет.

— Не было ли проблем с выбором преемника Каролины? — спросила Анника, вспомнив статью в Интернете Петера Бесхосгого.

Официант принес еду и напитки, и Биргитта сделала большой глоток пива.

— Мы хотели избрать человека, который сохранил бы в комитете дух Нобеля и Каролины фон Беринг, — сказала она. — А не оппортуниста, который склонится в пользу того кандидата, за которого дадут больше денег.

— Сильно сказано, — произнесла Эбба, вытаскивая из форели кости.

Не сильно, а правдиво, — поправила коллегу Биргитта. — Сёрен Хаммарстен сделан не из Того теста, чтобы взять на себя моральную ответственность. Хорошо, что преемником Каролины стал Эрнст. Но скажи мне, Анника Бенгтзон, что ты говорила о Каролине. Ты говорила, что она снится тебе по ночам и хочет что-то сказать?

Анника отложила нож и вилку и опустила глаза.

— Я понимаю, что это звучит очень глупо, — призналась она, — но не могу отделаться от ее взгляда. Она смотрела на меня, прямо в глаза. Я видела ее глаза, когда она умирала. В этих глазах было знание, было понимание. Это было ужасно — видеть и быть не в состоянии помочь…

Она почувствовала, что к глазам ее подступили слезы, и вдруг с удивлением увидела, что Биргитта Ларсен тоже плачет. Профессор громко шмыгнула носом и высморкалась в салфетку.

— Хотелось бы и мне это знать, — сказала она. — Если бы Каролина хотела кому-то довериться, то она доверилась бы мне.

Она вытерла нос и посмотрела на Аннику и Эббу.

— Я говорю это не из самоуверенности или высокомерия, — сказала она. — Я была единственным человеком, с которым Каролина делилась многими вещами, но об этом она мне ничего не рассказывала. Я не имею ни малейшего понятия о том, что она могла знать.

Биргитта слегка поерзала на стуле, взъерошила волосы, отпила немного пива и снова посмотрела на Аннику.

— Она ничего не сказала? — спросила Биргитта. — Ни единого слова? Ничего, что ты услышала, но не поняла?

Она в упор смотрела на Аннику умными глазами, старательно жуя рыбу.

— Нет, — покачала головой Анника. — Каролина умерла в течение секунды. Она не успела даже вздохнуть.

Анника взяла в руки нож и вилку и принялась за еду.

Биргитта Ларсен не умела лгать.


Сидя рядом в машине, Эбба и Анника ехали домой. Биргитта Ларсен незримо присутствовала в машине, словно спрятавшись на заднем сиденье.

— Откуда она тебя знает? — спросила между тем Эбба.

Анника откинула со лба волосы.

— Я брала у нее интервью на следующий день после смерти Каролины, — ответила она. — Она была страшно встревожена и расстроена. Это было вполне объяснимо, а в конце она неожиданно повела себя очень агрессивно.

— Биргитта очень своеобразный человек, — сказала Эбба. — Никогда не угадаешь, что она думает на самом деле. В какой-то момент она кажется растерянной и небрежной, но в следующий миг может стать сосредоточенной и собранной.

Анника кивнула; она тоже это заметила.

— Действительно ли она так хорошо знала Каролину фон Беринг, как хочет показать?

Эбба включила правый поворотник и свернула с трассы у церкви в Дандерюде.

— Думаю, что да. Их очень часто видели вместе у Й.Я. В Каролинском институте мало женщин равного с ними статуса, поэтому их сближение было вполне естественным.

— Что такое Й.Я.?

— Ионе Якоб, владелец кафетерия. Они вместе организовывали семинары, не касавшиеся медицинской тематики, — например, по вопросам лидерства, равенства и так далее. Так что, я думаю, они и в самом деле были близки.

Эбба бросила на Аннику быстрый взгляд и снова стала смотреть на дорогу.

— Так как ты теперь думаешь — стоит писать о жизни научного сообщества?

Замерзшие насмерть ученые, кричащие в коридорах профессора и гранты в миллиарды крон.

Анника кивнула:

— Несомненно стоит.

Они въехали в Юрсхольм — солнце здесь припекало сильнее, зелень была ярче. Анника изумленно, словно в первый раз, смотрела на аристократические виллы. Надо же, теперь и она живет здесь!

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, насколько счастлива? — спросила она Эббу.

Эбба свернула на дорожку, молча обдумывая ответ.

— Да, иногда я об этом думаю, — ответила она. — В чем-то мне повезло, но что-то обратилось и против меня. Мама ничего не оставила мне, кроме мебели и книг. Я сама заработала все, что у меня есть. При этом чем выше забираешься, тем больше приходится платить.

Автомобиль свернул на Винтервиксвеген. Дом Анники сверкал в послеполуденном солнце безупречной белизной.

— Я часто думаю об одной вещи, — снова обратилась Анника к Эббе. — Как тебе кажется, за что могли убить Каролину? У кого были причины желать ее смерти? У тебя нет никакого объяснения?

Эбба въехала на свою дорожку и выключила двигатель.

— Может быть, цена стала настолько высокой, что она не смогла больше платить. Наверное, это случилось с Каролиной.

Она открыла дверцу машины и ступила на гравий.

Франческо залаял из своего вольера, спрятанного за живой изгородью из сирени.

Анника пошла через дорогу к своему дому, испытывая чувство неуверенности. Каролина не отпускала ее, где-то вверху витала Биргитта, а на заднем плане скромно пряталась Эбба.

Что происходит с женщинами в научном мире? Их пространство в науке сужено, границы очерчены более четко, а территория важнее, чем во многих иных сферах.

Лишь четыре процента женщин, защитивших докторскую диссертацию, становятся профессорами по сравнению с восемью процентами мужчин. Биргитте и Каролине удалось стать профессорами, а Каролина вообще добралась до самого верха пирамиды.

Все это имеет какое-то отношение к убийству.

Это очень важно.

Анника не стала думать о заполненных водой колеях и вытоптанной траве и направилась к дому.

Углом глаза она вдруг заметила какое-то движение возле альпийских горок.

Там стоял Вильгельм Гопкинс и копал яму! Этот тип стоял к ней спиной. Рядом с ним в землю был воткнут длинный железный шест, а сам Гопкинс всем своим немалым весом налегал на лопату, полштыка которой погрузилось в мягкую сырую землю.

Анника остановилась на полушаге, не веря своим глазам.

Сосед копает землю на ее участке!

— Какого черта! Что ты тут делаешь?! — закричала она и бегом кинулась к этому толстяку с нечесаной шевелюрой.

Сосед не обратил на нее никакого внимания. Воткнув лопату в траву, он потянулся за шестом.

— Ты спятил?! — закричала Анника, ухватившись за шест. — Ты же роешь яму на моей земле!

Гопкинс потянул шест на себя с такой силой, что едва не упал задом на траву. Лицо его побагровело, глаза сверкали.

— Мы всегда устанавливаем здесь шест на Иванов день, — хрипло ответил он. — Каждый год, с тех пор как я был ребенком, мы устанавливаем шест именно на этом месте, а теперь ты говоришь, что мы должны отказаться от традиции!

— Но совет продал этот участок уже очень давно! — яростно жестикулируя, воскликнула Анника. — Теперь здесь живем мы, это наш дом! Ты не имеешь никакого права копать здесь ямы просто потому, что делал это, когда был сопливым мальчишкой. Это же сумасшествие. Ты псих!

Сосед сделал несколько шагов к Аннике. Вид у него был настолько безумный и угрожающий, что она невольно отступила, едва не попав ногой в яму.

— Мы празднуем Иванов день здесь, — сказал сосед, четко и раздельно произнося каждое слово. — Мы все празднуем, нравится это тебе или нет. Никто нас не спрашивал, хотим мы продавать эту общественную землю. — Он взял лопату и шест и, повернувшись к Аннике спиной, направился к своему дому.

— Так почему ты не купил этот участок сам, если он тебе так дорог? — спросила Анника.

Старик снова резко обернулся.

— Он был моим всегда! — закричал он. — Почему я должен платить за мою собственность?

Он снова отвернулся и двинулся дальше по лужайке Анники Бенгтзон.

Она, потеряв дар речи, смотрела ему вслед. Только когда он исчез за домом, до Анники дошло, что ее колотит крупная дрожь. Кровь так сильно стучала в горле, что было трудно дышать. Не помня себя, она сделала пару шагов ему вслед.

Как это вообще возможно? Как можно так по-хамски себя вести?

Она дошла до угла дома, остановилась и уставилась на следы шин, уходившие в проход в живой изгороди участка соседа.

В этот момент Анника услышала звук автомобильного двигателя, а в глаза ей ударил свет фар.

Вильгельм Гопкинс завел свой «мерседес», набрал скорость и проехал по участку Анники, разбрызгивая воду.

Не обращая внимания на Аннику, Гопкинс проехал в десяти сантиметрах от нее, окатив ее ноги жидкой грязью.

«Я его убью», — подумала Анника, когда машина соседа, блеснув задними габаритами, выехала на дорогу через ее ворота.


ТЕМА: Разочарование.

КОМУ: Андриетте Алсель.


Летом 1889 года Альфред Нобель написал первый вариант своего завещания. О своих планах он рассказывал Софи Гесс так:

Сомневаюсь, что кто-нибудь будет тосковать по мне после моей смерти. На моей могиле не прольет ни слезинки даже моя собака Белла. Вероятно, она будет честнее многих, так как не будет обнюхивать дом в поисках спрятанного в нем золота. Но милые индивиды, каковые предадутся этому занятию, будут сильно на сей счет разочарованы. Уже сейчас я испытываю немалое удовольствие, представляя себе изумленные взгляды и проклятия, которые обрушатся на мою голову после того, как выяснится, что я никому не оставил никаких денег.

Альфред, Альфред, не стоило бы тебе изливать душу перед Софи! Когда же ты наконец это поймешь?

Софи плачется и жалуется, недовольная завещанием, уже теперь, пока Нобель еще жив.

Он трижды переписывает свою последнюю волю и завещание. Трижды, и каждый раз он пишет их собственноручно. Он терпеть не может адвокатов, называя их суетливыми паразитами.

Альфред искренен, он пишет завещание сердцем. Двадцать седьмого ноября 1895 года он подписывает окончательный вариант последней воли и завещания.

Этот документ объемом меньше четырех страниц написан по-шведски, от руки. На трех страницах обговариваются суммы, которые получат «любимые им люди», а одна страница посвящена учреждению премии, которая будет финансироваться за счет его огромного состояния.

Последняя воля Нобеля помещена в банк Эншильда в Стокгольме. Несколько листков, исписанных угловатым почерком, с пометками на полях. Завещание было вскрыто пятнадцатого декабря 1896 года, через пять дней после смерти Альфреда Нобеля. Содержание завещания не обрадовало никого.

Никого.

Напротив — все, абсолютно все были разочарованы. Страшно недовольны родственники — они чувствуют себя бессовестно обманутыми. Нобель оставляет детям своего брата миллион крон. По тем временам это баснословное состояние, но они хотят больше, намного больше. Они подают иск в суд и выигрывают. Они купаются в деньгах, получив доход со всего состояния за полтора года.

Могилу дяди они покидают стиснув зубы и сжимая в потных кулаках вожделенные купюры.

Разочарован и будущий архиепископ Натан Сёдерблом. Он произносил речь над гробом Нобеля в Сан-Ремо, но не получил, как рассчитывал, деньги на больницу.

Недоволен даже шведский король Оскар Второй. Он считает, что учреждение премии, которой будут награждать не только шведов, но и иностранцев, — акт непатриотичный.

Будущий премьер-министр Яльмар Брантинг, главный редактор газеты «Социал-демократ», называет пожертвование Нобеля «большой ошибкой».

Но ведь сам Альфред давно все обдумал. Он учредил пять премий за достижения в областях, которые любил и почитал превыше всех остальных, — в физике, химии, медицине, литературе, и самое главное — он учреждает премию за мир.

Упомянуты в завещании и его женщины. Они упомянуты обе, хотя и совершенно по-разному.

Здесь снова появляется женщина, та женщина, которую он так и не сумел пленить. Он не называет ее по имени, но передает ей неоценимый дар: в будущем норвежский парламент будет ежегодно награждать человека, который сделает больше всех других для братства между народами, для упразднения или сокращения армий, для сохранения мира и созывов мирных конгрессов.

Берта Кински, в замужестве фон Зуттнер, блистательная графиня из парижского Гранд-отеля, известная своими усилиями по созыву мирных конгрессов, становится второй женщиной, награжденной Нобелевской премией (Нобелевская премия мира 1905 года; первой была Мария Кюри, получившая Нобелевскую премию по физике в 1903 году).

Софи Гесс (ныне госпожа Капи фон Капивар) упомянута по имени, и, вероятно, среди всех разочарованных она разочарована больше других. Согласно последней воле Нобеля, она должна будет пожизненно получать ежегодно по полмиллиона крон. Но Софи жаждет большего — она хочет намного, намного больше и ради этого достает из рукава козырной туз. Даже двести восемнадцать тузов — письма, написанные ей Нобелем в течение многих лет. Она встречается с душеприказчиком Нобеля Рагнаром Сольманом — она соблазняет, умоляет, льстит. У нее так много долгов, они так тягостны для нее, они давят ее, грозят утопить. Разве не может она выплатить их из состояния Нобеля?

Слезы и лесть не помогают. Тогда Софи переходит к угрозам.

Двести восемнадцать писем. Естественно, она не желает, чтобы посторонние лица читали эти письма. Будет просто неприлично, если это случится. Она не хочет этого, напротив, она хочет сохранить незапятнанным имя покойного господина Нобеля…

Она хочет всего лишь миллион крон, точнее, сумму эквивалентную миллиону крон.

Наличными. В противном случае она продаст личные письма, скандальные письма, тому, кто больше за них заплатит.

И Сольман платит.

Шантаж сработал.

Так заканчивается долгая связь Софи Гесс с Альфредом Нобелем.

Она ухитрилась использовать его даже после смерти.

Суббота. 29 мая

Кошечка растянулась на солнце. Хлорированная вода бассейна стекала на подстеленное полотенце. Вокруг безостановочно носились и кричали дети, кричали на классическом, усвоенном в частных школах британском английском (она представила, как они едут в школу в сияющих «лендроверах», за рулем которых сидят их подтянутые загорелые мамаши, а сами они одеты в строгую форму с накрахмаленными воротничками).

Что-то в этом квартале прибавилось постоянных жителей. Надо подыскать жилье в другом месте.

Она поправила на носу большие круглые солнцезащитные очки и раскрыла «Космополитен». Интересно же, как стать сексапильной, стройной и богатой.

Прилетевший неведомо откуда мяч ударил ее по голове. От удара с носа едва не слетели очки. Кошечка вскрикнула, села и огляделась.

Мяч лежал рядом, а напротив нее стояли двое бледных полноватых британских мальчиков и испуганно смотрели на нее.

Кошечка улыбнулась.

— Это ваш мяч?

Они молча кивнули.

Она бросила им мяч.

— Держите, но будьте осторожны, ни в кого больше не попадайте. Кто знает, человек может и рассердиться.

Дети снова кивнули. Один из них подобрал мяч и пошел прочь, но второй, помладше, не двинулся с места.

— Откуда вы? — спросил он.

Кошечка, которая уже успела улечься на полотенце и раскрыть журнал, снова села.

— Я из Америки, — ответила она. — Из лучшей страны мира. Она лучше, чем Испания или Англия.

Она снова улеглась и демонстративно прикрылась журналом.

Обычно это срабатывало. Высокомерные европейцы терпеть не могут этих выскочек американцев.

Но сопляк не отставал.

— Но почему тогда вы там не живете?

Кошечка закрыла журнал. Он ее достал — этот бледный, веснушчатый, рыжий и, наверное, глупый, как и все они.

— Знаешь что? — сказала она, вставая и поднимая с земли полотенце. — Это хорошая идея, спасибо тебе большое.

Она улыбнулась мальчишке и направилась к выходу, расположенному дальше всего от ее апартаментов. Не стоит показывать всем у этого бассейна, где ты живешь.

— Что у вас с ногой?! — крикнул ей вслед надоедливый английский сопляк, но она сделала вид, что не слышит.

В квартирке было светло и прохладно. Она повесила полотенце (естественно, белое) сушиться в ванной, а журнал положила первой страницей вверх в плетеную корзину, стоявшую возле застланного льняным покрывалом дивана. Сырой и прохладный купальный костюм приятно холодил живот. Она не носила бикини. Слишком заметным был большой шрам на груди. Такие детали люди обычно хорошо запоминают. В тех случаях, когда ее спрашивали, откуда этот рубец, она говорила, что в детстве перенесла операцию на сердце. Хотя, если подумать, то она могла бы в таких случаях говорить и правду, потому что тем, кто спрашивал, жить обычно оставалось недолго. Несчастный случай на производстве: меня ранили, но это было так давно, что все происшествие уже забыто и надежно похоронено.

Кошечка прошла в спальню, включила компьютер, постелила новое полотенце на кресло, чтобы оно не промокло, и села. Войдя на сайт «Счастливых домохозяек», она поискала сообщение своего агента.

Да, ей пришло новое сообщение.

Дело дрянь. Сотри все содержимое с жесткого диска. Избегай старых компаний. Тебя опознала Бенгтзон Анника, Стокгольм, Швеция. НЕ ПОЛЬЗУЙСЯ БОЛЬШЕ ЭТИМ КАНАЛОМ СВЯЗИ.

Письмо было отправлено в девять часов тринадцать минут по центрально-европейскому времени, в том же часовом поясе. Иначе говоря, двадцать минут назад.

Кошечка прочла сообщение трижды.

Потом она выключила компьютер, выдвинула ящик стола и достала оттуда маленькую отвертку. Она отвинтила основание компьютера и извлекла из него жесткий диск. Он был серого цвета, а формой и размером напоминал сигаретную пачку. Теперь осталась одна только оперативная память. Вся содержащаяся в ней информация автоматически стиралась при каждом выключении компьютера. Взяв с собой жесткий диск, Кошечка пошла в ванную. Она сняла купальник и переоделась в темные джинсы и синюю футболку. Мокрые волосы связала в хвост, а темные очки повесила на горловину футболки.

Она давно это подозревала: ее агент никчемный тупой идиот.

Сотри все содержимое с жесткого диска. Можно подумать, что это поможет! Все данные можно восстановить, и тогда доступны станут все письма, все посещенные сайты, весь чат и все P-адреса — и того, и сего, и пятого, и десятого. Сотри все содержимое с жесткого диска? Поцелуй меня в трахнутую задницу!

Кошечка бросила жесткий диск в сумку и взяла со стола в прихожей ключи от машины. Сейчас ей было наплевать на отпечатки пальцев. На этой сцене она больше не появится.

Она закрыла дверь и пошла к выходу, не оглянувшись. Она никогда не оглядывалась. Думать надо о будущем, о будущих вехах и зарубках.

БЕНГТЗОН АННИКА,

СТОКГОЛЬМ, ШВЕЦИЯ.

Анника проснулась от слепящих лучей солнца, падавших ей прямо в глаза. Она вспотела так, что волосы влажными прядями липли к шее и спине. С минуту Анника лежала, не открывая глаз и прислушиваясь к звукам в доме. Где-то работало радио — обычный треп по П-1, сопровождавшийся шуршанием газет. Где-то шумели дети — кажется, ее дети.

Надо вставать.

Надо встать и собраться.

Надо поехать в ИКЕА и купить жалюзи.

Сделав неимоверное усилие, она сползла с кровати и пошла в ванную. Внизу насвистывал Томас. Фальшивая мелодия ужасно резала слух.

Впереди выходные. Провести их им придется вместе — без надежды спрятаться на работе.

Она натянула джинсы, рубашку с капюшоном и спустилась на кухню.

— С добрым утром, — сказал Томас, не отрываясь от газеты. — Кофе в кофейнике.

Анника подошла к столу и налила себе кружку.

— Не знаю, как быть с Вильгельмом Гопкинсом, сказала она. — Если он не прекратит пользоваться моим участком, как своей песочницей, то я сделаю какую-нибудь глупость.

— Так, значит, теперь это твой участок? Я думал, что мы живем здесь все вместе, — заметил Томас, перелистывая газету и по-прежнему не глядя на жену. Он был одет в спортивный костюм и кроссовки.

Анника села за стол и закрыла ладонью статью, которую читал Томас.

— Он не может и дальше пользоваться нашим садом для того, чтобы срезать дорогу к своему дому, — но закону это считается самоуправством.

Томас отодвинул газету в сторону.

— В понедельник к нам на ужин придут шесть человек — Ларссон и Альтин с женами, Крамне и Халениус, — сказал он.

— Но вкапывать на нашем участке шест только потому, что они привыкли на этом месте праздновать Иванов день, — это уже чистейшее безумие.

Томас перевернул страницу.

— Нам надо проявить понимание, — сказал он. — Это старая традиция, и до сих пор люди, живущие здесь, имели право пользоваться этим участком. Естественно, они недовольны тем, что их этого права лишили. Что ты собираешься приготовить?

— Рыбный суп, — ответила Анника, обращаясь к маячившей перед ней странице «Свенска дагбладег». Но совет продал этот участок, теперь здесь живем мы, и соседи не имеют никакого права расхаживать по нему и делать что им заблагорассудится.

Томас опустил газету, свернул ее и соблаговолил наконец взглянуть на жену.

— Живя на вилле, придется учиться дипломатии, — сказал он, вставая.

В дверях он остановился.

— Звонила мама. Она приедет после обеда. Хочет посмотреть, как мы устроились.

— Хорошо, — отозвалась Анника, глядя в дно кружки.

Да, старуха удостоверится, что это не настоящий Юрсхольм, а море видно только из одного окна спальни на втором этаже.

Томас вышел, плотно закрыв за собой дверь. Анника резко отодвинула от себя кружку, бросилась к окну и увидела, как Томас, покачивая плечами, легко выбегает из ворот на Винтервиксвеген и исчезает за зеленью. У нее снова заныло в груди. Почему он ведет себя так отчужденно?

Она вернулась к кухонному столу, собрала остатки завтрака, поставила грязную посуду в моечную машину, вытерла стол. Еще раз вытерла стол.

Надо, надо собраться. Надо что-то делать.

Она ополоснула лицо под кухонным краном, вытерлась чайным полотенцем и вышла посмотреть, что делают дети.

Они играли с машинками и совками около ямы, вырытой Вильгёльмом Гопкинсом.

— Смотри, мама, — крикнул Калле, когда она посмотрела на него, — у нас теперь есть вулкан! Он изрыгает огонь, но Человек-паук сейчас потушит его! Врум, врум…

В руке сына пластиковое ведерко превратилось в сказочного героя. Эллен схватила игрушечный самосвал и принялась подражать старшему брату: «Врум, врум, врум…»

— Не хотите немного покопать? — спросила Анника, стараясь придать хоть немного бодрости своему голосу. — Давайте посадим здесь настоящие красивые цветы.

Дети побросали игрушки и кинулись к матери, обняв ее за ноги.

— Как я тебя люблю, мамочка, — проворковала Эллен, прижавшись к ее ноге.

Анника наклонилась и сгребла детей в охапку.

— Вы у меня лучшие в мире, — прошептала она, снова чувствуя тяжесть в груди. Она принялась качать и кружить их.

Потом она поставила их на землю и прочистила горло.

— Берите лопатки, сейчас мы еще немножко покопаем.

Себе она принесла совковую лопату из подвала и повела детей к проходу в живой изгороди, сквозь которую Гопкинс въезжал на ее участок. В метре от его границы стоял, едва не упираясь бампером в границу, «мерседес» упрямого старика.

— Мы будем копать здесь, — сказала она, — а потом устроим настоящую цветочную клумбу.

Пока дети крутились у ее ног, Анника быстро вырыла трехметровую канавку, выкладывая дерн как барьер на границе участков.

— Готово, — сказала она. — Теперь можно ехать за цветами.

Дети наперегонки бросились к машине и без ссор и споров залезли на заднее сиденье. Анника заперла дом, положила ключ в стоявший на крыльце ботинок и прыгнула в машину. Они с детьми поехали в «Хортус», в Мёрбю.

В садовом центре была масса людей, и Анника с трудом уговорила детей держать ее за руки, пока они стояли в очереди. Анника пообещала, что они сами выберут цветы для клумбы.

Эллен выбрала анютины глазки и флоксы, а Калле понравились луговые ромашки и огоньки-недотроги. Для себя Анника выбрала ноготки. Мама всегда выращивала рассаду на подоконнике своей квартиры в Хеллефоршнесе, а потом высаживала ее перед домом в Люккебо. Молодой парень помог отнести три тяжелых мешка с удобрениями в багажник машины.

Дети приехали домой, утомленные садовым приключением, и отправились играть к своему вулкану, прихватив машинки, совки и трактор Человека-паука.

Анника выгрузила мешки с компостом на землю и поволокла их к клумбе.

Могла бы и сказать мне, что собираешься уходить, — произнес откуда-то из-за спины Томас, отчего Анника вздрогнула и бросила компост.

Томас сидел на задней террасе дома и читал вечерние газеты.

— Я положила ключ в ботинок на заднем крыльце, — сказала Анника и снова взялась за мешок с компостом.

Томас встал и исчез в доме.

«Сейчас он придет мне помогать, — подумала Анника.. — Он выйдет из дома и принесет остаток компоста».

Она открыла мешок и высыпала компост в клумбу, поглядывая на угол дома, откуда должен был появиться Томас.

«Он обрадуется, что я занялась делом, — думала она. — Мы вместе так оформим дом и сад, что они станут нашим оазисом, мы будем отдыхать и восстанавливаться здесь после работы».

Но Томас не вышел. Анника увидела, что он перешел в кухню, остановился у раковины и принялся говорить с кем-то по мобильному телефону.

От этого вида Анника едва не расплакалась. Разочарование тугой петлей захлестнуло горло; Анника чувствовала, что задыхается.

Ему не нравится все, что бы она ни делала. Все, что она делает, — плохо и никуда не годится.

— Привет! — крикнула с дороги Эбба. — Что сажаешь?

Анника обернулась и выдавила на лицо улыбку, потом воткнула лопату в землю и подошла к забору. Увидев ее, Франческо неистово завилял хвостом и радостно залаял.

— Привет, мальчик, — сказала Анника и, наклонившись, чтобы погладить песика, дала ему возможность лизнуть себя в нос.

— Вильгельму не понравится твоя новая клумба, — сказала Эбба, взглянув на свежевскопанную землю.

— Я делаю это вполне умышленно, — призналась Анника. — Не хочешь выпить чашку кофе или пообедать? Я собираюсь приготовить омлет…

— Спасибо, — поблагодарила Эбба, сделав несколько шагов вслед за собакой, внезапно потащившей ее за поводок. — С удовольствием бы зашла к тебе, но сейчас еду в институт. Франческо, к ноге!

— Ты работаешь по субботам? — спросила Анника, стараясь придать голосу небрежность и раскованность.

— Нет, Нобелевская ассамблея организовала интересный семинар, — сказала Эбба, — «Ключевые вопросы нейропротекции и регенерации нервной ткани» — с обсуждениями, выпивкой и закусками. Это стало традицией. На встречи приглашают всех — докторантов и весь остальной персонал. В последнее время эти семинары стали очень популярными.

— Что-то вроде корпоративных вечеринок? — спросила Анника и, обернувшись, взглянула на дом. Томаса видно не было.

— Да, что-то вроде, того. — Сегодня состоится заседание Нобелевского комитета, на котором будет составлен предварительный список, а значит, есть и повод для праздника. Кстати, можно попросить тебя об одном одолжении?

Анника посмотрела на Эббу.

— Конечно, — ответила она, — без проблем.

— Я собираюсь завтра уехать на несколько дней в гости к кузине в Даларну. Ты не могла бы присмотреть за домом, пока меня не будет?

Анника кивнула, окинув взглядом гигантскую виллу.

— Конечно смогу, — сказала она. — Что я должна делать? Поливать цветы, выводить собаку, вынимать почту из ящика?

Эбба рассмеялась и, сунув руку в карман жакета, принялась что-то искать.

Франческо едет со мной, но будет большой любезностью с твоей стороны, если ты пару раз заглянешь в почтовый ящик. С растениями ничего не случится. Вот ключи от почтового ящика… Громадное спасибо. Если что-нибудь произойдет — позвони по сотовому телефону. Вот он, на визитной карточке.

Она дала Аннике кольцо с ключами и визитную карточку, помахала рукой и побежала за Франческо, который кинулся на участок Гопкинса.

Нет, мальчик, нет, нам сюда…

Анника с трудом сглотнула несуществующую слюну, положила ключи и карточку в карман куртки, а потом посмотрела на свою машину. Мешки с компостом по-прежнему стояли на земле возле открытого багажника.

Никто и не собирался ей помогать.

Понедельник. 31 мая

Входя в кабинет, Антон Абрахамссон почувствовал, что у него подгибаются колени. Об утренних беседах на верхнем этаже главного здания полицейского управления в Кунгсхольмене ходили самые страшные слухи, особенно о беседах в угловых кабинетах, откуда были видны верхушки деревьев парка Кронеберг.

Вот настала и его очередь.

Глава полиции безопасности и Бертстранд, непосредственный начальник Абрахамссона, стояли у окна и тихо переговаривались. Восходящее солнце отблескивало от фасадов дома напротив, отбрасывая неровные тени на их лица. Оба помешивали кофе в чашках. Разговор, судя по всему, был конфиденциальным.

— Вот, значит, как выглядит эта комната… — сказал Абрахамссон, потирая руки, чтобы избавиться от покрывшего ладони холодного пота.

Мужчины у окна оглянулись на него, поставили чашки на круглый стол и пошли Антону навстречу.

— Добро пожаловать, — произнес чин полиции безопасности. — Кофе или, может быть, воды? — Он жестом указал на стол, где стояли холодные закуски, вода и кофе.

Антон Абрахамссон обменялся рукопожатием с Бертстрандом и налил себе кофе. Руки его подрагивали, и он испугался, что расплескает напиток.

Интересно, все так нервничают, когда их вызывают для обсуждения продвижения по службе? — подумал он.

— Садитесь, Абрахамссон, — сказал чин из полиции безопасности.

Все трое уселись в удобные кресла, обитые темно-синей тканью. Антон вытянул ноги.

— Надеюсь, у тебя дома все в порядке? — спросил начальник Антона.

Абрахамссон не смог удержаться от смеха. Это и в самом деле становилось интересным.

— Спасибо, все хорошо, — ответил он. — Нашему малышу уже девять месяцев… У него были проблемы, там… колики и все подобное…

Бертстранд наклонился вперед и сложил руки на груди.

— Антон, — сказал он, — нас интересуют обстоятельства зимней экстрадиции в Бромме.

Антон Абрахамссон улыбнулся. Да, он отлично помнил ту экстрадицию.

— Сложная работа, — сказал он. — Я рад, что все прошло гладко.

Начальники переглянулись с таким видом, что Абрахамссон ощутил в груди неприятный холодок.

— Ты написал рапорт, — сказал чин из полиции безопасности. — Там все отражено точно?

Антон отпил глоток воды и задумчиво кивнул. Да, там все было описано точно.

— Нас все же интересуют некоторые детали, — сказал Бертстранд. — Надеюсь, ты поможешь нам их прояснить.

Антон улыбнулся, хотя снова почувствовал предательскую слабость в коленях.

— Спрашивайте, — коротко произнес он.

— В какой момент ты понял, что экстрадицию будут осуществлять люди из ЦРУ?

В какой момент?

— Ну, — неуверенно заговорил Антон, — должно быть, в тот момент, когда Джордж сказал, что привез с собой людей из ЦРУ, которые проследят за экстрадицией.

— Джордж? — переспросил чин из полиции безопасности.

— Человек, который представился как начальник американской команды, — пояснил Бертстранд.

— Джордж? — повторил человек из полиции безопасности, не мигая глядя на Антона.

— Он был очень вежлив и корректен, — продолжил Антон.

Чин поерзал в кресле, отчего слегка скрипнула обивка.

Бертстранд уселся на самый краешек кресла.

— В какой-нибудь момент ты надевал маску? — укоризненно глядя на Антона, спросил он.

Маску?

— В какой-либо момент процедуры?

Конечно нет.

— Конечно нет. Зачем мне было надевать маску?

— Ты не отреагировал на тот факт, что все американцы были в масках?

— Но не Джордж. Он был без маски, с открытым лицом. Он был очень…

Вежлив и корректен, хотелось добавить Антону, но он вспомнил, что уже говорил об этом.

— Еще один вопрос. — Бертстранд снова взглянул Антону в глаза. — Почему вы вышли оттуда?

Вышли? Когда?

— Почему ты и все твои подчиненные покинули комнату, когда люди из ЦРУ стали работать с заключенным, унижая его человеческое достоинство?

— Мы присутствовали при этом, — ответил Абрахамссон. — Мы оставались там почти до конца процедуры.

— Да, это так, — медленно и тихо, почти вкрадчиво произнес Бертстранд, — но почему вы все-таки ушли? Я имею в виду, ушли в конце?

Антон снова явственно услышал крики заключенного, эхом отдававшиеся от потолка и стен комнаты, позвякивание ножных кандалов, шорох ножниц, разрезающих ткань. Он снова услышал вопли и мольбы о помощи, видел налитые кровью, уставленные в потолок глаза голого человека, когда ему засунули палец в задний проход.

— Эта процедура показалась мне крайне отталкивающей, — сказал он.

Чин из полиции безопасности встал, подошел к окну и принялся смотреть на верхушки деревьев.

— Антон, — сказал Бертстранд, — с этой экстрадицией возникла юридическая проблема, как ты, наверное, уже понял.

Антон недоуменно моргнул. Юридическая проблема?

— Ты отвечал за экстрадицию, но фактически ты передал официальный контроль над процедурой американцам, — пояснил Бертстранд. — Шведский закон прямо это запрещает. Будет расследование, и его результаты рано или поздно станут достоянием гласности. Ты понимаешь, что это означает?

Антона охватило внезапное и очень неприятное подозрение.

— Это не моя вина, — сказал он. — Я ничего не мог сделать.

Бертстранд сочувственно кивнул.

— Я вполне понимаю твое положение, — кивнул он. — Но мы должны помогать друг другу, чтобы докопаться до истины.

— Не я санкционировал экстрадицию, — возразил Антон. — Этим занималось Министерство иностранных дел. Министр иностранных дел.

— Ты прав, — сказал Бертстранд, — но дело не в депортации как таковой.

— Но какое отношение я имею к тому, что могло произойти в воздухе — там есть командир корабля, который…

— Абрахамссон, — сказал, обернувшись, чин из полиции безопасности. — Проблема в Джордже. Ты это уловил?

Он медленно подошел к креслу, в котором сидел Антон.

— Как, черт подери, мы объясним тот факт, — сказал он, — что официальные полномочия в шведском аэропорту были переданы какому-то американскому ЦРУ?

Последние слова он почти прокричал.

Антон вжался в кресло, изо всех сил вцепившись в подлокотники.

— Давайте разберем эту ситуацию, — предложил Бертстранд. — Правительство решило экстрадировать террориста, это нам ясно. Что могло случиться с ним после завершения экстрадиции — тоже входит исключительно в компетенцию правительства. Так что и здесь мы чисты. Мы можем свести всю проблему к транспортировке, и тогда это станет головной болью для министерства иностранных дел.

— Американское ЦРУ?! — снова заорал чин из полиции безопасности. Глаза его медленно налились кровью. Он в упор смотрел на Антона. — Джордж?!

— Мы можем перевести стрелки на сам перелет, оставив в тени всех, кто санкционировал экстрадицию, и тогда все будет в порядке, — сказал Бертстранд. — Издатели газет ребята простые, самолет выглядит намного сексуальнее, нежели параграф закона, не так ли?

Чин из полиции безопасности громко застонал и сел к столу.

— Нам надо тонко решить эту проблему, — сказал Бертстранд. — Главное, чтобы мы все говорили нужные вещи, а о других вещах вообще умолчали.

Он едва заметно улыбнулся.

— Так как, ты говоришь, чувствует себя твой малыш? Ему девять месяцев? Слушай, ты не хочешь провести с ним какое-то время?

Антон тупо кивнул. Говорить он уже не мог.


Солнце стало по-настоящему жарким. Стоял погожий теплый летний день.

Анника вышла на улицу и принялась медленно бродить по саду, ожидая, когда обуются дети.

Новая клумба, надо признать, не отличалась особой красотой. Цветы выглядели вялыми и несвежими, к тому же их оказалось мало. Но если повезет, то за лето они наберутся сил и станут красивее и сильнее.

Свекровь сморщила нос и ехидно поинтересовалась, почему Анника не помогла детям посадить цветы нормально.

— Это я их посадила, — ответила Анника. — Тебе не нравится?

Дорис Самуэльссон предпочла сменить тему.

На крыльцо, нехотя волоча ноги, вышел Калле. Он взял мать за руку и зарылся носом в ее джинсы.

— Я хочу сегодня остаться дома, — сказал он.

— Почему? — спросила Анника, присев перед сыном на корточках. — Ты неважно себя чувствуешь или просто устал?

— Я просто хочу остаться дома, — повторил Калле.

— Но мне теперь надо снова ходить на работу, — напомнила Анника, погладив сынишку по голове. — Еще пара недель, и папа пойдет в отпуск. Вот тогда ты будешь все время дома, и вы почти все лето будете ходить купаться с папой. Это будет здорово, правда?

Мальчик кивнул, и Анника повела его к машине.

Эллен сама забралась на заднее сиденье. Анника помогла ей пристегнуться, и машина тронулась.

Они подъехали к детскому саду. Эллен выпрыгнула из машины и побежала в группу, прижимая к себе Поппи и Людде и болтая с воспитательницами. Калле не хотел никуда идти.

— Что случилось, сынок? — спросила Анника. — Почему ты не хочешь идти?

— Иди сюда, — окликнула его Лотта, одна из заботливых воспитательниц, старавшихся, чтобы Калле освоился в новом садике. — Ты сегодня приехал очень рано, у тебя будет время поиграть с компьютером до завтрака, если хочешь. Идем?

Мальчик кивнул, взял Лотту за руку и исчез в группе.

«Помоги ему, — мысленно взмолилась Анника. — Прошу вас, кто-нибудь, помогите моим детям, когда я сама не в состоянии это сделать».


Она села за руль и поехала домой. Сегодня был последний день ее долгого отпуска.

Она убрала остатки завтрака. Составила список продуктов, которые собиралась купить для сегодняшнего ужина. Сделала кофе. Выпила его.

Потом села у кухонного окна, чувствуя, как снова начало давить грудь.

Поставив кружку в раковину, отправилась к компьютеру.

Вчера она попыталась поработать на террасе, но батарейки оказались неисправными, поэтому пришлось подключиться к сети и работать в доме.

Кабинет был небольшой и завален чуть ли не до потолка. Бумаги Томаса, книги и докладные кучами лежали в самых немыслимых местах. Интересно, в его кабинете в министерстве царит такой же беспорядок? Анника быстро сложила документы аккуратными стопками, отодвинула в сторону компьютер Томаса и поставила на стол свой ноутбук.

Войдя в Интернет, она перешла на домашнюю страницу «Квельспрессен». У нее зарябило в глазах от мельтешения строк, и пришлось заморозить страницу, чтобы прочитать их.

В воскресенье событий было мало. Ходят слухи, что принцесса Мадлен решила освоить парусный спорт. На поп-звезду Дарин было совершено нападение — по-видимому, на сексуальной почве; в Борленге восемнадцатилетний парень был ранен в ногу полицейским. Златан забил решающий гол.

Ни слова о Каролине фон Беринг.

Ни слова об убийствах на нобелевском банкете.

«Как будто вообще ничего не произошло. Люди уже начали говорить: „Ах да, нобелевский банкет. Там, кажется, кто-то умер? Кто-то упал с моста в озеро или что-то в этом роде, да?“».

Она и сама уже стала забывать многие детали. Прошло шесть месяцев, и воспоминания о банкете подернулись туманной дымкой. Музыка стихла, пресные блюда окончательно потеряли вкус.

Осталась одна только Каролина, остался ее умоляющий взгляд — взгляд умирающего человека.

Анника — как уже делала не один раз — открыла свой электронный адрес, annika-bengtzon@hotmail.com и открыла текст своей заметки о нобелевском банкете из электронного архива.

Какая удача, что она все записала по горячим следам. Отлично, что все ее мысли здесь, что записаны все ее незамутненные аберрациями памяти впечатления. Впечатления об освещении, о бокалах, танцах, конечно, о Боссе. Впечатления от того, как ее толкнули, воспоминание о синяке на ноге, о бретельке, о Каролине и ее крови, о желтых глазах.

Эти желтые глаза…

Она прищурилась и взглянула в эти глаза, вызывая свое воспоминание о них.

Как быстро тускнеет память.

Анника закрыла архив и проверила почту, через которую выходила на сайт газеты.

Три новых сообщения.

Вечер в детском саду. Родители приносят пирожные, мы готовим кофе и соки!

Анника долго смотрела на это сообщение.

Письмо пришло из детского сада в Кунгсхольме, пришло по ошибке. Ведь они туда больше не ходят, но их имена не вычеркнули из списка автоматической рассылки.

Они распрощались и с этой частью прежней жизни.

Анника открыла второе сообщение. Новая батарея.

Можно получить новую батарею взамен неисправной. У Спикена, в редакции новостей, после одиннадцати в любое время. Великолепно!

Она занесла руку над клавиатурой, помедлила и открыла третье письмо.

Ты лжешь и будешь за это наказана!

Имя отправителя заставило ее рывком склониться к монитору: Нобель жив.

Что за чертовщина?

Она щелкнула мышкой, чтобы открыть текст.

Ты — лицемерка, — прочла Анника. — Выставляешь себя поборницей правды, но несешь в мир одну лишь ложь и тьму.

Что такое?

Она подкрутила текст и стала читать дальше.

Я знаю всю правду о Нобелевской ассамблее. Лицемер и циник высшей пробы, Макиавелли Нобелевского комитета, человек, превративший разрушение в искусство, а деспотизм в добродетель, этот человек думает, что, вышвырнув меня прочь, заткнул мне рот, но расплата не замедлит себя ждать — спроси об этом у Немезиды, спроси у Каролины фон Беринг, спроси у Биргитты Ларсен!

Ага, подумала Анника и посмотрела на подпись отправителя: «Нобель жив». Она открыла «Свойства» и обнаружила реальный адрес отправителя: lh.svensson@ki.se.

Она глубоко вздохнула. Могла бы и сама догадаться, кто это!

Но что он имел в виду — о ком он говорил? Об Эрнсте Эрикссоне, преемнике Каролины на посту председателя Нобелевского комитета?

Все всё знают, но никто ничего не говорит вслух. Все участвуют в этой грязной игре. Самого влиятельного человека подкупила, окружила лестью, снабдила акциями, засыпала роскошью фармацевтическая компания, и теперь он почил на лаврах в зловонной пасти этого чудовища. Он стал много пить, публикует ненадежные результаты. Сейчас его метод лечения рассеянного склероза испытывают на людях, но где результаты опытов на животных? Почему их тайно захоронили? Мы все должны отвечать за свои действия. Чья жизнь важнее? Могущественного и влиятельного человека или человека больного и немощного?

Волнение Анники нарастало с каждым прочитанным словом.

Твоя подруга — оппортунистка, убирающая с дороги мешающих ей коллег. Я понимаю, что происходит. Сейчас в расчет принимают только деньги, все служат Мамоне. Теперь она снова купила себе место в мире, место за столом голодных, где день за днем режут свинью Серимнира, не думая о последствиях…

Последний абзац письма был обращен лично к ней.

На тебе громадная ответственность перед миром, перед собой за сохранение правды, но ты предала эту ответственность.

Предательство не останется безнаказанным.

НЕ ОСТАНЕТСЯ БЕЗНАКАЗАННЫМ!

Подписи под письмом не было.

Она сидела и смотрела на экран до тех пор, пока у нее не заболели глаза.

В том, что сумасшедший прислал ей угрожающее письмо, не было ничего необычного. Она работала в газете, и все ее статьи были подписаны ее настоящим именем. На работе, в редакции, в коробке из-под обуви она хранила сотни писем, факсов и распечаток электронных писем с угрозами.

Но здесь было что-то другое.

Психически неуравновешенный, подвергнутый остракизму профессор действительно что-то от нее хотел.

Он не подписал письмо, но отправил его со своего компьютера в Каролинском институте. Значит, он не собирался скрывать свое авторство. В этом отношении он напомнил Аннике одного из членов правления социал-демократической партии, который из штаб-квартиры партии на Свеавеген вел клеветническую кампанию против партии умеренных. Его электронный адрес в хотмейле было легко идентифицировать, но он упрямо подписывался «Мать-одиночка Алиса».

Подпись «Нобель жив» была немного странной, но Анника помнила человека, работавшего в редакции «Сюдсвенскан» в Мальмё, который в письмах подписывался Шерлок, хотя в действительности его звали Андерс.

Анника потерла лоб. Письмо было на редкость откровенным.

Либо Ларс-Генри Свенссон одержим паранойей, либо он говорит чистую правду.

Она посмотрела на часы: четверть девятого. Пододвинула к себе телефон и набрала номер коммутатора Каролинского института.

Профессор Биргитта Ларсен взяла трубку после первого же звонка. Анника представилась, и Биргитта тотчас перебила ее:

— Так что сказала тебе Каролина на этот раз?

— Сегодня у меня появился другой источник, — ответила Анника. — Я получила по почте анонимное письмо из Каролинского института, и мне кажется, я знаю, кто его написал.

Биргитта Ларсен шумно вздохнула.

— Понятно, — сказала она, — значит, Ларс-Генри написал и тебе? Чем же он угрожает тебе?

— Я предала истину, и это не останется безнаказанным, — ответила Анника. — Он полагает, что я должна спросить тебя о преступлениях, которыми людям затыкают рот.

Послышался скрип передвигаемого по полу стула. Видимо, Биргитта Ларсен решила сесть.

— С Ларсом-Генри явно происходит что-то очень серьезное, — сказала она. — Одна девушка в нашей сети читает лекции по клинической психиатрии. Наверное, она найдет какое-то мудреное название для его болезни, но я считаю, что он просто сумасшедший. Выбрось его из головы.

— Он всегда вел себя так?

— У него и раньше бывали странности, но сейчас он совершенно утратил чувство меры и перешел все границы. Ты чувствуешь себя в опасности?

Анника на мгновение задумалась.

— Пожалуй нет, но его письмо заставило меня задуматься. Почему он отправил его именно сейчас и именно мне? Что-нибудь случилось?

На этот раз помолчала Биргитта Ларсен.

— Ты говорила с Эббой после семинара?

Семинара?

— Эбба в Даларне, — ответила Анника. — Я не разговаривала с ней уже два дня.

Семинар? В субботу? После того, как Нобелевская ассамблея провела свое первое заседание с фуршетом и закусками?

— Что случилось после семинара? — спросила Анника. — И почему я оказалась причастной к этим событиям?

— Был небольшой скандал, — ответила Биргитта. — Что еще он пишет в своем письме?

Анника поколебалась, прежде чем ответить.

— Он обвиняет некоторых людей.

Биргитта Ларсен громко застонала.

— И теперь тебя интересует, нет ли под этим дымом какого-нибудь огня? Ладно, я думаю, тебе надо сделать распечатку письма и привезти его сюда, чтобы мы могли на него взглянуть. В десять у меня встреча, так что тебе придется поспешить.

— Я сейчас выезжаю, — сказала Анника.

— Пришло время раз и навсегда успокоить этого сумасшедшего, — сказала профессор Ларсен и положила трубку.

Анника несколько секунд сидела неподвижно, продолжая сжимать телефонную трубку.

Несомненно, она наступила Биргитте Ларсен на любимую мозоль.

Ей хочется знать, что сказал Ларс-Генри Свенссон, знать, что ему известно.

Анника включила принтер и распечатала письмо.


Кабинет Биргитты Ларсен был светлее и просторнее кабинета Эббы. В стене был ряд двойных окон, двери были стеклянные, а потолок заметно выше. Стены были выкрашены в желтый, белый и синий цвета, а пол — в теплый красный цвет.

— Раньше это здание принадлежало фирме «Астра», до ее слияния с «Зенекой», — объяснила Биргитта, встретив Аннику в дверях. — Можно что угодно говорить о частном секторе, но они знают, как прилично обустраивать рабочие места. Каждое утро я возношу благодарственную молитву Хокану Могрену за то, что он решил перевести все предприятие в Сёдерталье. Так что теперь здесь мой кабинет.

Она отперла дверь, и Анника заглянула в помещение сквозь стеклянную стену.

Письменный стол, компьютер, небольшой микроскоп, пробирки и фотографии детей разного возраста.

— У вас есть дети? — спросила Анника, не сумев скрыть удивление.

И внуки тоже, — ответила Биргитта, остановилась перед фотографиями и довольно вздохнула. Не могу поверить, что они мои!

Биргитта быстрым движением выдвинула из-под стола два стула и указала Аннике на один из них.

— Не обращай внимания на значок радиации. — Биргитта Ларсен показала Аннике приклеенную к полу желтую ленту с красными значками, отмечавшую границу кабинета. — Меня уверили в том, что никакой радиации здесь давно нет. Если они наврали, то скоро я смогу входить в темные помещения, не включая свет. Ты принесла письмо?

Анника протянула ей распечатку. Биргитта Ларсен поднесла ее к глазам и прочитала. По мере чтения брови ее взлетали все выше и выше.

— Хм, — произнесла она, пробежав глазами строчки. — Понятно, я вижу…

Она тяжело вздохнула, и Анника была готова поклясться, что услышала во вздохе облегчение.

— Это его обычный вздор, — заключила Биргитта. — Тебе не о чем волноваться.

Она протянула распечатку Аннике.

— Мне думается, что Макиавелли — это Эрнст Эрикссон, — сказала Анника. — А «моя подруга» — это, несомненно, Эбба: он видел нас вместе. Эбба рассказывала мне, что случилось с ее бизнесом, и, очевидно, на это можно посмотреть с разных точек зрения, но что он имеет в виду, говоря о погибших животных? Мог ли Эрнст скрыть какие-то результаты?

Биргитта, не скрывая раздражения, встала.

— В этих делах каждый хранит свои секреты, — сказала она. — Это не журналистика, где ты встаешь и рассказываешь все, что знаешь, не желая при этом никого намеренно обидеть. Здесь же ты несколько лет работаешь, ничего не сообщая другим до публикации окончательных результатов, поэтому можно с уверенностью сказать, что Ларе-Генри не имел ни малейшего представления о ходе исследований Эрнста. Это всего лишь зависть. Подопытные животные Эрнста живы и здоровы. Кстати, он их очень любит. Но теперь мне пора идти. У меня встреча с Бернардом Тореллом. Надо обсудить планы ремонта здания.

— Можно, я пойду с вами?

Биргитта удивленно посмотрела на Аннику.

— Обычно мы никого туда не приглашаем, — сказала профессор. — После нападений защитников прав животных мы перестали вешать таблички на подъезды, чтобы никто не знал, что происходит внутри. Зачем ты хочешь на них посмотреть?

Анника в упор посмотрела в глаза Биргитте:

— Мне интересно.

— Что — интересно?

«То, что ты от меня скрываешь, мысленно — произнесла Анника. — То, что ты мне не говоришь. Мне интересно все, что ты скрываешь о Каролине и о том, что произошло в субботу».

— Мне интересно, как делают науку, — ответила она вслух. — Меня интересуют развитие и прогресс. Вы делаете науку, а я хочу стать вашим рупором.

Кажется, ее ответ произвел должное впечатление на профессора Ларсен. Она вытащила из ящика связку ключей и направилась к двери.

— Нам придется немного прогуляться, — сказала она. — По дороге я хочу выпить добрую чашку кофе.

Они вышли из здания и окунулись в море солнечного света. По лужайке они прошли в заведение Йонса Якоба. Стеклянные двери в стальной окантовке раздвинулись автоматически при их приближении. В помещении пахло школьным обедом — вареными овощами и подливкой. Шаги гулко отдавались от темно-красных каменных плиток. Под потолком перекрещивались деревянные балки толщиной в метр. Длинные ряды березовых четырехугольных столов еще больше подчеркивали сходство со школьной столовой.

— Вообще-то они не умеют варить кофе, — сказала Биргитта, — но латте здесь вполне приличный.

Они взяли по чашке кофе, и Анника расплатилась за них.

— Ты тоже проводишь опыты над животными? — спросила она, когда они снова вышли на улицу.

— Да, сейчас у меня идет опыт с пятьюдесятью животными, — ответила Биргитта, свернув на тропинку. — В большинстве это мыши, но есть и несколько кроликов. Они такие милые.

— Гебе не тяжело заставлять животных страдать? — спросила Анника, с трудом поспевая за маленькой полной женщиной.

Профессор метнула на журналистку быстрый взгляд.

— Моя дорогая, — покровительственно произнесла она, — я занимаюсь исследованием поведения. Я обучаю мышей брать конфетку правой или левой лапкой, учу их переплывать маленькие бассейны или собирать крошки посреди открытого пространства.

— Что именно ты изучаешь?

— Процесс старения, — ответила Биргитта Ларсен. — Я изучаю биологические эффекты старения, главным образом его влияние на нервную систему, но также на органы, которые управляются нервной системой. Почему ты спрашиваешь?

— Обязательно ли проводить опыты на животных, чтобы это изучать?

— Правда заключается в том, что процессы старения очень похожи у дрожжей, червей, мышей и людей. Мне очень не хочется это признавать. Но, к сожалению, мы еще не достигли в науке такого уровня, когда можно будет обойтись без экспериментов на животных. На трудные вопросы, касающиеся всего организма — не важно, растительного или животного — невозможно ответить, изучив одни только клеточные культуры.

Они свернули на другую тропинку, окаймленную живой изгородью.

— Ты пришла уже к каким-то выводам? — спросила Анника.

— К выводам, которыми я могла бы поделиться с тобой? Например, установлен тот факт, что по мере старения глиальные клетки мозга — клетки, выстилающие и окружающие нервные клетки, — продуцируют больше нейротропных факторов. В этом направлении мы и работаем.

— Значит, ты сможешь определить, насколько, например, я стара?

— Это зависит в первую очередь от твоей наследственности, моя дорогая, ну и от того, как ты следишь за своим здоровьем. Но, насколько мы теперь можем судить, предел человеческой жизни в настоящее время располагается где-то между ста двадцатью и ста тридцатью годами.

Она потрепала Аннику по щеке.

— Так что у тебя впереди еще уйма времени. Ты не выключишь сотовый телефон? Здесь мы проводим опыты в электромагнитных клетках и не хотим, чтобы на них воздействовало лишнее излучение. Нам надо это сделать до того, как мы войдем.

Они присели на низкую скамейку у входа. Анника выключила сотовый телефон, закрыла глаза и с наслаждением подставила лицо солнечным лучам.

— Почему Ларс-Генри поссорился с Эрнстом в субботу? — спросила Анника. — В чем конкретно он обвинил Эрикссона?

Биргитта издала звук, одновременно напоминавший смех и фырканье.

— Ларс-Генри ругается со всеми, в том числе и со мной. Он ополчается на отдельных людей и на целые группы. Например, на Эббу Романову и на Бернарда Торелла. Он нападает на Сёрена Хаммарстена и его небольшую группку. Какое-то время он ругался с руководителем отдела, но, напав на Эрнста, просто сошел с ума от ярости.

— Но в чем причина? — Анника сделала глоток кофе.

— В том, о чем он писал в письме. Он утверждает, что Эрнст сфальсифицировал свои результаты, что он отказался повторить опыты, когда его об этом попросили, и несмотря ни на что опубликовал непроверенные результаты.

— То есть он обвинил Эрнста в недобросовестных результатах? О каких исследованиях шла речь?

Биргитта Ларсен допила кофе.

— Господи, да все это сущий вздор и чепуха. Об этом вообще не стоит думать.

Анника окинула взглядом большую лужайку.

— Но если это не имеет никакого значения, то почему бы тебе не сказать, над чем работал Эрнст?

Биргитта Ларсен вздохнула и посмотрела Аннике в глаза.

— Ты не сдаешься? Речь идет о рассеянном склерозе. О воспалительном заболевании центральной нервной системы.

— Эта болезнь была у президента Бартлета из «Западного крыла», — пожала плечами Анника.

— Я не знаю, кто это такой, — сказала Биргитта Ларсен. — Лечение совершенно новое. Оно было предложено всего десять лет назад, и одним из главных разработчиков был Эрнст Эрикссон. Его группа подтвердила, что лечение новым интерфероном-бета в ряде случаев нейтрализуется собственными антителами больного. Эрнст работал над замедлением этой нейтрализации. Здесь-то Ларс-Генри и обвинил его в фальсификации.

— Каким образом?

— Эрнст с успехом провел испытания и написал об этом статью, которую приняли в журнале «Сайенс». Ты слышала об этом журнале — одном из самых престижных научных журналов?

— Я знакома с его главным редактором, — ответила Анника, вспомнив собеседника на нобелевском банкете.

— А, ну отлично! Статью приняли при одном условии — Эрнст повторит испытание и получит те же результаты. Это правда. Но Ларс-Генри утверждает, что Эрнст сжульничал и представил журналу поддельные результаты.

— Это правда?

Биргитта фыркнула от возмущения.

— Эрнст и так уже сделал все дважды, но ему пришлось проводить испытания третий раз. На это ушло еще четыре месяца, однако и на этот раз испытания оказались успешными. Теперь пользу от открытия получат миллионы больных рассеянным склерозом во всем мире. Ты допила кофе?

Анника смяла пустой бумажный стаканчик.

— Хорошо, — сказала профессор Ларсен. — Сейчас ты убедишься, что это здание раньше не принадлежало компании «Астра».

Она открыла входную дверь, воспользовавшись одновременно карточкой и набрав цифровой код. Они вошли в вестибюль с обшарпанными стенами. Под ногами мягко прогибался устланный линолеумом пол. Они спустились по лестнице на один марш, а потом спустились на лифте еще на несколько этажей вниз, после чего попали в коридор подвала. Тусклые потолочные светильники отбрасывали синеватый свет, отчего на лицах заиграли резкие тени. В разных направлениях вели четыре простых серых двери с кодовыми замками.

— В наше время животных содержат отдельно друг от друга и вне досягаемости внешних воздействий, — сказала Биргитта Ларсен. — Так, здесь нам придется переодеться. Надеюсь, в сумке у тебя нет ничего особо ценного?

— Только деньги, кредитная карга и ключи от машины, — ответила Анника.

— А, ну тогда ладно…

Они вошли в шлюз с раздевалками по обеим сторонам прохода — слева была мужская раздевалка, справа женская. Внутри было тесно и не особенно чисто.

— Это тебе прикрыть волосы, — сказала профессор, подав Аннике синюю бумажную шапочку. — На этих полках найдешь халат, перчатки и деревянные сандалии. Вымой руки. Особенно тщательно под ногтями и около кутикулы — это самые грязные места.

Анника откинула волосы назад и завязала их свободным узлом, а потом надела на голову шапочку. Она натянула на себя исполинский лабораторный халат, а на ноги надела пару светло-бежевых сандалий. Потом она тщательно вымыла руки и надела пару латексных перчаток.

Снова дверь с кодовым замком, и вот наконец они попали в виварий с лабораторными животными.

— Привет, Эва, ты не видела Бернарда Торелла? — спросила Биргитта, подойдя к женщине в халате, склонившейся над столом.

Женщина не подняла головы, чтобы ответить, сосредоточенно глядя на свою работу.

— Он должен был прийти? — спросила она.

Анника вытянула шею и увидела, что женщина держит в руке маленькую мышку. Ловким движением она отсекла мышке голову, бросила трупик в кучу таких же трупиков и принялась внимательно разглядывать голову животного.

Биргитта Ларсен посмотрела на часы.

— Мы должны были с ним здесь встретиться, но я, кажется, пришла слишком рано. Это Анника Бенгтзон. Я покажу ей виварий.

Женщина посмотрела на Аннику.

— Привет, — сказала Эва и снова принялась внимательно рассматривать мышиную голову.

— Что ты делаешь? — полюбопытствовала Анника.

— Мне нужно сделать срез мозга этой мыши и измерить в нем содержание допамина. Другими словами, определить уровень сигнального вещества. По пятнышку на ухе я могу определить, является ли эта мышь генетически модифицированной или нет.

Она протянула отрезанную голову к Аннике, которая, бросив на нее взгляд, молча кивнула. Женщина отработанным движением извлекла из черепа мыши головной мозг и положила его на стеклянный лоток. Цветом мозг напоминал копченую сосиску, а видом кусочек клубничного желе.

— Ну что ж, придется подождать, — вздохнула Биргитта Ларсен. — Пойду взгляну на моих животных.

Она направилась дальше по коридору, и Анника сочла своим долгом последовать за ней.

— Ты знакома с Бернардом Тореллом? — спросила Анника.

Биргитта Ларсен рассмеялась.

— На самом деле нет, — ответила она. — Он защитил здесь докторскую сто лет назад, потом уехал в Британию и там получил степень по экономике, а теперь он живет в Штатах, где работает в фармацевтической компании «Меди-Тек». Ну, ты знаешь. Компании удалось собрать группу талантливых ученых. Год назад они опубликовали действительно значительную работу.

Свернув за угол, она смущенно пожала плечами:

— Ну, впрочем, значимость их открытия до сих пор обсуждается, но мне это интересно, потому что имеет отношение к теме моих исследований к старению. Они открыли способ торможения дистрофии аксонов. Эта дистрофия происходит у всех без исключения. На самом деле она начинается в возрасте девяти — десяти лет.

— То есть они нашли способ останавливать процесс старения? — спросила Анника.

— Так, во всяком случае, говорят они сами, — пожала плечами профессор.

— Неиссякаемый источник жизни! — воскликнула Анника. — Ничего себе!

— Ну, — остудила ее восторг Биргитта Ларсен, — в мире над этой проблемой работают еще несколько групп. Они пришли к сходным результатам, поэтому у нас нет никаких оснований утверждать, что команда «Меди-Тек» — первая или лучшая, но, во всяком случае, это квалифицированные и серьезные люди. Мы пришли.

Она открыла дверь, и взору Анники представились ряды прозрачных плексигласовых контейнеров, в которых находились подопытные животные.

— Здесь живут мыши, — сказала Биргитта. — В клетках у них опилки, а вот эти белые комочки — их игрушки. В этом ряду все мышки мои.

— Их игрушки? — переспросила Анника, поняв, что профессор имеет в виду белые ватные шарики.

— Для эксперимента мы давали мышам разные предметы, чтобы выяснить, от игры с какими из них животные получают наибольшее удовольствие. Мы испытали пластиковые домики, коробки из-под яиц, салфетки. Выяснилось, что больше всего им нравятся ткани. Они рвут материю на части, строят из нее гнезда. На втором месте оказались коробки из-под яиц. Что интересно, мыши не проявили ни малейшего интереса к красивым пластиковым домикам. Любимое их занятие — утаскивать кусочки ткани в яичные коробки и перекладывать их там с места на место.

— Как это удивительно! — Аннике показалось, что мыши в плексигласовых контейнерах действительно играют с ватными шариками. — Скажи, а что бы произошло, если бы Ларс-Генри оказался прав?

Биргитта Ларсен на мгновение оглянулась, посмотрела на Аннику, а потом принялась просматривать содержимое какой-то папки.

— Ты имеешь в виду, что бы случилось, если бы Эрнст действительно решился на обман и представил поддельные результаты? То есть что бы произошло, если бы кто-нибудь сумел это доказать?

— Да, как бы это сказалось на карьере Эрнста?

Биргитта некоторое время молча продолжала листать папку, а затем ответила:

— Если бы кто-то доказал, что он лжец? Как ты сама думаешь, что бы с ним стало?

— Наверняка он не стал бы председателем Нобелевского комитета, — предположила Анника.

Биргитта Ларсен закрыла папку и нетерпеливо выглянула в коридор.

— Его карьере пришел бы конец. Возможно, он смог бы устроиться ассистентом в какую-нибудь больничную лабораторию, да и то не в Стокгольме.

Она поставила папку на полку.

— Мыши — не общественные животные, — сказала она. — Самки еще могут существовать совместно, но самцы убивают друг друга при первой возможности. Крысы, напротив, стайные животные. Они дальше по коридору. Иногда для опытов мы используем и кроликов. Они в следующем отсеке. Вообще, в виварии больше двух тысяч животных.

— Вы не используете кошек, собак или обезьян? — поинтересовалась Анника.

— Их использовали, но это было давно. В конце восьмидесятых было принято новое законодательство, запрещавшее их использование в качестве подопытных животных. Умерла целая индустрия. Но раньше этих животных было много и здесь.

Биргитта закрыла дверь, и они пошли дальше, прошли мимо двери с надписью «Забой» и вошли в следующую комнату, похожую на операционную.

— Ты не видел Бернарда Торелла? — спросила профессор Ларсен у молодого человека, бравшего кровь у сидевших в ящике грызунов.

— Что это такое? — спросила Анника, указывая на стоявшее на одном из столов хитроумное стальное приспособление.

— Это стереотаксический инструмент, — ответила Биргитта Ларсен. — Вот это захват, с помощью которого животное фиксируют на месте. Там на стене — инструменты для анестезии. Животных сначала обезболивают, а потом оперируют. Видишь, это винты и сверла. В черепе мыши или крысы проделывают отверстие, а потом в мозг с микронной точностью вводят зонд. Это малый аппарат, у нас есть аппараты и больше.

Анника смотрела на приспособление, испытывая внутреннюю дрожь. Она представила, как бедную зверюшку зажимают в это орудие, ощетинившееся иглами и колесиками.

— А, вот и ты наконец! — воскликнула профессор и устремилась дальше по коридору. — Видишь, в каких ужасных условиях нам приходится работать?

Человек ответил, но Анника не расслышала, что именно. Она не могла оторвать взгляд от операционных инструментов на краю стола.

— Что это? — спросила она у молодого человека, который только что закончил забор крови у мышей.

— Это инструменты, — ответил он. — Скальпели, зажимы, иглодержатели, пинцеты, щипцы…

— Но животным не больно?

Молодой человек застенчиво улыбнулся.

— Они находятся без сознания, когда мы их оперируем, но если животное надо убить, мы просто увеличиваем дозу.

— Вы всегда пользуетесь лекарствами, когда убиваете животных? — спросила Анника, оглянувшись на дверь с надписью «Забой».

— Самый простой способ убить мышь — это резко потянуть ее за голову. Происходит разрыв спинного мозга и наступает мгновенная смерть. Более крупных животных мы помещаем в ящик и заполняем его смесью кислорода и углекислого газа.

Газовая камера, подумала Анника, не забыв кивнуть.

Биргитта Ларсен вернулась вместе с Барнардом Тореллом. На нем тоже красовалась синяя шапочка.

— Это Анника Бенгтзон, — сказала профессор.

Анника и Торелл, не снимая латексных перчаток, обменялись рукопожатиями.

— Такие докторанты, как ты, — будущее нашей науки. — Торелл широко улыбнулся.

Биргитта Ларсен рассмеялась:

— Анника — газетный репортер. Она собирается описать мир научных исследований. Анника, не хочешь написать о Бернарде? Он обещает помочь с финансированием ремонта лабораторного корпуса.

— Я пока рассматриваю это как предмет для переговоров, — ответил Бернард Торелл, улыбнувшись и Биргитте Ларсен.

— Нет, ты только представь себе: ярко-желтые стены, мягкая цветовая гамма узора, лучшее освещение, удобные полы.

Она обернулась к Аннике.

— Бернард — просто находка для нашего института, — сказала она, беря доктора Торелла под руку. — Мы так рады, что ты здесь!

Она похлопала его по латексной перчатке.

— Никлас, проводи, пожалуйста, к выходу госпожу Бенгтзон.

Молодой человек, присматривавший за животными, подошел откуда-то сзади — в зеленом халате и синей шапочке.

Кажется, она относится к нему с материнской нежностью, подумала Анника, когда профессор Ларсен вместе с Барнардом Тореллом исчезла в комнате с крысами.


Томас нервно посмотрел на часы. Оставалось всего десять минут.

Он судорожно повел плечами и попытался расслабиться — это же просто смешно!

«Я же не женюсь, — подумал он. — Это всего-навсего обычное совещание. Они проходят каждый понедельник, с чего я так завелся?»

Он встал, не в силах усидеть на месте, вышел в коридор и заглянул в кабинет Пера Крамне.

— Мы идем? — спросил он.

Крамне в это время лихорадочно пытался засунуть в пластиковую папку толстую стопку листов.

— Ты выступаешь пятым, — сказал руководитель отдела. — Первым пойдет криминальный отдел — что-то о судах и о практике найма на работу, если я правильно помню. Потом будут рассмотрены какие-то предложения, касающиеся полиции, так что тебе надо прийти часам к одиннадцати, не раньше. Мне надо отдать на рецензию некоторые документы, поэтому я иду сейчас.

Томас кивнул, чувствуя, что немного краснеет. Он знал, что потребуется некоторое время для утверждения документов, которые в следующем году будут регулировать работу полицейских властей. Все дело было в нюансах формулировок, порядке перечисления пунктов и в упоминании приоритетов на титульном листе.

— Ты остаешься здесь или как? — спросил Крамне от двери.

Томас торопливо вышел из кабинета коллеги и вернулся к себе.

Сейчас он не мог думать ни о чем другом.

В пятницу он просмотрел весь материал вместе с Крамне, генеральным директором юридического отдела и статс-секретарем. Поправок практически не было. После этого документ перепечатали и размножили, чтобы министр мог ознакомиться с ним в выходные дни. В тот вечер Томас видел, как в кабинет министра несли кипы бумаг. Если даже министр будет трудиться все выходные сутки напролет, у него все равно нет никаких шансов все это прочитать.

Раздраженно вздохнув, Томас снова уселся за компьютер. Он дважды щелкнул по значку своего любимого пасьянса, который — если приложить голову — можно было сложить всегда. По статистике, он выиграл в восьмидесяти семи процентах случаев и выиграл последние одиннадцать игр подряд. Он нажал клавишу «Новая игра» и получил весьма замысловатый расклад — три короля внизу и два туза в самом начале столбцов.

Ничего, обойдется, подумал он. Всякий пасьянс можно разложить, иначе не было бы и игры.

Он переложил на свободные места две девятки и тройку и открыл туз.

Потом Томас подумал о том, что произойдет после сегодняшнего совещания, и испытал легкое головокружение. Его предложение войдет в обойму, о нем узнают в правительстве и риксдаге. Возможно, предложение дойдет и до профильного комитета. Если же все сложится удачно, то это законодательное предложение ляжет на стол Верховного суда и высшего административного суда в законодательном совете, где его проверят на соответствие Конституции.

Его предложение. Его труд.

Где-то на дне кейса зазвонил сотовый телефон. Томас выпустил из руки мышку и полез в кейс. Вытащив телефон, он посмотрел на дисплей. Сейчас ему некогда тратить время на всякие пустяки. Номер на дисплее был ему незнаком.

— Это Томас Самуэльссон, отец Калле?

Черт, звонят из детского сада.

— Сожалею, но с вашим сыном произошло несчастье, — сказала воспитательница. Голос ее был тихим и печальным. — Калле упал с гимнастической стенки во дворе и поранил голову. У него на лбу глубокая рана, и мы опасаемся, что, кроме того, сотрясение мозга. Рану надо зашить. Как скоро вы сможете приехать?

Томас ощутил в груди тугой узел и посмотрел на часы.

Десять минут одиннадцатого.

— Я страшно занят, — глухо произнес он, глядя на игральные карты на экране. — Вы не пробовали позвонить Аннике? Она сегодня не работает.

— Домашний телефон не отвечает, а сотовый выключен.

Голос воспитательницы стал тверже.

Черт, ну надо же, какая незадача, будь оно все проклято!

Он рванул себя за волосы и встал.

— Я не могу приехать сейчас, — сказал он. — Я нахожусь на совещании и не могу, не имею права его покинуть до четверти двенадцатого.

— У вашего сына, наверное, сотрясение мозга, потому что его столкнули с двухметровой высоты. — В голосе женщины слышалось раздражение. — Когда вы сможете приехать?

— Сколько времени потребуется, чтобы доехать до вас от Розенбада? — стараясь придать голосу значительность, ответил Томас.

На воспитательницу не произвел ни малейшего впечатления адрес Дома правительства.

— Мы будем вас ждать, — сказала она, — но если он вдруг начнет терять сознание, то вызовем скорую.

Она отключилась.

Некоторое время Томас сжимал в руке телефон, бессмысленно глядя на экран монитора. Потом он сделал ход, который хотел сделать до того, как раздался звонок. Положил шестерку на семерку. Экран вздрогнул. Остался один ход. Если он окажется неверным, игра будет проиграна.

Что же делать? Надо ли уйти, перепоручив другому человеку доклад на совещании в Голубой комнате? Но сможет ли другой сделать доклад как надо?

Он положил девятку на десятку.

«Простите, вы проиграли!»

Томас выключил компьютер, собрал документы, задвинул стул под стол и поправил воротник сорочки. Обычно он не носил на работу галстук, но сегодня подумывал о том, чтобы его надеть. Но потом решил этого не делать — чтобы не выглядеть желторотым любителем.

Он поднялся в лифте на шестой этаж, открыл дверь своей карточкой и прошел в коридор.

Его работа, его предложение, его влияние.

После законодательного совета его предложение попадет на заседание кабинета министров, а потом весь пакет законов будет представлен риксдагу как предложение правительства.

Господи, о чем он только думает? Сейчас надо бросить все, ехать домой, быть с Калле!

Несколько чиновников ждали своей очереди в фойе перед Голубой комнатой. Они слонялись по помещению, держа руки в карманах. Томас сел за стол в конце коридора.

Может быть, они дозвонятся до Аннике, подумал он. Но что же делать, что делать? Оставить выступление Крамне?

Через мгновение двойная дверь Голубой комнаты открылась, и оттуда вышло человек десять. Последним был Крамне, который, увидев Томаса, остановился и жестом подозвал его к себе.

— Это рок-н-рол, — сказал он.

Томас прошел мимо чиновников, спиной чувствуя на себе их взгляды. Он вошел в Голубую комнату, и Крамне закрыл за ним дверь.

Помещение оказалось больше, чем ожидал Томас. Стены действительно были светло-голубые, с белыми панелями, придававшими залу свежий, почти ледяной вид. Большие окна выходили на юг и на запад. Сквозь тонкие занавески виднелись шпиль Большой церкви в Старом городе и башня ратуши, увенчанная тремя золотыми коронами.

— Прослушивание, — объявил Джимми Халениус. — Прошу! Вода в холодильнике, если хочешь.

Он указал на холодильник, стоявший справа у двери.

Томас покачал головой и прошел в дальний конец комнаты, где сел спиной к водам Риддарфьердена. Вокруг сидели семь или восемь чиновников, принимавших участие в обсуждении предыдущих вопросов и, очевидно, собиравшихся принять участие и в обсуждении его, Томаса, предложения.

Томас тихо прочистил горло.

«Надо ли сказать о Калле? — подумал он. — У министра тоже есть дети, он, несомненно, меня поймет».

Джимми Халениус что-то негромко говорил, склонившись к министру, который делал какие-то пометки в лежавшем перед ним документе.

Томас огляделся, изо всех сил стараясь скрыть свою тревогу.

Другие дети столкнули его с высоты. Друзья поранили его так серьезно, что теперь придется накладывать швы.

Почти всю комнату занимал большой круглый стол из карельской березы, пол был застлан восьмиугольным голубовато-серым ковром. Министр и его помощники сидели рядом друг с другом спиной к картине с островным пейзажем. Полотно было абсолютно серым. Видимо, на острове была неважная погода.

«Ну, я им устрою, — думал Томас. — Я не позволю никому безнаказанно калечить моего сына».

У одной стены находился большой камин, на экране были укреплены флаги Швеции и Европейского союза. В центре — стол со стульями, стулья были расставлены также вдоль стен — тоже из карельской березы, с сиденьями обитыми светлой кожей. Томас поднял взгляд к потолку. Там, выше, за белыми фарфоровыми люстрами находился кабинет премьер-министра.

— Вы не напомните нам краткое содержание предложения? — сказал Халениус.

Томас выпрямился. Он немного заикался, объясняя отдельные пункты предложения, над которым усердно работал последние полгода.

«Калле, я скоро приеду! Все будет хорошо!»

Министр читал лежавшее перед ним предложение, перелистывал его и делал пометки.

— Это хорошо, что вы позаботились о юридическом обеспечении, — сказал министр. — Всякий, кого прослушивают, должен иметь право на юридическую защиту, все случаи должны быть утверждены судом, и это решение должно заново подтверждаться каждый месяц. Это правильно.

Он полистал документ, молча читая его в течение нескольких секунд.

— Правда, в предложении есть один пункт, который я предпочел бы вычеркнуть, — сказал он. — Прослушивание с целью профилактики. Страница сорок три. Здесь вы, пожалуй, зашли слишком далеко.

Биргер-Ярлсгатан, подумал Томас. Это не так далеко. Он доберется туда быстрее, чем на Свеавеген или Вальхаллавеген.

— Страница сорок три, — тихо сказал ему на ухо Крамне.

Томас покраснел и принялся быстро перелистывать документ, чтобы найти нужное место.

— Мы ограничим превентивные меры прослушиванием телефонных разговоров и перехватом почты, — решил министр. — Тотальное прослушивание мы ограничим уже совершенными преступлениями. В остальном все хорошо!

Он отложил папку в сторону и взял следующую. Быстро, как будто это был условный сигнал, Крамне и большая часть чиновников поднялись со своих мест.

Что, все закончилось? Он может ехать?

— Теперь речь пойдет о полиции безопасности, — шепнул Крамне. — Все, у кого нет доступа, должны покинуть совещание.

Томас быстро собрал со стола документы и вместе с другими пошел к выходу.

— Мне надо уехать, — сказал он Крамне. — У моего сына сотрясение мозга. Надо отвезти его в больницу.

— О боже! — воскликнул Крамне. — И ты все еще приглашаешь нас на ужин?

— Конечно, — ответил Томас и вымученно улыбнулся. На лбу его выступил пот.

— Ты только скажи мне, что, Халениус тоже придет?

— Да, он написал мне на почту, что непременно будет.

— Ладно, — кивнул Пер Крамне и, подойдя вплотную к Томасу, заговорил, понизив голос: — Обычно мы не приглашаем политиков, так как ты же понимаешь…

Томас почувствовал, как у него вспыхнули щеки, когда руководитель отдела договорил до конца.

— Значит, в восемь? Винтервиксвеген, Юрсхольм?

Механизм замка зажужжал, и Томас открыл дверь.

— Винтервиксвеген, — сказал он и опрометью помчался через фойе.


Анника вошла в помещение редакции, и оно снова поразило ее своей сюрреалистичностью. Все было знакомым, но в то же время чужим и странным. Создавалось впечатление, как будто кто-то вытряхнул содержимое из ее сумки, а потом побросал все обратно, но в другом порядке. Она никак не могла оторвать взгляд от стеклянного кубика с ярко-синими занавесками — там, где раньше был ее кабинет, теперь располагалась радиостудия.

«Интересно, в какую Лету канули мои папки, бумаги и ручки?» — подумала она.

Берит, водрузив на нос очки, сидела за компьютером и что-то писала.

— Что-нибудь волнующее? — спросила Анника, усаживаясь на стул Патрика.

— Хочу прочесать все законодательные предложения, ограничивающие неприкосновенность личности, — ответила Берит, не отрывая глаз от монитора. — Волнующее — это, пожалуй, не самое подходящее определение…

Она посмотрела на Аннику поверх очков и улыбнулась.

— Я очень рада, что ты снова здесь.

— Ты не знаешь, куда делись все мои папки, когда разоряли мой кабинет? — спросила Анника и оглянулась на свой бывший кабинет.

— Кое-что мне удалось спасти. Я сложила папки в шкаф. — Берит указала рукой на серый шкаф, стоявший возле аппарата с питьевой водой.

Анника подошла к шкафу и выдвинула верхний ящик.

Внутри лежали уложенные в пачки и связанные ее бумаги. Кажется, впервые за всю свою историю они находились в относительном порядке. Решения окружных судов, решения апелляционных судов, предложения правительства, доклады, судебные повестки, вырезки из старых газет и страницы собственных записей. Берит рассортировала все по темам и датам.

— Поразительно! — воскликнула Анника и вернулась к коллеге. — Спасибо тебе!

— Знаешь, все твои бумажки было очень интересно сортировать, — сказала Берит, сняв очки. — Это было похоже на прогулку по глубинам памяти. Там были все вещи, о которых я так и не смогла написать. Но мне было приятно о них вспомнить.

Анника просмотрела несколько папок, пока Берит продолжала писать. Она нашла решение по делу об убийстве Йосефины Лильеберг, вердикт о виновности ее любовника Иоахима, получившего пять с половиной лет, — но не за убийство, а за обман кредиторов, мошенничество, уклонение от уплаты налогов, представление фальшивой декларации о доходах. Интересно, что он делает сейчас? — подумала Анника.

Здесь же была телеграмма Ассошиэйтед Пресс от седьмого апреля семилетней давности. Это было сообщение о Ратко, человеке, который убил Аиду, а после войны в Боснии занялся контрабандой сигарет в Скандинавии. Заголовок гласил: «Человек, разыскиваемый за военные преступления, создал частную армию». Телеграмма была отправлена из Южно-Африканского отделения АП.

Сербский военный преступник Ратко, подозреваемый в организации массовых убийств в Вуковаре и Белине, создал частную армию в Южной Африке.

«По крайней мере, я знаю, что с ним стало», — подумала Анника.

Три года назад Ратко был убит в вестибюле одного московского отеля. Видимо, много задолжал русской мафии.

Она положила телеграмму на место и достала из ящика вырезку из «Квельспрессен» интервью с Андерсом Шюманом, взятым после того, как Шюман был назначен главным редактором вместо старого пройдохи Торстенссона. Статью написал Шёландер. В отдельном блоке была приведена информация об инсайдерских махинациях прежнего редактора, которыми заинтересовался отдел экономических преступлений стокгольмской полиции.

Под вырезкой находилось сообщение, датированное двадцать девятым июня предыдущего года. Тогда Анника нашла неопровержимые факты о том, что Торстенссон, используя инсайдерскую информацию, продал свою долю акций компании «Глобал фьючер».

«Это я поставила Шюмана на капитанский мостик, — подумала Анника. — Наверное, стоит при случае ему об этом напомнить».

Год спустя Торстенссона признали виновным в инсайдерских махинациях и приговорили к ста дням общественных работ. Анника перечитала вердикт. Огласка махинаций в прессе и увольнение с должности были признаны смягчающими вину обстоятельствами.

— Смотри-ка, — сказала она, — то, что мы пишем о мошенниках, считается таким ужасным, что позволяет им избежать тюрьмы.

— Государство хочет сохранить монополию на наказания, — заметила Берит. — Теперь же оно хочет получить право вламываться в наши дома и прослушивать наши разговоры только потому, что ему это нравится.

Анника сложила папки в шкаф и вернулась на место Патрика.

— Если я правильно поняла, то у всех наших соседей государство уже имеет такое право, — сказала Анника. — Норвегия, Дания, Финляндия…

— Да, — согласилась Берит, — но у них нет нашего тяжкого наследия. Они не знали единоличного правления социал-демократов на протяжении почти целого столетия, когда людей прослушивали, регистрировали и преследовали только за парковку в неположенном месте, например возле здания, где проходило «подозрительное» собрание.

— Это, несомненно, отягчающее обстоятельство, — язвительно поддакнула Анника.

— Теперь социал-демократы трубят о том, что они милые, белые и пушистые и что новое законодательство вводится из самых лучших побуждений. То есть они говорят, что не будут и дальше нарушать закон, потому что прослушивание и подслушивание станут теперь вполне законными. Они что, думают, что мы вчера родились на свет?

— Анника! — позвал ее Спикен от стола заведующего редакцией. — Какого дьявола ты там делаешь? Ты теперь работаешь не в криминальном отделе. Иди сюда!

Анника поморщилась и встала:

— Пообедаем?

— Непременно, — ответила Берит.

Анника подошла к Спикену и демонстративно взгромоздила сумку на его стол поверх бумаг. Он выдернул какой-то листок и, не подняв головы, протянул его Аннике.

— Ограбление магазина в Фиттье, — сказал он. — Взглянешь?

Анника взяла сумку со стола и повесила ее на плечо.

— Очень рада тебя видеть, — сказала она. — К работе я приступаю только завтра, а сегодня пришла за новыми батарейками для компьютера. Кажется, они должны быть у тебя.

Спикен положил листок на стол, выдвинул нижний ящик, извлек оттуда батарею и протянул Аннике.

— Как мы будем работать? — спросила она. — Я же теперь не буду каждый день приходить в редакцию. Ты будешь мне звонить или я тебе?

В этот момент на столе заведующего зазвонил телефон.

Это может затянуться надолго, подумала Анника и направилась в кафетерий.


Расслабившись после обеда, Анника медленно ехала по Фридсхемплан к крытому рынку в Эстермальмхаллене. Так, подумала она, свежие мидии, смёгенские креветки, палтус, норвежский лосось, тунец, жирный чесночный майонез, много шафрана и полусухое белое вино. Потом, лимонные корочки, чабрец, лук, томаты. Да, еще мясо омара, как можно больше укропа и свежий чесночный хлеб с кристаллами морской соли и базиликом.

Вино Томас уже купил. Он не доверял ей с его выбором, и, по существу, был совершенно прав.

Она пересекла Барнхюсбрун и поехала по Тенгнергатан. Зажегся красный свет, и Анника остановилась.

Есть ли дома лавровый лист и белый перец?

При переезде она выбросила массу приправ и специй.

Наверное, надо купить и то и другое.

Рядом остановилась еще одна машина, и Анника покосилась на нее.

Красный «вольво»-универсал, за рулем женщина.

Анника посмотрела на светофор. По-прежнему горел красный.

Она снова посмотрела на машину… Это не Эбба? Эбба Романова вернулась домой раньше времени? Разве она не собиралась вернуться завтра?

Анника помахала женщине, но та не обратила на ее жест никакого внимания.

Все еще красный.

Анника достала из сумки сотовый телефон, чтобы позвонить Эббе. Черт, она же так и не включила его после визита в лабораторию.

Сзади засигналил грузовик, и Анника бросила телефон на сиденье и пересекла перекресток. Красный «вольво» свернул влево и исчез из вида.

Следующий красный сигнал настиг ее на Вестманнгатан, и, воспользовавшись остановкой, Анника разблокировала телефон. Тут же посыпались текстовые сообщения. Одно, второе, третье…

— Что случилось?

На дисплее появился текст от оператора.

«У вас восемь непринятых сообщений. Для прослушивания нажмите „один“».

Анника свернула к обочине и припарковала машину возле пешеходного перехода у средней школы Эншильда.

«Здравствуй, Анника, это Лотта. Калле упал, у него сильное кровотечение — позвони сразу, как сможешь».

Пип.

«Анника, Калле становится хуже — наверное, у него сотрясение мозга, а рана такая глубокая, что ее, наверное, надо зашить. Позвони, пожалуйста».

Пип.

«Калле плохо. Почему ты не звонишь? Мы сейчас вызовем скорую…»

У Анники задрожали руки, она нажала газ и тронулась с места.

«Мамочка, где ты? Я упал с гимнастической стенки. Мне так больно…»

Пип.

«Анника, куда ты запропастилась? Я бросил совещание и сейчас нахожусь в больнице Дандерюд с Калле — позвони мне!»

Анника плача продолжала ехать, слушая сообщения.

Пип.

«Лучше бы ты занялась чем-нибудь действительно важным. Позвони мне».

Пип.

«Я сейчас был у врача, мамочка. Мне повязали на голову огромную повязку. Она, правда, такая большая. Когда ты приедешь ко мне, мама?»

Пип.

«Мы уже дома. Я приготовил обед. Мне надо вернуться на работу, будь любезна, позвони, как только получишь это сообщение».

Последний звонок был от Томаса. Он говорил ледяным тоном.

«Стоит мне поехать туда, куда я считаю нужным, стоит мне на четыре часа отключить телефон, как наступает конец света. Это нечестно».

Она как сумасшедшая всю дорогу гнала машину. Резко затормозив на подъездной дорожке, рывком распахнула дверь и опрометью кинулась к дому.

— Калле! — закричала она, взбегая вверх по лестнице в его комнату. — Калле, где ты? Что с тобой?

Калле рисовал, лежа на полу в кабинете, а Томас сидел за компьютером.

— Привет, мам. Смотри, какая у меня повязка!

Мальчик встал и подошел к матери, она опустилась рядом с ним на колени и обняла сына. Она тихонько покачивала его, стараясь сдержать готовые хлынуть из глаз слезы.

— Прости, — шептала она, — я уехала и выключила телефон и поэтому не знала, что ты ушибся. Что случилось? Ты упал?

Она ослабила объятие, погладила Калле по голове и взглянула на его лоб. Губы мальчика задрожали, глаза наполнились слезами.

— Так сильно болит? Ты плохо себя чувствуешь?

Мальчик покачал головой.

— Что такое? — сказала она. — Расскажи маме, что случилось.

— Они злые, — ответил Калле. — Другие мальчики злые. Они толкнули меня со стенки, и я упал.

Она посмотрела на Томаса, который в это время встал из-за стола.

— Это правда? — спросила Анника. — Это сделали маленькие подонки в саду?

Выбирай выражения при ребенке, — сказал Томас. — Да, похоже что так. Я говорил с воспитательницами, они поговорят с детьми.

Анника встала.

— Все правильно! — кивнула она. — Я прямо сейчас поеду…

Томас шагнул вперед и крепко взял жену за руки.

— Анника, — резко произнес он. — Успокойся. Персонал поговорит с родителями сделавших это детей. Не надо усугублять положение.

Из глаз Анники потекли злые слезы.

— Я этого не вынесу, — прошептала она. — Это невыносимо — чувствовать свое бессилие.

Томас отпустил ее и вздохнул.

— Врачи сделали томографию, не нашли признаков кровотечения или повреждения в мозге, — сказал он, не глядя на Аннику. — Но тебе придется сегодня последить за ним, потому что симптомы могут появиться позже, через несколько часов. Ему можно спать, но надо будить его каждый час. Чтобы узнать, в сознании ли он.

— Ему нужны какие-нибудь лекарства?

Томас посмотрел на часы.

— Ему дали что-то болеутоляющее, но через час можно дать ему еще парацетамол. Ладно, я поехал на работу.

Он, не оглянувшись, вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице.


После ухода Томаса Калле немного поспал, проснулся он в ясном сознании и с вполне осмысленным взглядом. Играть и носиться ему не хотелось, он хвостом ходил за Анникой, помог ей накрыть стол на террасе. Они постелили на стол темно-синюю скатерть, поставили лучшие бокалы и белые фарфоровые тарелки. Мальчик не жаловался на боль. Его не тошнило.

Потом Анника почитала ему историю про Альфи Аткинса и покачала его на коленях, всем телом ощущая родное тепло сынишки.

«Спасибо, спасибо за то, что не было хуже, за то, что он здесь, со мной, за то, что он вообще есть».

Они поехали в магазин Арнинге, купили готовый рыбный суп, который надо было просто разогреть, несколько французских багетов и охапку лилий.

Потом поехали в детский сад за Эллен, куда успели за десять минут до закрытия. Всех других детей уже разобрали. Так же как в городе, родители играли в игру «Кто первый?». Кто забирал детей первым, считался победителем. Анника почти всегда проигрывала.

— Какие мальчики толкнули Калле? — спокойно спросила Анника у Лотты, пока Эллен устраивалась на заднем сиденье.

Лотта, работавшая в две смены, тяжело вздохнула в ответ.

— Бенджамин и Александр, — сказала она. — Ты же их знаешь, не так ли? Они не хотели, все получилось случайно.

— Конечно случайно, — саркастически заметила Анника, не повышая голоса. — Ты с ними разговаривала?

— Да, и с их родителями…

Фраза осталась незаконченной.

— И?.. — спросила Анника. — Как они отреагировали?

Лотта опустила глаза.

— Они пытаются свести все это к случайности, — ответила Лотта, пнув мячик к серванту. — Они говорят, что я делаю из мухи слона. Мальчишки есть мальчишки. Я сказала им, что произошло, сказала, что их дети нарочно столкнули Калле с высоты. Я нисколько в этом не сомневаюсь.

— Ты видела, как это было?

— Нет, но видела Марика, воспитательница младшей группы. Она абсолютно в этом уверена.

— Понятно, — сказала Анника. — Спасибо за заботу.


Приехав домой, они поставили суп на плиту. Анника забыла убрать вино в холодильник, поэтому пришлось сунуть бутылки в морозилку. Надо надеяться, что она не забудет их оттуда вытащить. Дети хотели есть, и Анника пожарила им рыбные палочки с картофельным пюре. Она разрешила им поесть до прихода гостей, и ели они с китайского фарфора.

Поев, дети с удовольствием свернулись около телевизора и принялись смотреть фильм про «Бородатого папу».

Анника убрала из столовой мелки, альбомы и комиксы, постелила на стол скатерть и поставила цветы. Она быстро пропылесосила пол и смахнула пыль с кухонных столов. Стремительно прошлась по дому, рассовывая по местам разбросанную одежду и детские игрушки. Торопливо помыла раковины и унитазы и развесила в ванных чистые полотенца.

Свечи? Надо ли зажигать свечи в конце мая?

Она подумала и решила, что не надо.

Так, ну, пожалуй, все.

Она пошла в спальню — переодеться.

Надеть платье? Или это будет слишком нарочито?

Наступил вечер. Уже половина восьмого, но на улице еще тепло, градусов двадцать.

Наверное, скоро вернется Томас.

Она причесалась, надела хлопчатобумажное платье, подкрасила губы и вдела в уши пару золотых сережек. Посмотрела на себя в зеркало и решила, что похожа на женщину из группы поддержки футбольной команды, попытавшуюся нарядиться юрсхольмской домохозяйкой.

Она быстро сняла платье, стерла помаду, натянула джинсы и отутюженную белую блузку. Сережки — подарок бабушки — оставила на месте.

В дверь позвонили. Вот черт, а Томаса до сих пор нет! Что делать?

Она, как была босиком, бегом спустилась по лестнице и открыла входную дверь.

Стоявший за дверью мужчина от неожиданности отступил на пару шагов, потом рассмеялся и сказал:

— О, привет! Мы не ошиблись? Это дом Самуэльссонов?

Мужчина был высок, худ и темноволос, зато у него была красивая маленькая жена.

— Нет, не ошиблись, — ответила Анника, чувствуя, что у нее пересыхает во рту. — Входите, входите, прошу вас…

Она широко открыла дверь и отступила в сторону.

— Томаса еще нет, но вы не стесняйтесь, заходите…

Супруги Ларссон пожали Аннике руку и представились. Анника уже слышала о Ларссоне от Томаса: еще один автор ограничительных драконовских законов.

Ларссоны принесли цветы и бутылку красного вина с красивой этикеткой.

— Не хотите что-нибудь выпить? — спросила Анника, вдруг обнаружив, что у нее слишком большие для ее комплекции руки.

— Немного сухого «Мартини», думаю, нам не повредит, — сказал господин Ларссон.

— Да, а почему бы и нет? — с улыбкой поддержала мужа фру Ларссон.

Анника почувствовала, что ее улыбка становится натянутой и фальшивой.

Как, черт возьми, делают сухой «Мартини»?

Неужели есть на свете люди, которые действительно его пьют?

Она опустила глаза и поняла, что надо немедленно принимать решение. Либо она будет пытаться делать то, что не умеет и вечер станет еще более неловким, или сдастся и разом покончит со смущением и неловкостью.

— Я не знаю, как делают сухой «Мартини», — сказала она. — Наверное, Томас умеет, но мы обычно держим дома очень мало спиртного. Я положила несколько бутылок белого вина в морозилку. Не знаю, успели ли они остыть, но если вы поможете мне их открыть, то мы это проверим.

Ларссоны от удивления вскинули брови, но решили не поддаваться панике. Господину Ларссону даже удалось извлечь пробку, несмотря на то что она замерзла и стала твердой как камень. Мало того, он сказал, что у вина идеальная температура.

— Прекрасно, — улыбнулась Анника. — Но давайте положим вино в холодильник, как вы думаете? Оно становится таким противным, когда замерзает.

Едва они с бокалами в руках устроились на плетеном диване на террасе, как пришел Томас.

— Господи, простите, так вышло… — задыхаясь, произнес он и бросился приветствовать гостей.

— Все нормально, — засмеялся господин Ларссон. — Кроме того, ты ошибся — я не Господь.

Все засмеялись, кроме Анники. Она пошла посмотреть, что делают дети.

— Как ты себя чувствуешь, Калле? — спросила она, пристально глядя ему в глаза. — Голова болит?

— Мама, ты загораживаешь телевизор, — сказал мальчик, наклоняясь в сторону, чтобы видеть экран.

— Эллен, — обратилась Анника к дочке. — Пора переодеваться в пижамку. Хочешь, я тебе помогу?

— У нас есть попкорн? — с надеждой в голосе спросила девочка.

— Попкорн будет не сегодня. Мы поедим его в пятницу.

— Но папа же купил вино, — возразила Эллен.

— Еще пять минут, и в кровать, — распорядилась Анника.

Она пошла на кухню, посмотреть, что делается с рыбным супом. Суп мирно кипел на медленном огне в кастрюле с приоткрытой крышкой. Наверное, когда наступит время его разливать, он превратится в густое рыбное желе, но пока Аннике было это безразлично.

Калле вполне спокойно пережил травму. Правда, на лбу у него останется шрам.

Приехали Альтины и вместе с остальными пили вино на террасе, когда к ним присоединилась Анника. Томас протянул жене бокал вина.

— Ханс говорит, что ты не знаешь, как делают сухой «Мартини», — сказал Томас с нарочитым смехом.

— За последние семь лет ты хотя бы один раз видел меня смешивающей коктейли? — спокойно спросила Анника, принимая бокал.

Снова раздался звонок. Прибыли последние гости — Пер Крамне и статс-секретарь Халениус. Им дали по бокалу вина и представили Аннике.

— Рад познакомиться. — Джимми Халениус улыбнулся Анника. — Много о тебе слышал.

— Ну, — сказал Томас. — Добро пожаловать и за ваше здоровье!

— Мне всегда казалось, что только у мелких гангстеров бывают имена, заканчивающиеся на «и», — сказала Анника. — Как мы дошли до того, что ни одного бежавшего из тюрьмы гангстера не зовут, например, Стиг-Бьёрн?

— Между прочим, моего деда действительно звали Стиг-Бьёрн, — сказал Джимми Халениус. — Он был осужден за убийство в прачечной Ангереда в шестидесятые годы… Вы, может быть, об этом слышали… Но бежать ему не удалось, тут вы правы.

Анника внимательно посмотрела на Халениуса. Он был невысок, намного ниже Томаса, к светло-каштановым волосам давно не прикасалась расческа, одет Халениус был в клетчатую рубашку, но вид у него был очень серьезный.

— Не морочь мне голову, — сказала она.

Он широко улыбнулся, отчего глаза превратились в узкие щелочки.

— С чего ты решила, что я морочу тебе голову?

«Какой очаровашка! — подумала она. — Он ограничивает свободу людей, нарушает неприкосновенность личности — и все это только ради карьеры, и при всем том он считает себя классным парнем».

— Так откуда ты обо мне знаешь? — спросила Анника.

— Когда-то у тебя был старый «вольво», так? — ответил он. — Ржавый, темно-синий рыдван. Кажется, А-144.

— У моего дружка была такая машина. Я ее продала.

— Это было очень мило с твоей стороны, — едко подначил ее статс-секретарь. — Из тебя вышел бы отменный торговец автомобилями. Как ты умудрилась продать эту развалюху за пять тысяч?

— Свен не мог сам ее продать, — сказала Анника. — Он… он умер.

Она поставила бокал на стол и вышла на кухню. Руки ее дрожали.

Зачем она это сказала?

«Я идиотка», — подумала Анника. Щеки ее горели.


Томас показывал гостям участок, пока Анника укладывала детей и читала им на ночь короткую сказку. Потом она спустилась на кухню, щедро выдавила из тюбика майонез в стеклянную миску, добавила два зубчика раздавленного чеснока, а потом выглянула в окно, посмотреть, как гости ходят по участку. Хлеб она смазала чесночным маслом и положила в духовку. От плиты она видела, как ее муж, жестикулируя рукой с зажатым в ней бокалом, что-то рассказывает.

Он гордится нами, подумала она. Хочет показать своим коллегам, чего добился в жизни. Все это кажется ему очень важным. Все у нас будет хорошо.

На своем участке, по ту сторону живой изгороди, ходил Вильгельм Гопкинс. Он был чем-то занят. Анника не видела, чем именно, но было такое впечатление, что Гопкинс пытается сдвинуть с места какой-то тяжелый предмет.

«Его, наверное, просто раздирает от любопытства, — подумала Анника. — Бьюсь об заклад, ему страшно хочется узнать, кто наши гости».

Жены двоих гостей с Анникой разговаривали мало. Обеим было немного за сорок, одеты они были в модные юбки до колена и носили тщательно подобранные украшения. Обе были стройны почти до худобы, а редкие волосы требовали дорогих причесок и тщательного ухода. Сейчас они шли позади мужчин и болтали, отпивая вино из бокалов и оглядывая участок. У обеих были дети-подростки, которые сейчас или находились дома, в городе, или шатались где-нибудь с друзьями.

«Неужели я когда-нибудь стану такой же, как они? — подумала Анника. — Буду до конца своих дней пить охлажденное белое вино на загородных участках?»

От этой мысли по спине почему-то пробежал неприятный холодок.


Суп Анника подала на террасе и сразу же поняла, что ухитрилась его не испортить. Он был в меру соленый, отдавал укропом, а майонез приятно таял во рту. Хлеб немного пригорел, но это не катастрофа.

— Итак, еще раз ваше здоровье! — сказал Томас. — Bon appétit!

Голодные гости набросились на еду и некоторое время ели молча. Теплый ветерок был напоен ароматом сирени.

— Есть еще, не стесняйтесь, — сказала Анника, и гости попросили добавки.

Мужчины оживились, заговорили громче, обсуждая коллег по работе, провальные предложения и упрямство законодательного совета. Теперь, когда немного подвыпили, мужчины стали действительно весьма интересными.

— Ты ведь журналист? — спросил Ларссон, наполняя бокалы.

— Нет, нет, спасибо, — отказалась Анника. — Да, я корреспондент «Квельспрессен».

— О чем ты пишешь? — спросила фру Ларссон.

— Главным образом о насилии. и политике, — ответила Анника, играя бокалом.

— В самом деле? — снова заговорил Ларссон. — Может быть, тебе стоит поработать у нас?

Анника поставила бокал на стол.

— Ты хочешь сказать, что и вы, и мы бесцеремонно вторгаемся в частную жизнь людей?

— А что? Вы полощете и развешиваете их на первых полосах, а мы отправляем их в тюрьму, — сказал Джимми Халениус.

Анника, к собственному изумлению, не смогла удержаться от смеха.

— Давайте за это и выпьем, — торопливо предложил Томас.

Они чокнулись, и Анника, глядя поверх своего бокала заметила, что Томас облегченно вздохнул. Он был явно не уверен, что жена не испортит вечер и беседу.

В следующий момент Вильгельм Гопкинс завел свою газонокосилку. Это был не изящный, легкий современный электрический аппарат, а монстр с бензиновым двигателем, грохотавший, как камнедробилка. От этого грохота во всем поселке задребезжали стекла.

— Не верю своим ушам! — воскликнула Анника.

— Что?! — крикнул ей в ухо Джимми Халениус.

С нарочитой медлительностью сосед возил свою древнюю газонокосилку вдоль живой изгороди в десяти метрах от террасы, на которой ужинали гости.

— Он всегда так себя ведет?! — прокричал статс-секретарь.

— Нет, — ответила Аннике, — но он меня в общем-то не удивил.

Джимми Халениус изумленно воззрился на видневшийся сквозь листву силуэт соседа.

— Он не шутит! — крикнул он на ухо Анника.

Через несколько секунд в нос им ударила гарь отработанного топлива. Анника закашляла и зажала ладонью нос. На чем работает эта штука — на сырой нефти?

Томас встал и подошел к Аннике.

— Так дело не пойдет, — сказал он ей на ухо. — Надо перейти в дом.

Анника кивнула, взяла свою тарелку, бокал, салфетку и встала, жестом предложив гостям последовать ее примеру. Они перешли в столовую, стараясь не разбить фарфор, доставшийся Томасу в наследство от дедушки.

Анника закрыла дверь террасы, но звук газонокосилки все равно проникал в дом.

— Он немного эксцентричен, наш сосед, — извиняющимся тоном произнес Томас.

— Наш дом построен на участке, который раньше был частью общественной земли, — стала объяснять Анника. — И этот сосед до сих пор не может смириться с тем, что совет Дандерюда продал участок вместе с правом его застройки. Сосед же искренне считает, что до сих пор имеет на него право.

Она взглянула на Томаса. Было видно, что больше всего на свете он хочет, чтобы Анника замолчала.

— Это факт, — продолжила Анника, — что споры между соседями практически каждый год приводят в Швеции к убийствам. Людей убивают из-за лестничных колодцев, прачечных, детских качелей — список можете продолжить сами.

Она подняла бокал.

— Но вы и без меня все это знаете, вы же профессионалы, — сказала Анника и отпила глоток вина.

Господи, какая кислятина! Она все же терпеть не может белое вино.

— Совсем недавно один спор между соседями рассматривали в Верховном суде, — сказал Джимми Халениус.

— Кто-то погиб? — спросила Анника.

— По счастью, только вишня, — ответил статс-секретарь. — Речь шла всего-навсего о канаве. Дело происходило, если мне память не изменяет, где-то под Гётеборгом. Соседи судились десять лет, но так и не пришли к соглашению. Даже Верховный суд не смог вынести окончательный вердикт.

— Дела такого рода очень сложны, — поддержал Халениуса Ларссон. — Я недавно читал об одном случае в Торсланде. Один сосед угрожал другому, кажется, из-за лодочного сарая.

Спустя мгновение Анника увидела Гопкинса в проходе, через который он каждый день проезжал в машине. Толкая перед собой свой чудовищный агрегат, он обливался потом от натуги. Наконец он победил газонокосилку и выкатил ее со своего участка на участок Анники и Томаса прямо через новенькую цветочную клумбу.

Потеряв дар речи, Анника встала.

В тот же миг Вильгельм Гопкинс развернул газонокосилку на девяносто градусов и, взглянув на дом соседей, принялся методично уничтожать клумбу. Флоксы и ноготки, изрубленные ножами машины, полетели в разные стороны.

В голове Анники что-то громко щелкнуло. Она швырнула салфетку на пол. Он уничтожил цветы, которые она сажала с детьми, ее цветы, которые она каждый день поливала и лелеяла.

— Ублюдок! — прорычала она.

Сорвавшись с места, она вылетела на террасу, оттуда во двор и бросилась на Гопкинса. Вцепившись в него обеими руками, она отшвырнула соседа от газонокосилки, которая, пару раз чихнув, заглохла.

— Помогите! — театрально завопил Гопкинс. — Она на меня напала! Помогите!

— Ты что, совсем спятил, сволочь?! — орала Анника. В вечерней тишине ее голос разносился по всему Юрсхольму. — Ты вообще умеешь себя вести? Где тебя воспитывали, урод? Ты притащил свою поганую косилку и портишь мою клумбу?

Она хотела толкнуть его еще раз, но он вовремя отступил еще на шаг, таща за собой газонокосилку.

— Ты заплатишь за это! — кричал он. — Я позвоню в полицию! Ты меня слышишь? В полицию!

— Заходи ко мне в гости, — прокричала в ответ Анника. — Заходи, заходи. Половина Министерства юстиции видела, что ты здесь творил!

В этот момент ее обхватили сзади руки Томаса. Он прижал жену к себе, поднял, оторвав от земли, и развернул лицом к дому.

— Я должен извиниться за поведение моей жены, — сказал Томас соседу.

— Уж конечно, должен, — не унималась Анника, изо всех сил стараясь вырваться.

Лицо Томаса покраснело от гнева и стыда. Гости стояли на террасе и наблюдали всю эту безобразную сцену. Она потрясла их до глубины души. Всех, кроме Халениуса, который шел по траве и хохотал едва ли не до слез.

— Кто-то, между прочим, парковал машину на дороге! — орал сосед. — Но на этот раз ты зашла слишком далеко!

— Простите, — сказал Томас своим коллегам, и Анника заметила, что он чуть не плачет. — Мне ужасно стыдно. Анника, я не понимаю, что за бес в тебя…

— Я больше так не могу, — прошипела она ему в глаза и вырвалась из его объятий. — Или ты меня поддержишь, или мы переедем отсюда. Почему, как ты думаешь, жившие здесь люди продали дом и уехали? Ты же сам посчитал, что они потеряли на этом не меньше двух с половиной миллионов. Теперь ты понимаешь, почему они это сделали?

Он снова попытался обхватить ее, но она выскользнула и быстро пошла к входной двери.

За углом стоял Халениус и продолжал давиться от смеха.

— Что смешного ты здесь нашел? — спросила Анника, проходя мимо.

— Прости, — сказал он, вытирая слезы. — Правда, прости, но это было невероятно, просто фантастически смешно…

— Рада, что смогла тебя развлечь, — огрызнулась Анника и вошла в дом.

Она была на середине лестницы, когда раздался телефонный звонок.

Пусть Томас возьмет трубку, подумала она, поняв, что не сможет сейчас ни с кем говорить, настолько была измотана. Ее била крупная дрожь, она с трудом ставила ноги на ступеньки.

Неужели жизнь и должна быть такой? — подумала Анника. Почему все в ней так трудно и плохо?

Она оперлась на перила, чувствуя, как по щекам ее покатились горькие слезы.

Сама идея заключалась в том, что они переедут в тихое и уютное место, Томас будет ею гордиться, но она не выдержала и этого испытания. Она вообще ни на что не годится. Как она ни старается, все выходит косо и криво.

«Господи, — подумала она, — ну почему у меня ничего не получается легко?»

— Анника! — крикнул снизу Томас. — Это звонят тебе, из газеты.

Она тяжко сглотнула слюну и закрыла глаза, прижав ладонь ко лбу.

— Я выхожу на работу только завтра.

— До завтра осталось два часа. Они говорят, что это срочно.

«Я не могу, — подумала она, — я в самом деле больше не могу».

— Что случилось?

— Кто-то умер. Утонул в ванне. Кажется, он жил где-то рядом с нами.

— Кто это?

— Мне сказали, что ты его знаешь — в связи со всем этим нобелевским делом. Его имя Эрнст Эрикссон.


ТЕМА: Последняя воля Нобеля.

КОМУ: Андриетте Алсель.


Личность, занимавшая ум Нобеля в последние годы его жизни, умерла за триста лет до этого. Ее имя Беатриче Ченчи.

«Немезида» завершила круг жизни Альфреда Нобеля.

Он родился поэтом. Если он и был когда-нибудь в чем-то уверен, так именно в этом.

«Вы говорите, что я — загадка», — пишет он подростком поэму в четыреста двадцать пять строк о Париже и любви. Пишет он и другие стихи — много стихов; он начинает писать роман «Сестры».

Когда Альфреду сравнялось семнадцать, его отец Иммануил понимает, что стремление Альфреда стать писателем — Господи, спаси и сохрани — искренне и неподдельно.

Они жили тогда в царской России, в Санкт-Петербурге, на берегу Невы. Всех, кто не мог уплатить долги, бросали в тюрьму. Дела отца пошли плохо — неужели Альфред хочет видеть своего отца в крепости? По силам ли Альфреду такое бремя? Готов ли он взять на себя ответственность?

Альфред, Альфред, какое они имели право предъявлять тебе такие требования? Это нечестно!

Но он сжигает свои стихи. Он сжигает их все, до последнего. Остаются только два стихотворения, переписанные чужими руками. «Сестры» окончены, но Нобель так и не опубликовал их.

Шли годы и десятилетия. Альфред читает, пишет письма, собирает огромную библиотеку. Из всех безответных любовей, мучивших Альфреда Нобеля, самой великой была и осталась любовь к литературе. Со временем он решает, что должен наконец — наконец! — сохранить верность самому себе.

В прозаической драме, написанной для театра, поэт Альфред расскажет правду о жизни и смерти. Обрамлением этого рассказа он выбирает классический сюжет о трагической судьбе семейства Ченчи.

Поэт сводит беспощадные счеты с церковью и обществом. Уже в первой сцене он пишет: «Нет справедливости ни здесь, ни за могилой».

Прикрывшись маской юной Беатриче, он восклицает: «Я мститель за поруганную невинность и растоптанную справедливость».

Сведение счетов невероятно жестоко. Беатриче, жертва насилия, пытает своего отца насильника и замучивает его до смерти. Она льет расплавленный свинец ему в уши, выбивает ему зубы, наслаждаясь этим действом. «Твои крики не трогают меня. Никогда в жизни не слышала я музыки слаще».

Альфред очень доволен пьесой. Он пишет Берте фон Зуттнер, что написал пьесу в «поэтической прозе» и сценический эффект получился очень хорошим.

Он пытается перевести пьесу на норвежский и немецкий языки, но терпит неудачу.

Тогда он решает напечатать пьесу по-шведски и просит молодую жену священника, Анну Сёдерблом, прочитать гранки. Анна Сёдерблом — жена Натана и живет в Париже.

Типограф живет там же, по адресу Рю-де-Сен-Пер, дом девятнадцать.

Гранки, которые должны быть доставлены молодой женщине, озаглавлены:

Отправлено десятого декабря 1896 года.

Пьеса окончена, Альфред. Она готова в тот день, когда ты умираешь!

Отпечатанная книга, духовное завещание Альфреда Нобеля, поэта, стопками сложена в доме пастора Натана Сёдерблома в доме шесть на улице де-Тур-де-Дам.

Книгу читает пастор, читают родственники пастора, читают его коллеги — другие пасторы, и все сходятся в одном:

Надо помнить промышленного магната, а не личность.

Хвалу возносят его деньгам, а не его творчеству.

Никто не хочет критического сведения счетов с церковью, никто не желает связываться с драмой насилия об инцесте, с жестоким словом правды об обществе, сказанным из могилы.

Никто не желает признать Альфреда поэтом.

Пастор сжигает книги.

Он сжигает весь тираж, за исключением трех экземпляров, и они сто лет лежат, спрятанные от посторонних глаз.

Тебе заткнули рот, Альфред, раз и навсегда.

Тебя снова в последний раз обвели вокруг пальца и подло обманули.

Но теперь с этим покончено.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Вторник. 1 июня

В полночь пошел дождь. Небеса разверзлись, и на долю секунды местность осветило вспышкой кристально-чистой молнии.

Анника торопливо зашагала к машине, оставленной за забором. Из дома вышли судмедэксперты и принялись укрывать участок и дорожки кусками брезента.

Прикрывают возможные следы и улики, чтобы их не смыло дождем, подумала Анника. У экспертов было еще полно работы в доме, но они понимали, что потом им придется так же тщательно обследовать и сад. Люди быстро и сноровисто работали под дождем. Покончив с делом, они вернулись в дом.

Анника прикусила губу. Дело начинает принимать действительно странный и зловещий оборот. Почему эксперты так долго работают в доме?

Она достала из сумки сотовый телефон и позвонила на пост дежурного по отделу криминальной полиции. Слушая бесконечные длинные гудки, она смотрела на окна дома, но которым косо стекали струи дождевой воды.

Дом Эрнста Эрикссона находился всего в километре от Винтервиксвегена по направлению к Юрсхольмскому рынку. Это была классическая, построенная в двадцатых годах двухэтажная вилла с желтыми стенами. Сад был таким же непритязательным, как и ее собственный, но на заднем дворе здесь был большой пруд.

Дом был освещен ярко, как рождественская елка. Вспышки фотоаппаратов соперничали в яркости со вспышками молний. Было видно, что криминалисты осматривают весь дом. Один раз в окне второго этажа мелькнула гавайская рубашка. Значит, К. тоже здесь. Когда Анника приехала на место преступления, здесь были уже подразделения городской и криминальной полиции. Эксперты-криминалисты прибыли через пятнадцать минут.

Она снова посмотрела на дом, на ярко освещенные окна.

Полиция, совершенно очевидно, считает, что Эрнст Эрикссон был убит, но почему?

В редакции ей сказали, что он утонул в ванне. Это рассказал один из сотрудников газеты, весь день слушавший полицейское радио.

Возможно, это и так, но, возможно, и нет.

Типичный офицер полиции, стоявший в наружном оцеплении, был немногословен. Он произнес всего три слова: «Сдайте, пожалуйста, назад». Это никак не помогло прояснить картину.

Корреспондентов других СМИ не было — только она и туповатый фоторепортер Ульф Ольссон. Он сидел в своей машине, и Анника была почти счастлива, что ей не приходится его видеть.

Слава богу, что она практически не пила за ужином. В полиции взяли наконец трубку.

— Я хотела бы узнать, назначен ли уже руководитель расследования убийства Эрнста Эрикссона, — сказала Анника и затаила дыхание в ожидании ответа.

Было слышно, как дежурный офицер перебирает какие-то бумаги.

— Пока еще нет, — наконец ответил он.

Это косвенно подтверждает версию убийства, подумала Анника.

— Назначат Бролин? — спросила она и снова затаила дыхание.

На этот раз дежурный по существу ничего не ответил.

— Я не знаю, — сказал он.

Старший государственный прокурор Линда Бролин вела расследование убийства Каролины фон Беринг и двух охранников на нобелевском банкете.

— Назначать кого-то другого было бы неразумно, — рискнула предположить Анника, но офицер решил, что и так зашел слишком далеко.

— Обратитесь к нам позже, — сказал он и положил трубку.

Анника вытащила из уха динамик и снова посмотрела на дом. Там все стихло. Не было заметно ни движения, ни мелькания теней.

Уселись совещаться, подумала Анника. Обсуждают, что делать дальше. Может быть, они почти закончили.

В этот момент на дороге показался большой черный автомобиль, и Анника инстинктивно подняла руки, чтобы заслонить глаза от яркого света фар. Машина сбавила скорость и сквозь дождь выкатилась на подъездную дорожку дома Эрнста Эрикссона. Фары погасли, двигатель умолк.

Она присмотрелась сквозь ветровое стекло. Что за автомобиль?

Она рассмотрела машину.

Это был полицейский фургон, а не «скорая помощь».

Полицейские вызвали машину, чтобы увезти из дома труп. Это означало, что смерть Эрикссона не вызывала никаких сомнений. Но это означало и кое-что еще.

Это означало, что у покойника была отсечена голова от тела. За годы работы она несколько раз видела, как на место преступления приезжали такие вот автомобили, и каждый раз жертва была убита чрезвычайно жестоким способом.

«Эрнст, — подумала она, — что же они с тобой сделали?»

На дороге появился еще один автомобиль. Этот, правда, показался сзади. Анника посмотрела на его огни в зеркале заднего вида. Машина объехала ее внедорожник и остановилась впереди.

Неприметная машина, «Сааб-95». Анника вытянула шею. Интересно, кто внутри? Судебный медик, криминалисты?

Из машины вышли двое мужчин. Один из них нес в руке большой фотоаппарат.

Черт, конкуренты прибыли. Было бы лучше, если бы труп вынесли, когда она была здесь одна.

Фотограф накинул на голову капюшон, извлек из футляра фотоаппарат и принялся искать подходящие ракурсы. Второй мужчина оглядел дом, а потом посмотрел на внедорожник Анники. Прищурившись, он наклонился вперед, потом неуверенно подошел к машине и приоткрыл дверь со стороны пассажирского сиденья.

— Позвольте?

Это был Боссе.

У Анники от волнения пересохло в горле, и она, не ответив, молча кивнула.

Хорошо сложенный мужчина сел рядом с ней и закрыл дверь.

— Ужасная погода, — сказала Анника, глядя прямо перед собой.

— Да уж, не блещет, — согласился Боссе.

Анника почувствовала, что он улыбается, и искоса бросила на него быстрый взгляд. Господи, как же он красив.

— Как твои дела? — спросил он, и она в ответ шумно вздохнула.

— Как-то все сразу навалилось… — пробормотала она.

Он протянул руку и погладил ее по мокрым прядям волос, свисавшим на лицо. Пальцы его обожгли щеку словно огнем.

— Ты не отвечала на мои письма, — тихо произнес он.

Анника опустила глаза.

— Я… я не могу, — сказала она.

В машине повисла тишина. Лишь стук дождя по крыше, казалось, становился громче с каждой секундой.

— Ты не хочешь меня видеть? — спросил Боссе внезапно севшим голосом.

Анника повернулась к нему. Лицо Боссе было скрыто темнотой. Казалось, он заполнял собой весь салон. Анника чувствовала его присутствие физически, как будто он крепко держал ее в объятиях.

Она отвела взгляд.

— Я не могу, — повторила она, глядя на свои руки.

— Ладно, — сказал он после недолгого молчания, — ладно…

Он открыл дверцу машины и вышел под дождь. Она попыталась остановить его, но не успела. Боссе осторожно и тихо закрыл за собой дверцу. Дверь дома открылась, и эксперты выкатили под дождь каталку с телом убитого.


Когда Анника вернулась домой, Томас уже спал. Она закрыла дверь спальни, вышла в кабинет, включила настольную лампу и позвонила Янссону.

— Это убийство? — спросил ночной редактор.

— Без тени сомнения, — ответила Анника. — Руководитель следствия будет назначен через несколько часов. Готова биться об заклад, что это будет Бролин.

— Что мы можем опубликовать?

— Пока немного. Описание места преступления и предположение о главе расследования. Но здесь К., и я надеюсь связаться с ним утром.

— Как он умер?

— Не знаю, но, вероятно, это была жестокая насильственная смерть.

— Почему ты так думаешь?

— Тело увезли в полицейском фургоне, а не в обычной машине скорой помощи.

— Это ни о чем не говорит, — возразил Янссон. — Сегодня было множество несчастных случаев, может быть, не оказалось свободных машин скорой помощи. Что-нибудь еще?

Анника прикусила губу.

— Больше ничего.

— Поправь меня, если я ошибусь, — сказал Янссон, — у нас есть смерть — возможно, насильственная, но факт убийства пока не подтвержден официально. На эту тему мы можем лишь рассуждать. Сюжет, по-моему, не слишком удачный, не так ли?

— Ну почему? За шесть месяцев убивают второго председателя Нобелевского комитета, — напомнила Анника. — Это перебор. Что может быть лучше для первой полосы?

— У нас есть превосходная фотография принцессы Мадлен на яхте в Сандхамне.

Анника закрыла глаза и тяжело вздохнула.

— Слушай, — сказала она, — пусть кто-нибудь соединит некролог Эрнста Эрикссона с его биографией с фотографиями. Выбрать есть из чего: наши уважаемые коллеги из утренних газет много писали о нем, когда он получил грант в три четверти миллиарда от американской фармацевтической компании.

— Все это слишком бледно, — возразил Янссон.

— Ждите мой материал, — произнесла Анника и положила трубку.

Она попробовала набрать прямой телефон К. Он не ответил.

Она снова позвонила в управление дежурному.

Кажется, они решили пока засекретить всю эту историю.

Она позвонила в скорую помощь и спросила, не было ли у них вызова в связи со смертью человека в Юрсхольме накануне вечером.

Было два вызова, и еще один случай в Мёрбю.

Было ли что-нибудь подозрительное?

Человек в Мёрбю был, скорее всего, убит ножом, один из случаев в Юрсхольме пока неясен — туда вызвали полицию. Третий человек умер от инфаркта.

Кто вызывал скорую помощь в Юрсхольм, к скончавшемуся при неясных обстоятельствах?

Ответа не последовало.

Ладно.

Она снова позвонила К.

Он по-прежнему не брал трубку.

Куда еще она может позвонить?

Кто был хорошо знаком с Эрнстом Эрикссоном и может что-то знать?

Анника вошла в телефонную директорию и начала простейший поиск.

Она нашла двадцать три абонента по имени Биргитта Ларсен. Четыре из них жили в Стокгольме: в Ханинге, в Бандхагене, в Кунгсхольме и в Ресерсберге. Только фамилия этого абонента имела ударение над буквой «е».

Анника глубоко вздохнула и набрала номер.

— Добрый вечер, — сказала она, услышав сонный мужской голос. — Меня зовут Анника Бенгтзон. Я — корреспондент газеты «Квельспрессен». Не знаю, правильно ли я набрала номер. Мне нужна профессор Биргитта Ларсен из Каролинского института.

Человек хрипло дышал в трубку. Наверное, он был простужен.

— Что?

— Мне надо срочно поговорить с профессором Биргиттой…

— Биргитта, — сказал мужчина, видимо, лежащей рядом женщине, — с тобой хочет поговорить какой-то профессор.

— Что? — отозвался сонный женский голос.

Анника вздохнула и закрыла глаза. В трубке стоял невообразимый треск.

— Алло? — произнесла женщина, и Анника сразу поняла, что это не профессор Биргитта Ларсен.

— Простите, что потревожила вас в такой поздний час, — извинилась Анника. — Меня зовут Анника Бенгтзон. Я звоню из редакции газеты «Квельспрессен». Мне надо дозвониться до профессора Биргитты Ларсен из Каролинского института. Но вы не профессор Ларсен, не так ли?

— Кто? — переспросила женщина. — Что-то случилось с мамой?

— Нет-нет, с мамой все в порядке, — поспешила успокоить собеседницу Анника. — Просто я набрала не тот номер. Мне надо было дозвониться до другой Биргитты Ларсен. Простите, что побеспокоила вас.

Женщина с облегчением вздохнула.

— Ничего страшного, — сказала она и положила трубку.

Проклятье!

Она вошла на сайт www.infotorg.se и дошла до страницы, где можно было найти Биргитту Ларсен.

Триста восемнадцать результатов.

Так дело не пойдет. Надо подумать, как ограничить область поиска. Сколько ей лег? Где она живет? Как фамилия ее мужа, если она замужем?

Анника вслух застонала.

Подумав, она перешла в «Гугл».

Профессор Биргитта Ларсен. Искать.

Восемь тысяч семьсот результатов.

Статьи об ее исследованиях, научные работы, еще научные работы, разведение роз…

Разведение роз?

«Профессор с розовым хобби» — это был заголовок.

Статья была опубликована в «Садовых новостях».

«Профессор биофизики Биргитта Ларсен выращивает в своем саду розы. В ее уютном саду в Мелархёйдене к югу от Стокгольма»…

Анника посмотрела почтовые коды южного Стокгольма. Мелархёйден близ Хегерстена. Все почтовые коды начинаются на 129. Статья в «Садовых новостях» была напечатана три года назад, но Анника была уверена, что за это время Биргитта никуда не переехала. Не могла же она бросить свой любимый ухоженный розарий!

Она вернулась в Infotorg и ограничила поиск условием birgitta larsén 129. В яблочко!

Один результат. Биситтаргатан, дом семь. Мужа зовут Таге Фриберг. Его имя тоже значилось в телефонной директории.

Биргитта сняла трубку после первого же звонка.

— Это Анника Бенгтзон, — представилась Анника.

— Я так и думала, — ответила Биргитта Ларсен. — Я чувствовала, что ты позвонишь.

— Так, значит, ты не спишь, — сказала Анника. — Думаю, ты знаешь, почему я звоню.

Биргитта Ларсен громко высморкалась.

— Все это уже слишком, — шмыгнув носом, сказала она. — Я больше этого не выдержу. Все зашло слишком далеко.

Биргитта, хлюпая носом, разрыдалась в трубку. Анника сидела и терпеливо ждала.

— Ты знаешь, как это случилось? — спросила профессор. — Как он умер?

— Эрнст Эрикссон жил недалеко от меня, — ответила Анника. — Я полночи провела около его дома. Полицейские оцепили участок и обыскали весь дом. Думаю, что они подозревают убийство.

Биргитта снова расплакалась.

— Я так и знала! — закричала она. — Теперь они убили и Эрнста, я же говорила, Таге, я же говорила! Он был убит? Вы точно это знаете? Кто-нибудь говорил об этом?

— Нет, — ответила Анника, — но очень похоже, что его убили.

Биргитта замолчала и снова высморкалась.

— Я так и думала, — шепотом сказала она. — Как только позвонил Сёрен, я сразу об этом подумала. Теперь они от него избавились, как я и думала, как я и думала…

— Кто эти они? — осторожно спросила Анника.

— Господи, если бы я знала, — трезвым и спокойным голосом произнесла Биргитта. — Если бы я это знала, то не было бы никаких проблем. Их можно было бы просто схватить и арестовать, не так ли?

— Думаю, что да, — согласилась Анника. — Что тебе сказал Сёрен?

Речь шла о Сёрене Хаммарстене, вице-председателе комитета.

— Он сказал, что сын Эрнста нашел отца утопленным в ванне и что полицейские увезли на допрос Ларса-Генри, как будто он мог иметь к этому делу какое-то отношение…

Анника напряглась. Значит, у полиции уже есть подозреваемый?

— Но он же мог просто уснуть в ванне, — продолжала Биргитта. — Я скажу, только не пишите об этом на первой полосе. Эрнст порой сильно пил. И, кроме того, на мой взгляд, он сильно увлекался циталопрамом. Когда он добавлял виски, то совершенно терял контроль над собой.

— Как, например, в прошлую субботу после семинара? — спросила Анника.

Биргитта еще раз высморкалась и громко фыркнула.

— То, что там творил Ларс-Генри, было не для протокола. О нем надо заботиться теперь, когда нет Каролины, но это очень тяжело, поверь мне.

— Почему ты должна отвечать за Ларса-Генри? И почему за него отвечала Каролина?

Профессор шмыгнула носом и снова высморкалась.

— Все это на самом деле так отвратительно, — сказала она. — Ты и в самом деле уверена, что его убили? Может быть, это ошибка? Может быть, он просто заснул в ванне?

— Может быть, — ответила Анника. — Я поговорю с полицейскими, и, наверное, к завтрашнему дню ситуация немного прояснится.

— Спасибо за звонок, — сказала Биргитта.

«Это мне надо тебя благодарить», — подумала Анника.

— Звони мне в любое время, — сказала она и продиктовала Биргитте номер своего сотового телефона.


К. по-прежнему не подходил к телефону. Анника была на сто процентов уверена, что он на работе, но, видимо, находился в это время в другом помещении, а его сотового телефона у Анники не было. Пока она не смогла выудить из него номер.

Но зато у нее был адрес его электронной почты. Она воспользовалась этим и отправила К. провокационное письмо.

Долго ли Бролин будет удерживать Ларса-Генри Свенссона? Позвони мне. Анника.

Через тридцать секунд зазвонил сотовый телефон.

— Мы пока не сообщали о Бролин и определенно не собираемся ничего говорить о Свенссоне, — раздраженным тоном громко произнес детектив.

— Тогда что можно публиковать?

— На чьей ты стороне?

Анника посмотрела на часы.

— Я снова начала работать в газете три с половиной часа назад, и у меня осталось тридцать минут до представления в редакцию материала. Либо я пишу то, что есть на самом деле, либо пишу то, что думаю.

К. громко застонал.

— Ладно. Можно говорить о Бролин, но не о Свенссоне.

— Как насчет какого-то человека, которого ночью увезли на допрос?

— Какого черта? Конечно можно.

— Это было убийство? — спросила Анника.

— На сто процентов.

Несколько мгновений оба молчали.

— Ты исключаешь случайную смерть? — спросила Анника. — Внезапную болезнь? Самоубийство?

— Из всех случаев самоубийства, что я видел, этот будет труднее всего объяснить, — усмехнулся К. и положил трубку.

Анника написала тридцать строк о том, что за последние полгода убивают уже второго председателя Нобелевского комитета. О том, что, по неподтвержденным сведениям, один из родственников обнаружил Эрнста Эрикссона мертвым, и о том, что полиция полностью убеждена, что это было убийство. Потом следовало краткое описание места преступления и работы полиции. Анника написала также, что расследовать это убийство, как и убийство на нобелевском банкете, будет Линда Бролин. Это согласуется с тем фактом, что полиция уже допрашивает первого подозреваемого.

Она отправила текст в редакцию тотчас позвонила Янссону и молча ждала, когда он прочитает его до конца.

Теперь ночной редактор не вздыхал.

— Ты права, — сказал он. — Это горячая новость. Убираем Мадлен с первой полосы. Достаточно будет с нее маленькой рамки.

— Вы уже подготовили некролог «Памяти Эрнста Эрикссона»?

— Будем считать этот вопрос решенным.

Положив трубку, Анника принялась смотреть в окно.

Дождь прекратился, наступил рассвет. Было слышно, как поют птицы в живой изгороди Вильгельма Гопкинса. Анника напрягла слух и услышала, как спит ее семья. За стеной ритмично дышал Томас. Эллен хныкала во сне. Что ей снится? Наверное, слышит биение своего маленького сердечка.

Она расслабилась, и усталость тут же навалилась ей на плечи невыносимой тяжестью. Мысли путались, слова ускользали, все тело болело, а голова налилась свинцом.

«Господи, — подумала Анника, — мне надо лечь спать».

Она пошла в ванную, разделась, почистила зубы и скользнула в кровать рядом с Томасом.

Он не проснулся.


Вода в ванне была серой от грязи. В воде, словно водоросли, плавали длинные волосы, прилипая к стенкам и поднимая маленькие, волны на поверхности.

Анника стояла в двери и смотрела на ванну. Она не хотела здесь находиться, не хотела этого видеть. Это было свыше ее сил.

— Это теперь твое задание, — сказал откуда-то сзади Андерс Шюман. — Если хочешь остаться в газете, поторопись.

Она знала, что он прав, и торопливо шагнула в ванную.

В ванне лежала женщина. Это ее волосы плавали в воде, словно водоросли. Нет, скорее они были похожи на водяных змей.

— Надо вызвать полицейскую перевозку, — пробормотала Анника, но в этот момент женщина открыла глаза.

Глаза были без радужек — белые и пустые глаза, как у римских статуй.

Аннике хотелось закричать, но голос перестал ей повиноваться — все звуки застряли в горле. Она решила бежать, но, обернувшись, увидела, что дверь исчезла. Вместо нее была выложенная простой плиткой стена.

Женщина села в ванне и уставилась На Аннику слепыми глазами. Женщина была голая, все ее тело было покрыто слизью. Она пыталась что-то сказать, но изо рта ее вырывалось лишь нечленораздельное шипение, и Анника вдруг поняла, что это Каролина фон Беринг.

Затаив дыхание, Анника прижалась спиной к стене.

— Я не понимаю, — пролепетала она. — Я не понимаю, чего ты хочешь.

В груди Анники что-то произошло. Она снова обрела способность дышать. Ею овладела такая легкость, что показалось, будто она сейчас взлетит.

— Оставь меня в покое! — закричала она. — Дай мне жить! Это не моя вина!

Ее крик эхом отдавался в крошечном помещении, она снова попыталась бежать, но ей преградила путь другая женщина. Это была София Гренборг, синюшно-бледная и холодная как лед. Она открыла рот — зияющий черный провал, и оттуда раздался страшный хрип.

— Он любит одну меня! — каркнула София.


— Анника, что с тобой?

Томас, склонившись над женой, неистово тряс ее за плечо.

— Ты меня слышишь, Анки? Ты заболела?

Анника отвернулась от страшной, бледной Софии Гренборг и стала смотреть в другую сторону, на кафель.

— Что? — спросила она.

— Анника, проснись. Мне надо ехать на работу.

— А как быть с Калле? — сказала Анника, зажмурив глаза.

Томас сел рядом с ней и вздохнул.

— Сегодня он должен остаться дома.

Несколько секунд Анника лежала неподвижно, чувствуя, как ее снова неудержимо клонит в сон.

— Сегодня у меня первый рабочий день, — произнесла она сонно. — Я не могу сегодня остаться дома.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Томас. — Ты и так работала всю ночь. Когда ты легла спать?

Анника заставила себя спустить ноги с кровати и отбросила в сторону одеяло.

— Сегодня мой первый рабочий день после шестимесячного отпуска, — сказала она. — Я не могу остаться дома, во всяком случае сегодня.

— Но ты же теперь можешь работать дома! — воскликнул Томас, вставая. — Тебе же дали ноутбук и все такое!

От усталости перед глазами Анники мелькали разноцветные огоньки. Черт! — она не могла сейчас вести этот спор, сейчас, когда изо всех сил пыталась использовать свой мозг отнюдь не для домашней работы!

— Я не могу! — закричала она. — Я не могу сейчас заниматься всей этой ерундой, когда у меня есть веские причины уехать из дома!

Она схватила халат и решительно пошла в ванную, чувствуя тошноту и головокружение. Войдя в ванную, она поняла, где была несколько минут назад. Мертвая Каролина фон Беринг по-прежнему лежала в ванне. Анника отпрянула и вернулась в спальню.

— Ты говорил, что будешь работать до того, как представишь министру свое предложение на совещании, — сказала она. — Это было вчера, а теперь ты говоришь, что тебе опять надо идти на твою проклятую работу. А как же я? Кто подумает обо мне? Когда наступит моя очередь?

Томас, неся свой пиджак, прошел мимо жены в кабинет.

— Твоя очередь? — повторил он. — Ты и так уже завладела всем столом. Посмотри, твоими бумагами завалены все мои памятные записки.

— Прости, ради бога! — взвизгнула Анника, подбежала к столу и схватила свой блокнот. — Прошу прощения! Я так виновата! Прости, что я захватила клочок твоего стола! Прости за то, что я вообще существую!

— Я ухожу, — сказал Томас, направившись к лестнице.

Анника бросилась ему наперерез и вытянула вперед руки, глядя мужу в глаза. Халат сполз с плеч, она стояла перед Томасом практически голая.

— Никуда ты не пойдешь!

Глаза Томаса налились кровью от гнева.

— Я уйду, даже если мне для этого придется отодвинуть тебя силой, — сказал он.

— Я не могу одна справиться с хозяйством, — заявила Анника. — Убирать, готовить, стирать, отвечать за детей, работать полный день и не оставлять следов в кабинете. Даже ты мог бы это заметить!

Томас, тяжело дыша, смотрел ей в лицо. Потом стиснул зубы так, что побелели скулы. Он взял себя в руки, успокоился и несколько раз вздохнул. Эти вздохи были больше похожи на всхлипывание.

— О господи, — сказал он, повернулся и, прикрыв глаза рукой, пошел назад в спальню.

Она смотрела ему вслед, на пиджак, обтягивающий широкие плечи, на темные джинсы, на сияющие ботинки.

— Томас… — Она догнала его и обвила руками за талию. — Прости, прости меня. Я не хотела кричать…

Он обернулся, притянул ее к себе, целуя волосы и легонько покачивая в объятиях.

— Это моя вина, — сказал он. — Прости. Конечно, я понимаю, что именно сегодня ты не можешь остаться дома.

Он отодвинул ее от себя и серьезно посмотрел ей в глаза, но Анника отвела взгляд.

— Но ты же вообще не спала. Нельзя в таком виде выходить в первый день на работу.

Она просунула пальцы за пояс его брюк и выпростала рубашку, обнажив полоску горячей красной кожи, и поцеловала его в шею.

— Я же люблю тебя, — прошептала она. Наверное, она только подумала это, потому что Томас ничего не ответил.

Он провел пальцами по ее волосам, и Анника впервые за долгие годы вдруг ощутила желание, как это было с Боссе.

— Почему вы кричите?

В дверях стояла Эллен, сжимая в ручках Поппи и Людде.

Нет, подумала Анника, оседая на пол, только не сейчас.

— Вы ссоритесь?

Томас отпустил Аннику, подошел к дочке и поднял ее.

— Нет, мы уже не ссоримся, — сказал он. — Как ты хочешь — поехать в садик или остаться дома с папой и Калле?

— Дома, с папой! — закричала Эллен и обвила ручонками шею Томаса.

Анника прислонилась спиной к дверному косяку. Спальня кружилась у нее перед глазами.

— Пойду еще часок посплю, — сказала она, но ее никто не услышал.


Дети рисовали за обеденным столом. За окном светило яркое солнце, оконные переплеты отбрасывали на дубовый паркет четкие квадратные тени. Дверь на террасу была приоткрыта, с улицы доносилось жужжание насекомых и аромат травы.

Томас сидел у бара на кухне с утренней газетой и чашкой кофе и счастливо вздыхал. Крамне все понял, когда Томас позвонил ему и сказал, что сын неважно себя чувствует, и даже выказал сочувствие.

— Бедняга, — сказал Крамне, и было непонятно, кого он имел в виду — Калле или Томаса.

Как будто посидеть дома с собственными детьми — это наказание, думал Томас.

Совсем это не наказание, даже наоборот.

Весь день с газетой и журналами и немного спорта по телевизору — это очень даже неплохо.

— Папа, — обиженно закричал Калле, — она взяла мою ручку!

Томас оторвался от передовицы и взглянул на обеденный стол.

— В чем дело?

— Она взяла коричневую ручку, а она моя.

— Но я же рисую деревья, — объяснила Эллен, от усердия высунувшая язык.

Сын перегнулся через стол и ударил сестренку кулаком по голове. Девочка выронила ручку и схватилась за голову, издав вскрик, перешедший в протяжный вопль. Калле с торжествующим смехом схватил ручку.

— Папа! Он меня стукнул!

Томас отложил газету и подошел к столу.

— Послушай, — сказал он, усаживаясь рядом с Эллен. — Мы же не хотим провести весь день в ссорах, правда? Мы же хотим хорошо провести время друг с другом.

— Она первая начала, — самодовольно заявил Калле, рисуя ручкой длинные коричневые линии.

Эллен плакала, а Томас гладил ее по волосам.

— Ладно, ладно, малышка, — сказал он, беря дочку на руки. — Все еще больно? Хочешь, я подую, и все пройдет?

— Он меня ударил, папа! Он сильно меня ударил!

— Я знаю, — ответил Томас и принялся дуть на волосики Эллен.

Спустилась Анника, одетая и при макияже, с плотно набитой сумкой через плечо.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Ничего, — ответил Томас.

Эллен выскользнула из его рук и подбежала к Аннике.

— Калле сильно ударил меня вот сюда.

Она показала на темя, Анника поставила сумку на пол и внимательно рассмотрела ушиб.

— О, у тебя уже растет шишка, — сказала она. — Так дело не пойдет.

Она поцеловала дочку и подошла к Калле, повернула к себе стул, на котором он сидел, и заставила его встать и посмотреть себе в глаза.

— Ты не имеешь права бить свою младшую сестру, — сказала она.

— Но это она…

— Тихо! — прикрикнула Анника на сына. — Ты вообще не имеешь права ее бить. Какой же ты мальчик, если бьешь девочек? Ты меня слышишь? Ты меня слышишь?

— Да, — ответил Калле, опустив голову.

— Успокойся, — сказал Томас, но Анника пропустила этот совет мимо ушей.

— Смотри мне в глаза, — сказала она сыну, и он посмотрел на мать из-под челки. — Калле, ты должен перестать лгать и сваливать на других свою вину и перестань драться с Эллен. Тебе же не нравится, когда другие дети тебя обижают? Как ты думаешь, как чувствует себя сейчас Эллен?

Он снова опустил голову.

— Она огорчилась, — сказал он.

Анника привлекла его к себе и прижала на несколько секунд.

— Ну все, я пошла на работу, — сказала она, но Калле вдруг порывисто обнял ее за шею.

— Нет! — закричал он. — Останься дома, мама! Побудь со мной сегодня!

— Но папа же дома, — сказала Анника, и мальчик бросил на отца быстрый застенчивый взгляд, но потом снова прижался к матери, зарывшись лицом в ее волосы.

— Я хочу остаться с тобой, мама, — упрямо повторил он.

Она мягко освободилась из его объятия и посмотрела на Томаса.

— Стоило бы вытереть стол, прежде чем дети сели рисовать, — заметила она. — Они потом носят рисунки по всему дому, а мы удивляемся, откуда на стенах пятна.

Томас вдруг почувствовал безмерную усталость. Его словно хлестнули грязной мокрой тряпкой.

— Иди на работу, — сказал он, встал и отвернулся.

Она вышла, не сказав ни слова. Он подождал, когда за женой захлопнется дверь, и сел за кофе.

Она никак не может удержаться. Надо же, напомнила, что надо вытереть стол. Если бы она сама всегда убирала грязь. Вчера жены Ларссона и Альтина сложили грязные тарелки в раковину. Томас с раздражением отметил, что с утра никто так и не удосужился поставить их в посудомоечную машину.

Что она вообще сделала вчера для вечеринки? Купила какую-то готовую дрянь, подогрела в микроволновке! Она выставила себя полной дурой перед его коллегами и ужасно вела себя с соседом, а потом бросила его наедине с гостями, тарелками и прочим.

Он сильно разозлился, вспомнив все это: как она кричала на соседа, как жены коллег смотрели на нее, как мужчины предпочли сменить тему. К его удивлению, вечеринка затянулась до часу ночи. Крамне допил коньяк и попросил еще, но Альтин его остановил, напомнив, что им всем завтра надо быть на работе.

Может быть, так получилось, потому что был статс-секретарь. Томас понимал, что прокололся с его приглашением, но Халениус оказался компанейским парнем, и, наверное, только благодаря его присутствию вечер затянулся так надолго. Все было хорошо, потому что он оказался здесь.

Может быть, правда, они ждали возвращения Анники и нового скандала?

Он налил себе остывший, ставший безвкусным кофе.

Она больше не хочет заниматься с ним сексом.

Он давно не испытывал такого сексуального желания, даже когда все было плохо с Элеонорой. Во всяком случае, после ссор его бывшая супруга не возражала против секса, но Анника после случая с Красной волчицей вообще перестала обращать на него внимание. Как будто она его ненавидит, как будто он ей противен.

Теперь вот она решила снова выйти на работу, как будто не понимает напряженного положения у него на работе. Сначала решила переехать, а теперь, когда ему надо сосредоточиться на своей карьере, он должен думать о красках и штукатурке.

«Интересно, теперь так будет всегда? Остаток жизни я проведу сидя здесь? Неужели я не заслужил чего-то большего?»

Томас почувствовал биение пульса на шее и решил отложить эти вопросы. Он слишком устал и слишком много выпил вчера. Он взял газету и снова принялся читать передовицу.

Кто знает, может быть, сегодня она придет домой с едой, потом они поужинают и займутся сексом, как в старые добрые времена.

В передовой статье речь шла об откликах на обсуждение его предложения о прослушивании. Ассоциация адвокатов выступила против, так же как и парламентский омбудсмен. Они раздули кадило, считая, что есть все объективные основания для того, чтобы зарубить предложение целиком.

«Но ничего, мы знали, что так и будет», — подумал Томас. Газетчики сами не понимают, о чем пишут.

— Папа, — позвала его Эллен.

Томас вздохнул.

— Что?

— Я хочу пить.

Он недовольно поморщился, но отложил газету, взял стакан и налил воды из фильтра. Поставив стакан перед дочкой, снова взялся за газету.

— Я хочу газировки.

— У нас нет газировки, — ответил Томас. — Попей простой воды, если хочешь пить.

В передовице предложение раскритиковали, утверждая, что оно нарушает неприкосновенность личности и что в предложенных методах нет необходимости, потому что они неэффективны. Газета писала, что вся директива ЕС о недостаточности данных высосана из пальца, и…

— Папа! — снова позвала его Эллен.

— Что еще?! — воскликнул Томас, отбросив газету.

Девочка округлила глаза и раскрыла рот. Ничего не сказав, она подхватила Поппи и Людде и поднялась по лестнице в свою комнату.

— Что у нас будет на обед? — спросил Калле.

Томас прикрыл рукой глаза и застонал.


Спикен сидел на своем месте, положив ноги на стол.

— Кем был этот убитый? — спросил он, не подняв головы.

— Второй председатель Нобелевского комитета, убитый за последние полгода, — ответила Анника.

Спикен театрально вздохнул.

— Да, — сказал он. — Это написано в газете. Что-нибудь еще?

— Я только что пришла, — напомнила Анника. — Не прошло еще и пятнадцати секунд.

Он метнул на нее быстрый взгляд, сбросил ноги со стола, ухватился за стол и подъехал к нему на крутящемся стуле.

— Мне кажется, что это совершенно тухлая история, — сказал он. — Последи за этим делом сегодня, но не вздумай писать роман для завтрашнего номера.

— Мне казалось, что я больше не работаю в отделе криминальной хроники, — сказала Анника, взяв со стола Спикена грушу.

Руководитель новостного отдела, проявив неожиданную быстроту реакции, протянул вперед руку и схватил грушу.

— Не трогай! — воскликнул он.

Анника несколько секунд смотрела на Спикена и поняла, что он действительно немного похудел.

— Спикен, — воскликнула она, — ты на диете!

— Берит сейчас занята другим сюжетом, — сказал он, откусывая сочную мякоть. — Там есть неплохая зацепка. Перекинься с ней парой слов, может, она что-нибудь посоветует…

Анника подняла с пола сумку и пошла к Берит.

— Привет, — сказала она, шлепнувшись на пустующее место Патрика. — Что здесь делается?

Берит посмотрела на нее поверх очков.

Вчера ночью ты поработала на славу. Утерли нос конкурентам — их парень, Боссе, не смог ничего добыть. Кстати, он вообще там был?

Анника почувствовала, что краснеет.

— Да, но они приехали слишком поздно.

— Кого увезли на допрос? — спросила Берит.

— Одного профессора из Каролинского института, — ответила Анника. — Он немного ненормальный. Вбил себе в голову, что его долг — угрожать людям и говорить им в глаза, что они не правы. Он, кроме того, креационист.

— Кто? — переспросила Берит.

— Считает, что в науке есть место Богу. Что у тебя за сюжет?

— Джемаль, — ответила Берит. — Отец семейства из Бандхагена.

Анника кивнула — да-да, она помнит.

— Это какое-то сумасшествие, — возмутилась Берит. — Шведское правительство решило депортировать его из Швеции, и наши ребята не стали терять время даром. Агенты ЦРУ той же ночью посадили его на самолет в Бромме.

Анника не скрывала скепсиса.

— ЦРУ? — поморщилась она. — Это похоже на плохой фильм.

Берит сняла очки и придвинулась ближе к Аннике. Заговорила тихим, напряженным шепотом:

— Американские агенты в масках взяли его из какого-то помещения аэропорта в Бромме. Они разрезали на нем одежду, заглянули ему в рот и в задницу, вставили в задний проход свечку и надели на него памперсы. Потом натянули ему на голову мешок и поволокли в свой самолет. Его приковали к фюзеляжу и в таком виде доставили в Амман.

У Анники от удивления открылся рот.

— Кто санкционировал весь этот ужас? — спрос