Book: Бесследно исчезнувшая



Бесследно исчезнувшая

Лиза Марклунд

Бесследно исчезнувшая

Купить книгу "Бесследно исчезнувшая" Марклунд Лиза

LIZA MARKLUND

LYCKLIGA GATAN


© Liza Marklund 2013

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформ ление, «Центрполиграф», 2016

Пролог

Человек способен воспринимать боль до определенного предела. Потом он отключается. Сознание гаснет мгновенно, подобно тому, как срабатывает предохранитель в перегруженной электросети.

Удержаться по нужную сторону этой границы позволят только трезвый расчет и умение чувствовать ситуацию.

Мужчина с молотком в руке рассматривал лежащего на кровати индивида без намека на раздражение.

– Тебе решать, – сказал он. – Мы закончим, когда захочешь.

Реакции не последовало. Но мужчина был абсолютно уверен: его прекрасно слышат. Как раз этот клиент (он обычно думал обо всех тех, с кем ему поручали поработать, именно таким образом) оказался довольно приличным экземпляром homo sapiens. Хорошо развитая мускулатура, здоровый цвет кожи, тонкий слой подкожного жира. Кроме того, идеологически подкованный и готовый бороться за свои убеждения, что уже само по себе обещало сложное задание. Сейчас индивид прекратил трепыхаться, он неподвижно лежал на кровати в брюках и рубашке. Скотч вокруг запястий и лодыжек больше не требовался, остался только закрывавший рот.

Мужчина посмотрел на своего брата-близнеца, собственную точную копию, стоявшего по другую сторону кровати, и они кивнули друг другу. Брат-близнец склонился над ящиком с инструментами и после недолгих поисков извлек одетой в перчатку рукой шило. Мужчина с молотком в очередной раз кивнул, одобряя такой выбор.

Потом он на короткое время закрыл глаза, чтобы сфокусироваться на дыхании и убедиться, что тело полностью подвластно ему, и в какое-то мгновение остро ощутил нехватку своего «магнума».

Но куда деваться, если они целиком и полностью отказались от использования в качестве рабочего инструмента огнестрельного оружия. Оно производило шум, несмотря на глушитель, и теперь ему хотя бы не требовалось больше беспокоиться об ухудшении слуха, которое этот шум в первую очередь влек за собой. (Одно время обсуждалась идея, чтобы они носили наушники, но от нее отказались, поскольку те слишком бросались в глаза.) Опять же общество бурно реагировало на вид огнестрельного оружия, в то время как на веревки и ящики с обычным набором слесарного инструмента никто внимания не обращал.

Он заметил, что его мысли ушли в сторону, и дружелюбно, но решительно вернул их к проблеме дыхания. Потом открыл глаза и посмотрел на клиента.

– Сейчас ты получишь шанс ответить, – сказал он мягко. – Если закричишь или сделаешь какую-то глупость, тебе будет больно.

Клиент никак не отреагировал. Его глаза оставались закрытыми, а дыхание через нос – тяжелым. Мужчина оторвал скотч на несколько сантиметров, только приоткрыв уголок рта.

– Ты готов? – спросил он. – Твои неприятности могут сразу же закончиться.

Он отклеил ленту еще немного. Его подопечный втянул воздух ртом, и из его горла вырвался булькающий звук. Он закашлялся, брызги слюны вылетели наружу через узкую щелку между губами.

Мужчина наклонился к уху клиента, прошептал вкрадчиво:

– Где она?

Дыхание клиента стало прерывистым. Он явно услышал вопрос, его глазные яблоки задвигались интенсивнее под тонкими веками, тело напряглось.

Мужчина наклонился еще ниже.

– Что ты сказал? – прошептал он. – Я не расслышал…

Клиент попытался говорить, его кадык дернулся. Результат этих усилий скорее напоминал стон, чем слова.

– Не… знаю…

Мужчина вздохнул и увидел, что его копия сделала то же самое.

– Печально, – сказал он и прижал скотч ко рту клиента. Его нижняя сторона стала влажной от слюны и отказывалась приклеиваться, в следующий раз стоило использовать новую полоску. – Тогда посмотрим, как у тебя все выглядит под рубашкой, – сказал мужчина и расстегнул пуговицы на ней.

Две слезы побежали по щекам из закрытых глаз клиента.

– Попытайся не плакать, – сказала точная копия мужчины с молотком. – Носовые проходы распухнут, тебе будет трудно дышать.

Клиент постарался последовать данному ему совету. Это был хороший знак. Мужчина с молотком осторожно дотронулся до ребер клиента, и тот застонал при его прикосновении. Синяк распространился вниз вдоль бока и в сторону пупка, четко обозначились места переломов под кожей.

– Сейчас мы займемся третьим, – сказал мужчина и поднял свой инструмент.

Его копия оттянула вверх веко клиента, зрачок уменьшился, когда свет попал в глаз. Рефлексы работали. Мужчина с молотком провел пальцами по груди клиента, тщательно выбрал место и нанес в меру сильный удар. Ребро сломалось с глухим, напоминавшим щелчок звуком, тело вздрогнуло. Дыхание участилось и стало поверхностным, индивид на кровати вот-вот мог потерять сознание снова.

Брат-близнец наклонился на клиентом:

– Тебе просто надо рассказать. Потом все закончится.

Глаза клиента закатились, так что виднелись одни белки. Брат-близнец крепче сжал шило в руке.

– Где Нора?


Мы стояли в саду под яблонями. Была весна, цвели деревья, яркий солнечный свет пробивался сквозь кроны. Я помню звук шмелей среди листвы. Утром прошел дождь, и его капли еще прятались в развилках ветвей. Я прижимала к себе моего малыша, ему исполнилось всего пять дней. Исака, моего первенца. Я кутала его в одеяло от ветра, а Ингемар обнимал нас обоих. Я помню ощущение нежной кожи сына на своей щеке, его запах, руки мужа вокруг моих плеч. Мы стояли там, плотно прижавшись друг к другу, все трое, и для нас тогда не существовало ничего более важного на всей земле.

Это воспоминание часто посещает меня. Когда мне надо представить картинку абсолютного счастья, я вижу себя с Исаком и Ингемаром под яблоней, ведь именно такое ощущение у меня вызывает эта сцена.

Понедельник. 13 мая

Прежде всего она обратила внимание на тишину. Собака молчала. Обычно псина стояла рядом с гаражными воротами и заходилась лаем, просто бесновалась, натягивала цепь, пока ошейник не начинал давить ей на горло, превращая ее лай в громкий хрип.

Она всегда считала эту псину немного ненормальной. Будь собака человеком, ей бы точно поставили диагноз, в этом у нее не было сомнения. Хотя собака выглядела красивой – черная блестящая шерсть, большие сильные лапы, – общую картину портили косые глаза и слишком крупные зубы. И вообще псина производила впечатление неконтролируемой и опасной. И, не услышав лая, она испытала мимолетное и неясное облегчение.

Это ощущение исчезло, когда она подошла к задней двери и обнаружила, что та не заперта. Она открыла ее беззвучно и встала в дверном проеме, почувствовала, как поток сухого, хранившего домашнее тепло воздуха ударил ей в лицо.

Каждый шорох громом отдавался в тишине. Потом она уловила запах. Он не был отталкивающим, просто каким-то чужим. Немного сладковатым и одновременно резким. Явно посторонним.

Она шагнула в чулан-прачечную и как можно тише закрыла за собой дверь. Ее беспокойство усилилось. По-прежнему было очень тихо. Она слышала, как удары ее собственного сердца эхом отдаются в голове.

Она медленно наклонилась и бесшумно сняла сапоги. Вокруг них уже натекла небольшая лужица. Рефлекторно потянулась за лежавшей на скамье тряпкой и вытерла воду. Ее домашние тапочки стояли рядом со стиральной машиной, но она почему-то не стала их надевать. Сунула перчатки в карманы пальто, сняла его, а затем вместе с шапкой и шарфом повесила на крючок рядом с задней дверью. Туда же пристроила и сумочку. И в одних носках направилась в сторону кухни. Запах усилился.

Над мойкой горел свет.

«Третье несоответствие, – подумала она. – Собака, задняя дверь, освещение мойки. Экологическое сознание. Надо беречь окружающую среду. Экономить электричество. Репутация даже в такой мелочи важна для политика. Быть хорошим примером для избирателей, образцом для них».

Она выключила освещение, обошла мойку и вошла в прихожую.

Там лежала собака.

Сначала она решила, что это другой пес. Он выглядел таким маленьким. Смерть как бы высосала его изнутри. Вся та энергия, которую он излучал при жизни, покинула его, и сейчас он напоминал брошенную на ковре тряпку с персидским узором. Ей обычно не удавалось навести нужную чистоту при помощи пылесоса, всегда приходилось использовать еще и роликовую швабру. Кровь собаки не впиталась в искусственные нити, а растеклась сверху и, высохнув, превратилась в коричневую лепешку.

Ее дыхание участилось. Под мышками выступил пот, как с ней обычно случалось, когда уровень шума зашкаливал, если, например, ученики ее старой школы уставали смотреть в книги и принимались стучать каблуками по полу. Она попыталась взять себя в руки.

Она никогда не любила эту собаку. Ее звали Стефан. Как можно дать животному такое имя?

Она продолжила путь, почти прижимаясь к стене, и вышла в гостиную. Шторы были опущены. Она моргнула несколько раз в темноте. Там было пусто, воздух застоявшийся, спертый. Она сглотнула комок в горле. Ей надо убираться отсюда. Немедленно.

Собаку наверняка убили. Не о несчастном же случае шла речь. Но зачем кому-то понадобилось это делать?

Послышался какой-то звук. Кто-то стонал. Или, пожалуй, кашлял. Глухой звук. Мужчина.

Она замерла на полушаге.

Звук долетал откуда-то сверху, из спальни.

Она посмотрела в направлении лестницы.

Муж не должен был увидеть ее. Как она смогла бы объяснить свое здесь нахождение? Впрочем, дверь стояла открытой, незапертой. Кто угодно мог войти.

Она снова бросила взгляд на собаку.

Он, наверное, и убил ее? Зачем ему это понадобилось? Что-то случилось с детьми? А вдруг они находятся там, наверху?

Она вроде бы услышала какой-то шум на втором этаже, но, возможно, ей показалось.

Как же поступить? Дом должен был стоять пустым. Запертым и без света.

Она оставалась в прихожей несколько минут или того меньше. Потом вытерла взмокшие ладони о брючины, быстро прошла мимо собаки и поспешила вверх по лестнице, прежде чем успела передумать. Она перешагнула пятую и седьмую ступеньки, которые скрипели.

Дверь в детскую комнату была закрыта, она осторожно отворила ее, знала, что та не скрипнет. Сама смазала петли маслом всего несколько недель назад. Жалюзи с кроликами оказались опущенными. Игрушечные зверюшки лежали в своих кроватках. Детские же кровати, Исака, Самуэля и малышки Элизабет в самом дальнем от окна углу, застелены и нетронуты. Она вздохнула с облегчением, закрыла за собой дверь и направилась к большой спальне.

Главу семьи она обнаружила на двуспальной кровати, если, конечно, это был он. Она видела его лишь на свадебной фотографии и сейчас не могла узнать. Рот был открыт, передние зубы отсутствовали. Тело лежало в неестественной позе, она и представить не могла, что руки и ноги могут принять такое положение. Он был в брюках и рубашке. Никаких носков. Подошвы ног сплошь в ранах.

Она уставилась на мужчину и почувствовала, что ее тело наполняется тяжестью и теплотой, они исходили откуда-то изнутри и, вырываясь наружу, не давали ей нормально дышать.

Кто-то сделал это с ним. А вдруг изувер еще находится в доме?

Из горла мужчины послышался булькающий звук. У нее начали подгибаться колени, она, покачиваясь, спиной вперед вышла в холл второго этажа, восстановила равновесие и, миновав детскую комнату, спустилась по лестнице, обогнула труп собаки, прошла в кухню и далее в чулан-прачечную. Пот струился по ее телу, когда она возилась с пуговицами пальто. Она плакала, запирая за собой заднюю дверь, от тоски и, пожалуй, немного от чувства вины.


Лифт звякнул, затормозил и с характерным звуком распахнул двери. Нина Хофман с сомнением посмотрела на цифровое табло: туда ли она приехала?

Она шагнула наружу; двери закрылись у нее за спиной. Глухой низкий звук поведал о том, что лифт исчез, растворился в этом герметично закрытом здании. Она осталась одна в тишине.

Ну, все правильно, нужная лестничная площадка и нужный этаж.

Слева от нее находилась стеклянная дверь с сигнализацией и кодовым замком.

Нина подошла к ней и нажала на кнопку, которая, по ее мнению, служила звонком. Никакого звука.

Она стояла и ждала, во рту у нее пересохло. Один из лифтов проехал мимо, она не смогла оценить, направлялся он вверх или вниз. На мгновение ей стало не по себе от этой неопределенности. Что, собственно, она делает? Неужели действительно собирается войти в ту же реку снова?

Потом она услышала приближавшийся приглушенный стук каблуков. По другую сторону стеклянной двери внезапно появилось лицо. Нина невольно отступила на шаг.

– Нина Хофман? – Перед ней стояла миниатюрная блондинка с пышными формами на высоких каблуках. Вылитая кукла Барби. – Добро пожаловать в Государственную криминальную полицию. Входи.

Нина шагнула в находившийся за дверью коридор. Потолок в нем оказался очень низким. Где-то жужжал вентилятор. Пол был отполирован до блеска.

– Мне надо пройти вводный курс, – объяснила Нина. – Ты, пожалуй, можешь подсказать, куда мне сейчас…

– Шеф нашей разведслужбы захотел сразу же переговорить с тобой. Ты знаешь, где он сидит?

Откуда ей могло быть это известно?

– Нет, – ответила она.

Кукла Барби объяснила.

На каждый шаг Нины пол реагировал глухим звуком, который, как ни странно, не сопровождался эхом. Она проходила мимо открытых дверей. До нее долетали обрывки разговоров. Дневной свет попадал внутрь через окна, расположенные под самым потолком. В конце коридора она повернула налево и попала в угловую комнату с видом на Бергсгатан.


– Входи, Нина.

Комиссар К. поднялся по служебной лестнице. Он покинул отдел насильственных преступлений полиции Стокгольма и стал шефом КРС Государственной криминальной полиции – Криминальной разведслужбы.

Она вошла в комнату, расстегнула куртку.

– Добро пожаловать в ГКП, – сказал он.

Это явно была стандартная фраза для приветствия новых сотрудников.

– Спасибо.

Она изучала мужчину, сидящего за письменным столом, стараясь делать это незаметно. Его пестрая гавайская рубашка резко контрастировала с окружающей обстановкой. Им приходилось общаться раньше, когда полицейского Давида Линдхольма нашли убитым (когда она нашла Давида убитым), и ей стало интересно, упомянет ли он об этом. Его письменный стол был абсолютно чист, за исключением кофейной чашки, ноутбука и двух тонких папок. Шеф КРС поднялся, обошел его и поздоровался с ней за руку.

– Уже научилась ориентироваться в нашем лабиринте? – спросил он и показал на стул для посетителей.

Когда бы она успела это сделать? Появилась здесь пять минут назад.

– Нет еще.

Нина повесила куртку на спинку стула и села. Стул оказался жестким и неудобным. Комиссар вернулся на свое место, отклонился назад и внимательно посмотрел на нее.

– Ты должна пройти вводный курс сегодня, не так ли?

Ей сказали, что на это уйдет целая неделя.

– Да, все правильно.

Он подтянул к себе одну из папок, надел очки, взял первую страницу и прочитал вслух из ее резюме.

– Школа полиции. Потом полицейский округ Катарины в Сёдермальме, стажер, аспирант, инспектор. Затем учеба снова, Стокгольмский университет, двести сорок пунктов по поведенческим наукам. Криминология, социальная психология, курс этнологии. – Он посмотрел на нее поверх очков. – Почему поведенческие науки?

«Потому что я запуталась, потому что хочу понимать людей».

– Это показалось… интересным.

– Ты говоришь по-испански, насколько я понял? И по-немецки, и по-португальски?

– Я выросла на Тенерифе. Мой отец по национальности немец. Я понимаю по-португальски, но говорю не особенно хорошо.

– Английский?

– Угу.

Комиссар закрыл папку.

– Принимая эту должность, я настоял на праве набрать сюда немного моих собственных людей. И хочу видеть тебя здесь.

Она не ответила, лишь внимательно наблюдала за ним. Что он имел в виду? Почему упомянул ее образование?

Комиссар отложил в сторону папку и сдвинул очки на лоб.

– Почему ты закончила в Катарине? И решила начать снова?

Нина молча смотрела на него какое-то время.

«Потому что несколько поколений моей семьи были связаны с криминалом. Потому что и я выбрала ту же стезю, хотя и двигалась с другой стороны. Потому что я застрелила моего брата на наркоферме в Марокко».

– Почувствовала, что хочу развиваться… и у меня есть опыт, чтобы принести пользу.

Комиссар кивнул снова, спокойно посмотрел на нее.

– Мы не используем здесь полицейский жаргон, – сказал он. – Ищем все нестандартное, у нас любые отклонения в почете. Нам нужны женщины, педики, черные, лесбиянки, академики, все, кто хоть чем-то отличаются от нормы.

Неужели он тем самым пытался шокировать ее? В таком случае ему требовалось попробовать что-то покрепче. Или он выяснял ее сексуальные предпочтения?

Нина не ответила.

Комиссар еле заметно улыбнулся.

– Поскольку ты квалифицированный полицейский, у тебя есть все профессиональные навыки, ты умеешь проводить допросы в той мере, насколько найдешь это необходимым. Но нам ты нужна в качестве оперативного аналитика. Тебе действительно так важно пройти вводный курс?



Нина посмотрела на него, ничего не ответив.

– Я имею в виду, что ты и так сумеешь справиться, Ламия организует для тебя пропуск и компьютер, а познакомиться с коллегами ты сможешь и потом.

Ламией звали встретившую ее блондинку.

Нина с удовольствием прошла бы вводный курс. Она сомневалась, справится ли с упомянутой комиссаром процедурой. Систему наверняка усовершенствовали за четыре года, прошедшие с тех пор, как она ушла из полиции.

Шеф КРС воспринял ее молчание как положительный ответ.

– Ты знаешь, кто такой Ингемар Лерберг? – спросил он.

На поиски в памяти у нее ушли доли секунды – ушедший в отставку политик.

– Конечно, знаю.

Комиссар открыл вторую папку и вернул очки на нос.

– Лерберга нашли избитым в его собственном доме в районе Солсидан в Сальтшёбадене, он вряд ли выживет. Мы получили просьбу о помощи от полиции Наки, у тебя есть там какие-то контакты?

«Солсидан, это же вроде комедийный телесериал?» – припомнила Нина.

– Нет, непосредственно ни с кем не знакома.

Комиссар протянул ей папку через письменный стол.

– Мы создадим следственную группу сегодня в течение дня, два-три человека для начала. Я хотел бы, чтобы ты прокатилась туда и посмотрела. Не бойся спрашивать, если у тебя есть какие-то вопросы, смотри на это как на первое задание.

Комиссар поднял на нее глаза и откинулся на спинку кресла.

– Мы соберемся в совещательной комнате завтра в девять утра. Возьми с собой все необходимое. Ламия организует для тебя машину.

* * *

Дом стоял уединенно в конце улицы, недалеко от маленькой станции.

Анника Бенгтзон выключила дворники, наклонилась вперед и, прищурившись, посмотрела сквозь ветровое стекло. Обдуватель гнал ей в лицо спертый теплый воздух, она отключила его и окинула взглядом улицу.

Полиция Наки оградила разворотную площадку и кусок дороги, весь земельный участок и часть соседского газона. Большинство других журналистов уже припарковали машины на обочине и либо сидели в жаре за запотевшими стеклами, либо болтались у ограждений. В первом новостном сообщении утверждалось, что Ингемар Лерберг мертв, но потом сообщение изменили на «получил тяжелые повреждения». Исходная ошибка, пожалуй, и объясняла столь неординарный интерес средств массовой информации. Убитый политик ведь всегда оставался убитым политиком, даже если он просиживал штаны в социальной комиссии Наки. А Лерберг вдобавок являлся скандально известным членом риксдага из тех, чьих фотографий всегда хватало в архиве.

Анника глубоко вздохнула. Насилие по-прежнему вызывало у нее панические атаки, почти столь же сильные, как и большие скопления журналистов.

Она решила не покидать машину как можно дольше.

Сам жилой дом находился в дальней части земельного участка, и его немного скрывали от дороги редкая живая изгородь из кустов сирени и несколько яблонь, сейчас насквозь пропитанных водой. А позади него возвышался каменистый холм, серо-желтый из-за торчавших из него гранитных валунов и чахлой растительности. В самой хибаре не было ничего особо примечательного. Покрашенную в красный цвет, с белыми углами, ломаной крышей, ее, вероятно, построили в 20-х годах прошлого столетия, но обновили, переделав фасад и поставив панорамные окна, в 70-х. Однако эта попытка осовременить внешний вид не совсем удалась. В любом случае постройка в подметки не годилась уже ставшей притчей во языцех шикарной вилле шефа новостей, и кому-то вряд ли удалось бы заработать дополнительные баллы на возмущении по ее поводу. Хотя с какой стороны посмотреть или, точнее, как написать. Ведь для ее проживавшей в Хеллефорснесе матери перестроенный деревянный домишко в Сальтшёбадене все равно представлялся роскошным особняком. Подобное могло сработать.

На какое-то мгновение Анника задумалась по поводу собственного столь прагматичного отношения к делу: откуда оно, интересно, возникло?

Лерберга отправили в больницу, вот и все, что она знала. На Ютьюбе уже выложили снятый на камеру мобильного телефона фильм, показывавший, как его увозили на «скорой». Пелле-фотограф пообщался с правообладателем и отправил письмо о возможности использовать фильм на сайте «Квельспрессен», однако проиграл более богатому «Конкуренту».

Дождь, похоже, не собирался прекращаться. Большой автобус телевизионщиков повернул на узкую улицу и припарковался так, что Анника больше не могла видеть дом. Придется выбираться наружу. Она выключила мотор, накинула капюшон куртки, повесила сумку через плечо, взяла треногу и вылезла из машины. Ветер сразу же вцепился в ее верхнюю одежду. Было ужасно холодно. Она коротко поздоровалась с сотрудниками ТВ-4 и «Моргонтиднинген», но сделала вид, что не заметила Боссе из «Конкурента», который разговаривал по мобильному телефону в стороне, у разворотной площадки. Анника посмотрела на часы. Конечно, дети не с ней на этой неделе, и отсутствовала необходимость следить за временем, но она в любом случае хотела убраться отсюда как можно быстрее. Джимми взялся приготовить еду на вечер, и она пообещала прийти домой к ужину. Да здесь и не было ничего эксклюзивного, того, что требовалось бы раскапывать, или необходимости кого-то разоблачать, всего лишь дежурная процедура. Получить несколько картинок для интернет-телевидения и интервью кого-либо из полиции, а потом попытаться склеить некую историю из кусочков фактов.

Избит в собственном доме. Получил тяжелые повреждения.

Анника установила треногу на улице перед ограждением, всего в нескольких метрах от репортера местного радио, достала из сумки и закрепила видеокамеру.

– Может, тебе подержать зонтик над камерой? – спросил радиорепортер, высокий худой мужчина, которого она узнала, пусть и не могла вспомнить его имени.

У него на спине была приемо-передающая аппаратура с четырьмя антеннами и маленькой мигающей лампой, из-за чего он походил на насекомое. Анника улыбнулась ему:

– Огромное спасибо. Хотя моя камера уже научилась плавать, да и, наверное, нырять…

– Совершенно бессмысленно, – согласился человек-насекомое. – И сколько будет лить? Должен ведь дождь кончиться когда-нибудь…

Она воткнула шнур микрофона в специальное гнездо, откашлялась, нажала на запись и встала перед камерой.

– Здесь, в центре этого идиллического района вилл Солсидан в Сальтшёбадене, сегодня утром нашли сильно избитым политика Ингемара Лерберга, – сказала она, глядя в объектив. – Его увезли на «скорой» в Сёдерскую больницу Стокгольма, и он, согласно поступающим оттуда данным, по-прежнему находится в критическом состоянии.

Анника посмотрела на радиорепортера:

– Уложилась секунд в пятнадцать, не так ли?

– Возможно, в четырнадцать, – сказал он.

Она опустила микрофон, подошла к камере и сняла на нее все вокруг: мокрые от дождя ограждения, толпу журналистов, силуэты, видневшиеся внутри дома сквозь опущенные занавески на втором этаже. Эти кадры она могла использовать в качестве иллюстраций, когда больше узнает о произошедшем. Репортер все еще держал над ней зонтик.

– А здесь не столь шикарно, как я думал, – высказал он свое мнение.

– Адрес, конечно, звучит прелестно, о домах такого не скажешь, – согласилась Анника.

Она выключила камеру и сунула ее в сумку. Репортер отвел в сторону зонтик.

– Ты знаешь, кто поднял тревогу?

– Нет, только то, что это произошло в 9.36.

Анника посмотрела в направлении дома. Не только парень с радио и шеф новостей ожидали чего-то грандиозного. Ингемар Лерберг был политиком, говорившим с активной жестикуляцией и большим апломбом, называвшим себя «бизнесменом» и часто позволявшим себе фотографироваться на борту больших яхт.

– Почему он ушел из риксдага?

– Какая-то история с налогами, – сказала Анника. – С его фирмой. – Она кивком указала в сторону гражданских автомобилей, стоявших перед ограждением. – ГКП?

– Похоже, – кивнул репортер.

Анника снова перевела взгляд на дом. На втором этаже зажегся еще один прожектор, от его резкого бело-голубого света капли дождя за окном заискрились, как маленькие звездочки.

– Если ГКП уже здесь, значит, наверху наверняка творится черт знает что.

– Или полиция Наки пожелала переложить ношу на других, – предположил человек-насекомое.

Она посмотрела на него. А эти новоиспеченные журналисты, оказывается, не так глупы.

– Анника Бенгтзон, – произнес голос за ее спиной.

У нее появилось неприятное ощущение в животе; она бросила взгляд через плечо, но не повернулась.

– Привет, Боссе.

У Анники просто не укладывалось в голове, как она могла когда-то увлечься таким идиотом.

– Как обычно, уже спозаранку пытаешься изменить мир?

Сейчас ей требовалось сделать выбор: либо проигнорировать его, что означало бы объявление войны, либо заговорить с ним, решив, что он не достоин ее возмущения. Она повернулась к нему с улыбкой:

– Как успехи на бирже, Боссе? Не все могут жить на дивиденды.

Боссе любил в кругу знакомых в Пресс-клубе рассказывать о своих безумных спекуляциях с акциями, а также с зачастую взятыми в долг деньгами. По его словам, в охоте в тех джунглях ему на редкость долго везло. Улыбка Боссе стала несколько более натянутой.

– Подумать только, а ты по-прежнему топчешься во всей этой грязи вместе с нами, простыми смертными.

Анника вопросительно приподняла брови.

– Ты же должна сидеть в государственном дворце в Норчёпинге, – продолжил Боссе. – Твой новый дружок явно ведь собирается положить конец иммиграции в Швеции?

До Анники уже доходили слухи, что ее новому бойфренду, Джимми Халениусу, предложили пост генерального директора миграционного департамента. Она театрально вздохнула:

– Боссе, ты разочаровываешь меня. Я думала, ты всегда держишь руку на пульсе.

– Там наверху что-то происходит, – подал голос парень с радио.

Анника быстро достала камеру, направила ее на дом и отрегулировала резкость. Несколько полицейских, двое в униформе и трое в гражданском, вышли на крыльцо. Среди них была молодая, хорошо одетая женщина. Стройная, с широкими плечами, узкими бедрами и длинными каштановыми волосами, лежавшими конским хвостом на спине. Анника почувствовала, как у нее перехватило дыхание, она не могла поверить своим глазам.

– Это же Нина Хофман! – присвистнул Боссе и кивнул в сторону женщины. – Она имела отношение к убийству Давида Линдхольма. Я думал, ее уволили.

Репортеры продолжили болтать, но Анника не слушала, о чем они говорят. Нина Хофман похудела. Она сняла голубые бахилы с туфель и направилась к одному из гражданских автомобилей, не обращая внимания на толпу журналистов.

Анника сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Они встречались в Марокко на ферме Фатимы неподалеку от Асилы. Вероятно, Анника знала о Нине и ее семье более чем кто-то другой.

Оставшиеся на крыльце полицейские продолжали разговор, один из одетых в гражданское мужчин энергично жестикулировал. Наконец он направился к представителям массмедиа. Журналисты кинулись к нему со своими микрофонами. Полицейский остановился в метре от ограждения и обвел их взглядом. Анника оторвала глаза от Нины и тоже направила на него камеру. Парень с радио тоже протянул вперед микрофон.

– Я могу подтвердить, что в находящемся у меня за спиной доме нашли Ингемара Лерберга в бессознательном состоянии, – сказал полицейский и снова обвел пресс-братию строгим взглядом. Благодаря воцарившейся тишине Анника могла слышать шум дождя. – Мы решили сообщить вам эти данные, – продолжил полицейский, – хотя даже кое-кто из его близких еще не проинформирован о случившемся.

– Кто не проинформирован?! – выкрикнула женщина с местного телевидения, стоявшая в самом конце группы.

Полицейский проигнорировал ее вопрос. Тонкий ручеек дождевой воды побежал вниз с его лба.

– Ингемара Лерберга увезли в Сёдерскую больницу, и его как раз сейчас оперируют, нас известили, что исход операции предсказать невозможно.

– Кто позвонил в центр экстренной помощи? – снова подала голос женщина с местного телевидения.

Анника перенесла опору на другую ногу. Полицейский начал раскачиваться на пятках.

– Расследование идет полным ходом, – сказал он. – Руководителем назначена Диана Розенберг, главный прокурор Наки. Мы подробнее проинформируем…

– Кто поднял тревогу? – Женщина с телевидения не сдавалась.

– Сигнал был анонимный, – сообщил полицейский.

– Звонил мужчина или женщина?

– Этого я не могу сказать.

– Не можешь или не хочешь?

Полицейский решил, что с него достаточно, повернулся и пошел обратно к дому. Его волосы прилипли к голове, куртка стала темно-полосатой от дождя.

– Вы видите какие-то мотивы этого избиения?! – крикнула женщина с местного телевидения ему вслед. – Лербергу угрожали? Есть признаки взлома?

Полицейский остановился и посмотрел на нее через плечо.

– Ответы на все вопросы – нет, – сказал он, вжал голову в плечи и поспешил к дому.

Анника опустила камеру и устремила взгляд сквозь толпу в сторону полицейских автомобилей. Она нигде не увидела Нины Хофман.

– Хочешь подвезу тебя до города? – спросила она парня с радио.

– Спасибо, но у меня еще в два прямой эфир.

– Ты слышала о Шюмане? – спросил Боссе.

Анника вопросительно посмотрела на него. Боссе выглядел как кот, только что проглотивший канарейку.

– Он обманом заполучил Большой журналистский приз. Дело касается серии статей об исчезнувшей миллионерше.

Анника приподняла брови:

– Откуда ветер дует?

– Новые данные из Интернета.

«Боже праведный», – подумала она.

– Это был телевизионный документальный фильм, – заметила она и выловила из кармана ключи от машины.

Боссе несколько раз удивленно моргнул.

– Не серия статей, – уточнила Анника. – Шюман получил приз за телевизионный документальный фильм. Оба раза.

Она направилась к машине, махнула рукой человеку-насекомому и залезла в салон. Пока обдуватель набрал обороты и высушил запотевшее с внутренней стороны ветровое стекло, Нина Хофман проехала мимо нее и исчезла за пеленой дождя.


Главный редактор Андерс Шюман изучал хорошо знакомую ему улыбку Ингемара Лерберга на экране своего компьютера: белоснежные зубы, ямочки на щеках, небесно-голубые глаза. Он стоял на причале перед большим танкером, распахнутая спортивная куртка, застегнутая на все пуговицы рубашка, ветер треплет волосы.

Чертовски приятный парень. Они знакомы лет десять, нет, пожалуй, больше – пятнадцать? Пару из них сидели вместе в программном комитете Ротари-клуба, хотя после разоблачения налоговых афер Лерберга («Квельспрессен», естественно, не могла принять какую-то особую точку зрения только из-за того, что ее ответственный издатель был братом-ротарианцем объекта исследования) встречались крайне редко.

У кого возникло желание так жестоко разобраться с ним?

Шюман обновил страницу с целью прочитать последние новости относительно избиения. Анника Бенгтзон выложила в «Твиттере» картинку с места преступления, похоже, средства массовой информации уделили огромное внимание данному случаю. И вроде бы не существовало мотива, никто не угрожал бывшему парламентарию, и следы взлома отсутствовали. Серьезная ситуация.

Он снова вернулся на домашнюю страницу Лерберга (или, точнее, его фирмы, www.itc.se для International Transport Consultans AB). Лерберг был хорошим бизнесменом, его деятельность касалась кораблей и судоходства, речь вроде шла о какой-то цифровой системе для координирования морских грузоперевозок. Кроме того, он занимался вопросом новой гавани в Сальтшёбадене, по-настоящему шикарной – для яхт и круизных судов.

Хотя, конечно, прежде всего он прославился как политик.

Шюман набрал в поисковике «лерберг политик сальтшёбаден». В самом верху оказались несколько попаданий из его собственной газеты, ему всегда доставляло удовольствие, если подобное случалось, даже если он точно знал, что они появлялись там, поскольку предназначались именно для него. Пробежал взглядом вниз по странице и почти в самом конце обнаружил выход на дискуссионный форум, заставивший его податься вперед:

«Слухи о власть имущих в Сальтшёбадене».

Вместе с именем Лерберга и многих других он увидел и свое собственное.

«Андерс Шюман, рыцарь истины».

О чем речь?

Он обычно не гуглил себя самого, не особенно часто во всяком случае. Но сейчас, сгорая от любопытства, кликнул по ссылке. Виньетка начала вращаться на экране, а потом на нем появилась его собственная фотография, сделанная на каком-то празднике. Он стоял с бокалом в руке и широко улыбался в камеру. Глаза слегка блестели. Могли, интересно, сделать снимок после очередных дебатов в Клубе публицистов, например?


«Мы знаем его, все знают его, наш герой, борец за правду. Он спасает нас от злоупотреблений и коррупции. Главный редактор и ответственный издатель «Квельспрессен».


Он наклонился ближе к экрану. Что это, черт возьми, такое?

«Конечно, кое-кто утверждает, что он продал свои моральные и этические принципы семейству владельцев и пожертвовал их на алтарь капитализма, когда ушел с государственного телевидения и возглавил наиболее несерьезный и шумный таблоид Швеции, однако «Свет истины» никого не осуждает за глаза, мы придерживаемся принципа толерантности и открытости и приводим только ту информацию, которую можно доказать».




Шюман поднял глаза к верхнему краю экрана: ага, блогер называл себя «Светом истины». Это звучало зловеще.


«Мы все знаем его великолепную историю, то, с каким воодушевлением он делает свое дело, солидное журналистское прошлое: преподаватель университета, председатель Союза издателей газет, редактор, сделавший «Квельспрессен» самой крупной ежедневной газетой Швеции, и, кроме того, дважды обладатель Большого журналистского приза! Два раза! Какой подвиг! Достижение, которому (почти) нет аналогов! Давайте хором от всего сердца воскликнем «Аллилуйя»!!»


Да нет, в этом не было ничего особенного. Помимо него многие другие получали эту награду дважды.


«Но «Свет истины» недаром получил свое имя. Благодаря ему вы можете увидеть действительность без прикрас. Здесь всегда найдется место для Критики и Свободного мышления, в противоположность кошмарной политической корректности медийного истеблишмента, поэтому меня также можно называть кошмаром Шутов и Лицемеров.

Давайте в деталях рассмотрим великие журналистские достижения Андерса Шюмана. Все вместе приблизимся на один шаг к Свету, изучим его подвиги несколько тщательнее, со всеми нюансами…»


Что это за чертовщина такая?


«За какие заслуги наш герой впервые удостоился почетной награды, известной под названием Большой журналистский приз, об этом никто не помнит.

Именно второй журналистский подвиг Андерса Шюмана стоит того, чтобы разобраться с ним надлежащим образом, его по-настоящему большой медийный успех, документальный фильм, позволивший ему выйти из тени государственного телевидения и шагнуть в наши гостиные, уважаемая публика, мои друзья.

Давайте вытащим на свет Виолу Сёдерланд».


– Он все еще жив.

Андерс Шюман вздрогнул и поднял глаза от экрана. Шеф новостей Патрик Нильссон стоял, широко расставив ноги, с противоположной стороны письменного стола. Его голос был полон разочарования. Шюман торопливо свернул открытую страницу, он даже не слышал, как Патрик вошел. Перед собой он видел Виолу Сёдерланд во всей красе ее подкорректированной пластикой внешности.

– Я был уверен на сто процентов, – сказал Шюман. – Она исчезла добровольно.

Патрик Нильссон посмотрел на него равнодушным взглядом.

– Больница обнародовала коммюнике, – сообщил он. – У Лерберга случилась остановка сердца на операционном столе, но персонал принял все необходимые меры и запустил его снова. Он находится в состоянии искусственной комы из-за травм.

Шюман чувствовал, как мысли вихрем кружатся в его голове, и попытался сохранить нейтральную мину. Он закашлялся, посмотрел на пустой экран перед собой. Прочитанное на удивление сильно задело его, какой бы чушью, пусть и со злобным подтекстом, оно ни выглядело.

– Ты помнишь Виолу Сёдерланд? – спросил он.

Судя по изменившемуся выражению лица шефа новостей, вопрос стал для него большим сюрпризом.

– Кого?

Шюман поднялся с кресла, отошел к дивану, отвернулся от компьютера и свернутого текста, но неприятные слова, казалось, неотступно преследовали его, иголками кололи в спину.

– Миллиардерша. Шпиль Золотой башни.

Он опустился среди потертых диванных подушек. Патрик Нильссон подтянул джинсы под начинающий расти пивной живот и окинул взглядом редакцию по ту сторону стеклянной двери.

– Та, что исчезла? С гигантскими долгами по налогам?

Сначала Шюман почувствовал себя оскорбленным, но секунду спустя на душе у него стало легче. «Свет истины», похоже, сильно переоценил знание деталей его журналистского подвига.

Никого больше это уже не заботило. Как старая, отслужившая свое вещь.

– Которая исчезла, – подтвердил он.

– И что там с ней? Всплыла снова?

– Каким-то образом. Так Лерберг выкарабкается? – спросил он.

Патрик Нильссон наморщил лоб:

– Что там с миллиардершей? Это дело я упустил.

Шюман поднялся с дивана. Почему он так и не научился держать язык за зубами?

– Значит, у нас нет мертвого политика?

– Но он ведь может умереть до того, как номер пойдет в печать, – произнес Патрик Нильссон с надеждой в голосе, – поэтому мы зарезервируем для него место.

Значит, сенсационную первую страницу, где этот человек был мертв, уже приготовили. Ну да, что тут возразишь, так они всегда работали, старались порой опережать события.

– Будем готовы к тому, что нам понадобится делать новую, – сказал Шюман, и Патрик воспринял это замечание как знак, что пора возвращаться к действительности. Он нарочито громко вздохнул и покинул стеклянный закуток шефа, толком не закрыв за собой дверь. Шум редакции ворвался в оставшуюся узкую щель: какофония голосов, стук каблуков, музыкальные заставки новостных телевизионных каналов, глухой гул вентиляторов.

Скоро все это должно было закончиться, по крайней мере, для него. Он заранее проинформировал правление газеты, и оно как-то слишком уж спокойно благословило его уход. До обнародования данной информации осталось не более недели, и тогда поиски его преемника могли начаться всерьез.

Он покидал свой пост с неплохими результатами. Цифры за предыдущий год говорили сами за себя: согласно им, «Квельспрессен» стала крупнейшей новостной газетой Швеции. Он разбил «Конкурента», и сейчас наконец пришло время отдохнуть.

Шюман вернулся к своему компьютеру и посмотрел на фоновую картинку экрана. Ее роль выполняла сделанная его женой черно-белая фотография с изображением площадки на скале на их островке в Рёдлёгских шхерах. Островок, собственно, был крошечный, без водопровода и канализации, с электричеством от дизель-генератора, спрятанного с тыльной стороны их домика, но им казался раем.

«Если установить ветрогенератор на берегу, – подумал Шюман, – там можно жить. Всего-то еще нужны параболическая антенна, чтобы принимать весь мир, причал для достаточно мощного катера, несколько солнечных батарей на крыше для нагрева воды и спутниковый телефон на всякий пожарный случай».

Он решил проверить, где получают разрешение на строительство ветрогенератора.


Нина припарковалась перед главным входом в Сёдерскую больницу. Дождь не собирался стихать, водосточная труба извергала потоки воды прямо перед ней. Она немного посидела в машине, прежде чем выбралась наружу. Сёдерская больница считалась самой крупной больницей скорой помощи в Скандинавии. Когда она работала инспектором полиции в Сёдермальме, ей приходилось бывать здесь по нескольку раз в месяц, а то и в неделю, и все те случаи давно растворились в ее памяти, за исключением событий утра 3 июня почти пятилетней давности. Тогда Давида Линдхольма, самого известного полицейского Швеции, нашли мертвым (и именно она сделала это), а его жена Юлия (ее Юлия) лежала с приступом кататонии в отделении интенсивной терапии.

Нина вылезла из машины и вошла в огромный холл со стеклянной крышей и отполированными до блеска мраморными полами, предъявила свое удостоверение на ресепшене, объяснила цель визита, и ее направили к доктору Карарею, главному врачу отделения интенсивной терапии. Четвертый этаж, лифт Б.

Здесь ничего не изменилось, все те же обычные для таких заведений запахи. Столь же идеально чистые и плохо освещенные коридоры. На пути ей попадались одетый в шуршащие халаты персонал и пациенты, шлепавшие по полу тапками.

Она нажала на звонок перед дверью в нужное ей отделение и прождала несколько минут, прежде чем ее открыл сам доктор Карарей. Он оказался крупным мужчиной с короткими пальцами и едва заметным акцентом.

Нина представилась. И испытала определенную неловкость, заявив, что она является сотрудником Государственной криминальной полиции, поскольку еще не привыкла к новому месту работы.

– Я не могла бы провести короткий допрос жертвы? – спросила она.

– Лучше, если мы отойдем в сторону, – сказал врач и отвел ее в пустую смотровую.

Воздух там был прохладный, почти холодный. Доктор не стал включать освещение. Посчитал, что достаточно проникавшего в окно с улицы тусклого серого света.

– Пациента все еще оперируют, – сообщил он и тяжело опустился на маленький письменный стол, жестом предложив Нине занять стул для пациентов.

– Как он себя чувствует?

– На мой взгляд, он вряд ли выкарабкается.

В случае смерти Лерберга полиции пришлось бы разбираться с убийством политика, не премьер-министра или министра иностранных дел, конечно, но в любом случае с высоко приоритетным насильственным преступлением, с которым она уж точно не могла напортачить. Поэтому подошла к делу основательно, откашлялась, достала свой новехонький мобильный телефон, полученный от Ламии, и попробовала найти в нем режим диктофона. Поводила пальцами по маленькому экрану, но где-то ошиблась, вернулась к стартовому меню и начала сначала.

– Значит, у него угрожающие жизни травмы, – констатировала она, когда таймер заработал, показывая, что запись идет.

– Пожалуй, это не совсем так. Столь сложным его состояние сделала совокупность всех факторов в комбинации с сильным обезвоживанием организма.

Он потянулся через стол за журналом.

– Жертва, выходит, находилась без воды и еды в течение длительного времени. – Нина посмотрела на экран своего мобильника. – Как долго?

Она осторожно положила телефон рядом с врачом. Он перевернул лист и некоторое время изучал содержавшуюся там информацию, прежде чем вполголоса прочитал вслух:

– Серьезные метаболические нарушения, прежде всего это касается электролитов, солей натрия и калия, но также нарушение кислородного баланса… Трое суток по меньшей мере, я бы сказал.

Нина прикинула в уме: избиение, получается, произошло поздно вечером в четверг или рано утром в пятницу.

– Сколько он еще продержался бы, если бы его не обнаружили?

– Трудно сказать. Около часа. Он не дожил бы до полудня.

Она кивнула, бросила взгляд на телефон в надежде, что их голоса останутся в его карте памяти. Нужно было не забыть сохранить запись надлежащим образом.

– Какие повреждения вы смогли констатировать?

Врач прочитал далее.

– Пациент имеет обширные внутренние кровоизлияния в паховой области и на окружающих мышцах, а также множественные разрывы сухожилий… – Он бросил на нее взгляд поверх очков. – Мы вскрыли и дренировали гематомы с целью уменьшить опасность компартментального синдрома.

Нина посмотрела на него широко открытыми глазами:

– Я не понимаю.

– В паховой области сильные внутренние кровотечения, что означает увеличение давления, которое, в свою очередь, приводит к омертвению тканей. Наш хирург знает свое дело, она попытается сшить разорванные мышцы и сухожилия, но ей надо действовать очень осторожно…

– Ему раздвигали ноги в стороны, пока мышцы не порвались, – констатировала Нина.

Врач опять заглянул в свой журнал. Он несколько секунд молча читал написанное там. В комнате стоял свежий запах дезинфицирующего средства. Когда он заговорил снова, речь уже пошла о вывихах плечевых суставов с обширным повреждением тканей и необходимости вправить их.

Нина почувствовала, что ее глаза стали сухими, слишком уж долго она, не мигая, таращилась на собеседника.

– Это означает, что плечи надо вставить на место, – объяснил врач, – а также и там сшить разорванные мышцы и сухожилия.

– У него есть повреждения на запястьях?

Доктор посмотрел на нее, а потом еще раз обратился к своим бумагам и прочитал вслух:

– Круговые язвы и ссадины примерно дециметр шириной.

Нина вновь проверила, работает ли запись.

– Ему связывали руки за спиной и подвешивали его за запястья, – предположила она.

Доктор Карарей какое-то время смотрел в сторону окна, словно пытаясь представить себе всю картину. Затем снова заглянул в свой журнал.

– Ткани подошв ног увеличены, и на них есть признаки гематом шириной порядка сантиметра в разной стадии изменения цвета.

– Его били по ним раз за разом тупым предметом в течение долгого времени, – вслух размышляла Нина.

– У него точечные кровоизлияния в белках глаз и в ротовой полости, мы нашли их на внутренней стороне щек и под языком.

Нина кивнула:

– Его душили.

– Нет, скорее всего, нет, – возразил врач. – На шее нет гематом от пальцев или веревки.

– Но такие повреждения ведь возникают в результате асфиксии?

– Да, все правильно.

Нина интенсивно втянула носом воздух, почувствовав, как он заполнил грудную клетку.

– На месте преступления лежал пластиковый пакет, – сказала она. – На полу в детской комнате. Я видела его.

– У него на лице гематомы и припухлости.

– Следы от ударов, – констатировала Нина.

– Сломаны пять ребер в нижней части грудной клетки с правой стороны, в результате чего произошло сдавливание легкого. А также есть точечные повреждения левого глазного яблока, выполненные острым предметом…

Нина обессиленно уронила руки на колени. Казалось, ледяной воздух обжигал ей горло.

Врач отодвинул в сторону свой журнал.

Нина немного приподняла подбородок и постаралась говорить спокойно:

– Это все методы пыток. Классические, хорошо проверенные на практике. И у них есть свои имена. Каждая имеет название.

Врач спокойно, но очень серьезно посмотрел на нее.

– Я видел нечто подобное в других уголках мира, – сказал он, – но никогда раньше в Швеции.

Нина несколько секунд сидела молча.

– Если он выживет, у него все восстановится?

– Стопы заживут, даже если на это уйдет несколько недель. Сильные боли в паху будут мучить его несколько месяцев, хотя какие-то из них, возможно, приобретут хронический характер. Мы зашили глаз, хрусталик можно заменить, но нельзя исключить постоянного падения зрения. Плечи, есть опасность, будут работать не в полной мере, помимо боли… Неясно, как сказался на его организме недостаток кислорода. И нам пока еще неизвестно, насколько пострадало его сердце.

Нина продолжала сидеть, не в состоянии пошевелиться.

– А насколько он пострадал психологически?

– Его ждет долгая реабилитация, – ответил врач и поднялся.

Нина потянулась за своим мобильным телефоном, выключила запись и сохранила файл. Ее движения были угловатыми, лишенными обычной ловкости, словно стул для посетителей так действовал на нее.

– Спасибо, – сказала она. – Могу я взглянуть на него? Только через дверь операционной?

Доктор покачал головой.

– Когда он придет в себя настолько, что я смогу его допросить?

Он дал ей свою визитку с прямым номером мобильника, предложив звонить, когда она пожелает.

– Я жду, что супруга пациента даст знать о себе, – сказал врач и направился к двери.

Нина посмотрела ему вслед. Как много он знал? Что она имела право рассказать?

Она шагнула в темный коридор; дверь в смотровую тихо закрылась за ее спиной. Доктор Карарей задумчиво посмотрел на нее. Он казался человеком, которому можно доверять.

– Это пока должно остаться между нами, – сказала она, – но Нора Лерберг исчезла.

Доктор направился к выходу, Нина шла рядом.

– Местоположение трех их детей установлено, – продолжила она, – они находятся у тетки в Викингсхилле, но его жена недоступна для нас, никто не знает, где она.

Они подошли к выходу из отделения.

– А может быть, именно она сделала это? – спросила Нина.

– Если ей помогали, то теоретически подобное, конечно, возможно, – ответил врач, – но, на мой взгляд, маловероятно.

Они обменялись рукопожатиями.

Нина крепко сжимала свой мобильник в руке всю дорогу, пока шла по больнице. Воображение рисовало ей одну картинку за другой: Лерберг со связанными за спиной руками, подвешенный, его душат, бьют… «Все как на подбор известные методы».

Она быстро прошла через большой холл здания, мимо справочного окошка, цветочного ларька и кафетерия, туалета для пациентов и телефона для вызова такси.

Когда ее мобильный зазвонил, она вздрогнула, словно обожглась о него.

– Нина? Нина Хофман?

Этот голос она узнала сразу, не раз слышала его в своих кошмарах.

– Анника Бенгтзон, что я могу для тебя сделать?

Она вышла под дождь, совершенно не заботясь о том, что вымокнет.

– Привет, я просто решила позвонить и поздороваться… Это же тебя я видела сегодня у дома Лерберга? В Солсидане?

Нина открыла свой автомобиль с пульта дистанционного управления сигнализацией и шмыгнула на водительское сиденье.

– Я ничего не могу сообщить о данном случае, надеюсь, ты понимаешь, – сказала она и зажмурила глаза.

«Плечевые суставы вывихнуты с обширными повреждениями тканей».

– Совсем ничего?

Нина открыла глаза, посмотрела на фасад больничного здания.

«Жертву связывали, подвешивали за запястья».

– Я думала, ты в Вашингтоне, – сказала она.

Анника рассмеялась или вздохнула?

– На подобное у газеты больше нет средств. Я вернулась на прежнее место. Репортер новостей бумажной и интернет-версий. Полицейский на месте событий сказал, что Лерберг, пожалуй, не выживет, ты не знаешь, как у него дела?

Нина не ответила. Анника знала, что она сделала. Сама была там, видела, как она застрелила Филиппа, знала, где он похоронен.

Нина тронула машину с места.

– Я еще только приступаю к своим обязанностям, – сказала она.

– Когда ты начала работать в ГКП? – спросила Анника.

Нина включила заднюю скорость и повернулась назад, чтобы смотреть через заднее стекло. Оно было залито дождевой водой и покрыто грязью.

– Пока, Анника, – сказала она.

– У меня остался тот же номер мобильного телефона, что и раньше, если захочешь дать знать о себе, тебе достаточно…

Нина прервала разговор.

Что знал Ингемар Лерберг такое, чего ему не положено было знать?

Почему он не рассказал об этом?

И почему его оставили в живых?

* * *

В редакцию Анника вернулась после полудня. Сёдерский тоннель оказался заблокированным, а по Эссингеледен машины едва тащились, как обычно. Время в автомобильных пробках она использовала на поиски материалов об Ингемаре Лерберге и на то, чтобы спокойно разложить их по полочкам у себя в голове. Благо ее никто не торопил.

Она вынула компьютер из сумки, загрузила сделанную камерой видеозапись на сервер, приблизительно замерила длительность отдельных эпизодов и отправила художественному редактору имейл с временными кодами, чтобы он мог выбрать нужные ему кадры для бумажного варианта газеты. Потом принесла себе чашку кофе из автомата и приготовила сюжет для интернет-телевидения продолжительностью одну минуту и двадцать пять секунд об избитом сегодня политике Ингемаре Лерберге. Картинки получились не особенно хорошие, темные и зернистые, какими они были на протяжении всей этой ужасной весны. Из-за ветра камера, вероятно, качалась, пока она говорила, и в результате изображение тоже раскачивалось, как на волнах. А сама она выглядела нездоровой, с запавшими глазами, но в этом ведь не было ничего необычного. Ее манера подачи новости кому-то могла показаться несколько тяжеловесной, но она посчитала, что и так сойдет.

– Полиция столкнулась с полноценной загадкой после покушения на убийство бывшего члена риксдага Ингемара Лерберга, – начала она свой комментарий. – На данный момент нет никаких предположений относительно мотивов столь жестокого избиения, жертве никто не угрожал, и остается неясным, как преступник попал в особняк. Согласно данным «Квельспрессен», пока не обнаружено никаких следов незаконного проникновения в дом, который находится в Солсидане, фешенебельном пригороде Сальтшёбадена.

– Он все еще жив, – сообщил Патрик, склонившись над ней.

– Ужасно жаль, – съязвила Анника. – Мы отправим кого-нибудь в больницу добить его?

Шеф новостей сел на ее письменный стол.

– Звонило руководство христианских демократов. Они хотели бы высказаться о своем коллеге в партийной канцелярии через полчаса, ты не могла бы заняться этим?

Она взглянула на часы:

– Конечно.

– Прокурор подтвердила, что преступление квалифицировано как покушение на убийство?

– Я звонила ей из машины.

– Ты разобралась с псом?

– Псом?

Анника недоуменно уставилась на шефа.

– Стефан, четырех лет, – сказал Патрик. – Его нашли мертвым в прихожей, если верить новостным сообщениям. Ты не подготовишь также его краткую предысторию?

– Собаки?

– Был ли он конфликтный? Угрожали ли ему? Пожалуй, список возможных мотивов? И проверь, почему ему пришлось уйти в отставку, хотя нам, конечно, стоит подождать с публикацией этого материала, пока мы не узнаем, выживет ли он…

Анника ввела в поисковик «ингемар лерберг политик», и Патрик наклонился над ее экраном, чтобы посмотреть результат.

– И называй его топовым политиком. Он ведь какое-то время фактически считался лидером партии, – заметил он.

– Угу, – буркнула Анника, – целых полдня, в передовице газеты «Квельспрессен».

– Давай сейчас не будем об этом, – сказал Патрик и ретировался на свое место.

Она пробежала глазами по заголовкам на экране. Как быстро люди все забывают. Сама ведь помнила, что много читала об Ингемаре Лерберге в те дни, когда его имя постоянно фигурировало в разделе новостей всех средств массовой информации, но, помимо нескольких смутных воспоминаний о какой-то афере с налогами, память ничего ей не подсказала. И почему, собственно, могло быть наоборот?

Она просмотрела то, что, на ее взгляд, выглядело наиболее интересным.

Этот христианский демократ, бесспорно, был ярким пятном на политической карте восемь – десять лет назад. Прошел в риксдаг как независимый кандидат с политикой ближе всего сравнимой с той, за которую ратовала американская «Чайная партия»: сокращение государственного аппарата, снижение налогов и государственных затрат, свобода личности и безграничная вера в Бога. Помимо прочего, он предлагал реорганизовать органы местного самоуправления и приватизировать Государственное управление социальной защиты населения.

Ингемар Лерберг считал, что христианство необходимо сделать обязательным предметом в неполной средней школе, а налоги уменьшить вдвое и что социальная помощь должна автоматически сопровождаться «службой во благо общества», пусть это кое-кто из его критиков и называл «бесплатным рабским трудом». В качестве мотивировки своего последнего предложения он ссылался на Библию, первую книгу Моисееву: «В поте лица твоего будешь есть хлеб».

Кстати, оказалось, что Лерберг еще неоднократно обращался к Священному Писанию для доказательства правильности своей политической идеологии. Так, например, с целью показать естественность того порядка, что одни богаче, чем другие. В этом случае он использовал строчки из Евангелия от Матфея: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».

«Он, вероятно, пропустил, что написано там относительно верблюда и игольных ушей», – подумала Анника.

Она бросила взгляд на часы. Канцелярия Христианско-демократической партии находилась в Старом городе в Стокгольме, там, где невозможно припарковаться, поэтому она получила разрешение поехать туда на такси, чтобы успеть вовремя.

– Да, Анника, еще одно дело… – Патрик вернулся к ее столу. – Что говорит министерство юстиции о данном случае? Они ведь наверняка в курсе последних новостей. Ты не могла бы проверить это?

– По-твоему, я должна позвонить госсекретарю? – спросила она дружелюбно.

– Да, а почему бы и нет?

Анника вздохнула и открыла свои записи.

Ее бойфренд, Джимми Халениус, был статс-секретарем министерства юстиции и ближайшим помощником министра. Патрик очень хорошо знал, что она не собиралась звонить ему и задавать вопросы, связанные со своей работой.

Шеф новостей наклонил голову и хитро посмотрел на нее:

– Ты очень серьезно относишься к этической стороне дела и фактам, не так ли?

Анника демонстративно приподняла брови: куда это он клонит? Патрик многозначительно махнул правой рукой:

– Ты обычно ноешь, что мы не должны манипулировать словами, выступать в роли прокурора, судьи и палача одновременно, что от нас требуется освещать все стороны дела, брать на себя ответственность за тех, кого мы интервьюируем…

– Послушать тебя, так я говорю как профсоюзный лидер на Государственном радио.

– Да, но разве я не прав?

Анника пожала плечами и в очередной раз посмотрела на часы. Джимми собирался прийти домой приблизительно около шести и сам вызвался приготовить тушеную лосятину со специями. Патрик поднялся и махнул кому-то, находившемуся у стола выпускающего редактора новостей.

– Вальтер, подойди сюда.

Анника вытянула шею и посмотрела на молодого парня, который неторопливо приближался к ним.

– Анника, – сказал Патрик, – это Вальтер Веннергрен. Он практикант с факультета журналистики и будет работать у нас этим летом. Важно, чтобы молодое поколение впитало наши этические принципы с самого начала, поэтому я подумал, почему бы тебе не позаботиться о нем, ввести в специальность, познакомить с нашей повседневной работой…

Патрик улыбнулся ей. Шефство над практикантами считалось наказанием. Оно требовало времени и сил без какой-либо компенсации со стороны руководства.

Парнишка наклонился, поздоровался вежливо и пожал ей руку. Он был темный, высокий и худой, с подстриженными ежиком черными волосами и козлиной бородкой.

– Приятно познакомиться, – сказал он. – Я горю желанием поработать с вами здесь в редакции.

Он говорил в манере стокгольмского высшего общества, характерно растягивая определенные гласные. Анника вздохнула и улыбнулась ему. Не будет тебе победы, Патрик!

– Добро пожаловать, – сказала она. – А ты не родственник Веннергренов, наших владельцев?

Он криво улыбнулся:

– Сын Альберта.

Надо же, сын нового председателя правления.

– Хотя я приемный, – добавил он быстро, словно это каким-то образом уменьшало его вину. – Из Ирана.

– Родителей не выбирают, – усмехнулась Анника.

Он застегнул куртку:

– Надеюсь, я не буду слишком большой обузой.

– Вовсе нет, – заверила его Анника. – Я смотрю на это как на возможность встретиться с новыми коллегами, обсуждать и анализировать то, чем мы занимаемся. Подобное очень редко практикуется сегодня в редакции.

Она улыбнулась Патрику. Судя по выражению его лица, услышанное ему не очень понравилось.

– Ну, тогда так. Вальтер, – скомандовал он, – начиная с настоящего момента, ты следуешь за Анникой, куда бы она ни пошла. Надеюсь, вы будете полезны друг другу.

Потом развернулся и удалился на свое место. Сбитый с толку парень огляделся, соображая, где бы ему пристроиться.

– Тебе незачем садиться, – сказала Анника. – Мы отправляемся в путь, нас ждет работа.

Она вызвала такси по телефону.


Андерс Шюман смотрел, как Анника Бенгтзон удалялась в направлении выхода. Она выглядела такой умиротворенной – легкая походка, разметавшиеся волосы и уродливая сумка на плече. В какое-то мгновение он позавидовал ей. Вот кто, пожалуй, оказался хитрее всех, она, которая в свое время отказалась участвовать в гонках за руководящие посты и предпочла оставаться журналистом.

– Куда ты пропал? Ты все еще там? – спросил председатель правления Альберт Веннергрен по громкой связи.

Шюман окинул взглядом редакцию и откашлялся.

– По моему твердому убеждению, в нашей организации вам некого брать, – сказал он. – Надо пригласить кого-то со стороны.

– А ты по-прежнему уверен, что хочешь уйти?

Если он когда-то в жизни и был в чем-то абсолютно уверен, так именно в этом.

– Решение принято, – сказал Шюман настолько равнодушно, словно это совершенно от него не зависело.

– А как там у «Конкурента»? Нет ли какого-либо дарования, которому еще не дали возможность расцвести, но которое уже стало раздражать его положение?

С гарантией есть. Но кто захочет иметь озлобленного, не оцененного по достоинству конкурента в роли главного босса? Пожалуй, плохая идея.

– Трудно сказать, – уклончиво ответил Шюман.

– Не так легко найти кого-то твоего калибра, – констатировал Альберт Веннергрен.

Вот оно, наконец. Запоздалое признание. «Не так легко найти… калибр…» Шюман не знал, что ему ответить.

– Этот блогер немного беспокоит меня, – продолжил между тем председатель правления. – После обеда появилось несколько комментариев, ты видел их?

Конечно, он видел. Целых двадцать восемь штук.

– У тебя не возникало мысли ответить?

Шюман обеспокоенно заерзал в своем офисном кресле, оно заскрипело и заскрежетало.

– Не сейчас. Это только повысит его статус.

– Мы должны следить, как все пойдет дальше. У тебя когда-нибудь были контакты с ней? То есть ты встречался с ней, видел ее, разговаривал с ней?

Андерс Шюман ошарашенно посмотрел на телефон:

– С кем?

– С Виолой Сёдерланд. После показа твоего фильма, я имею в виду. В последние годы. Есть какие-то подтверждения твоего заявления, что она жива и исчезла добровольно?

– После показа фильма? Нет, само собой.

– Мне трудно представить себе, что эта история поднимет бурю, – сказал Альберт Веннергрен, стараясь сгладить ситуацию. – Ты не мог бы оказать мне услугу: пройтись по своим контактам еще раз и посмотреть, не найдется ли среди них человек, способный стать твоим преемником?

Шюман пообещал попробовать.

Положив трубку, он зашел на тот же блог снова – «Свет истины». Какое нелепое тенденциозное название. По-прежнему двадцать восемь комментариев. Он перевел дух и вернулся на страницу жилищного ведомства.

Ветрогенераторы можно было делать без разрешения на строительство, если их высота не превышала двадцати метров или была меньше расстояния до границы земельного участка. Местные положения, касавшиеся шхер Стокгольма, однако, разрешали сооружать их не менее чем в километре от ближайших строений, хотя это, пожалуй, касалось больших ветряков промышленного типа.

Он решил на следующее утро позвонить в жилищное ведомство и все выяснить.


Молодой мужчина с пушистыми волосами и в узких очках сидел за огромной стойкой на ресепшене канцелярии Христианско-демократической партии. Он улыбался блаженной улыбкой, за которой порой прятались верующие люди. Анника подошла к нему с Вальтером на прицепе.

– Мы из…

– «Квельспрессен», – добавил администратор. – Вы пришли позднее оговоренного времени, не возражаете, если вам придется подождать несколько минут?

Здесь, похоже, было место всеобщего поклонения, люди шли непрерывной чередой.

Администратор с сожалением пожал плечами:

– Может, мне приготовить кофе, пока вы ждете? У нас есть свежее лимонное печенье.

– Спасибо, мы… – начал Вальтер.

– Нет, спасибо, – прервала его Анника, – не стоит утруждаться из-за нас.

– Воды, может быть?

– Спасибо, было бы хорошо, – ответила она.

Вальтер опустил глаза в пол. Администратор исчез за стойкой.

Угощая журналиста, объект интервью каким-то образом успокаивался, расслаблялся и отвлекался на это, что добавляло ему уверенности, а подобное было либо хорошо, либо плохо в зависимости от ситуации. Сейчас, конечно, не администратору им предстояло задавать вопросы, но они могли уронить свой авторитет в его глазах, позволив себе шумно или неаккуратно есть или пить.

Анника достала из сумки блокнот и ручку, покопалась в ней в поисках цифрового диктофона. Данное интервью не слишком подходило для телевидения (мужики в офисной обстановке в качестве картинки никуда не годились, если только какую-то шишку не призывали к ответу за что-либо серьезное), поэтому она сделала ставку на интернет-радио.

Мгновение спустя дверь за стойкой открылась, и в фойе шагнул Боссе из «Конкурента», а за ним фотограф.

– Успела проверить «Свет истины»? – заговорщическим тоном спросил Боссе, проходя мимо Анники.

Она улыбнулась дружелюбно.

– Теперь ваша очередь, – сказал администратор и показал в направлении открытой двери конференц-зала с маркерной доской и комплектом современного компьютерного оборудования.

Руководство партии, за исключением ее лидера, сидело за овальным столом из карельской березы и поднялось под аккомпанемент скрежета стульев, когда Анника и Вальтер шагнули внутрь. Их главный босс довольно долго был глашатаем политики помощи развивающимся странам, за которую ратовала оппозиция, и, если верить Джимми, воспользовавшись случаем, постарался посетить как можно больше экзотических стран, прежде чем проиграл следующие выборы и был вынужден уйти.

Всего их было четверо, трое мужчин и женщина. Секретарь партии Клас Борстхаммар приветствовал гостей и представил своих коллег: Ханса Улофссона, Берта Тинг-стрёма и Марианну Берг-Хольмлунд. Они все выглядели очень серьезными, ситуация явно задела их за живое.

– Пожалуйста, садитесь, – сказал Клас Борстхаммар и выдвинул стул для Анники.

Они расселись вокруг стола. Вальтер расположился рядом с Анникой. Она включила диктофон и положила его на стол.

– Ужасно, – сказал Клас Борстхаммар и посмотрел на Вальтера. – Непостижимо. Просто не укладывается в голове, что такое могло случиться с одним из наших политиков, одним из наших самых ярких представителей.

– Именно так вы характеризуете Ингемара Лерберга сегодня? – перебила его Анника.

Секретарь партии смутился и удивленно посмотрел на нее.

– Ингемар Лерберг один из ваших самых ярких представителей? – уточнила она. – В моем понимании он был обычным политиком местного уровня в Наке последние семь лет.

Борстхаммар откашлялся. Марианна Берг-Хольмлунд изучала свои руки, сложенные на коленях, как в молитве.

– Насколько я видела, он в Наке вел достаточно резкую дискуссию относительно изменений в социальном секторе, – сказала Анника. – Как вы в руководстве партии оценивали его взгляды?

Один из мужчин, Ханс Улофссон, наклонился над столом и посмотрел на Вальтера:

– Ингемар – исключительная личность. Его взгляды достаточно спорны, но он отличается крайней терпимостью к тем, кто думает иначе, чем он. Он никогда никого не осуждает. Я сам из Стокгольма и знаю, что Ингемара очень высоко ценят в этом регионе.

– А какой он замечательный бизнесмен, – добавил Берт Тингстрём.

– Будь у нас в Швеции больше таких, как он, мы могли бы забыть о безработице в нашей стране, – вставил Клас Борстхаммар.

Остальные мужчины закивали в унисон в направлении практиканта. Женщина смотрела на стену, и, казалось, она с трудом сдерживала слезы.

– Система для координирования морских грузоперевозок – его собственное детище, – продолжил Берт Тинг-стрём. – Она единственная во всем мире. Он планировал значительно расширить бизнес в ближайшие годы.

– И такая трагедия для всей семьи, – вздохнул Ханс Улофссон. – Ингемар обожает жену и детей, они наверняка восприняли это ужасно тяжело.

Трое мужчин дружно кивнули. Женщина высморкалась. Вальтер покосился на Аннику. Она сидела неподвижно и наблюдала за происходящим. Будучи моложе, она в подобных ситуациях порой давала волю своим эмоциям, особенно когда ее сопровождал мужчина-фотограф с потребностью к самоутверждению, и тогда любой мог догадаться, что творится в ее голове и о чем она собирается спросить, но в последний раз подобное случалось давно.

– Когда вы разговаривали с Ингемаром Лербергом в последний раз? – поинтересовалась она.

Трое мужчин посмотрели в ее сторону, потом они вопросительно переглянулись.

– Ну-у, – первым отреагировал Ханс Улофссон, – мы же общаемся постоянно, немного трудно…

– Вы видитесь регулярно? – спросила Анника. – Встречаетесь в городе или на конгрессах?

Все трое кивнули, сейчас они посмотрели и на нее, и на Вальтера. Конечно, и в городе, и на конгрессах, само собой.

– Что говорит его жена, вы общались с ней?

– Нет, она же в больнице, – ответил Берт Тингстрём. – У своего мужа.

– То есть вы с ней не разговаривали?

Никто не ответил. Анника заглянула в блокнот, где пока не сделала ни одной пометки.

– Почему вы созвали эту встречу? – спросила она тихо. – Чего вы хотите?

За столом воцарилась тишина. Вальтер заерзал на стуле. Громко гудела вентиляция. Клас Борстхаммар уставился на нее, сейчас его внимание сосредоточилось на ней. Он немного расправил плечи.

– Мы знаем, что средства массовой информации заинтересованы получить комментарии партийного руководства относительно случившегося, – сказал он.

Анника посмотрела на него и спросила:

– Итак, что же случилось?

Трое мужчин вновь переглянулись, женщина громко всхлипнула.

– Нашего товарища по партии жестоко избили в его собственном доме, – произнес партийный секретарь с нотками неуверенности в голосе.

– Ага, – кивнула Анника, – так, значит. Но что еще? Как все произошло? Выкарабкается ли он? И какие повреждения получил? Что вы можете сказать такое, о чем нам еще неизвестно?

Опять воцарилась тишина, но всего на несколько секунд, затем откашлялся Берт Тингстрём.

– У него руки и ноги вывернуты из суставов, – сообщил он. – Они жестоко избили его.

Анника почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Руки и ноги вывернуты из суставов? Что за странная история?

– Ваше мнение по поводу мотива этого избиения? Может он быть политическим? – поинтересовалась Анника.

Мужчины переглянулись в очередной раз.

– Вполне возможно, – сказал Клас Борстхаммар. – В наше время хватает настроенных на насилие левых экстремистов, кто-то из них определенно мог решиться на нападение. Как тот в Тусоне, в Аризоне, выстреливший члену конгресса в голову…

– Ты имеешь в виду человека, стрелявшего в Габриэль Гиффордс? – спросила Анника. – Но его вряд ли можно причислить к левым.

– Или здесь имелись финансовые мотивы, – предположил Ханс Улофссон. – Успешный бизнесмен вроде Ингемара всегда рискует подвергнуться самым жестким формам давления, криминалитет в нашей стране порой переходит все границы.

– Не было ли в его политической деятельности за последние годы чего-то настолько спорного, что могло спровоцировать подобное нападение? – продолжила задавать вопросы Анника.

– По-твоему, молодежь на Утёйе чем-то насолила Брейвику? – поинтересовался Берт Тингстрём.

Анника опустила глаза на свой блокнот:

– Не случилось ли чего-нибудь в его фирме за последнее время? Способного повлечь за собой избиение?

Все посмотрели на Берта Тингстрёма.

– Ну, я не знаю точно, сколько осталось до ее расширения, – сказал он, – мне известно только, что он говорил о нем…

Женщина смотрела на свое колено, она пока не произнесла ни слова. Аннике стало любопытно, почему она сидела здесь, если ей нечего добавить.

Анника посмотрела на часы.

– Я благодарю вас за уделенное нам время, – сказала она и потянулась за своим магнитофоном.

– Можем мы попросить тебя об одном одолжении? – спросил Ханс Улофссон.

Анника остановила руку на полпути. Трое мужчин впились в нее взглядами.

– Семь лет назад вы поступили с Ингемаром крайне непорядочно, – объснил Улофссон. – Он был абсолютно невиновен, а вы, средства массовой информации, разрушили его политическую карьеру. Подумай об этом, когда сядешь писать о нем сейчас. Будь честной.

Теперь они обращались к ней. Ведь это Ева обманом заставила Адама согрешить. И пусть именно он откусил от яблока, вся вина лежала на ней. Анника посмотрела Улофссону прямо в глаза.

– Я следую закону, – сказала она. – И никогда не занимаюсь поиском источников. Поэтому не знаю, откуда те данные пришли к нам в газету.

Она могла, конечно, ошибаться, но ей показалось, что у ее визави порозовели щеки.

Потом она взяла свои блокнот и ручку, обменялась рукопожатием со всеми и поблагодарила их, после чего покинула конференц-зал с Вальтером на прицепе.

* * *

Они запрыгнули в автобус перед Дворянским собранием. Вальтер остался стоять рядом с детской коляской, в то время как Анника протиснулась к свободному месту в самом конце автобуса и оттуда, выловив из кармана свой мобильник, попыталась связаться с прокурором Дианой Розенберг из Наки. (Звонить по работе из такси у нее сейчас и мысли не возникло бы, поскольку прежде ей случалось читать ссылки на свои телефонные разговоры в газетах и на скандальных сайтах. Однако с автобусами никогда не возникало аналогичных проблем.)

Прокурор ответила на четвертом сигнале, не отличалась словоохотливостью и явно нервничала. Она не могла комментировать повреждения жертвы, единственно подтвердила, что они тяжелые, а относительно супруги Лерберга сказала, что, по ее данным, ту еще не уведомили о случившемся. Поэтому она и молила всех об определенной сдержанности с информацией, которую они собирались опубликовать.

– Правда ли, что у него руки и ноги вывернуты из суставов? – спросила Анника и скосилась на пассажиров вокруг себя. Никто не обращал на нее внимания, но она старалась говорить как можно тише.

Прокурор помолчала немного.

– Не могу ничего подтвердить, – сказала она наконец.

– Что говорит жена? – спросила Анника, держа свой диктофон перед мобильником.

– Мы пока не смогли связаться с ней, – ответила Диана Розенберг.

– Нет? И где же она?

Прокурор не ответила. Анника заподозрила неладное.

– Вы не знаете, где его жена, она исчезла… Может, преступник забрал ее с собой? Есть уже требование о выкупе?

Парень, занимавший соседнее сиденье, с интересом посмотрел на нее.

– Нет, насколько мне известно, – ответила прокурор.

Мобильник завибрировал у нее в руке, ей звонили по другой линии. Она бросила взгляд на дисплей. Томас, ее бывший муж. Прокурор отключилась, и Анника поменяла собеседника.

– Привет, Томас, – сказала она. – Как дела?

После возвращения из Сомали, где побывал в плену у террористов, он все еще находился не в лучшей форме. Чувство вины напомнило ей о себе неприятным ощущением в животе. Похитители отрезали ему кисть левой руки, а когда он выписался из больницы, она ушла от него и сошлась с его шефом.

– У меня ужасные боли, – сказал Томас, – и навалилась масса работы. Ты можешь забрать детей на неделю?

Она закрыла глаза и стиснула зубы на мгновение.

– Ты же знаешь, что могу, но они очень расстроятся. Особенно Калле.

– Я не думаю…

– Томас, мы уже обсуждали это раньше…

– Так ты можешь или нет?

Она сглотнула комок в горле:

– Конечно, само собой. Но тогда они пробудут у меня всю эту неделю и следующую.

Они закончили разговор прежде, чем Анника успела сказать какую-нибудь глупость.


Руководство новостей спорта и развлечений собралось в комнате Шюмана на свою обычную шестичасовую встречу (сегодня она начиналась в пять, но ее в силу привычки по-прежнему называли «шестичасовой»), и в редакции на время воцарились тишина и покой.

Вальтер следовал за Анникой, как преданный пес.

– Берит на задании в Норвегии, – сказала Анника, – ты можешь занять ее место.

– Я думал, у вас нет определенных мест, – сказал Вальтер и подозрительно посмотрел на предложенные ему стол и стул.

– У нас нет, но это не касается Берит. Ты уже получил собственный пароль и доступ пользователя?

Парень поставил рюкзак на письменный стол и опробовал стул, опустившись на него.

– Угу…

– Хорошо. Позвони в министерство юстиции и спроси, как они расценивают происшедшее с Ингемаром Лербергом. Сошлись на новое исследование по поводу угроз в отношении политиков, таких всегда хватает. Они не скажут тебе ничего, но приведут статистику из такого же исследования, и выжми из них комментарий. Называй Лерберга то топовым политиком, то политиком государственного масштаба. Наша главная редакция видела в нем нового лидера христианских демократов когда-то, сто лет назад. Постарайся уложиться в тысячу восемьсот знаков, включая пробелы.

Парень стащил с себя куртку, почесал голову, вытащил ноутбук из рюкзака и подсоединился к Сети. Он, похоже, быстро соображал.

Анника приготовила свой компьютер, тоже вошла в Сеть и напечатала короткий обзорный текст о политической деятельности Ингемара Лерберга. Она описала его интересы и взгляды с этой точки зрения как можно честнее, чтобы ее не смогли привлечь к суду за клевету, а также добавила, что в последние годы он, главным образом, сосредоточил внимание на семье и собственной фирме, а также на местной политике в Наке. Для интернет-радио она приготовила сюжет на одну минуту и десять секунд с цитатами его партийного руководства.

Потом еще немного поразмышляла по поводу оказавшихся в ее распоряжении довольно странных данных. Какую пользу она могла извлечь из информации о том, что у него руки и ноги вывернуты из суставов, вдобавок полученную от такого не слишком надежного источника, как Берт Тингстрём? И где находилась Нора, жена пострадавшего?

Анника позвонила пресс-атташе полиции Наки, а потом его коллеге в Государственную криминальную полицию. Оба ответили сразу и общались на должном профессиональном уровне, но ни один из них не подтвердил сведений о каких-либо странностях или специфических травмах. Впрочем, примерно такого она и ожидала. Немного поколебавшись, она набрала номер комиссара К., теперь шефа КРС Государственной криминальной полиции.

– Анника, – усмехнулся он, – ты разочаровываешь меня, я ждал твоего звонка еще утром.

– Я уже большая девочка, – ответила она. – Прекрасно справляюсь без тебя. А ты такая большая шишка, что даже страшно к тебе обращаться.

– Не трать понапрасну мое время, – сказал он. – Чего ты хочешь?

– Нора исчезла? – спросила Анника.

– Мы не знаем, где она, но «исчезла» – это слишком сильно сказано.

– Вы ищете ее?

– Специально никаких мероприятий в данном направлении не проводится, то есть ответ «нет».

– Но вы искали ее с целью сообщить о случившемся с ее мужем?

Комиссар вздохнул. Анника задала вопрос так, что ему было не отвертеться.

– Да, мы искали. Нет, нам не удалось ее найти.

– Я слышала, у Ингемара Лерберга руки и ноги вывернуты из суставов, меня правильно проинформировали?

– Честно говоря, мне точно не известно, какие у него повреждения, – ответил комиссар. – Мой человек находится в отделении интенсивной терапии, но я не разговаривал с ней еще.

– Нина Хофман начала работать у тебя? Я видела ее в Солсидане.

Комиссар вздохнул снова.

– Ты такая большая и умная, – съязвил он, – и, конечно, сможешь написать статью без моей помощи.

Комиссар положил трубку. Анника пожевала губу. Хорошо, конечно, если бы ее данные подтвердили, но у нее ведь и так имелся источник с именем и фамилией. Берт Тингстрём не запрещал ссылаться на него, и к тому же его слова остались у нее в диктофоне.

Анника пересмотрела свой телевизионный клип с точки зрения новых данных. Сейчас ей очень пригодились бы картинки со встречи с руководством христианских демократов, но за неимением их она нашла другой выход. Извлекла из архива фотографию Тингстрёма и наложила на нее фонограмму с фразой о травмах, причем постаралась сделать это очень тщательно, чтобы любой мог понять, что сообщение исходит от него, а не от газеты. Получилось немного топорно, но вполне приемлемо. Потом она обновила свой текст для бумажной версии и добавила подробностей и там тоже, проверив, что не забыла упомянуть возраст собаки. И в довершение всего сделала небольшое сообщение о Норе Лерберг, жене политика, которая, похоже, бесследно исчезла. Она процитировала всех вместе: К., прокурора и пресс-атташе полиции Наки. Их слова, где они признались, что искали ее, но так и не смогли связаться с ней, пусть она официально и не находилась в розыске. Это получилось немного туманно, но здесь Анника ничего не могла поделать.

Она вздохнула про себя и посмотрела в сторону практиканта.

– Вальтер Веннергрен, – сказала она. – Ты закончил текст?

Он нажал клавишу на клавиатуре, и имейл с названием «Угрозы в отношении политиков» появился у нее на экране. Тысяча семьсот восемьдесят знаков, включая пробелы. Пресс-атташе министерства юстиции не смог подробно прокомментировать происшедшее с Ингемаром Лербергом, но сообщил, что министр следит за развитием событий и сожалеет, что насилие в отношении народных избранников постоянно растет. Далее следовал отчет с цифрами из свежего правительственного исследования на данную тему и с несколько менее свежими из последнего рапорта Совета по профилактике преступности.

– Замечательно, – кивнула Анника.

Потом она отправила в путь новый телевизионный клип, сюжет для интернет-радио, а также все три статьи, после чего поднялась, надела куртку и упаковала компьютер.

Затем она махнула рукой сидевшему в своем стеклянном закутке Шюману и направилась к выходу.


Томас Самуэльссон таращился на экран компьютера, стоявшего на столе перед ним. «Свет истины». Какое претенциозное название. Впрочем, природа не обделила автора литературным даром, кем бы он ни был. (Почему он решил, что речь идет о мужчине? Просто так, без всякой на то причины. Слишком уж по-мужски тот выражал свои мысли.)

Томас сделал глубокий вдох, с наслаждением наполнил легкие воздухом.

«Хороший щелчок по носу этому зазнайке, главному редактору газеты Анники», – подумал Томас. Он встречался с ним всего несколько раз, еще будучи женатым на ней. Ее шеф явно считал себя слишком важной птицей, чтобы часто общаться с семьями своих подчиненных.

Томас поднялся из-за компьютера и прогулялся на кухню. С трудом волочил словно налитые свинцом ноги, спина, казалось, окостенела. И ужасно болела рука, та, ко торой больше не существовало. Протез был тяжелым и неуклюжим, он еще не решил для себя, на каком типе ему остановиться. Последняя модель могла оказаться далеко не самой лучшей, в этом он уже не сомневался.

Они все лгали ему. Не только Анника, хотя она ведь была, естественно, худшей из всех, но и другие тоже. Его работодатели, не говоря уже о медицинском персонале.

Ах, есть фантастические современные протезы, подожди немного – и сам увидишь! Как ни посмотри, протез работает даже лучше обычной руки, никогда не думал об этом? Ты сможешь открывать консервные банки без открывашки, брать раскаленные предметы с плиты или гриля, использовать искусственную руку как молоток, тебе не придется больше бояться едких кислот, и ты сможешь держать спичку вплоть до того, пока она полностью не сгорит…

Томас открыл дверцу холодильника. Там лежало и куриное, и говяжье филе, но он не был голоден.

Сказав Аннике, что на него навалилась куча дел, он прилично покривил душой – сам ведь находился на больничном на этой неделе, но ему сейчас не нравилась чехарда вокруг него, а его шефы из министерства юстиции так старались быть доброжелательными, прекрасно понимали, какую душевную и физическую травму он получил. Отдыхай и восстанавливайся сколько понадобится, говорили они, все твои прежние функции останутся за тобой, скажи только, когда сочтешь себя готовым приступить к работе…

«Это на словах, а на деле все совсем иначе», – подумал Томас и закрыл холодильник. Он жертвовал своей жизнью и здоровьем, выполняя служебные обязанности, стал калекой на всю жизнь, потерял семью. И минимум мог требовать от своего работодателя сейчас, чтобы за ним сохранили его должность. Как бы все выглядело, попытайся они выгнать его? Ему представился огромный газетный заголовок: «ПРАВИТЕЛЬСТВО УВОЛЬНЯЕТ ПОКАЛЕЧЕННОГО ГЕРОЯ».

Нет, на это они никогда не решатся. Для них пусть он лучше покрывается плесенью в каком-нибудь чулане на деньги налогоплательщиков, где-нибудь в таком месте Розенбада, где никто другой не захочет сидеть, например, на первом этаже с видом на каменные фасады Фредсгатан.

Они всучили ему отмывание денег.

Из всех набивших оскомину, ничего не стоивших зон ответственности дали задание исследовать международную экономическую преступность. Снова.

Он получил его от Крамне, своего лицемера шефа, встретившего его натужной улыбкой в первый день возвращения в министерство, еще до того, как он узнал, что Анника трахалась со статс-секретарем, в то время как он еще верил сказкам лжецов-производителей протезов, в один голос утверждавших, что он скоро сможет управлять своей искусственной конечностью с помощью силы мысли. Техника ведь так далеко шагнула вперед, а Швеция фактически лидировала в данной области…

– Эта работа как раз по тебе, – сказал тогда Крамне, – при твоем-то опыте: экономика, международная торговля и безопасность, черт побери, лучше не придумаешь.

А когда они затем встали и собирались обменяться рукопожатиями, Крамне засомневался и окинул взглядом обе руки Томаса, не хотел ошибиться и прикоснуться к железной, крюку.

Никто больше не возлагал на него никаких надежд. Ничего такого прямо не говорили, но Томас это чувствовал. Они все явно считали, что ум находился в его левой руке, и желание просто пообщаться и поучаствовать в турнирах в петанк тоже. Никто не приглашал его больше. И наверняка не только из-за плохой погоды, и, поскольку никаких соревнований не проводилось пока, даже если бы они были, его все равно не позвали бы, в этом он не сомневался. Они подолгу смотрели ему вслед в коридоре и шептались у него за спиной. Секретарши, которые раньше смотрели на него томными глазами, сегодня опускали взгляд в свои бумаги или устремляли его на экраны компьютеров, когда он проходил мимо.

Томас подумал, не приготовить ли ему себе бутерброд на ужин.

Хотя тогда ему пришлось бы придерживать хлеб крюком, а ему не нравилось его использовать.

Он вернулся в гостиную, остановился посередине комнаты и окинул взглядом мебель: диван, столик для компьютера, ковер. Типичные творения IКЕА. Он терпеть не мог эту квартиру. Съемную, очень тесную, лишь с двумя спальнями и слишком светлую. Она находилась на самом верху в угловом доме на Кунгсхольмене. Анника заполучила ее через свои контакты в полиции в ту пору, когда они жили отдельно, а потом, не предупредив, переоформила контракт на него, а сама съехала. И спихнула ему все никому не нужное домашнее имущество, не только мебель, но и фарфор, и книги, и DVD-фильмы тоже. У него не осталось никаких сбережений. И Анника отдала все свои деньги негодяю, державшему его в заложниках в Сомали, поэтому он сейчас сидел здесь, в птичьей клетке под самым небом, кляня злую судьбу.

Томас снова сел к компьютеру.

«Свет истины» выглядел по-настоящему интересным.

Он обновил страницу. Пришло четыре новых комментария с тех пор, как Томас заглядывал на нее в последний раз.

Он отклонился на спинку стула.

Подумать только, а вдруг этого сноба удастся скинуть с поста главного редактора «Квельспрессен», вот было бы здорово.

Он внезапно воспрянул духом, почувствовал, что его тело снова стало легким и подвижным, а дыхание участилось. Он наклонился над клавиатурой, помедлил всего мгновение, а потом вошел на страницу под своим обычным ником Грегориус, взятым в честь трагического персонажа романа Яльмара Сёдерберга (обманутого собственной женой, убитого своим врачом). Он никогда не использовал его на работе. В компьютерах он особо не разбирался, однако и дураком тоже не был. Опять же, вопреки всему, прожил десять лет с потаскушкой из вечерней газеты, кое-что усвоил о том, как работают средства массовой информации. Никто не смог бы отследить айпи-адрес его компьютера до Розенбада, в этом он не сомневался.

Авторизация не требовалась. Его комментарий прошел сразу же. Томас сделал глубокий вдох и почувствовал, как приятная истома разливается по всему телу.


«Грегориус:

Андерс Шюман – ханжа!»


Получил, лицемерный дьявол.

Томас с удовольствием потянулся.

Ах, если бы он мог пойти и без всяких проблем сделать бутерброд!


Анника не привыкла жить в Сёдермальме. И само возвращение домой с работы по-прежнему оставалось для нее приятной процедурой, от станции метро «Медборгар-плацен» по Гётгатан и Катарина Бангатан к Сёдерманнагатан и квартире Джимми (нет, их собственной). Она вдыхала испарения от асфальта и разглядывала фасады домов, мимо которых проходила, каменных построек, воздвигнутых более ста лет назад с растущими между ними в хаотичном порядке деревьями, чьи ветки сейчас были мокрыми от дождя – ведь он почти не прекращался.

Жилище Джимми находилось на третьем этаже в построенном в 1897 году доме и состояло из шести комнат и кухни. Он получил его через свои контакты в профсоюзном движении (да, здесь явно просматривались признаки коррупции, вполне достойной того, чтобы «Квельспрессен» занялась этим делом) и вписал ее в договор на аренду, документ, сравнимый с брачным контрактом, за исключением предисловия, поэтому теперь она стала его соучастницей.

Освещение в подъезде включалось по мере того, как она поднималась. Анника взбежала по лестничным маршам мимо отливающих свинцом смотрящих во двор окон и, тяжело дыша, остановилась перед латунной табличкой, слабо блестевшей в свете ламп.


«ХАЛЕНИУС СИСУЛУ БЕНГТЗОН САМУЭЛЬССОН»


Фамилии их самих и их детей. При виде этой картинки у нее всегда частил пульс. Пожалуй, было лучше, когда она достигала ее чуточку запыхавшаяся, тогда реакция казалась не столь явной. Из-за своей вины и измены она порой еще стыдилась собственных чувств по поводу всей ситуации.

Анника открыла дверь своим ключом (ее собственным ключом к их с Джимми общему жилищу!), зудящими от нетерпения кончиками пальцев, шагнула в прихожую, стащила с себя куртку и сбросила с ног туфли.

– Всем привет!

Калле и Эллен выбежали из гостиной, торопливо обняли ее и исчезли – не хотели отрываться от видеоигры.

А потом вместо них появился Джимми с взъерошенными каштановыми волосами, в переднике и тапочках и с деревянной ложкой в руке. У Анники перехватило дыхание. Ее руки сами потянулись к его лицу. Она почувствовала небритые щеки под своими пальцами и поцеловала его в губы, ощутив привкус бульонного кубика.

– Привет, – шепнула она.

– Привет, – тихо сказал он ей в ответ.

Анника почувствовала тепло его тела у себя на бедрах и животе, теснее прижалась к нему.

– Ты испачкаешься, – пробормотал он, касаясь губами ее рта. – Я пролил соус на передник.

Однако сам обнял ее за талию, притянул к себе. Она жадно поцеловала его.

– Когда будем есть?

Джимми отпустил ее, словно обжегся. Его дочь Серена стояла очень близко к ним. Ее глаза были холодными и черными.

– Через четверть часа. Не хочешь помочь Аннике накрыть на стол?

Но девочка лишь развернулась и удалилась в свою комнату.

Джимми исчез на кухне. Анника осталась одна в прихожей с шумом в голове и с ощущением тяжести между ног.

Она положила продукты, которые купила по пути домой, в холодильник и морозилку и накрыла стол в столовой – шесть столовых приборов с салфетками и ложечками для десерта.

– Ты не принесешь воду? – спросил Джимми, когда пришел с горшком тушеного мяса и подставкой для него.

Анника поставила на стол два графина с ледяной водой.

– Позови, пожалуйста, детей, – попросила она и устыдилась собственной трусости.

Серена и ее брат-близнец Якоб постоянно жили вместе с Джимми. Их мать Анджела Сисулу работала в южноафриканском правительстве и проживала в Йоханнесбурге. Она защитила докторскую диссертацию, подрабатывая фотомоделью, и Анника чувствовала себя ущербной по сравнению с ней.

Калле и Эллен первыми появились в столовой, и сын протиснулся к Аннике, чтобы оказаться рядом с ней. Она села за стол и принялась накладывать мясо на тарелки детей. Серена и Якоб постарались не встретиться с ней взглядом, когда занимали места за столом. Девочка пыталась во всем походить на мать, носила ту же прическу из массы мелких косичек и ходила в пестрых хлопчатобумажных блузках. Она с удовольствием разговаривала со всеми, за исключением Анники. Сторонилась ее, не позволяла помочь с волосами, или застегнуть молнию, или обнять на ночь. Ее тело становилось твердым как камень и чужим под пальцами Анники, как только та прикасалась в коже девочки. Мальчик же имел более светлую кожу и сильно походил на Джимми. Его волосы торчком стояли на голове, точно как у отца. Он был менее шумный, более застенчивый и немного легче шел на контакт.

Джимми сел напротив Анники и положил еду себе на тарелку.

– О’кей, – сказал он. – Наши успехи и неудачи за день. Калле начинает.

Калле тщательно прожевал мясо, проглотил его и положил нож и вилку на тарелку.

– Я забил гол, когда мы играли в футбол на большой перемене. Хотя Адам из 5-го «Б» толкнул меня так, что я упал в грязь.

Отчет Калле о том, как обстояли дела в школе, всегда касался его одноклассников и того, что они сделали или не сделали в отношении его, ссор и достижений.

– Новый Златан Ибрагимович, – сказал Джимми и хлопнул своей ладонью о ладонь мальчика. – Якоб?

– Нам вернули наши контрольные по математике, у меня все в порядке. По географии задали написать эссе о различных условиях жизни людей на Земле, о предпосылках выживания в разных местах, а я это уже делал, поэтому смог полазить по Google Earth взамен.

Анника старалась сохранить нейтральную мину на лице. Неужели хорошо, что десятилетний ребенок выражался таким образом? И никогда ни одной неудачи во время доклада за ужином, исключительно успехи. Он и Джимми тоже с шумом соприкоснулись ладонями.

Серена вытерла салфеткой уголки рта, прежде чем заговорила:

– У нас была генеральная репетиция мюзикла. Нео не выучил свой текст, а Лиам фальшивил, играя на гитаре.

Она вздохнула демонстративно.

Эллен поразмышляла немного, прежде чем ответила:

– А у нас была очень вкусная еда, блинчики с клубничным вареньем.

Она редко сообщала что-то негативное, хотя, по мнению Анники, за этим вряд ли стояло стремление добиться похвалы. Просто в силу своего характера она везде старалась найти позитив, в отличие от Калле и Серены.

– Сегодня мы в риксдаге поддержали предложение по новому закону, который увеличивает контроль в финансовом секторе, – сказал Джимми. – А по пути домой я ступил в лужу и промочил ногу.

Эллен хихикнула.

Анника еще не решила для себя, нравились ли ей бюрократические отчеты Джимми о работе правительства. Пожалуй, было хорошо, что дети могли расширить свой словарный запас и уже в таком возрасте начинали понимать, что работа не самое простое дело и надо отвечать за свои слова и действия, или, возможно, от этого они только больше задирали нос. Она не знала.

Джимми призывно посмотрел на нее. Она опустила свои столовые приборы.

– У меня маленькая радость сегодня: появился новый товарищ по работе, – сообщила она. – Молодой парень, он будет практиковаться в нашей газете этим летом, и мне поручили заботиться о нем, вот здорово. А то ведь как скучно было сидеть одной в автомобильной пробке в туннеле почти час.

– Послушать тебя, так ты работаешь водителем грузовика, – пробормотала Серена, не поднимая на Аннику глаз.

Анника сглотнула комок в горле так громко, что это не могло остаться неуслышанным. В довершение всего она почувствовала, как ее глаза наполнились слезами. Почему эта девочка постоянно дерзит ей?

– Анника купила мороженое по пути домой, – сказал Джимми. – Кто-нибудь хочет его?

– Да-а! – закричали в один голос Калле, Эллен и Якоб.

Серена мотнула головой:

– Спасибо, мне не надо.

Анника убрала посуду, пока Калле доставал мороженое из холодильника.

Когда карамельная крошка, сладкий соус и бельгийская клубника стояли на столе, даже Серена сдалась и тоже взяла себе тарелку.

Потом Джимми исчез в своем гибриде кабинета и библиотеки. Эллен и Анника загружали посудомоечную машину. А остальные устроились перед телевизором.

– А разве мы не должны быть у папы на этой неделе? – спросила Эллен, ставя вилки в предназначенное для них отделение корзины для столовых приборов.

Анника как раз вытирала мойку.

– Да, собственно, но папа плохо себя чувствовал, и ему надо много сделать по работе…

– Но ведь у тебя и Джимми тоже много работы.

Анника отложила в сторону тряпку, села на стул у кухонного стола и посадила дочь на колени.

– Мне только в радость, когда вы можете быть со мной, – прошептала она и поцеловала ее в ухо.

– А ты не хочешь переехать домой снова? К папе?

Анника почувствовала, как у нее напряглись руки. Они хотели убрать, оттолкнуть девочку подальше.

– Мы с папой больше не любим друг друга. Я сейчас живу здесь, у Джимми.

– Но папа любит тебя. Он так сказал.

Анника сняла дочь с коленей.

– Спасибо за помощь, – сказала она. – Пойди поиграй. А потом еще долго сидела на кухне одна.


Я не понимаю, почему так происходит, как они могут быть такими совершенными, своеобразными. Порой я вижу себя в них и, пожалуй, Ингемара, но прежде всего они уникальны. Набор наследственных признаков у всех троих точно один и тот же, я это знаю, никогда не была ни с кем другим, кроме Ингемара, и, несмотря на это, они такие разные. Невозможно даже понять, что они родные братья и сестра.

Они часть меня, я зачала, выносила, родила их, но, начав дышать самостоятельно, они целиком и полностью стали принадлежать самим себе. Я не часть их. И меня столь же легко заменить, как и их отца. От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Собственноручно нанести себе такую рану, отрезать по живому часть себя, можно ли жить потом? Возможно ли это?


Мужчина расположился среди низких елей на лесной опушке. Эксперты все еще трудились в доме. По меньшей мере три, пожалуй, четыре человека – он видел их тени, которые резко очерченными пятнами чернели на фоне задернутых занавесок. И честно говоря, проникся уважением к их кропотливой методичной работе, некой гордостью за них: они серьезно отнеслись к своему заданию. Опять же, если им пришлось возиться так долго, значит, и он не оплошал, во всей красе продемонстрировал свои профессиональные навыки.

У него хватало терпения. Он никуда не спешил. Рано или поздно она должна была появиться. Ожидая, он сфокусировался на дыхании, это позволяло ему не уходить от реальности, заставляло постоянно находиться здесь и сейчас.

Хотя на самом деле он был в другом месте.

В ресторане в Стокгольме, куда пригласил коллегу-бизнесмена на ужин и обсуждал с ним покупку усадьбы с лесным наделом в Хелсингланде. Они пришли к пониманию, что запасы древесины там на самом деле значительно выше, чем это фигурировало в отчетах, вероятно, замеры проводились зимой, и глубина снежного покрова повлияла на результат.

Он чуть присел среди деревьев.

Конечно, отпечатки его обуви остались на мягкой земле, но он знал, что дешевые кроссовки уж точно никогда не приведут к нему или к его точной копии. И собирался избавиться от них, как только покинет Солсидан.

Он запрокинул голову и посмотрел вверх, прищурился, пытаясь разглядеть небо сквозь покрытые хвоей ветви. Дождь прекратился, но ветер гулял в кронах, и темные тучи заполняли все видимое пространство над ним. Завтра тоже следовало ожидать сырого и холодного дня. Это не радовало, при мысли о его возможном задании. Но и не сделало бы его невыполнимым, просто несколько усложнило. Личности, обитавшие с теневой стороны общества, обладали способностью оттаивать и выбираться на солнце, как только оно появлялось на небосводе, а это облегчало задачу.

Но он был не из тех, кто вешает нос. Всегда видел новые возможности там, где другие фокусировались на проблемах. Она, пожалуй, уже находилась в пути, возможно, просто ждала, когда эксперты заберут свои вещи и уберутся восвояси. Терпения у него в любом случае хватало. Да и не было причин спешить. Он увидел, как один из экспертов выпрямился и зевнул.

Наверное, ему осталось не долго ждать.

Рано или поздно она должна была появиться.

Вторник. 14 мая

Совещательная комната находилась в самом конце коридора на восьмом этаже. Нина переступила ее порог ровно в девять, мучаясь сомнениями, следовало ли ей прийти чуточку раньше или немного опоздать. Помещение оказалось большим и светлым, с явным излишком мебели и окнами по обе стороны. Стена напротив двери выполняла роль гигантской доски объявлений. На ней была сосредоточена информация об актуальных в данный момент делах, о которых Нина понятия не имела, и одно из них называлось PLAYA.

Другие сотрудники уже пришли, три человека, очевидно, весь состав новоиспеченной следственной группы. Комиссар К., один из присутствующих, сегодня был одет в розовую гавайскую рубашку. Крупный мужчина с лысиной на голове и настоящими бакенбардами подошел к ней и представился Юханссоном, секретарем группы. Он выглядел очень печальным. Нина пожала ему руку. Маленькая, напоминавшая куклу Барби блондинка, выдавшая ей вчера пропуск и компьютер, тоже оказалась здесь, звали ее Ламия Регнард, и она была следователем полиции. Ламия широко улыбнулась Нине.

– Будешь кофе? – спросил комиссар и протянул Нине чашку.

Она взяла ее и расположилась за одним из письменных столов. Другие сидели с блокнотами и стопками листков за соседними столами, перелистывали бумаги, что-то читали и прихлебывали кофе из чашек, подобных той, какую она сама держала в руке. Ламия сосредоточила все свое внимание на экране ноутбука.

– Почему ты считаешь, что Турция выиграет? – спросила она. – Они не занимали первого места после участия Сертаб в 2003 году.

– You make me wanna huh-huh, make me wanna uh-uh-uh, – сказал комиссар.

Нина посмотрела в направлении стены, где красовалась надпись PLAYA, чтобы скрыть растерянность.

– Everyway that I can, I’ll try to make you love me again, – пропела Ламия хрипловатым голосом.

– Финал в субботу, – пояснил Юханссон, глядя на Нину.

Коллеги обсуждали «Евровидение», догадалась она.

Юханссон раздал копии протокола обследования места преступления, сделанного экспертами, а потом снова принялся листать свой большой блокнот. Нина пробежала глазами семистраничный документ, стараясь прогнать из памяти воспоминания о неудачной вокальной импровизации Ламии.

– Кто начнет? – спросил комиссар и откинулся на спинку стула.

Ламия отставила чашку с кофе и отодвинула от себя компьютер.

– Пришли данные от оператора мобильной связи. Согласно им, жена Лерберга, Нора, послала сообщение на номер 112. Также удалось установить, что в момент его отправки сам источник информации находился в зоне действия Солсиданской станции. А от нее примерно четыреста метров до жилища супругов.

Мысли Нины на мгновение вернулись на место преступления. Она увидела Солсидан сверху – стоящий в конце узкой улицы дом, лес, тропинки в нем. Оттуда звонила жена. Почему она переместилась к станции, прежде чем связалась с центром экстренной помощи? Это наверняка заняло почти пять минут, а они могли стать решающими. У нее на то, наверное, имелась очень серьезная причина. Какая? Она явно хотела остаться в стороне. Или думала, что он мертв?

– Есть запись разговора? – спросил комиссар.

Ламия добавила себе в чашку кофе из термоса.

– Сигнал тревоги пришел не с помощью голосового сообщения, а посредством эсэмэски.

Нина открыла рот, собираясь возразить, что подобное невозможно, нельзя связаться со службой 112 таким образом.

– Если зарегистрировать номер заранее, это возможно, – предупредила ее вопрос Ламия. – Это легко сделать через Интернет, а Нора Лерберг так поступила с двумя своими мобильниками еще полгода назад, и 070-299-71-72, и 073-290-85-17.

Юханссон делал пометки для себя. Нина недоуменно уставилась на коллегу: зачем она выучила наизусть эти номера?

– Почему у нее два телефона? – поинтересовался комиссар.

Ламия кокетливо поправила волосы.

– У меня тоже два, – сказал Юханссон. – Рабочий и личный.

– Что значилось в эсэмэске? – спросил комиссар.

Ламия чуть наклонила голову.

– «Помогите». И потом адрес: Силвервеген, 63, 133 38 Нака.

– И Нора Лерберг так и не объявилась за ночь?

– Нет.

– Что мы знаем о ней?

– Нора Мария Андерссон Лерберг, родилась 9 сентября, ей исполнится двадцать семь в этом году, замужем за Лербергом уже восемь лет. Бросила учебу на экономическом факультете Стокгольмского университета. Домохозяйка.

«Зачем ей рабочий мобильник, если она домохозяйка?» – подумала Нина, но промолчала.

– О’кей, – кивнул комиссар. – Тогда напрашиваются естественные вопросы. Она мертва? Травмирована? Может, преступники забрали ее с собой? Есть уже требование о выкупе?

Ламия покачала головой.

– А дети?

– Находились еще с четверга у своей крестной, Кристины Лерберг, сестры Ингемара. Она проживает на Грусвеген, 15, в Викингсхилле.

– О’кей. С этого момента мы будем заниматься поисками Норы Лерберг в качестве отдельного расследования. Ты возьмешь это на себя, Ламия?

Женщина-Барби кивнула так энергично, что ее золотистые локоны подпрыгнули. Она придвинула к себе ноутбук и принялась одну за другой вводить команды в систему.

– Фактор риска велик, – сказала она, не прекращая печатать. – Больницы и морги проверили вчера. Компьютер Норы Лерберг и один ее телефон оставались в доме, компьютер находится у экспертов, и послан запрос на прослушивание мобильников.

Нина посмотрела на блондинку, а потом опустила взгляд в свои бумаги, перелистала их лихорадочно – где у нее была эта информация?

– Заказаны данные по ее кредитным картам и банковским счетам, плюс списки пассажиров, – продолжила Ламия. – Коллеги из Наки беседуют с соседями.

– Мы получим протоколы в течение дня, – сказал комиссар и повернулся к Юханссону: – Что говорят эксперты?

Юханссон закончил со своей писаниной, на это ушло около минуты. Все ждали в тишине. Нина почувствовала, что ее руки вросли в колени. Потом он откашлялся.

– На втором этаже, где его нашли, скорее всего, и происходило избиение. Там во многих местах обнаружены следы крови и слюны, в прихожей, в спальне, на лестнице, возможно, также в детской комнате.

Юханссон вытащил из кармана бумажный носовой платок и высморкался. Нине показалось, что секретарь промокнул слезы с наружных уголков глаз.

– Во всем доме найдены отпечатки пальцев шести человек, – продолжил он. – Троих детей и троих взрослых.

– Также и в родительской спальне? – уточнил комиссар.

– Также и в родительской спальне.

– Им кто-нибудь помогал по дому? С уборкой, детьми?

– Неясно пока.

Мужчина перевернул страницу своего блокнота.

– Мы не нашли внешних повреждений в жилище, абсолютно никаких признаков взлома. Все двери были заперты, когда прибыли патрульные. Преступник, выходит, запер их за собой, уходя. Похищено что-то или нет, пока трудно сказать. Обычно популярные среди воров предметы, как то компьютеры, айподы, телефоны и прочая электроника, похоже, все остались на месте. Возможно, какие-то вещи и исчезли, но пока никто не может констатировать этого.

– Предприятие Лерберга?

Юханссон потянулся за новой стопкой бумаг и перелистал их.

– Фирма имеет трех крупных заказчиков, которые обеспечивают ей девяносто процентов оборота: судоходную компанию в Панаме, еще одну на Филиппинах и экспедиторскую фирму в Испании.

– Ты проверяешь их? – спросил комиссар у Ламии.

Юханссон поверх очков окинул всех остальных по порядку взглядом.

– Эксперты закончили около трех ночи, но мы пока не снимаем ограждения.

– А его политическая деятельность?

Юханссон откашлялся:

– Лерберг был членом социальной комиссии, они отвечают за финансирование вопросов, связанных с детьми и молодежью, за денежные пособия, прием беженцев, уход за престарелыми и инвалидами, за работу по профилактике разных форм зависимости.

– Целый букет областей, где надо трудиться не покладая рук, – подытожил комиссар. – Распределение денег, обустройство беженцев, вопросы наркомании, алкоголизма и психических заболеваний. Поступали какие-либо угрозы в адрес Лерберга?

– У СЭПО нет таких данных, – ответила Ламия.

– Он занимался особо деликатными вопросами? Свободная иммиграция? Упраздненные социальные пособия?

– Нака занимается этим.

Комиссар повернулся к Нине:

– Как жертва чувствует себя сегодня утром?

– Я разговаривала с врачом совсем недавно. Состояние Лерберга не изменилось. Он по-прежнему в искусственной коме.

– Ты можешь рассказать о его повреждениях?

Нина полистала свои записи и бросила короткий взгляд на Ламию. Та содрала кожуру с апельсина, отломила от него дольку и с улыбкой протянула Нине.

– Ах нет, спасибо, – отмахнулась Нина. – Его избили, вероятно, в ночь с четверга на пятницу на прошлой неделе. Похоже, преступники, поскольку их, скорее всего, было как минимум двое, последовательно использовали хорошо опробованные на практике методы пыток. Насколько детально мне надо…

– Продолжай, – сказал комиссар.

– Falaka, по-турецки удары по ступням, один из древнейших известных нам способов… Они наносятся палкой или дубинкой и вызывают сильную боль, которая начинается в ногах и потом поднимается вплоть до головы.

Юханссон записывал не прерываясь, одновременно покачивая головой. Ламия ела свой апельсин, тщательно облизывала пальцы после каждой дольки. Комиссар с интересом смотрел на Нину. Она отвела взгляд от чавкающей Ламии.

– Ингемара Лерберга били по подошвам твердым тупым предметом, возможно, плеткой или телескопической дубинкой… Последнее – мои собственные догадки. Обе его руки вывернуты из суставов, к нему, возможно, применили пытку под названием Spread-eagle (Орел с распростертыми крыльями)…

Плечи Юханссона стали дрожать. Нине даже показалось, что он плачет.

– То есть жертве связывали руки за спиной, а затем подвешивали за запястья. В плечах при этом создается огромное напряжение, и подвергнутый такой процедуре довольно быстро теряет сознание от боли.

– Где на месте преступления можно было осуществить такую пытку? – спросил комиссар.

Нина задумалась на секунду, представила себе, как выглядит дом внутри. На потолке имелись крюки для ламп, но ни один из них не выдержал бы вес взрослого мужчины. Никаких массивных предметов мебели она не сумела вспомнить.

– Возможно, на лестнице на второй этаж. Наверху в прихожей есть железные перила, они, возможно, привязывали веревку там.

Нина посмотрела на комиссара, он кивнул, предлагая продолжать.

– Его подвергли пытке Cheera, или Tearing, как ее также называют. Она состоит в том, что ноги раздвигают, пока мышцы не начинают рваться. У Лерберга множественные внутренние кровотечения в паху.

Секретарь высморкался снова. Ну да, он явно плакал. Нина быстро посмотрела на Ламию и комиссара, но никто из них, похоже, не обратил внимания на странную впечатлительность этого мужчины. Она обратилась к третьей странице протокола экспертов.

– Пластиковый пакет, который нашли в детской комнате, возможно, использовался для способа под названием Dry Submarino. Это метод удушения. У Лерберга есть признаки недостатка кислорода. И еще его били прежде всего по лицу, и одно глазное яблоко имеет следы проколов.

Нина сглотнула, ее слегка подташнивало. Комиссар кивнул ободряюще:

– И что это говорит о наших преступниках? Могут использованные ими пытки привести нас к определенной небольшой территории на карте?

– Falaka особенно популярна на Среднем Востоке. Cheera используется, помимо прочего, в Индии и Пакистане, Spread-eagle называют также палестинским повешением и используют, например, в Турции и Иране.

Юханссон записывал. Ламия начисто облизала пальцы от апельсинового сока.

Комиссар поднялся.

– И если особенно не ломать голову, выходит, мы имеем дело с кем-то с юго-востока?

– Вовсе не обязательно, – возразила Нина. – Эти методы хорошо известны повсюду. Submarino также называют La Bañera, что скорее указывает на юго-запад, чем юго-восток.

– Чертовски неприятно, – сказал комиссар. – Чем занимался Лерберг по работе? Это имело отношение к подводным лодкам?

– Координированием морских грузоперевозок, – уточнила Ламия.

– И что же такое он, черт возьми, перевозил, если его так жестоко обработали? Наркотики, деньги, похищенных младенцев, ядерное оружие?

– Он ничего не перевозил, устраивал только так, чтобы суда получали самые разные грузы и не ходили пустыми между портами, – уточнила Ламия.

Комиссар посмотрел на залитое струями дождя оконное стекло и вздохнул.

– Просто ужас какой-то. Откуда столько воды там наверху? – Он снова повернулся к Нине: – Я хочу, чтобы ты выяснила, в чем дело. Ты права, преступников было по меньшей мере двое, но из-за чего они подвергли Лерберга столь ужасным мукам? Ламия, затребуй его бухгалтерию. И где, черт побери, его жена? Они забрали ее с собой? Но в таком случае куда и почему?

Нина быстро записала указания комиссара. Когда она подняла глаза, Ламия вновь стучала по клавиатуре ноутбука. Юханссон высморкался. Комиссар уже покидал комнату.

Нина поняла, что встреча закончилась. Она продолжалась ровно двадцать две минуты.


Редакция безмятежно дремала, утопая все в том же сероватом свете, как это происходило на протяжении всего года, и причина заключалась не только в изменениях погоды за окном. После того как центр тяжести журналистики сместился от бумажной к интернет-версии, ранее резко очерченные временные рамки подготовки материалов стали более размытыми, цикличность работы исчезла, и редакционное дыхание остановилось. Не существовало больше никакого конечного срока, или, точнее говоря, каждая секунда стала таковым.

Анника поставила кружку с налитым из автомата кофе на письменный стол и посмотрела на свое отражение в мокром от дождя стекле.

В каменном веке, когда ее только взяли в штат, «Квельс-прессен» обычно печатали двумя тиражами: один, с пятью крестами, предназначался для провинции, а другой, с тремя, – для больших городов, их пригородов и близлежащих районов. В случае каких-то чрезвычайных событий выпускался также дополнительный тираж с одним крестом – эксклюзивное новостное приложение, распространяемое только в Стокгольме. И редакционный механизм функционировал исходя из соответствующих сроков. Утро уходило на восстановление сил и размышления о смысле жизни, планирование и, в лучшем случае, на более приземленные мысли. И свет тогда был всегда белым, мерцающим и прозрачным. Позволявшим отдыхать в нем, в сопутствовавшей ему звенящей тишине. Однако после обеда шум усиливался. Ножки стульев начинали все громче скрести по покрытому линолеумом полу. Напряжение возрастало. Что поставить на первую полосу? Нет ли чего в загашниках? Чем удивило радио? И еще всякая всячина! Как обычно, требовалась пестрая смесь. Развлечения, спорт и что-то забавное! Есть какие-нибудь смешные зверюшки для шестнадцатой полосы? Кошка, совершившая прогулку длиной сто восемьдесят километров до своего дома? Замечательно! Фотографии! Имя и возраст кошки!

Когда на город опускалась темнота и дневной народ отправлялся по домам, свет сосредоточивался островками вокруг столов редакторов новостей, спорта и развлечений. Шум немного стихал. Обстановка накалялась, ритм увеличивался, концентрация возрастала до максимума. Когда время приближалось к 4.45 – последнему сроку, чтобы успеть на самолет в Норланд, эмоции зашкаливали. Волосы у всех стояли дыбом, ручейки пота бежали по раскрасневшимся лицам, безумные крики эхом отражались от обитых гипсокартоном стен, и именно тогда неожиданно раздавался звонок из типографии, и по какой-то причине речь всегда шла о том, что к ним не пришла желтая краска, нельзя ли поскорее прислать ее? А потом, с «боем часов», наступала разрядка; в ту минуту ночной выпускающий редактор отправлял последний цветной файл, и приходило сообщение, что кто-то скатал в Акаллу, и там печать шла полным ходом. Тогда всех охватывало облегчение, плечи опускались, клавиатуры отодвигали в сторону. Все это осталось далеко в прошлом сегодня. Анника не понимала, почему еще помнила об этом.

Анника опустила сумку и мокрую куртку на пол и подключилась к беспроводной сети, в качестве стартовой страницы у нее, естественно, стояла интернет-версия «Квельспрессен», панорама всей жизни общества на базе самых современных технологий, где все управление осуществляется несколькими манипуляциями с мышкой. И в этом не было причины для печали. Реализация права граждан на информацию в экстремальном варианте. Дать народу то, что он хочет. Если ты жаждешь узнать, кто с кем спал в шоу Big Brother этой ночью, просто кликни здесь! А потом смотри, пусть и не в самом лучшем качестве, как дешевый пододеяльник в углу ритмично двигается то верх, то вниз, и не забывай ставить плюсики в «Фейсбуке»! Или наблюдай за автомобильной погоней, отслеживай безумную гонку до самого конца! Смотри, как индус выкатывает глаза, но осторожно, это кадры не для слабонервных! Самое читаемое – рубрика «В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ!».

Обновление интернет-страницы происходило непрерывным потоком, приносившим все новые сюжеты.

Она посмотрела в сторону стеклянного бункера Шюмана. Он читал что-то на экране своего компьютера, уйдя в это занятие с головой, словно речь шла о чем-то невероятно важном. Забавно. Он сделал «Квельспрессен» крупнейшей бумажной газетой Швеции, когда это уже не играло никакой роли. Когда бумажные тиражи лишь обеспечивали маркетинг для цифровой версии. В зачет шли только Интернет, а там они безнадежно отставали, несмотря на все инвестиции в инфраструктуру и высокотехнологичные решения, и андроидные платформы. «Конкурент» владел Интернетом благодаря не своей журналистике, а рекламе товаров и интерактивной карте с картинками улиц, позволявшей выяснить, как добраться из пункта А в пункт Б.

– Доброе утро.

Анника подняла глаза от экрана. Молодой журналист-практикант выглядел до неприличия бодрым.

– Могу я сесть здесь?

Он поставил свой рюкзак на место Берит.

– Само собой, – сказала Анника. – Добро пожаловать в цитадель свободы слова нового дня.

Вальтер Веннергрен бросил на письменный стол последний номер отмирающей бумажной версии газеты, снял куртку и, положив ее рядом, сел.

– Чем ты будешь заниматься сегодня? – спросил он с любопытством.

– Лербергами, – ответила Анника. – Мы должны не спускать глаз с Ингемара, совершенно независимо от того, очнется он или умрет, это одно дело. А второе – его жена сейчас в розыске. «ГДЕ НОРА?» Ну, ты понимаешь… Если кто-то обнародует фотографии детей, мы изменим заголовок на «ГДЕ МАМА?». Или еще лучше: «МАМА, ГДЕ ТЫ?»

Анника протянула ему снимок Норы, который распространила полиция, портретного типа из фамильного альбома, дополненный описанием. Нора Мария Андерссон Лерберг, двадцать семь лет, рост сто шестьдесят восемь сантиметров, длинные волосы пепельного цвета, серо-голубые глаза, нормальное телосложение, вес примерно шестьдесят пять килограммов. Вероятно, носит крест на шее, а также обручальное кольцо, без камня, из золота 750-й пробы. Одежда на момент исчезновения не известна. Кожа чистая, использует макияж. Принимает левотироксин из-за проблем со щитовидной железой. Не использует больше никаких других лекарств и не имеет аллергии.

– С удовольствием ее вывешу. – Практикант взял фотографию и быстро пробежал по ней взглядом. – Я хотел бы только сначала кое о чем спросить.

Анника вошла в «Фейсбук».

– Конечно, – кивнула она.

В самом верху на новостной ленте сообщалось, что ее коллега Хеландер позавтракал с секретным источником в «Шератоне». (Если имя информатора действительно требовалось сохранить в тайне, зачем понадобилось писать, где и когда он встретился с ним?)

Вальтер Веннергрен снова взял газету и принялся листать.

– Вот, на странице тринадцать.

Анника оторвала взгляд от экрана и посмотрела на парня.

– Речь идет о Густаве Холмеруде, – пояснил Вальтер.

Она отодвинула в сторону компьютер и подвинула к себе экземпляр газеты. Честно говоря, теперь по утрам она даже не удосуживалась перелистать ее.

– Что тебя заинтересовало? – спросила она и открыла нужный разворот.

На двенадцатой странице помещалась реклама лотереи нового типа. А на тринадцатой доминировали две фотографии. На одной был запечатлен улыбающийся мужчина, одетый в бумажный колпачок и слюнявчик, а на другой – молодая женщина в студенческой шапке.

«Я УБИЛ ЖОЗЕФИНУ», – гласил заголовок. «Маньяк признается в новом убийстве», – прочитала Анника расположенное чуть ниже пояснение, набранное мелким шрифтом. И сразу же узнала эту блондинку, Ханну Жозефину Лильеберг из деревни Тебю, девятнадцати лет, найденную убитой на Кунгсхольмене в Стокгольме пятнадцать лет назад.

И пусть с той поры минуло много лет, Анника отчетливо вспомнила те события, словно все произошло вчера. Ее первое лето в «Квельспрессен», когда она подменяла отдыхавших в отпуске сотрудников, неимоверно жаркий день в конце июля, то, как она смотрела на место преступления сквозь черные железные прутья. Глаза Жозефины, смотревшие прямо на нее, мутные и серые, ее запрокинутую голову, открытый в беззвучном крике рот. Синяк на левой груди, уже приобретавший зеленый оттенок живот. Шершавый серый камень на заднем плане, тени от листьев, сырость и жару, тошнотворный запах.

– Почему никто другой не пишет об этом? – поинтересовался молодой человек.

Анника положила руку на щеку улыбающейся девушки.

– Пожалуй, у нас источники лучше, чем у других, – сказала она тихо.

Сегодняшнюю статью написал Хеландер. Основной текст представлял собой сумбурный отчет о фантастическом прорыве в поисках неизвестного убийцы Жозефины – сейчас, наконец, вроде бы появился шанс раскрыть тайну убийства этой молодой женщины после пятнадцати лет неизвестности. Анника посмотрела в сторону окна, на дождь, оставлявший следы на стекле.

– Это было нестерпимо жаркое лето, – сказала она. – Знаешь, тогда Швеция превратилась в банановую республику: плюс сорок на улице, проценты по кредитам высотой до небес, и мы здорово преуспели в футболе…

Вальтер Веннергрен, ничего не понимая, захлопал глазами. Ну конечно, это же было в каменном веке, и он еще тогда ходил в садик.

– Жозефину нашли за надгробием на маленьком еврейском кладбище в Крунубергском парке. Она лежала там голая, задушенная… Считалось, что это сделал ее парень. Его звали Йоахим. Он так никогда и не предстал перед судом.

– Но сейчас Густав Холмеруд взял ее смерть на себя. Этого достаточно для обвинения?

Анника сложила газету, допила остатки кофе из кружки и встала, держа ее в руке.

– Вероятно, нет. Сейчас Холмерудом занимается новый прокурор, старый пошел на повышение. Я пойду принесу еще кофе, ты будешь?

Парень выглядел испуганным.

– Ты действительно это пьешь?

На ее столе ожил телефон. Звонил Андерс Шюман:

– Анника, ты можешь зайти ко мне?


Он наблюдал, как Анника Бенгтзон совершила прогулку до кофейного автомата. Ему стоило серьезно подумать о дресс-коде для сотрудников редакции, он не должен позволять, чтобы репортер, выглядевший таким образом, представлял его газету где-то в городе. На ней было некое подобие пиджака, джинсы и мятая блузка, и она явно не вымыла сегодня волосы.

Журналистка отодвинула в сторону дверь и сунула голову в его кабинет.

– Что?

– Входи и закрой за собой дверь.

Анника шагнула внутрь и поступила со стеклянной дверью согласно его приказу, повернулась к нему, но дальше не сдвинулась с места. Вообще-то вблизи ее одежда выглядела не столь уж плохо. Сидела немного странно, словно Аннике утром не удалось упаковать себя в нее надлежащим образом. И джинсы определенно были ей велики.

– Как дела? – спросил он, пытаясь придать лицу непринужденное выражение.

– Нора Лерберг объявлена в розыск, – сказала Анника. – Чертовски странный случай. Я собираюсь съездить на разведку чуть позже.

– Я хорошо знаю Ингемара Лерберга. Вернее, знал, – поправился он. – Хотя мы и контактируем в последнее время очень редко. Хороший парень.

– На самом деле?

– Его политические идеи, пожалуй, немного радикальные…

– О том, что люди с индексом массы тела больше тридцати не должны охватываться всеобщим медицинским страхованием, ты это имеешь в виду? Или что в библиотеках надо иметь только «одобренные» книги…

Шюман встал, явно раздраженный.

– Ты видела это? – спросил он вместо ответа и повернул компьютер так, чтобы она могла прочитать.

Анника подошла к его письменному столу и наклонилась к экрану.

– «Свет истины», – прочитала она. – И что это?

– Блогер, – сказал Шюман и показал на свое кресло. – Садись.

Анника смотрела на него одно мгновение, потом села в его широкое офисное кресло, придвинулась ближе к монитору и стала читать.

– Это второй опус, – сообщил Шюман. – Вчера он написал еще один.

– Я вижу, – ответила Анника.

– Он утверждает, что Виола Сёдерланд мертва. Его источники – два бывших партнера Виолы, их осудили за экономические преступления и непорядочность в поведении кредитора в связи с банкротствами при реконструкции шпиля Золотой башни. Это Линетт Петтерссон и Свен-Улоф Виттерфельд, два свидетеля истины… Если верить ему, я обманом получил оба моих журналистских приза, якобы сделал документальный фильм о Виоле Сёдерланд по заданию страховой компании так, чтобы не пришлось выплачивать никакой страховки ее детям. Он пишет, что…

– Я вижу, – перебила Анника.

– Все указывало на то, что она была жива, – отстаивал свою правоту Шюман. – В ту пору, во всяком случае, когда я создавал мой фильм. К настоящему времени, возможно, она и умерла, я не знаю…

Шюман потянулся за распечаткой сегодняшнего опуса, прочитал его еще раз, пока Анника занималась тем же.

Там имелась сделанная сверху фотография Викингавеген, не от его дома, а с расстояния в несколько сотен метров.

– Так вот о чем вчера говорил Боссе, – задумчиво произнесла Анника.

Шюман удивленно захлопал глазами:

– Кто?

– Криминальный репортер. Из «Конкурента». Он упоминал это вчера, на месте преступления, в Солсидане.

Шюман почувствовал, как волна злости нахлынула на него, подобное он ведь должен был предвидеть. Ему требовалось положить этому конец и разобраться, как такое случилось.

– Почему ты ничего не сказала?

Анника убрала волосы со лба.

– Не сказала о чем? Что кто-то люто тебе завидует? – Она снова сосредоточилась на тексте. – У того, кто написал это, явно проблемы с головой. «Забыв о культуре, морали или других вечных ценностях, он отравляет своим присутствием наш мир, отбирает предназначенные нам кислород и пространство…» Недостаточно, если ты уйдешь в отставку, в его понимании, ты должен умереть?

Шюман почувствовал, как у него пересохло во рту.

– Похоже, именно так.

– Почему ты решил, что это мужчина? Маниакальными завистницами могут быть и женщины. Анна Снапхане – наилучший тому пример…

Она произнесла последнюю фразу спокойным тоном, словно грубые публичные нападки со стороны бывшей подруги совсем ее не тревожили. По мнению Шюмана, все обстояло диаметрально противоположно.

– И чего он хочет? – спросила Анника, поднимая на собеседника глаза. – Какова цель, если, конечно, такая существует? Понимаешь ты это? Или всему виной лишь старая добрая зависть?

Шюман опустился на стул для посетителей:

– Я не знаю. И представить не могу, какое из моих действий могло вызвать такую реакцию. Восемнадцать лет назад я снял телевизионный документальный фильм об исчезнувшей миллиардерше, где привел доказательства, указывавшие на то, что она все еще жива. Даже не утверждал этого.

– Не могу согласиться, – сказала Анника. – Я помню тот фильм, его использовали в качестве учебного пособия на факультете журналистики. Ты же утверждал, что она жива.

– Все указывало на это, – стоял на своем Шюман.

– Похоже, «Свет» истины не задумывается о формулировках, – сказала Анника и прочитала дальше: – «Он преднамеренно солгал и обманул весь шведский народ, этот рыцарь порядочности, без оснований присвоивший себе такой титул…»

– Да, да, – перебил Аннику Шюман. – И как мне действовать сейчас?

– Честно? – Анника посмотрела на него. – Наплюй и забудь. Ты все равно ничего не сможешь изменить.

Она встала. Главный редактор почувствовал себя разочарованным.

– Он утверждает, что я получил взятку от страховой фирмы и купил мою «шикарную виллу» в Сальтшёбадене на те деньги! Полная чушь. Это родительский дом моей жены, мы приобрели его более трех десятилетий назад, за двенадцать лет до того, как я снял тот документальный фильм.

– Стоит тебе начать отбиваться фактами, ты только усилишь его позиции.

– Но он ведь лжет! Я могу доказать, у меня сохранился договор на покупку…

– «Говори в гневе, и это будет лучшая речь, о которой ты когда-нибудь пожалеешь…»

Шюман закрыл глаза. Боже праведный, сейчас она процитировала ему Черчилля.

– Ты крайне плохого мнения о моем умении постоять за себя.

– Пока мое мнение не дало средствам массовой информации повод влезть во всю историю, тебе не о чем беспокоиться, – сказала Анника.

Она покинула его кабинет и закрыла дверь за собой. Шюман видел, как она направилась к столу, за которым расположился сын Альберта Веннергрена. Зачем, черт побери, такому парню становиться журналистом? У него есть все возможности выбрать себе хорошо оплачиваемую, уважаемую и перспективную специальность.

Шюман вздохнул и решил проверить погоду в Рёдлёгских шхерах.

* * *

Кабинет Нины точно соответствовал всем предрассудкам относительно рабочих мест государственных служащих: тесная, с серо-голубыми занавесками, светлой деревянной мебелью с обивкой из шиннарпа, окном, выходившим во внутренний двор, с коричневой, обшитой железом стеной по другую его сторону. Она делила его с мужчиной по имени Джеспер Ву, с которым еще не встречалась, он сейчас находился на каком-то задании в Азии.

Она поставила спортивную сумку рядом с книжной полкой со своей стороны их общего письменного стола. Даже когда коллега отсутствовал, у нее и мысли не возникло вторгнуться на его территорию, подобное легко входило в привычку, и довольно скоро она могла считать все здесь своим, и тогда ему придется всегда с трудом пробираться на свой собственный стул.

Ее мысли ходили по кругу. Насилие в отношении Лерберга было слишком изощренным. Пытки, специфические методы воздействия были красноречивы и несли в себе какую-то информацию. Нина видела насилие с близкого расстояния еще ребенком, выросла с насилием в качестве инструмента власти, способа защититься, отстоять территорию, но в данном случае речь шла о чем-то ином.

Она открыла свой последний рабочий документ в компьютере.

– Нина Хофман?

Еще один коллега заглянул к ней в кабинет поздороваться и представиться. Очень высокий и худой мужчина в бейсболке. Они обменялись рукопожатиями.

– Добро пожаловать в ГКП.

Его звали Оскар Гилленшельд, он сидел за третьей дверью налево, следователь. Приятно познакомиться, ну, конечно, она может заходить к нему переброситься парой слов. Когда он поковылял дальше в своих сандалиях, у нее на мгновение возникла мысль, не закрыть ли дверь, но в конце концов она отказалась от нее. Подумаешь, кто-то станет заходить, чтобы поприветствовать ее, она вполне могла выдержать это какое-то время.

Нина вернулась к своим записям, подборкам документов и поискам в Интернете.

Пытаться искать изувечивших Лерберга преступников и определить их мотивы, исключительно на основе анализа их действий было на данный момент бесполезно. Люди могли делать с себе подобными что угодно, это она знала из теории и практики. Сама застрелила собственного старшего брата Филиппа, которого боготворила. Ну да, она боялась его, но и обожала тоже – когда он поднимал ее в воздух или давал ей пирожные, оказывалась на десятом небе от счастья.

Нина посмотрела на улицу через окно, поизучала дом с другой стороны двора. В Швеции все было окрашено в тусклые цвета, серый, бежевый и коричневый. Интересно, как другие люди реагировали на это. Она еще хорошо помнила краски из своего детства, яркие и насыщенные, буйная зелень, ослепительно-синий океан, сверкающе-белый свет от высоко-высоко стоявшего в небе солнца.

Она отвела взгляд от коричневой стены, слишком сильно контрастировавшей с разноцветьем из ее детских воспоминаний.

Попыталась оценить имевшиеся в ее распоряжении факты.

Судя по природе насилия, оно играло в данном деле важную роль. Нина, вопреки собственному желанию, прочитала очень много о пытках за последние сутки, вникла во все аспекты столь мрачной области знаний. Причиной пыток могла стать чистая злость, но подобное происходило очень редко. Чаще речь шла о деяниях, выполняемых согласно приказу или, по крайней мере, с одобрения государства. К пыткам прибегали столь же долго, сколь и существовала сама цивилизация, и практиковали их в 75 процентах стран мира.

Факт состоял в том, что большинство людей могло зайти достаточно далеко по приказу свыше или если имелись правовые предпосылки. Нина хорошо помнила, как удивились некоторые из ее однокурсников, когда прочитали об эксперименте Милгрэма, как их взволновал его результат. Они искали объяснение в светлых студенческих аудиториях, пытались найти в своих учебниках что-то, говорившее в пользу варианта «я все равно никогда не согласился бы».

Однако выводы этого исследования, проводившегося в 60-е годы XX столетия в Йельском университете, так никто никогда и не смог опровергнуть. Сорок добровольцев, нормальных, хорошо воспитанных и психологически устойчивых мужчин, получили задание выступать в роли «учителя» во время научного эксперимента, проводимого неким исследователем. От «учителя» требовалось задавать вопросы и наказывать или вознаграждать другого мужчину, «ученика», находившегося в соседней комнате, при помощи разрядов электрического тока.

Довольно скоро «ученики» начинали орать от боли по другую сторону стены. Они кричали, что у них проблемы с сердцем, что они боятся за свою жизнь. Всех «учителей» мучила совесть, но проводивший исследование ученый призывал их не бросать работу, используя одну из предопределенных фраз:

«Пожалуйста, продолжай».

«Эксперимент должен продолжаться».

«Абсолютно необходимо, чтобы ты продолжил».

«У тебя нет выбора, ты должен продолжать».

И 65 процентов «учителей» продолжали мучить своих «учеников», пока не исчерпали все три последние попытки с максимальной величиной заряда в 450 вольт. (На самом деле «учеников» изображали актеры, и они не подвергались воздействию электрического тока, но «учителя» об этом не знали.)

Далее последовало еще несколько экспериментов по всему миру. И число испытуемых, готовых пройти весь путь до конца, оставалось постоянным: от 61 до 66 процентов. Женщины столь же усердно, как и мужчины, применяли заряд максимальной величины, хотя и хуже чувствовали себя, делая это.

Нина снова посмотрела в окно.

Предположим, деяние со стороны властной структуры, но какой? Его пытали основательно, слишком профессионально, чтобы говорить о психопате, неудачном стечении обстоятельств. Государство, разведслужба, позволившая себе напасть на шведского гражданина в демократической стране? Или кто-то под влиянием собственных амбиций присвоивший себе право подменять их, некая организация, не признающая никаких границ?

Нина отодвинула от себя компьютер, встала из-за стола и отошла к месту Джеспера Ву.

Его часть поверхности письменного стола была совершенно чистой, там не лежало ничего, даже ни единой ручки. Прекрасно. Она не любила беспорядка. На его книжной полке находилась обычная справочная литература. Экземпляр Библии специалиста по расследованию убийств, или «Методическое пособие для полицейских по расследованию тяжких насильственных преступлений», как книга, собственно, называлась. Материалы нескольких исследований в отношении международной организованной преступности и дюжина томов на каком-то из азиатских языков, как ей показалось, на китайском, но с таким же успехом это мог быть любой другой из них. Джеспер Ву, само имя, бесспорно, говорило о двойном происхождении. Ей стало интересно, как долго он будет отсутствовать, сколько комната останется исключительно в ее распоряжении.

Нина с удовольствием имела бы собственный кабинет, но, пожалуй, могла рассчитывать на такую привилегию лишь в далеком будущем.

Ее взгляд остановился на одном из исследований. Она прислушалась через открытую дверь, нет ли кого в коридоре, прежде чем потянулась за привлекшим ее внимание документом: «Организованная преступность по всему миру», выпущенным Европейским институтом по предупреждению преступности при Организации Объединенных Наций в Хельсинки.

А потом медленно вернулась на свое место.

Вряд ли ведь с Лербергом разобрались какие-то иностранные шпионы, скорее речь шла о преступных группировках, а таких хватало, только выбирай. Она пробежала глазами по оглавлению. Там была считавшаяся крупнейшей на сегодняшний день итальянская Ндрангета, солнцевская братва – наиболее могущественная криминальная группировка в бывшем Советском Союзе, мексиканские наркокартели Лос-Сетас и Синалоа, колумбийцы, «Пять семей» Нью-Йорка, то есть все самые многочисленные, могущественные и амбициозные.

Она стала листать дальше.

Остановилась на страницах, касавшихся китайцев и их триад. Там нашла подчеркивания и неразборчивые комментарии на полях в тех местах, где Джеспер Ву явно посчитал содержание особенно для себя важным. А не занимается ли он именно этим как раз сейчас? Возможно, даже находится в Китае, обосновавшись там надолго.

Нина посчитала, что комната слишком тесная и без него, сидевшего с другой стороны письменного стола.

– Добро пожаловать в ГКП.

Нина вздрогнула и машинально закрыла материалы с книжной полки соседа по кабинету. Шатенка с волнистыми волосами и широкой улыбкой стояла в дверном проеме. Нина встала со своего места, подошла к ней и поздоровалась. Женщину звали Мария Юханссон, она, как и Нина, работала оперативным аналитиком уже в течение трех лет. Нина постаралась улыбаться как можно естественнее.

Когда коллега ушла, она вернула бумаги на книжную полку Ву. Села перед своим компьютером. Неужели ей предстояло занимать этот стул, пока она не поседеет?

Нина ушла в учебный отпуск из полиции Сёдермальма четыре года назад. Считалось, что, получив диплом, она вернется на свое место инспектора в Катарине, о чем ей за все годы в университете удалось забыть. Когда сотрудница отдела персонала позвонила ей в феврале с целью обсудить дату возвращения, Нина чуть сознание не потеряла. Столь плохо повлияла на нее сама мысль о необходимости сидеть в патрульной машине вместе с Андерссоном. И она уволилась из полиции на следующий день. Устроилась в международную охранную фирму на хорошее место с приличной зарплатой, занималась профилактикой и расследованием внутренних преступлений. А когда сотрудница отдела персонала позвонила снова и спросила, не интересует ли ее работа в Государственной криминальной полиции, она ответила «да» без толики сомнения. Ее тогдашние шефы рассердились, но это уже не имело значения.

Она обратила свой взор к компьютеру.

Почему пытали Лерберга? Хотели что-то узнать? Почему они не убили его?

Поиск в Интернете дал массу совпадений. Она обошла вниманием инквизицию, Пол Пота, Пиночета и остановилась на трактовке ООН понятия пыток: «…Любое действие, причиняющее сильную боль или серьезное физическое или психическое страдание, сознательно применяемое к кому-то с намерением получить информацию или признание от него или от некоего третьего лица или с целью наказать его за деяние, которое он сам или некое третье лицо совершили…»

Наказание, информация или признание.

Три варианта, три мотива для применения пыток, а не обычного грубого насилия. В отношении жертвы или «третьего лица». Пожалуй, наиболее жестокая форма пытки: мучить чью-то вторую половину или детей с целью заставить рассказать, признаться, наказать?

Нина посмотрела на улицу. Дождь зарядил снова. В качестве средства получения информации от пыток было мало толку. Те, у кого действительно имелись серьезные причины молчать, держались дольше всех, невиновные ломались почти сразу и рассказывали всякие небылицы, лишь бы все быстрее для них закончилось.

Почему преступники продолжали пытать его так долго? Поскольку он имел сильную мотивацию и держался или не знал того, что их интересовало?

И где Нора?


Ему никогда прежде не приходилось посещать торговый центр в Орминге. Вряд ли он от этого много потерял. Все шведские комплексы подобного типа строились по одному и тому же принципу, однако данный привлек его внимание из-за особого внешнего вида.

Надземный пешеходный мост вантового типа парил над всей парковочной площадкой. Как замечательно! Восхищенный, он остановился наверху и какое-то время изучал всю конструкцию, пытаясь понять, почему архитектор выбрал именно такое решение. А потом быстрым шагом продолжил путь, довольный тем, что находится здесь и сейчас.

Рекламные щиты наперебой взывали к нему, стоило посмотреть вниз. Они были большими и яркими, в Швеции особо не изощрялись, стараясь привлечь внимание клиентов. В торговом центре «Орминге» можно было купить еду и косметику, посетить зубного врача и парикмахера, получить по рецепту лекарство, приобрести цветы и потренировать свою мускулатуру. Люди могли всю жизнь прожить здесь, не испытывая недостатка ни в чем важном. Многое из попавшего в поле его зрения сейчас говорило за это. Очень пожилой мужчина с ходунками-роляторами на пути к спецтакси, молодая мамаша с кричащим малышом, пожилая дама в лодочках, которые она с любовью сохранила еще с конца 80-х.

Он слышал отдаленный гул, вероятно долетавший с идущей в сторону Стокгольма автострады или производимый каким-либо мощным вентиляционным оборудованием. Он уже не различал такие тонкости, слишком сильно досталось его органам слуха за все годы, и сожалел о потерянной способности, хотя и не видел в этом ничего ужасного. Однако он не заметил никаких скамеек под открытым небом по соседству и, соответственно, никаких представителей теневой стороны общества тоже. И поэтому покинул красивый надземный переход и вошел в торговый центр. На первом этаже располагались кафетерии и бутики с косметикой, а также парикмахерская. Потолок украшал красивый стеклянный купол. Он поднялся на эскалаторе вверх. Там действительно стояло несколько скамеек из светлого дерева, но все они оказались пустыми за исключением одной, оккупированной молодой мамой с коляской и мобильным телефоном возле уха. Она сделала вид, что не замечает его. Он был незнакомцем и потому не интересен для нее, то есть из тех, кого подобные ей предпочитали избегать.

Мужчина в силу привычки внимательно огляделся, его взгляд скользнул по обуви и часам, и витаминам, и замороженным продуктам. Спускаясь на другом эскалаторе, он прочитал на стене: «Не забудьте посетить 2-й этаж. Большой выбор товаров и услуг, персональный подход к каждому». Он кивнул. Стоило заглянуть туда. И он всегда выбирал персональный подход, если ему предоставлялась такая возможность.

Он задержался на мгновение. Сфокусировался на дыхании, это позволяло не уходить от реальности, заставляло постоянно находиться здесь и сейчас.

Хотя вообще-то он был в другом месте.

В данное мгновение он или, точнее, его полный дубликат занимался оценкой лесного проекта на севере в Стурумане, где лесозаготовки пока шли с небольшими трудностями. Его присутствие могли подтвердить четыре свидетеля, а также счет за кофе, минеральную воду и пять свежеиспеченных венских булочек.

Перед гриль-баром он на несколько секунд остановился, мучимый сомнениями. От запаха мяса у него разыгрался аппетит. Но потом поспешил вверх по бетонной лестнице в направлении приходского дома Церкви Швеции, особо не надеясь найти там искомое, но исключительно в силу привычки проверять все возможные варианты. И там ему наконец повезло.

Приходской дом находился совсем рядом с магазином по продаже алкоголя, и на скамейках, предназначенных для отдыха верующих, уже собралась вся компания. Как практично: им требовалось переместиться всего на несколько метров, и они уже могли начинать пить.

Он подошел к ним, извлек из кармана бутылку финской водки и спросил на певучем норландском диалекте, может ли угостить их.

И тридцать секунд спустя его приняли в компанию.


Анника положила ноги на письменный стол и съела покупной салат из овощей, которые, прежде чем попасть в него, пересекли весь земной шар и имели соответствующий вкус. Вальтер убежал куда-то на улицу купить гамбургер, и Анника, воспользовавшись случаем, связалась по скайпу с Берит. Та сидела в номере норвежского отеля и, болтая с ней, одновременно что-то печатала, ее камера смотрела немного наискось, и Анника видела только кусок стены и волосы подруги.

– Сегодня я взяла интервью у одной девицы из Норчёпинга, филолога с высшим образованием, переехавшей в Осло полгода назад, – сказала Берит. – Она по восемь часов в день сидит на фабрике по переработке фруктов и чистит бананы.

Более ста тысяч шведов трудились в Норвегии, большинство из них выполняли работу, от которой отказывались сами норвежцы, и Берит требовалось написать серию статей об этих новых аутсайдерах шведского общества.

– Муж моей сестренки там и уже неделю ищет работу, – сообщила Анника. – Я сомневаюсь, что ему удастся пристроиться даже чистильщиком бананов.

– Мне, пожалуй, стоит поговорить с ним относительно его планов и амбиций, – сказала Берит.

– Это будет короткое интервью, – предупредила ее Анника.

Торе из охраны неожиданно появился около ее письменного стола с сердитой миной. Он выглядел настолько мрачным, что Анника заподозрила его в личном знакомстве со своим зятем.

– К тебе посетительница, – сообщил он.

– Кто именно и что ей надо?

– Какая-то Марианна Берг, по ее словам, ей нужно поговорить с тобой.

Берит задела свою камеру, та сместилась, и Анника теперь видела ее подбородок, руки и грудь.

– Это христианско-демократическая баба, с которой я встречалась вчера, – объяснила она Берит и в то же самое мгновение поняла, что Марианна Берг-Хольмлунд ворвалась в редакцию вслед за Торе и сейчас стояла позади него.

– Мне надо идти, – сказала Анника, отключила Берит и поднялась поздороваться.

Торе вздохнул, повернулся и направился на свое место за стойкой охраны.

– Да, христианско-демократическая баба, – констатировала Марианна Берг-Хольмлунд, и Анника почувствовала, как у нее покраснели щеки.

Она все узнала о ней после первой встречи. Дамочка оказалась членом правления христианских демократов, президиума Европейской народной партии и муниципального совета Стокгольма.

– Ты, похоже, единственная женщина среди христианско-демократических мужиков. – Анника жестом предложила посетительнице расположиться на месте Берит. – Чем могу тебе помочь?

Женщина осторожно села, теребя пальцами сумочку, многоцветную, с лейблом «Луи Вуттон» и настолько вульгарную, что вполне могла оказаться фирменной.

– Я хотела бы поговорить об Ингемаре. Многих из нас по-настоящему потрясло случившееся.

Анника задумчиво посмотрела на женщину, ее явно мучили угрызения совести.

– Что ты имеешь в виду? Кто-то из твоих товарищей по партии не был искренним вчера?

Марианна Берг-Хольмлунд достала из сумочки носовой платок и зажала его между пальцами.

– Я не знаю, как объяснить… Но мои партийные друзья… они не знают Ингемара.

Анника обратила внимание, что ее гостья старательно избегала использовать принятый у левых термин «товарищи по партии». Она достала блокнот и ручку.

– Они говорят о нем так, словно хорошо его знали, – продолжала женщина, и у нее заблестели глаза. – Словно он был им небезразличен. А на самом деле и понятия не имеют… у них нет никакого сочувствия… – Она громко высморкалась.

– Ты имеешь в виду отставку Ингемара? – поинтересовалась Анника.

Женщина кивнула.

– И знаешь что… Тебе обязательно рассказывать о моем визите сюда? Могу я сохранить анонимность?

Анника быстро огляделась. Марианна Берг-Хольмлунд сидела в центре редакционного помещения самой крупной шведской вечерней газеты (по крайней мере, с точки зрения бумажного тиража), разговаривала с репортером и верила, что этого никто не заметит?

– Если хочешь передать мне сведения в качестве анонимного источника, то, естественно, можешь сделать это. Я никогда никому не скажу, о чем ты поведала мне. Однако не могу гарантировать, что опубликую твои данные.

Марианна Берг-Хольмлунд кивнула снова и сделала глубокий вдох.

– Они теперь притворяются, будто поддерживают Ингемара, но мне известно, что они позвонили в газеты. Ингемар – блестящий политик, он невероятно талантлив от природы и стал угрозой партийному руководству. Они хотели избавиться от него, мне это доподлинно известно… Лицемерие – вот как это называется. Совершенно аморальное поведение. Ударить человека в спину, а потом спрятаться в тень.

Анника внимательно посмотрела на собеседницу:

– Тебе это точно известно, или ты просто так думаешь?

Посетительница крепче вцепилась в свою сумочку.

– Партийное руководство совсем ничего не знает об Ингемаре. Это даже глупо немного… – Сейчас она чуть ли не улыбалась. – Например, относительно его деловых качеств. Ингемар – отличный человек и политик от Бога, но он всегда был плохим бизнесменом. Как ему удалось удержать свою фирму на плаву, абсолютно непонятно.

Анника сделала пометку у себя в блокноте и заметила уголком глаза, как в редакцию вошел Вальтер. Он остановился в десятке метров от них, не зная, где ему притулиться. Марианна Берг-Хольмлунд вздохнула и вытерла платком щеки.

– Я сказала бы, что Ингемар – единственный, кто способен проводить политику партии в правильном направлении, – добавила она.

Анника немного покачалась на стуле.

– То есть ты симпатизируешь ему, чисто из политических соображений? – спросила она.

Женщина энергично закивала:

– Абсолютно. Я вхожу в состав компактной и крепко спаянной группы, которая очень высоко ценит его взгляды.

– Значит, по-твоему, гомосексуальность – страшный грех?

Марианна Берг-Хольмлунд остолбенела.

– Не я так считаю, это написано в Библии.

Анника отложила блокнот и ручку в сторону и потянулась к своему компьютеру, запустила поиск в Интернете.

– Другой большой грех состоит в том, чтобы есть ракообразных. Так написано в Третьей книге Моисея, 10: 11. Что, по-твоему, хуже – гомосексуальность или раки?

Она подняла глаза на Марианну Берг-Хольмлунд. Женщина громко вздохнула.

– Извини, если задерживаюсь на этом, – сказала Анника, – но, на мой взгляд, ссылки на Библию по политическим моментам весьма интересны. В Третьей книге Моисея, 25: 44 написано, что можно владеть рабами и рабынями из земель вокруг нас… Скажи мне, что, по-твоему, имеется в виду? Норвегия, Финляндия или, пожалуй, ЕС?

– Легко смеяться над Священным Писанием, – парировала Марианна Берг-Хольмлунд. – Ты не первая делаешь это.

Анника едва заметно улыбнулась и отодвинула в сторону компьютер.

– Значит, ты считаешь, что ваши товарищи по партии несправедливо обошлись с Ингемаром? – поинтересовалась она.

Вопрос не застал ее гостью врасплох.

– Вы писали под огромными заголовками на тему обвинений против него, но ничего о том, что его оправдали целиком и полностью, – ответила она.

Анника приподняла брови.

– Неужели? – удивилась она. – Я ничего не читала об этом.

– Уж поверь мне.

– Но если он был абсолютно невиновен, почему подал в отставку?

Марианна Берг-Хольмлунд презрительно дернула головой:

– Не так легко противостоять, когда толпа давит на тебя и кричит «уходи».

– Итак, чего ты от меня хочешь? – спросила Анника. – Чтобы я написала, будто мы ошибались? И Ингемар стал жертвой заговора товарищей по партии?

Женщина обожгла Аннику взглядом:

– Сначала вы разрушили его политические амбиции. Теперь кто-то покалечил его тело. Я хочу, чтобы кто-нибудь из вас ответил за содеянное.

Марианна Берг-Хольмлунд поднялась со стула и направилась к выходу. Вальтер смотрел на нее большими глазами, когда она проходила мимо.

– И о чем шла речь? – спросил он Аннику немного испуганно.

Она посмотрела вслед уходившей женщине.

– Внутриполитические интриги в Христианско-демократической партии, – сказала она. – Мадам продала своих партийных друзей, поскольку они продали ее партийного друга. И злится по поводу того, что мы писали о его мошенничестве с налогами.

Вальтер сел на место Берит.

– Но как же тогда Библия? Ты христианка?

Анника повернула компьютер так, чтобы он мог видеть экран.

– Это классические аргументы. Есть множество вариантов в Сети. Аарон Соркин использовал их в одной из частей сериала «Западное крыло», хватает примеров и в социальных медиа. – Анника снова подтянула к себе компьютер. – Согласно Второй книге Моисея, 35: 2, мы должны убивать всех, кто работает по воскресеньям. А в Пятой книге Моисея, 21: 18–21 сказано: когда дети высказываются против своих родителей, их надо забить камнями у городских ворот. – Анника подняла глаза на Вальтера. – По-твоему, подобное должно происходить именно там? Разве нельзя с таким же успехом делать это дома в саду?

Вальтер хихикнул.

– На эту тему можно говорить бесконечно, – улыбнулась в ответ Анника. – Если человек идет в парикмахерскую, подстригается и подравнивает бороду, то он совершает грех согласно Третьей книге Моисея, 19: 27. Если кто-то сквернословит, вся община должна забить его камнями до смерти, Третья книга Моисея, 24: 15–16. А вот мое любимое, послушай: «Если кто-то продаст дочь свою в рабыни, то она не может выйти, как выходят рабы». Вторая книга Моисея, 21: 7. – Анника задумчиво посмотрела на практиканта. – Хотя она упомянула несколько фактов, которые стоит проверить… Вас учили, как добраться до информации о шведских фирмах?


В то время как Вальтер искал данные о бизнес-деятельности Ингемара Лерберга, Анника усердно занималась историей с отставкой партийного лидера.

А вдруг дамочка действительно была права?

Она просмотрела результаты поиска по теме «ингемар лерберг налоги».

Первые публикации о налоговом мошенничестве Ингемара Лерберга появились в ноябре семь с половиной лет назад. Несколько средств массовой информации, похоже, получили доступ к этим данным одновременно: оба крупных таблоида, «Моргонтиднинген» и «Телевидение Швеции». От «Квельспрессен» в роли обличителя выступил Хеландер. И его материал пошел под большим и жирным заголовком:

«Топовый политик в сетях налоговой облавы»

Секретарь партии: «Мы очень серьезно относимся к любым формам преступной деятельности».


Анника пробежала глазами текст, прочитала заключавшееся между строчек, попыталась понять, что пряталось за странной формулировкой. Смысл «налоговой облавы» заключался в том, что соответствующий департамент затребовал бухгалтерию Лерберга для аудита, а подобное время от времени случалось с большинством фирм.

Партийного секретаря наверняка процитировали слово в слово, но он говорил не об Ингемаре Лерберге, а просто высказался о том, как партия относится к преступной деятельности, то есть «серьезно». А как он иначе ответил бы? «Мы сквозь пальцы смотрим на любые формы преступной деятельности»?

Никто из партийного руководства, судя по всему, специально не выражался по поводу Лерберга – ни за, ни против.

На второй день средства массмедиа подавали ту же тему также вполне предсказуемым образом:

«На топового политика завели дело – прокурор изучает налоговую аферу».


Для читателя судьба Ингемара Лерберга была предрешена, ему явно предстояло отправиться в тюрьму на долгий срок. Почему он еще не покинул свое место в риксдаге, оставалось непонятным.

Однако, призадумавшись, Анника пришла к выводу, что ни о чем таком речь не шла. Судя по тексту, на Лерберга заявил некий возмущенный гражданин, сам толком не будучи в курсе событий, Честный Налогоплательщик, считавший пределом наглости, что всякие шишки постоянно жульничают, наживаясь за счет простых людей. Прокурору просто требовалось разобраться, надо ли вообще начинать расследование.

Анника снова обратилась к своему компьютеру.

Третий день принес с собой абсолютно правильное в драматургическом смысле продолжение истории Лерберга.

«Топовый политик сам пишет о своем налоговом мошенничестве».


Ингемар Лерберг ответил на предъявленные ему обвинения собственноручно написанным текстом, который опубликовала «Квельспрессен». Как и у большинства других подвергнутых гонениям людей, его отповедь получилась слишком длинной и обстоятельной, больше напоминавшей обычное брюзжание обиженного человека, в результате чего автора скорее восприняли как виновного. Он вдавался в малейшие детали столь тщательно, что ситуация выглядела непонятной и неинтересной, а все аргументы представлялись обычными отговорками.

На четвертый день вся история о налоговой афере Ингемара Лерберга закончилась вполне ожидаемо: политик ушел в отставку и сразу же покинул свое место в риксдаге.

Анника вздохнула: неужели власти предержащие так никогда и не научатся правильно вести себя со средствами массовой информации? Она откинулась на спинку стула и увидела, что Вальтер сосредоточил внимание на экране собственного компьютера.

К завтрашнему дню ей требовалось больше узнать об исчезнувшей жене политика Норе. Статьи о том, что Нору разыскивает полиция, и с последней информацией о состоянии супруга уже были готовы и выложены в Интернет. Ингемар Лерберг по-прежнему не пришел в сознание, а местонахождение Норы оставалось неизвестным. Анника собиралась по возможности дополнить статьи новыми данными перед уходом домой, также следовало найти что-то более аппетитное для завтрашней бумажной версии. Заботу о детях Лерберга взяла на себя его сестра Кристина, но она отказывалась разговаривать. Анника уже дважды звонила ей и во втором случае нарвалась на откровенную грубость. Неужели до журналистки не доходит, не стесняясь в выражениях, выговорила ей сестра Лерберга, что она ждет новостей об Ингемаре и Норе и только поэтому не может отключить телефон, и ей приходится отвечать на звонки безответственных людей. Анника отнимает время и силы, которых требовалось немало при столь тяжелых обстоятельствах. И вообще блокирует линию, и поэтому даже по-настоящему важные известия никто не сможет ей сообщить…

Анника набросала короткий текст о мучительных ожиданиях родственников, где процитировала Кристину Лерберг, но на том все и застопорилось. Проблема состояла в том, что о Норе было очень мало данных в открытом доступе. Она несколько раз упоминалась в средствах массовой информации в связи с личной избирательной кампанией Ингемара Лерберга восемь лет назад, но потом явно не принимала никакого участия в политической жизни мужа. Она, похоже, нигде не работала, не числилась ни в каких общественных организациях или клубах по интересам и не имела странички на «Фейсбуке». Не вела никакого блога под собственным именем и не отметилась участием ни в каких интернет-дебатах.

Чем люди занимаются целыми днями?

Нора Лерберг имела троих детей – годовалого, трехлетнего и пятилетнего, – и, принимая в расчет религиозные и политические предпочтения ее мужа, по мнению Анники, речь вряд ли могла идти о каком-то муниципальном детском учреждении. Номер ее мобильника в любом случае имелся в регистре. Анника набирала его три раза. Но телефон был отключен.

Анника посмотрела на экран компьютера. Силвервеген, 63. Красивый адрес. Нора, пожалуй, общалась с соседями. Прогуливалась с тремя детьми и теперь мертвой собакой, разговаривала о погоде и ценах на недвижимость через деревянные ограды и кусты сирени, сплетничала о других женщинах, обменивалась мнениями о последних книгах и фильмах?

Анника открыла на экране спутниковую картинку Солсидана и медленно прошлась по виртуальной Силвервеген. Иллюстрировавшие окрестности картинки, вероятно, были сделаны прошлым летом, ведь, несмотря на пасмурную погоду, все деревья стояли в цвету. Без полицейских машин и толпы журналистов улица выглядела тихой и безопасной. Анника принялась дальше выводить на экран одну фотографию за другой и на краю одной из них обнаружила довольно интересный предмет.

На газоне перед домом номер 48 по Силвервеген, рядом с маленьким надувным бассейном, лежал пластмассовый трактор. Она вписала адрес на странице справочного сайта и через две секунды имела полные имена и возраст всех, кто проживал там.

Ну просто замечательно.

Семейство имело двух детей, пяти и трех лет.

Бинго! Ей явно повезло найти товарищей малышей семейства Лерберг.

Все телефоны супругов Линденстолпхе имелись в свободном доступе, и домашние, и рабочие, и мобильные. Обоих, Терезы и Юхана. Анника откашлялась и взяла свой мобильник.

Тереза ответила по домашнему телефону. Она немного удивилась, когда Анника представилась как репортер газеты «Квельспрессен», но не бросила трубку.

– Мы пережили настоящий шок, конечно, когда такое случилось на нашей улице, – посетовала она.

– Ты знакома с семейством Лерберг? – спросила Анника.

– Да, само собой. Я и Нора рожали вместе, мы получили наших мальчиков одновременно.

Бинго снова!

– Я хотела бы больше узнать о Лербергах, чтобы не писать о них только как о жертвах преступления. И потом меня, естественно, интересует, как случившееся повлияло на вас, ближайших соседей?

Тереза медлила с ответом:

– Я не знаю, смогу ли быть полезна. Другие, пожалуй, знают их лучше…

– Мы не охотимся ни за какими семейными тайнами, – предупредила Анника, – просто хотим представить трагическое событие несколько подробнее…

Тереза подумала секунду, а потом сдалась. Ей предстояло покормить детей, а потом уложить малыша спать, но все это через час.

Анника вздохнула с облегчением, совершенно независимо от того, о чем могла рассказать Тереза, дело пошло. Хватило бы и фотографии ошарашенных соседей, и восклицания: «Как такое могло случиться на нашей улице!»

– Прокатишься вместе со мной в реальный мир? – спросила она Вальтера.

Он оторвал глаза от экрана своего компьютера:

– А как же фирма Лерберга?

Анника откинулась на спинку стула, положила ноги на письменный стол и посмотрела на часы:

– Что ты нашел?

Он прочитал вслух, держа распечатку перед собой:

– Его фирма называется International Transport Consultant AB, основана семь лет назад, штат три человека, годовой оборот около семи миллионов крон. Занимается консультационной деятельностью преимущественно в сфере менеджмента, администрирования, транспорта и развития бизнеса…

– С этим мне все понятно, – сказала Анника. – Но данная фирма не должна влезать на территорию, упомянутую в законах о банковской деятельности и о кредитных учреждениях, не так ли? Это стандартная формулировка. И кто входит в правление?

Практикант снова взялся за бумагу.

– Ингемар Лерберг – исполнительный директор фирмы, председатель правления и один из акционеров. Кристина Лерберг – член правления, а Нора Лерберг – ее заместитель.

Сестра, которая заботится о детях, и жена. Типичная семейная компания.

– Ревизором является Роберт Моберг из аудиторского бюро «Моберг и Моберг» в Сальтшёбадене, – дополнил информацию Вальтер. – И фирма работает с прибылью порядка пяти процентов.

Насколько Анника понимала, это было прилично. Ей стало интересно, действительно ли хорошо христианско-демократическая баба владела ситуацией.

– За ним числятся какие-то неактивные фирмы? – спросила она.

– Да, четыре, – ответил Вальтер. – Lerberg Investment AB, TL Investment Consulting AB, TL Consult Expert AB и Lerberg Consulting AB.

Анника вопросительно вскинула брови:

– Как все закончилось с ними?

Вальтер взял следующую распечатку и прочитал вслух:

– Сняты с учета в налоговом департаменте. Процедура банкротства завершена.

Марианна Берг-Хольмлунд, пожалуй, знала, о чем говорила.

– Когда перестала существовать последняя из них?

Пока Вальтер листал распечатки, Анника поднялась и надела куртку.

– Семь лет назад.

– Позволь мне посмотреть. – Анника потянулась за бумагами.

Ответственные лица в обанкротившихся фирмах были те же самые, что и в ныне активной, за исключением жены Норы. Ими занимался тот же ревизор, Роберт Моберг. Она вернулась на свое место, ввела название «Моберг и Моберг» в поисковик и получила номера коммутатора бюро и мобильных обоих аудиторов Роберта и Хенрика.

– Зачем они тебе? – поинтересовался Вальтер, увидев, как Анника записывает их телефоны в свой блокнот.

– Если банкротство завершено и нет никаких подозрений относительно налоговых преступлений или других махинаций, любой может ознакомиться со всей бухгалтерией компании. Она должна храниться десять лет, прежде чем ее уничтожат. Документация находится на каком-то складе, и Роберт и Хенрик знают, где именно. И, кроме того… – Анника выключила свой компьютер. – Я уверена, черт побери, что они помнят, как заканчивался аудит на предприятиях Лерберга. Сейчас я выругалась. Смотри Третью книгу Моисея, 24: 15–16.

– По-твоему, редакция функционирует столь же хорошо, как и целая община? – поинтересовался Вальтер.

– Мы уезжаем сейчас, – сказала Анника.


Я не могу дышать самостоятельно, не в состоянии обеспечивать себя кислородом без посторонней помощи. Мир перестал существовать, когда умерла мама, своим последним вздохом она забрала весь годный для дыхания воздух во вселенной. Я осталась одна в пустоте, летела вниз, в бесконечную пропасть, на дне которой меня поджидали дикие звери, мне приходилось стараться изо всех сил, чтобы остановить падение. Я кричу, обращаясь ко всем, кто услышит мой тихий голос, я готова делать что угодно – что угодно! – лишь бы спастись. Свобода – ничто, дайте мне, за что зацепиться, я плачу любую цену.


Анника повернула в сторону Солсидана. Под колесами захрустел мелкий гравий, которым посыпали дороги зимой. Частный предприниматель, выигравший конкурс на данную услугу, так до сих пор и не удосужился убрать его с улицы.

Вальтер неотрывно таращился наружу через окно.

– Я думал, здесь шикарные виллы, – сказал он с нотками разочарования.

Дома вдоль дороги, по которой они ехали, представляли собой, главным образом, классические коттеджи 70-х годов с запредельно большими крышами, и все из-за каких-то странных строительных норм, действовавших в ту пору, когда Анника еще была совсем маленькой.

– Успокойся, Вальтер, – сказала она. – шикарные виллы впереди.

Минуту спустя перед ними и в самом деле появились более солидные постройки с многостекольными окнами и эркерами, живыми изгородями и бетонными фундаментами, гравиевыми дорожками и ухоженными газонами. Церковь Крещения Господня и школа, Корпус морских скаутов и Эрставикский бассейн.

– От его смерти прежде всего выигрывают деньги, – задумчиво произнес Вальтер.

– Стоит прислушаться к мнению молодого наследника Веннергренов, – пошутила Анника.

Далее пошел лес. Силвервеген неотступно следовала за связывавшей Сальтшёбаден со Стокгольмом железной дорогой на равном расстоянии от нее. Здесь постройки были уже не столь впечатляющими, небольшие в стиле 30-х годов дома из дерева и кирпича. Они миновали станцию, ярко покрашенное здание, которое навело Аннику на мысли о Тироле. Там имелись бистро и гриль-бар. Маленький голубой поезд стоял у перрона в ожидании пассажиров.

Дом номер 48 представлял собой явно недавно построенный коттедж современной архитектуры. Анника вышла из машины и повернулась лицом к ветру. Она прищурилась и в самом конце Силвервеген у разворотной площадки увидела маленькое семейное гнездо Лербергов.

– Прихвати штатив с заднего сиденья, – попросила она Вальтера и направилась к входу.

Анника проигнорировала звонок и осторожно постучала по входной двери: трехлетний ребенок ведь мог спать. Тереза открыла всего через секунду, она, вероятно, стояла внутри наготове.

– Добро пожаловать, – произнесла она тихим голосом и крепко пожала Аннике руку. – Странное дело с этими детьми, они как будто чувствуют, когда что-то готовится. Мне стоило огромного труда заставить Себастьяна заснуть…

Анника шагнула внутрь и обнаружила, что в доме нет никакой прихожей. Весь первый этаж, похоже, представлял собой единое помещение. Здесь негде было повесить верхнюю одежду. Анника скинула с ног испачканную грязью обувь, поставила ее у стены и шагнула на блестящий каменный пол. Холод сразу же проник сквозь ее влажные носки и стал подниматься к икрам ног. Она огляделась, стараясь не выказывать своего любопытства. Расположенная вдалеке, у кухонного отсека, лестница вела на второй этаж, откуда долетали звуки включенного телевизора – кто-то смотрел детский канал. А рядом с ней стоял лакированный дубовый обеденный гарнитур изысканной формы, идеальный вариант для представителей среднего класса. Стены занимали книжные полки своеобразной формы, не содержавшие никаких книг, такие Анника раньше видела в каком-то посвященном дизайну интерьеров журнале.

– Я позвонила нескольким подругам, – сказала Тереза, – они знают Лербергов немного лучше.

Она указала рукой в другой конец помещения. Две женщины поднялись с диванов и подошли к ним.

– Это Сабина и Ловиса…

Анника постаралась скрыть нахлынувшее на нее раздражение. Групповое интервью всегда было труднее, чем разговор наедине. Его участники обычно больше болтали между собой, чем отвечали на вопросы. Она улыбнулась немного напряженно.

Рукопожатия Сабины и Ловисы оказались столь же крепкими, как и у Терезы. У обеих ногти украшал французский маникюр. Анника заметила, что все три женщины были в домашних тапочках, только она и Вальтер стояли босиком.

– Это происшествие представляется совершенно невероятным, – сказала Сабина. – Как такое могло произойти здесь, в Солсидане, просто не укладывается в голове…

Три подруги были удивительно похожи, все как на подбор соответствовали эталону состоятельных тридцатилетних дамочек: отбеленные до блеска волосы, хорошо тренированное тело, темные наряды известных фирм.

– Мы расположимся на диванах, – предложила Тереза. – Не хотите кофе?

– Спасибо, с удовольствием, – кивнул Вальтер.

– Было бы замечательно, – поддержала его Анника.

Тереза улыбнулась им обоим и направилась к кухонному отсеку в другой конец помещения.

Диванов было два, они стояли повернутые друг к другу, между ними – лакированный дубовый столик и по бокам от него два кресла в том же стиле.

– Вы не против, если мы будем снимать? – спросила Анника. – Это для нашей интернет-версии.

Сабина выпрямилась и поправила волосы, в то время как Ловису, судя по ее виду, явно одолевали сомнения.

– Я, право, не знаю, – пожала она плечами и скосилась на стоявшую около кофейного аппарата Терезу.

– Я не могу гарантировать, что мы вообще выложим это, все зависит от того, как будет выглядеть сюжет в разделе новостей, – объяснила Анника, тогда Ловиса опустила взгляд и больше не произнесла ни слова.

– Жуткое дело, если подобное случается так близко, – сказала Сабина и поправила пуговицы на своей графитово-серой кашемировой кофте. – Мы же соседи, стали общаться, когда дети родились, а если есть что-то общее, возникает некая связь, остающаяся навсегда…

Анника передала камеру Вальтеру:

– Не хочешь поснимать?

Парень выглядел испуганным.

– Но я никогда…

– Держи ее неподвижно, автофокус сам наведет резкость. Не дергай, ею нельзя снимать в движении.

Совместными усилиями они установили штатив и намертво закрепили на нем камеру. И закончили как раз, ко гда Тереза принесла поднос с кофе.

– Булочки остались с утра, но еще свежие.

Хозяйка поставила на стол чашки и тарелку с выпечкой.

Кофе оказался крепким и вкусным, настоящий эспрессо.

– Я могу понять твою реакцию. – Анника поставила на стол свою пустую чашку и посмотрела на Сабину. – Ваши соседи стали жертвой ужасно неприятного преступления, и явно совершенно необъяснимого. Какие мысли возникают у тебя сейчас, у тебя и твоих близких?

Анника надеялась, что собеседница повторит сказанное ею до того, как включили камеру, и Сабина поняла, чего от нее ждали. Она захлопала глазами и не удержалась от соблазна скоситься на объектив.

– Все это представляется совершенно невероятным, – сказала она. – Как такое могло произойти здесь, в Солсидане, просто в голове не укладывается… Жуткое дело, если подобное случается так близко. Мы же соседи, стали общаться, когда дети родились, а если есть что-то общее, возникает некая связь, остающаяся навсегда…

Анника улыбнулась: фантастика, Сабина наверняка отрабатывала эту реплику перед зеркалом.

– У нас же дети появились на свет почти одновременно, мой Леопольд и их Исак, с разницей всего в несколько недель…

Далее Сабина в деталях поведала про свои первые роды. Анника терпеливо слушала.

– Можешь описать семейство Лерберг, как хорошо ты их знаешь? – спросила она, как только дождалась паузы.

Сабина провела рукой по волосам, поправила несколько локонов.

– Они невероятно… дотошные. Взять хотя бы вечеринки. У них все очень хорошо распланировано. Все сочетается, от пригласительных до сервировки и размещения за столом. У Норы всегда придумана какая-то тема, это может быть цвет, или время года, или песня, или стиль одежды…

– Они часто устраивали вечеринки?

– Да не сказать, чтобы слишком часто… Держатся немного особняком. Нора невероятно занята по дому, она готовит и варит варенье, и делает соки, и вяжет, и занимается…

– Где она может быть? Она, по-твоему, исчезла добровольно?

Настроение в комнате изменилось, напряжение резко скакнуло вверх. У Сабины расширились глаза, мысль о том, что с Норой действительно приключилось нечто трагическое, явно не приходила ей в голову раньше.

– Да… какой ужас.

Она не сказала больше ничего, и Анника посмотрела на Терезу:

– А ты как думаешь?

Тереза сидела совершенно неподвижно.

– Я не знаю, – сказала она. – Я думала о Норе с тех пор, как услышала обо всем вчера утром. Она… серьезная. Стеснительная, пожалуй. Мы обычно встречаемся на церковных занятиях для детей по утрам, наши с Норой дети не ходят в детский сад…

Анника сделала пометку у себя в блокноте.

– О чем вы обычно разговариваете?

Тереза сглотнула комок в горле:

– По-моему, Нора особенно много не общается ни с кем из других мам. Она, главным образом, занимается своими детьми и аудиокнигами.

– Аудиокнигами? – переспросила Анника.

Тереза отставила чашку в сторону.

– Это немного странно, – продолжила она. – Нора постоянно слушает аудиокниги. Скачивает их в мобильник. Однажды я спросила, не хочет ли она обсудить книги с нами, поделиться своими впечатлениями, но она ответила, что у нее, к сожалению, нет времени на книги…

Анника замерла с ручкой в руке.

К Сабине вернулся дар речи, и она резко подалась вперед:

– Я понимаю, о чем ты. Нора говорит такие странные вещи. Я однажды спросила, нет ли у нее желания поучаствовать в наших совместных кулинарных упражнениях по средам вечером, и она отказалась под тем предлогом, что пошла на йогу… хотя ничего подобного не делала. Моя знакомая Беттан проводит занятия по йоге.

За столом снова воцарилась тишина. Анника могла слышать жужжание маленького вентилятора видеокамеры. Это никуда не годилось. Она повернулась к третьей женщине, Ловисе:

– А насколько хорошо ты знакома с семейством Лерберг?

Молодая женщина машинально убрала волосы за ухо.

– Я не знаю Ингемара, но Нора училась в школе в одном классе с моей младшей сестрой, в Густавсберге. Она бывала у нас дома. – Волосы снова упали ей на лицо. Ловиса вернула их на место и опустила глаза. – Я жалела Нору, – добавила она тихо.

– И почему же? – спросила Анника.

Ловиса колебалась какое-то мгновение.

– Она заикалась.

– В самом деле? – спросила Сабина удивленно.

Ловиса взяла булочку и откусила от нее маленький кусочек.

– Она с помощью тренировок избавилась от заикания, – пояснила Ловиса. – И сейчас его совсем незаметно.

Сабина выглядела по-настоящему ошарашенной.

– Но почему ты никогда не рассказывала об этом?

– Мы потом переехали в Салтис, и я встретилась с ней только здесь.

Ловиса откинулась на спинку дивана и скрестила ноги, явно готовая к новым вопросам. Анника внимательно посмотрела на эту молодую женщину. Она была такая же худая блондинка, как и другие, с кольцом, в котором сверкал крупный бриллиант, на безымянном пальце левой руки и, судя по всему, с настоящим «ролексом» на запястье.

– Вы общаетесь сейчас?

– Очень редко.

– Где, по-твоему, она может быть?

Ловиса теребила пальцами мочку уха, что выдавало волнение.

– Понятия не имею. Что мы, собственно, знаем о других?

Сабина заерзала на своем месте, возможно, ей не нравилась сама мысль, что она не в курсе событий жизни соседей.

Анника зашла с другой стороны.

– Кому-нибудь из вас известно, как она познакомилась со своим мужем Ингемаром?

– У них ведь ужасно большая разница в возрасте, – вставила Сабина. – Он вроде бы на двадцать лет ее старше.

– На восемнадцать, – уточнила Тереза и впилась зубами в булочку.

– Нора была молодой, когда они поженились, не так ли? – спросила Анника. – Еще совсем юной?

Никто ничего не сказал, но Анника знала ответ. Нора и Ингемар поженились в тот год, когда Норе исполнилось девятнадцать, 25 мая, как раз в период избирательной кампании Ингемара в риксдаг.

– Значит, дети семейства Лерберг не ходят в детский сад, – констатировала она, меняя тему. – Нора где-то работает?

– Нет, – ответила Сабина, – ведь ее муж политик, христианский демократ. По его мнению, жена должна быть прикована к плите, рожать детей и заботиться о доме и муже.

Терезу явно задели ее слова.

– Человек может сам решить, находиться ему дома с детьми или нет, – сказала она.

Сабина потянулась.

– Само собой, – кивнула она. – Я определенно за свободу выбора внутри семьи, но, на мой взгляд, странно, когда современные люди отказываются от возможности развиваться.

У Терезы выступил на щеках румянец.

– Все хотели бы, пожалуй, иметь двух филиппинок, живущих в подвале, которые прибирают и стирают.

Сейчас пришла очередь Сабины возмутиться:

– Тебе не нравится, как я живу?

Анника почувствовала, что пришло время заканчивать интервью.

– Вальтер, – сказала она, – ты не мог бы взять крупным планом каждую из нас, чтобы был материал для монтажа?

Женщины сидели на диванах еще минуту, пока Вальтер снимал их.

Потом Анника встала:

– Не буду отнимать у вас время. Огромное спасибо за возможность увидеться.

Вальтер выключил камеру. Сабина встала с дивана.

– Жаль, что ты не смогла встретиться с нашими семьями, – сказала она, – но, пожалуй, нам еще представится такой случай.

Анника почувствовала, что ее улыбка становится все более натянутой. Она быстро убрала в сумку ручку и блокнот, упаковала видеокамеру и штатив, а потом обменялась рукопожатием со всеми, и они с Вальтером ушли, оставив женщин стоять с внутренней стороны двери на холодном каменном полу в домашней обуви. И на пути к машине Анника спиной чувствовала их взгляды.


– Боже мой, – сказал Вальтер, когда они ехали обратно по Силвервеген. – И что мы сделаем из этого?

– Есть несколько приличных цитат, которые можно смонтировать.

– Ты имеешь в виду клише? «Как такое могло случиться?»

Анника слабо улыбнулась ему:

– Ты быстро учишься.

Она выловила блокнот из сумки и протянула Вальтеру:

– Офис «Моберг и Моберг» находится у нас на пути. Можешь забить его адрес в навигатор?

Вальтер с большой энергией взялся за дело, но даже энтузиазм не помог ему справиться со сложным редакционным прибором. В конечном счете Аннике пришлось припарковаться на автобусной остановке и выяснить дорогу, забив адрес в карту на своем мобильном телефоне.

Потом она набрала номер коммутатора, получила сообщение, что офис открыт до 17.00, и снова выехала на автостраду.

– Зачем нам надо заезжать туда? – поинтересовался Вальтер. – Чтобы взглянуть на старую бухгалтерию Ингемара Лерберга?

– Не только, – ответила Анника. – Я хочу знать, действительно ли Ингемар мошенничал с налогами.

Дождь прекратился, но брызги из-под колес двигавшихся впереди автомобилей периодически обрушивались на их ветровое стекло. Анника включила дворники. Жидкость для омывания стекол, как оказалось, закончилась, и от дворников было мало пользы, они лишь размазывали коричневую грязь по стеклу. Она сбросила скорость.

– И старую бухгалтерию тоже нельзя недооценивать. Последнее банкротство Лерберга случилось почти в тот же год, когда он получил место в риксдаге. Если он вел дела с саудовскими нефтяными шейхами, одновременно внося предложение о торговом эмбарго в отношении Саудовской Аравии, это же довольно интересно, не так ли?

Вальтер смотрел наружу через боковое стекло.

– Он же все равно должен прокомментировать подобное, прежде чем мы напишем, – сказал он.

– Естественно, – согласилась Анника.

– Если, конечно, выживет, – сказал Вальтер.

Анника вздохнула.

По краю дороги росли молодые деревца, тоненькие березки и вербы, по-видимому посаженные несколько недель назад. За ними мелькали торговые склады, авторемонтные мастерские, питомники с саженцами, линии электропередач. Они миновали Фисксетру, бесконечные ряды бетонных домов, нагромождавшихся друг на друга, виадук с рекламой художника, который устраивал выставку в галерее Сальтшёбадена. Вальтер долго молча таращился в окно, прежде чем снова повернулся к Аннике.

– А разве не требуется известить близких до того, как обнародуется имя жертвы преступления? – спросил практикант. – Его жена ведь еще не в курсе, никто не знает, где она находится…

Анника бросила взгляд в зеркало заднего вида и перестроилась в правый ряд.

– Ситуации бывают разные, – сказала она. – И нет готового решения на все случаи жизни, о чем остается только сожалеть. В противном случае было бы гораздо легче.

– Но в данном случае ведь все как на ладони, – возразил Вальтер. – Жена ничего не знает, но мы все равно публикуем имя и фотографию жертвы. Это же противоречит правилам журналистской этики?

Их обогнал грузовик, обрушив стену воды им на ветровое стекло, она смыла прежнюю грязь.

– Местные газеты в Наке выложили сообщение о случившемся вместе с именем и фотографией пострадавшего на своих сайтах одновременно с тем, как Лерберга увезли на «скорой», – напомнила Анника. – Его соседи и сотрудники тоже успели высказаться. То есть практически все вокруг него уже знали о произошедшем, когда наша публикация увидела свет. Было бы странно, если бы мы замолчали его имя в такой ситуации, словно напуская туману.

Она включила правый поворотник и выехала на главную магистраль в направлении Стокгольма.

– Но в любом случае все не так просто, – стоял на своем Вальтер. – Его ведь почти убили.

Прорубленная в горе автострада продолжилась между гранитных стен, отгороженных от нее деревянными заборами. Анника подумала о женщинах, с которыми они встречались в Солсидане, о большом доме с холодным как лед полом, обо всех усилиях, потраченных на покраску волос, булочки и сочетавшиеся с мягкой мебелью занавески. Когда-то она читала об одном научном исследовании, где констатировалось, что, конечно, можно купить себе более высокое качество жизни, но только в трех специфических случаях: еда, путешествия/впечатления и благотворительность/подарки. Следовательно, там, где дело касалось возможностей поесть, обогатиться новыми знаниями и одаривать других. Ради чего тогда все так отчаянно старались во всем превзойти других? Может, ученые ошибались? Почему иначе были так важны диваны и ногти?

– По-твоему, вечерние газеты отживают свой век? – спросил Вальтер неожиданно.

Анника скосилась на него.

– Ты имеешь в виду печатные средства массовой информации вообще?

– Какое-то время назад их существование оправдывали журналистскими расследованиями, но данную роль почти переняли на себя документальные фильмы и документальная проза.

– Хотя это же мы сами обращаем внимание публики на подобные книги и фильмы. Благодаря признанным средствам массовой информации их авторы всплывают на поверхность.

– Бедные свободные художники и низкооплачиваемые киношники трудятся годами над своим разоблачением, а потом вечерние газеты пишут статью и забирают все лавры себе. И кто здесь тогда загребает жар чужими руками?

Анника не смогла сдержать улыбку:

– Ты уверен, что выбрал правильное место для практики?

Парень с мрачной миной созерцал пейзаж за окном. Анника сбросила скорость, свернула в направлении Хаммарбюхамнена и наклонилась вперед к грязному ветровому стеклу.

– И что ты думаешь об этом?


Офис находился в Сёдра-Хаммарбюхамнене, но не в недавно построенном жилом районе, а по соседству со старой фабрикой по производству ламп накаливания в промышленной части. Аудиторское бюро «Моберг и Моберг» располагалось на первом этаже трехэтажного здания, судя по стилю воздвигнутого где-то в 70-х годах прошлого столетия. Им открыла секретарша с губной помадой на зубах.

– Роберта, к сожалению, нет на месте, – сообщила она с таким видом, словно собиралась закрыть перед их носом дверь.

– Нас вполне устроит Хенрик, – сказала Анника и шагнула внутрь. Женщине пришлось уступить ей дорогу.

Офис располагался в обычной трехкомнатной квартире. В «Моберг и Моберг» явно не вкладывали средства в обстановку, это было ясно уже с первого взгляда. Книжные полки и письменные столы выглядели так, словно сошли с конвейера IКЕА, еще в тот год, когда сам дом только построили.

– Вам назначено?

Анника улыбнулась:

– Это я звонила вам из машины, Анника Бенгтзон. Мы из газеты «Квельспрессен», и у нас есть несколько вопросов к Роберту или Хенрику Мобергу.

Женщина посмотрела назад через плечо:

– Я не знаю, есть ли у аудитора время…

В это самое мгновение Хенрик Моберг вышел из помещения, вероятно служившего в качестве одной из спален. Он был высокий и крупный, в пиджаке и застегнутой на все пуговицы рубашке, и, судя по его мине, не слишком обрадовался их визиту.

– Что я могу сделать для вас? – спросил он коротко, когда они обменивались рукопожатиями.

– У нас есть несколько вопросов относительно одного из ваших клиентов, Ингемара Лерберга, и его фирм, – объяснила Анника.

– Мы подчиняемся закону «Об общественном доступе и секретности», о чем ты, конечно, прекрасно осведомлена, – сказал аудитор.

Анника внимательно посмотрела на него. Он явно считал ситуацию крайне неприятной, если судить по его помрачневшему лицу и морщинам, проявившимся вокруг рта.

– Прежде всего, меня интересует, чем закончилась ревизия налоговиков, когда они занялись предприятием Ингемара Лерберга семь с половиной лет назад, – продолжила она.

У ее собеседника немного расширились глаза. Именно этого вопроса он явно не ожидал.

– Вот как? – удивился он, и его глаза уменьшились до прежних границ.

– Я не нашла никаких данных на сей счет в архиве массмедиа, – сообщила Анника небрежным тоном.

– Нет ничего странного, – сказал Хенрик Моберг. – Об этом никогда не писали. Я предложил Ингемару выпустить пресс-релиз, когда пришел ответ, но он не захотел. «Они в любом случае извратят все так, что я предстану стопроцентным налоговым мошенником», – заявил он тогда.

– Выходит, его оправдали?

– Он дважды поздно подал отчет по НДС, и его оштрафовали в общей сложности на тысячу крон.

Всего на тысячу, менее двух штрафов за неправильную парковку перед ее подъездом в Сёдермальме. Хотя подобное не играло никакой роли. Ингемар был прав: средства массовой информации превратили бы его проступок в преступление уровня государственной измены. Анника кивнула и улыбнулась:

– Мы хотели бы взглянуть на бухгалтерию его обанкротившихся фирм.

Лицо Хенрика помрачнело еще больше.

– И почему?

Анника продолжила улыбаться:

– Я не обязана рассказывать об этом. Данные документы сейчас общедоступны.

Помощница аудиторов обеспокоенно засуетилась.

– У нас некому сейчас заниматься поисками в архиве, – сказал Хенрик, – но если вы уточните, что вас интересует, мы постараемся изыскать возможности на следующей неделе…

Анника улыбалась и улыбалась:

– В этом нет необходимости. Мы можем познакомиться с архивом сами. Где все лежит?

Аудитор повернулся к помощнице, и они обменялись быстрыми взглядами.

– В подвале, но…

– Замечательно, – сказала Анника, вышла на лестничную площадку и устремилась вниз.

Хенрик и секретарша поспешили следом.

– Бухгалтерские документы двух первых фирм Ингемара уже сданы в макулатуру, – сказал Хенрик, – поэтому, к сожалению, мы ничем не сможем помочь…

Анника наклонила голову:

– Мы можем взять документы двух других, спасибо.

Хенрик кивнул помощнице, и та исчезла в слабо освещенном коридоре. Его лицо было черным от теней.

– Средства массовой информации стали ареной для гладиаторских боев, – сказал он. – Вы вытаскиваете людей под свет прожекторов, подбадриваете их криками и аплодисментами, а потом наслаждаетесь, наблюдая, как они истекают кровью и умирают.

Анника спокойно посмотрела на него.

– Гладиаторы считались главными знаменитостями Римского государства. Это были не просто рабы и христиане, которых заставляли драться в манеже, молодежь из высшего общества рвалась туда добровольно. Дело дошло до того, что пришлось ввести нижний возрастной ценз для желавших стать гладиаторами…

Хенрик вглядывался в нее несколько секунд. Потом повернулся на каблуках и удалился вверх по лестнице.

Вальтер посмотрел по сторонам широко открытыми глазами. Его этические сомнения, похоже, растворились в сухом подвальном воздухе.

– Какое странное место для банкнотного архива, – прошептал он.

Анника прищурилась, обратив взгляд в темноту вниз по коридору. Это место напомнило ей подземелье в многоквартирном доме на Таттарбакене в Хеллефорснесе, где она выросла, в нем тоже было три этажа, точно как здесь, с прачечными и сушильными помещениями и кладовками, разделенными металлической сеткой. Благодаря близости к Стокгольму данное здание, однако, выглядело более приятно при том же возрасте, чем его родные братья из сёрмландской глубинки. Лестничную площадку явно недавно покрасили, а каменный пол был натерт до блеска. Маленький письменный стол с настольной лампой и стул стояли в небольшом закутке перед подвальным коридором.

Помощница аудитора выкатила им тележку с нагруженными на нее папками. Их оказалось не так много, четыре от одного банкротства и три от другого.

– Просто оставьте их здесь, когда закончите и поднимитесь предупредить меня, – сказала она.

Губная помада по-прежнему красовалась на ее передних зубах.

– Какие относятся к Lerberg Consulting AB?

Она показала на папки, покоившиеся на левой стороне тележки. Потом засеменила вверх, ее каблуки застучали по каменным ступеням. Вальтер немного испуганно посмотрел на груды документов.

– Садись, – сказала Анника и махнула рукой в направлении стула, стоявшего у маленького письменного стола.

Она сняла куртку, сложила ее и использовала в качестве сиденья на лестнице. Потом взяла три папки и расположилась там.

– Почему ты хочешь посмотреть именно их? – спросил Вальтер.

– Эта фирма подверглась аудиту со стороны налоговиков, – ответила она и открыла первую страницу бухгалтерии.

Вальтер осторожно сел на старый офисный стул.

– Откуда мне начинать?

– Наверное, с самого начала.

Вальтер познакомился с содержанием папок, указанным на тыльной стороне, и открыл первую из них. Он читал каждую страницу, прежде чем перелистывал ее.

– Lerberg Investment AB, – сказал он. – Офис на Страндвеген в Сальтшёбадене. Трое сотрудников, Ингемар Лерберг и две секретарши. – Он присвистнул. – Месячная зарплата Ингемара двести пятьдесят тысяч, секретарш – двадцать тысяч.

– Щедрый работодатель, – заметила Анника. – По крайней мере, в отношении себя самого.

Она перелистала квитанции и счета, рассортированные по датам, где каждый из них был прикреплен скрепками к листу формата А4 и зарегистрирован надлежащим образом, и остановилась на большом счете из ресторана Оперного театра в Стокгольме на семь тысяч девятьсот крон. Она осторожно подняла его и на обратной стороне прочитала список всех участников ужина. Ни одно из имен ей ничего не сказало.

Вальтер прочитал вслух:

– Конференция в Монако, пять ночей в Hotel de Paris. – Он посмотрел на Аннику. – А это не…

– Казино в Монте-Карло? Угу. Продолжай.

Он перевернул лист.

– Аренда яхты. Аренда вертолета, чтобы добраться из Монако в аэропорт Ниццы.

Анника поменяла папку. Документы зашуршали. Она наткнулась еще на один представительский ужин в том же известном столичном кабаке, опять сплошь незнакомые ей имена. Рождествеский стол в Гранд-отеле, хотя здесь уже фактически нашлось несколько знакомых: Кристина Лерберг, Нора Андерссон и Хелмер Андерссон, помимо других. Сестра Ингемара, его будущая жена и, возможно, ее отец. Скромный семейный ужин за счет фирмы.

– Сценические костюмы на двенадцать тысяч пятьсот девяносто крон, – сказал Вальтер и поднял глаза на Аннику. – Неужели подобное вычитается при начислении налогов?

– Тебе попадаются какие-то доходы? – спросила Анника.

Вальтер пролистал бумаги вперед и назад.

– Есть вложения на счет предприятия, – сказал он. – Капиталовложения от инвесторов.

У Анники имелись документы того же рода. Названия фирм ей ни о чем не говорили, Lindberg Investment AB, Соллентунская подрядная компания, Viceroy Investment Inc. Она открыла последнюю папку. Сейчас она приближалась к дате публикаций в средствах массовой информации. Первая квитанция представляла собой еще один огромный счет, теперь из «Элдсбака Крога», датированный октябрем семь с половиной лет назад. На тот момент это был единственный ресторан в Швеции, имевший две звезды в справочнике Мишлена. На ужине присутствовали двое, они ели изысканные блюда и пили невероятно дорогие вина. Она перевернула тонкую бумагу и прочитала имена участников: Ингемар Лерберг и Андерс Шюман.

Ее рука замерла в воздухе.

Андерс Шюман?

– Ты веришь, – сказал Вальтер тихо, – что кто-то из инвесторов сделал это? Отказался от всех своих денег?

Анника какое-то время таращилась на имя на обратной стороне счета, потом перевернула его и проверила дату.

28 октября. Всего за две недели до того, как посыпался град публикаций.

Она закрыла папку.

– Выглядит немного неубедительно. – Анника посмотрела на Вальтера. – Его фирма сегодня ведь хорошо держится на плаву.

– И что все это значит? Будем мы писать об этом? О его банкротствах? Или ресторанных счетах?

Анника посмотрела на стену.

– Не сейчас в любом случае, – ответила она. – Мы же не можем пачкать грязью его имя, когда он пребывает между жизнью и смертью.

– Но если он выкарабкается? Тогда мы напишем?

Анника почувствовала внезапно и слишком явно, что квота в части журналистской этики на сегодня исчерпана. Она поднялась, отряхнула куртку и надела ее.

– Пожалуй, – сказала она, – сейчас мы уходим.


Андерс Шюман наклонился и выдвинул самый нижний ящик архивного шкафа, занимавшего одну стену его кабинета. В нем лежали папки и бумаги. Документы. Записи, в алфавитном порядке, обо всем на свете, начиная с правительственных кризисов и сокращений в оборонительных силах и заканчивая муниципализацией средних школ.

Он простонал.

Она должна находиться где-то здесь. Он был абсолютно уверен, что сохранил ее. Он ведь наверняка сделал это?

Шюман ногой вернул ящик на место и сел за письменный стол. Он начал поиски с тумбы, особо не надеясь найти старую видеокассету именно здесь. Он достаточно хорошо знал, что лежит в ящиках. В отличие от стоявшего у стеклянной стены буфета, книжных полок и архивного шкафа, о чьем содержимом в данный момент не имел столь четкого представления. Боже праведный, чем он только не занимался за все годы: политикой, и борьбой за власть, и коррупцией на всех уровнях, но так и не нашел старой видеокассеты с записью документального фильма, некогда принесшего ему журналистский приз. Дома ее тоже не было, это он знал наверняка. Когда жена решила избавиться от всего подобного несколько лет назад, она спросила, нет ли у него желания оставить что-либо, он пообещал ей подумать немного позднее, но, поскольку так и не сделал этого, она в конечном счете выбросила все вместе. Ничего страшного, подумал он тогда. Ведь все, имевшее отношение к его трудовой деятельности, есть у него на работе. Так он считал.

Но куда же, черт побери, подевался фильм?

Он поискал среди классики «Открытого архива Телевидения Швеции», но там явно не нашлось для него места. В архиве на его прежней работе фильм, конечно, имелся, но сегодня там уже никого не застать, а если бы он захотел купить копию, на это, вероятно, ушло бы несколько недель и немало денег. Но, прежде всего, на телевидении обратили бы внимание на это дело и поняли, что тема внезапно снова стала актуальной.

«Нельзя будить спящего медведя», – подумал Шюман. Хотя стоило задаться вопросом, насколько крепко зверь спал в настоящий момент. Последний опус на «Свете истины» набрал уже пятьсот девяносто комментариев. Все, за десятком исключений, ненавидели его. Он прочитал все написанное о нем.

Как он понял, внезапно подробности жизни Виолы Сёдерланд стали известны всем и каждому. Пятьсот восемьдесят комментаторов знали с вероятностью в сто пятьдесят процентов, что он откровенно солгал в своем творении, и старая миллиардерша была с гарантией мертва, и уже в течение двадцати лет. Минимум. Вопрос состоял в том, а не успела ли она покинуть мир живых еще в те последние годы, когда топила собственную компанию. Ее фирма недвижимости «Шпиль Золотой башни» появилась на волне нового, нерегулируемого капитализма в конце веселых 80-х, когда банкам отменили верхнюю планку кредитов, и для людей с менталитетом хапуги наступили счастливые времена. Виола Сёдерланд занимала деньги и покупала недвижимость, которую потом закладывала, а на вырученные таким образом средства покупала недвижимость снова и закладывала ее опять, при горячей поддержке, помимо прочих, своих компаньонов Линетт Петтерссон и Свена-Улофа Виттерфельда. И так она продолжала до тех пор, пока мыльный пузырь в один прекрасный день не лопнул, и «Шпиль Золотой башни» не рассыпался, как карточный домик.

Его записи, однако, не пропали – сохранился блокнот, куда он заносил все факты относительно исчезновения Виолы Сёдерланд. Она пропала со своей виллы в Юрсхольме в ночь на 23 сентября почти двадцать лет назад. Ее сумочка, паспорт и бумажник остались в доме, дверь была не заперта, а на полу в прихожей лежала разбитая цветочная ваза. В остальном же внутри царил полный порядок.

Куда он мог засунуть видеокассету?

Шюман хорошо помнил, что, когда записывал программу, вся редакция собралась на работе, но он смотрел ее и дома с женой, и еще записал выступления ведущей до и после фильма. Его показали 13 апреля. А о номинировании Шюмана на Большой журналистский приз стало известно 8 ноября того же года. Собственная победа не стала для него сюрпризом. Все видевшие программу не сомневались, что Виола Сёдерланд жива. Конечно, у него не было интервью с ней, и он не смог продемонстрировать ее фотографии на фоне газеты, дата на которой подтверждала бы его версию, но все другие факты он, по большому счету, представил. Как она заранее спланировала свое бегство, как зимней ночью пересекла погруженную в темноту Швецию и покинула страну через пограничный переход в Хапаранде.

Он даже сумел рассказать, где она остановилась, чтобы заправить машину, а именно на станции Мобильмак в Хокансё у автострады Е4 в сорока километрах к югу от Лулео. И пусть у него отсутствовали подтверждавшие это материалы, он сделал логичный вывод, что Виола Сёдерланд направила свои стопы в тогда только заново образовавшуюся Россию. Она ведь вряд ли остановилась в Финляндии после того, как ее автомобиль миновал таможню в Торнео, и, скорее всего, достигла границы с Россией еще до того, как ее успели хватиться дома в Швеции. Где она в конечном итоге осела, однако, было угадать труднее. У Черного моря или в какой-нибудь курортной зоне на Каспийском побережье, если искала тепло. В Москве или Санкт-Петербурге, если хотела наслаждаться культурой и жизнью в большом городе. Он посетил все эти четыре места и снял кучу материала, чтобы зрители поняли, на какое существование Виола могла рассчитывать там в то время. И в той ситуации все уже настолько уверовали в перипетии ее драматического бегства, что ожидали увидеть Виолу в каждом следующем кадре.

У него получился по-настоящему хороший документальный фильм. Он всегда гордился им и считал венцом своей карьеры.

Но сейчас его представляли в Интернете как чистую ложь.

* * *

Я никогда раньше не видела его плачущим.

Потом наступила тишина. Мы прекратили существовать.

– Я здесь, все может остаться как раньше, – говорю я, но он не отвечает.

Я не подхожу, и он отворачивается, его спина угловатая и белая.

Мир стал абсолютно серым, плотным, как бетон. Нельзя дышать цементом.

И я решилась.


Кристина Лерберг жила в коричневом кирпичном доме, окруженном лесом, недалеко от моря, пусть и невидимого за деревьями. Занавески оказались задернутыми, но, поскольку госпожа Лерберг, если верить ей, не собиралась никуда уходить, это не особенно обеспокоило Нину, когда она припарковала машину перед домом и, заперев ее с помощью пульта, направилась к двери по ухоженной гравиевой дорожке, окруженной столь же хорошо выглядевшими газонами, на которых не было и намека на старые листья. С обеих сторон дорожку также окаймляли вереницы увядающих растений, в которых Нина по листьям узнала тюльпаны. Лепестки уже опали, и от цветов остались только объеденные какими-то животными стебли.

Она поднялась на крыльцо и нажала на звонок, отреагировавший на ее прикосновение громкой трелью, эхом отдавшейся внутри дома. Дверь приоткрылась, в то время как несколько голосов хором прокричали:

– Исак, нет, не открывай!..

В дверном проеме стоял маленький мальчик и смотрел на нее снизу вверх большими глазами.

– Привет, – сказала Нина. – Меня зовут Нина. Тетя дома?

Дверь резко распахнулась. Кристина Лерберг схватила малыша за руку и дернула с такой силой, что он чуть не упал назад. Его лицо скривилось от боли, и он заплакал. Она держала ребенка у себя за спиной и враждебно смотрела на нее.

– Ты тоже журналистка? У меня нет никаких комментариев.

– Нина Хофман, Государственная криминальная полиция, – сказала Нина как можно спокойнее и показала свое удостоверение.

Кристина Лерберг сомневалась несколько секунд, потом сделала шаг назад.

– Я прошу прощения, – пробормотала она. – Входи.

Они обменялись рукопожатиями. Ребенок хныкал. Нина шагнула внутрь и закрыла за собой дверь. В прихожей было очень темно. Еще двое детей виднелись вдалеке, мальчик поменьше и девочка. Она тоже заревела за компанию со старшим братом. Нина сняла обувь и повесила куртку на крючок около полочки для шляп.

– Успокойся, успокойся, – сказала Кристина Лерберг, обнимая девочку. – Мальчики, отправляйтесь играть в детскую. Шагом марш.

Старший из братьев всхлипнул несколько раз и вытер слезы.

– Можно посмотрим Бамсе? – спросил он.

– Да, да, – ответила женщина. – Ты знаешь, как включать?

Оба мальчика исчезли в одной из комнат в конце коридора. Женщина сунула пустышку в рот девочки и вошла в темную и душную гостиную. Толстые занавески не пропускали туда дневной свет.

– Кто бы мог подумать, что они пробудут у меня так долго, – сказала она и села на обитый цветастым плюшем диван. – Ингемар появился с детьми вечером в четверг, попросил позаботиться о них в выходные. Ты не знаешь, сколько им еще придется здесь оставаться?

Она принялась укачивать девочку у себя на коленях. Та жадно сосала соску.

– Я не могу ответить на этот вопрос, – сказала Нина и включила диктофон в своем мобильном телефоне. Речь не шла об официальном допросе, ей не требовалось предварительно зачитывать дату, время и место беседы.

– Вам удалось связаться с Норой? – спросила женщина.

– Пока нет.

– В голове не укладывается: уехать, бросить своих детей… Социальный департамент извещен? У них нет дежурной службы? Мне же надо работать.

Где-то в доме тихо зазвучала музыкальная заставка из мультфильма о медвежонке Бамсе. Нина посмотрела на женщину. Старшая сестра Ингемара, пятьдесят два года, никогда не была замужем. Ее седые волосы были аккуратно подстрижены. Она работала на неполную ставку экономистом в строительной фирме в Густавсберге.

– Что сказал Ингемар, оставляя детей?

– Я уже разговаривала об этом с инспектором, – ответила женщина. – Вчера после обеда. Инспектор Даниэльссон из полиции Наки.

Этого Нина не знала, ничего подобного не было зафиксировано ни в одном протоколе. Чертовы разгильдяи. Она ближе наклонилась к женщине:

– Я сожалею, что нам приходится беспокоить тебя. Но наверняка не в последний раз кто-то из полиции хочет поговорить с тобой. В крупных расследованиях всегда задействованы большие ресурсы, и предъявляются высокие требования к свидетелям и близким к жертве людям.

Кристина Лерберг кивнула, явно удовлетворенная ответом.

– Ингемар спросил, не могу ли я позаботиться о них. Я колебалась, на мой взгляд, все это было как-то неожиданно. Впрочем, когда ты одинок, с твоим временем не слишком считаются…

– Как он выглядел?

Девочка потеряла соску и принялась плакать снова. Кристина резко встала, подняла соску, подхватила ребенка на руки и вышла из комнаты. Нина слышала, как стук ее каблуков удалялся в направлении мелодии из Бамсе. Плач прекратился.

– Прошу прощения, – сказала она, когда снова вернулась к плюшевому дивану, села на него и провела рукой по колену, расправляя складку на юбке.

– Он был радостный? Усталый? Расстроенный?

Женщина скользнула взглядом по книжной полке, словно воспоминания прятались среди стоявших там предметов.

– Он был не склонен долго разговаривать. Когда я попыталась объяснить, что в субботу вечером собиралась сходить на лекцию «Предпринимательство в Африке», в Ротари-клубе, он немного рассердился. Спросил, почему меня внезапно заинтересовало открытие предприятий за границей. Я попробовала объяснить, что это не имеет отношения к делу, когда ты член…

Нина доверительно коснулась руки Кристины.

– Я понимаю, что тебе, возможно, трудно говорить.

Глаза Кристины наполнились слезами.

– Он выкарабкается? – прошептала она и бросила торопливый взгляд в коридор, в направлении детской комнаты. – Что мне делать, если он не поправится? И почему Нора не приходит домой? Где она может быть?

Нина внимательно посмотрела на женщину.

– Когда уехала Нора? – спросила она тихо.

Кристина начала теребить подол юбки.

– Уехала?..

– Ингемар ведь сказал, что Нора уехала, когда оставлял детей, именно поэтому ты и согласилась позаботиться о них, несмотря на Ротари, не так ли? Когда она исчезла?

Кристина Лерберг закашлялась.

– В среду вечером, – наконец сказала она и посмотрела в сторону музыки из Бамсе. – Они поссорились. Дети ничего не знают. Когда мне надо рассказать им, как ты считаешь?

– Из-за чего они поссорились?

Кристина Лерберг встала:

– Какая же я растяпа. Могу предложить тебе чашечку кофе?

– Не беспокойся, сядь, – сказала Нина.

Кристина села. Нина изучила ее взглядом – красиво уложенные волосы, холеные руки с ухоженными ногтями, стройное тело.

– В четверг же был день Вознесения Господня, – пробубнила Кристина. – У меня был законный выходной, я посетила церковь, а потом сходила в галерею Лильевалш. Как раз вернулась домой и налила себе бокал шабли, когда пришел Ингемар, часы показывали половину пятого или около того…

Она скосилась на Нину, словно это время не очень подходило для бокала белого вина. Нина ничего не сказала.

– У него были красные глаза, словно он плакал. Или выпил. Дети вели себя ужасно. Это обычная история, когда Норы нет с ними. Она избаловала их. «Нора бросила нас», – сообщил он. Я ему не поверила. Нора не из тех, кто уходит, она не из такого теста.

Кристина достала бумажный носовой платок из кармана юбки и высморкалась.

– Он сказал, что они поругались. В среду. Нора забрала куртку и ушла. Не взяла с собой ни сумочку, ни зонтик. Просто вышла и закрыла за собой дверь. Помнишь, какой дождь был в среду? Она так и не вернулась к утру. Ингемара прямо трясло от беспокойства, по его словам, с ней что-то, вероятно, случилось. А потом его самого так жутко избили! Когда я смогу посетить его? И что мне сказать детям? – Она закрыла лицо руками и заплакала.

Нина не стала докучать ей, дождалась, когда всхлипывания затихнут, и спросила:

– Как себя чувствовала Нора? Находилась в депрессии?

Кристина обвела взглядом комнату:

– Я не знаю ее настолько хорошо. Она постоянно занята детьми и домом, а Ингемар все время в делах… У нее были проблемы со щитовидкой, но чтобы в депрессии?.. Нет, вряд ли. С какой стати?

Она провела рукой по волосам и поджала губы.

Кристина завидовала Норе, поняла Нина.

– Где она может находиться? Есть у них какой-то домишко для отдыха? Место, куда они с Ингемаром имеют привычку наезжать время от времени?

Кристина покачала головой.

– Как выглядит ее куртка?

Кристина Лерберг вытерла лицо бумажным носовым платком, тушь у нее на ресницах растеклась.

– Куртка?

– По твоим словам, Нора забрала свою куртку и ушла из дому. Как эта куртка выглядела?

Кристина захлопала глазами.

– Ну… я не знаю. Это же, наверное, та, которую она всегда носила. Из плащовки. Водонепроницаемая. Темная. Серо-коричневая, пожалуй.

– Может, у тебя есть фотография Норы в ней?

Кристина окинула взглядом комнату, словно фотография могла лежать где-то там.

– Сейчас ведь нет никаких альбомов. В компьютере, возможно.

– Посмотри, вдруг найдешь снимок Норы в этой куртке?

Нина протянула одну из своих новых визиток, полученных ею от Ламии. Кристина взяла карточку, даже не удостоив взглядом.

– Тебе известно, из-за чего они поругались? Ингемар упоминал это?

Кристина снова высморкалась и покачала головой:

– Нет, я не спрашивала.

Нина размышляла, о чем еще забыла спросить.

– Ингемару и Норе кто-то помогал по дому? С уборкой, стиркой или посидеть с детьми иногда?

Кристина расправила спину:

– Нет. Нора считала за честь следить за домом сама. А я заботилась о детях в тех случаях, когда ей нужно было проходить обследования в связи со щитовидкой.

– Тетушка Тина, почему ты такая грустная?

Старший мальчик стоял в дверях и смотрел на нее полными удивления и беспокойства глазами.

– Мне кажется, ты должна рассказать детям, – сказала Нина. – Кто еще сделает это?

Она взяла свой мобильный телефон, выключила запись и встала.

Мальчик не спускал с нее взгляда, пока она обувалась, надевала куртку и выходила.


Редакция, почти пустая, дремала в сером, тусклом послеобеденном свете. Отдельные личности, хоть как-то оживляющие ее вид, сидели сейчас, уставившись в экраны своих компьютеров, без участия которых ныне не обходилась никакая форма редакционной работы. Среди прочих Пелле-фотограф, в результате применения новых технологий оставшийся единственным из всех своих коллег и теперь со своего места занимавшийся покупкой забавных кадров у международных фотобанков. А также персонал интернет-версии, старательно вводивший обновления на страничку газеты, тогда как почти все репортеры находились «в поле». Ведь новое требование о живых картинках уже не позволяло редакторам просто позвонить и получить комментарии, из-за чего постоянно приходилось тащиться куда-то, несмотря на любую непогоду, чтобы встречаться с людьми и записывать их слова на камеру.

Анника встряхнула куртку, прежде чем повесила ее на спинку стула.

– Может, нам написать об этой странной погоде? – спросил Вальтер Веннергрен, проведя рукой по мокрым волосам. – Она же переходит всякие границы.

– Мы писали так много о погоде нынешней весной, что данная тема больше не продается, – вздохнула Анника.

Она смотрела в сторону стеклянного закутка Андерса Шюмана. Неужели он действительно ел и пил за счет Ингемара Лерберга за десять дней до того, как его газета выставила политика налоговым мошенником на первой полосе? Или Лерберг просто вписал его имя в счет, тогда как на самом деле ужинал с кем-то другим? Но почему он выбрал именно Шюмана? Они, конечно, знали друг друга. Но не насколько же хорошо!

И чем он, собственно, занимается? Анника видела большой зад шефа, торчавший над стоявшим рядом со стеклянной стеной шкафом, картонные коробки и кипы бумаг загромождали его письменный стол.

– И что мы будем делать сейчас? – поинтересовался Вальтер.

Анника достала из сумки видеокамеру и села.

– Смонтируй сюжет на минуту о подругах Норы, – предложила она. – Все мои наводящие вопросы вырежи. И пометь запись там, где Пелле-фотограф сможет взять какой-то кадр.

Вальтер растерялся:

– Но я никогда раньше не кроил новостной сюжет.

Анника подняла на него глаза.

– Ты разве не одолел четыре семестра на факультете журналистики? – спросила она.

– Пять, – уточнил Вальтер и сел. – Хотя он сегодня называется факультетом журналистики, массовой коммуникации и средств массовой информации.

– У тебя обязательно все получится, – подбодрила стажера Анника. – Программа редактирования рассчитана на полных профанов в части компьютеров. Загружай, кромсай, доводи до ума. Используй мои картинки с места преступления, если тебе понадобится сделать озвучку, они лежат на сервере. Уложись максимум в полторы минуты, больше не годится.

Сейчас главный редактор разговаривал по телефону.

Анника потянулась к своей трубке, позвонила в Сёдерскую больницу, в ГКП и полицию Наки. Относительно супругов Лерберг не появилось ничего нового. Она напечатала короткую статью под названием «Тень над Солсиданом», где описала, как Нора и Ингемар жили со своими детьми и соседями (вечеринки, аудиокниги, церковные занятия для детей), как взволнованы и напуганы ее подруги и как столь страшное преступление повлияло на все общество.

Затем она встала, сунула ноги в туфли, надела куртку, застегнула молнию на сумке и повесила ее на плечо.

– Сейчас я собираюсь пойти домой и сделать рагу из цыпленка, – сказала она. – Увидимся завтра.

И, не оглянувшись, направилась к выходу.


Все дети находились в разных уголках квартиры, когда Анника пришла домой. Эллен притащилась из своей комнаты, а Калле от телевизора, где явно играл в автогонки с Якобом.

– Я проигрываю, – сообщил он и ткнулся лицом ей в живот.

Анника потрепала его по волосам. Ничего не поделаешь, Калле всегда проигрывал Якобу, и не только в видеоигры.

– Наедь на него сзади, – предложила Анника. – По крайней мере, он разозлится.

Калле вытаращил на нее глаза.

– Но так же нельзя делать, – проворчал он.

– Ах, – сказала Анника и обняла Эллен. – Это же просто игра.

– А вдруг он тогда не захочет больше играть со мной?

Анника улыбнулась мальчику:

– Хорошо. Обгони его. Тогда выиграешь ты.

Он поплелся назад к телевизору, а Анника сосредоточила внимание на дочери.

– Хочешь посмотреть мой новый рисунок? – спросила девочка.

– Конечно, – ответила Анника и улыбнулась. – А хочешь потом готовить цыпленка с манго со мной вместе?

– Да-а! – восторженно закричала Эллен и исчезла у себя в комнате, чтобы принести свое творение.

Анника слышала, как в конце коридора Серена общается с кем-то по телефону, она разговаривала по-английски, пожалуй, со своей матерью. Анника почувствовала, как усталость коснулась ее подобно порыву ветра, прилетевшего ниоткуда. Насилие и этические конфликты не имели к этому никакого отношения.

– Вот, это умирающий денди.

Анника взяла у дочери лист бумаги. Несколько личностей собрались вокруг дивана, на котором лежал огромный усталый мужчина.

– Ого, – сказала она.

– Это – картина, – объяснила Эллен. – Нильса Дарделя. Нам сказали нарисовать ее. По-твоему, он умрет? По-настоящему?

Девочка выглядела искренне обеспокоенной. Аннике пришлось улыбнуться снова.

– Нет, – сказала она. – Не думаю. Хотя, мне кажется, ему нравится быть в центре внимания, когда все ухаживают за ним, как по-твоему?

Эллен хихикнула.

– Пошли, – сказала Анника. – Будем готовить еду.

Рецепт цыпленка с манго придумал Калле. Он любил фрукты и никогда не отказался бы от ананаса в пицце и яблока в свином филе, но манго – это его любимый фрукт, во всех блюдах. Оригинальный рецепт, представлявший собой вариацию ее вечного куриного рагу, включал в себя индийские орехи, но поскольку у Серены была на них аллергия, пришлось использовать арахис.

– К ужину придет твоя кузина, – сообщила Анника, доставая куриное филе, фрукты, кокосовое молоко и лук.

Эллен заморгала удивленно.

– Дестини, ты же помнишь, – сказала Анника. – Дочь моей сестры Биргитты. Биргитта тоже придет.

Лицо Эллен расплылось в улыбке.

– Дестини, она же просто милашка!

Да, все так и обстояло. Девочка напоминала маленькую куклу, копия ее матери в детстве. Биргитта была светлая, красивая, добрая сестричка. В отличие от темной, ушлой, грубой Анники.

– Биргитта спрашивала, может ли Дестини остаться у нас на несколько дней, что ты думаешь об этом?

– Она может спать в моей кровати! Валетом со мной!

Милая Эллен с большим щедрым сердцем. Анника обняла дочь. Усталость как рукой сняло.

Серена вошла в кухню, встала в дверях и скрестила руки на груди.

– Папа опоздает, – сообщила она кисло. – Он прислал мне сообщение на «Фейсбук».

Анника продолжила улыбаться, пусть у нее сразу же судорогой свело щеки.

– Угу, – сказала она. – Поест, когда вернется. Хочешь помочь нам готовить? У нас будет цыпленок с манго.

Девочка повернулась на каблуках так, что косички взмыли вверх, и пошла назад в свою комнату.

Анника смотрела, как ее худая прямая спина удалялась по коридору, и к ощущению сожаления по поводу очередной собственной неудачи у нее примешивалась все возрастающая злость. Неужели Серена не могла ответить, как все обычные люди?

– Можно я отмерю рис?

Она трижды глубоко вдохнула, прежде чем повернулась к Эллен:

– Конечно.

Она достала рис и мерку. Тем временем девочка вытащила кастрюлю из посудного шкафа.

– Мама, почему ты не любишь Серену?

Анника покачнулась, схватилась за газовую плиту, чтобы не упасть, и ошарашенно посмотрела на дочь.

– Почему ты так говоришь? Я очень люблю Серену.

Эллен отвернулась от нее и принялась сосредоточенно отмерять рис.

– Восемь человек, получается четыре децилитра, – сказала она со знанием дела.

– Почему, по-твоему, я не люблю Серену?

Эллен взяла кастрюлю и отошла к мойке, чтобы наполнить ее водой.

– Это видно по твоим глазам. Они сердитые, когда ты смотришь на нее.

Анника сглотнула комок в горле.

– Я вовсе не сердитая, – сказала она. – Помочь тебе с водой?

– Нет, я справлюсь. Восемь децилитров, правильно?

– Хватит и семи.

После того как рис закипел, Эллен ушла смотреть какую-то телепрограмму. Анника положила в сковороду лук и куски курицы, залила их соусом, добавила немного кориандра и, наконец, манго и арахис. Она накрыла стол в столовой и посомневалась немного относительно приборов для Дестини: нужна ложка или нет? Пьет она из обычного стакана, или для нее следует поставить пластиковую чашку-непроливайку? Прошло полжизни с тех пор, когда у нее был двухлетний ребенок.

Анника села около стола и глубоко вздохнула.

Она не имела ни малейшего желания ссориться с Биргиттой. Неполноценность, которую всегда чувствовала по отношению к своей младшей сестре, когда они были маленькими, уже прошла. Да, мама любила сестру больше, но этого она не могла изменить каким-то иным способом, кроме как смириться с ситуацией. И пусть Анника победила по всем статьям во взрослой жизни, этому она могла радоваться в тиши собственного дома, и ей вовсе не требовалось напоминать об этом сестре при каждой встрече.

Она посмотрела на часы. Биргитта собиралась прийти в шесть. А сейчас они уже показывали пять минут седьмого.

Было хорошо, что их дети могли узнать друг друга и подружиться.

Этому оставалось только радоваться.


Когда часы показывали уже четверть седьмого и Калле с Якобом удалось поссориться во время игры, Анника решила, что пришло время ужинать, с сестрой или без нее. Они успели поесть, убрать посуду и расположиться перед телевизором, когда наконец соизволила появиться Биргитта.

Она позвонила в дверь только двадцать минут девятого. Несмотря на охватившее ее раздражение, Анника заставила себя улыбаться, когда открыла ей.

Биргитта была хорошо накрашена и одета. Дестини пряталась за широкой маминой юбкой и выглядела крайне усталой.

– Привет, – сказала Биргитта и улыбнулась. – Извини, что мы опоздали.

Она шагнула в прихожую и сняла с себя мокрую от дождя верхнюю одежду. На полу сразу же образовалась маленькая лужа.

– Ничего страшного, – сказала Анника и наклонилась к маленькой девочке, вцепившейся в мамин наряд. – Привет, Дестини. Меня зовут Анника, я твоя тетя. Ты помнишь меня?

Девочка отвернулась и уткнулась лицом в мамину юбку.

– Ну, в чем дело, Дини, поздоровайся с тетей, – сказала Биргитта и потянула девочку за руку так, что та споткнулась о собственные ноги.

Анника поймала племянницу, прежде чем она упала. Маленькое личико скривилось, и девочка заплакала. Биргитта вздохнула.

– И так всегда, – сказала она и подняла дочь. – Нам надо пойти и проверить, все ли с ней нормально. Она ревет постоянно.

Анника увидела, как ребенок судорожно обнял Биргитту за шею. От ее раздражения не осталось и следа, и она почувствовала, что вот-вот сама тоже расплачется.

– Проходите, – сказала Анника и вошла в столовую.

На столе стояли только тарелки Биргитты и Дестини.

– А мы уже поели, – сообщила Биргитта. – Взяли гамбургер в «Макдоналдсе». Дини получила куриный наггетс, как тебе такое?

Она несколько раз подкинула дочь вверх, и та, приземляясь попой на ее предплечье, снова отскакивала вверх, как мячик.

– Кофе? – спросила Анника и услышала, что ее голос дрогнул.

– Нет, спасибо, и так нормально, мы ненадолго.

Она поставила Дестини на пол, а сама опустилась на стул. Анника села на корточки перед ребенком.

– У меня есть дочка по имени Эллен. У нее много забавных игрушек. Хочешь пойти и посмотреть их?

Ребенок уставился на нее с открытым ртом. Анника поймала взгляд девочки и поняла, что та вот-вот захнычет снова.

Пожалуй, Биргитта была права. Наверное, малышку следовало отвести к врачу.

Но потом девочка кивнула, несколько раз еле заметно. Она вытерла нос своей кофточкой и взяла Аннику за руку. Слегка согнувшись, Анника засеменила вместе с малышкой в направлении комнаты Эллен и Калле.

Эллен сидела и рисовала. Ее лицо сразу же просветлело, и она отложила мелок в сторону, как только Анника и девочка шагнули через порог.

– Дестини! Привет! Какая ты миленькая!

Эллен подбежала и обняла ребенка. Девочка напряглась, но потом обняла ее в ответ.

– Серена! – крикнула Эллен. – Посмотри, кто здесь! Дестини пришла.

У малышки расширились глаза, и она захлопала длинными ресницами. Анника испугалась, что крик начнется снова, и предостерегающе подняла руку.

– Тебе, пожалуй, надо быть немного осторожной с…

Серена вошла в комнату, и Анника с удивлением заметила, что она выглядит радостной.

– Она просто чудо, – рассмеялась Серена и присела рядом с ребенком.

Дестини удивленно посмотрела на множество косичек.

– Можно она побудет у вас здесь немного? – спросила Анника, расценила молчание девочек как утвердительный ответ и пошла назад в столовую.

Биргитта стояла у окна и смотрела на улицу.

– У них в Норвегии такая же плохая погода, – сказала она. – Там тоже постоянно льет дождь.

Анника села к столу. Биргитта выглядела грустной и нервной, чего Анника не замечала за ней раньше, она явно изменилась не в лучшую сторону за последние годы. Следовало бы спросить ее о самочувствии. И как дела у мамы. Расспросить о Стивене и об их старых друзьях в Хеллефорснесе, но, когда она уже готова была сформулировать свой вопрос, у нее перехватило дыхание.

Биргитта окинула взглядом висевшие на стенах современные и абстрактные картины (если верить Джимми, купленные на благотворительных аукционах в рабочих коммунах), хрустальную люстру над обеденным столом, ковер ручной работы на полу (изделие женского кооператива в Турции, отличная инициатива из тех, какие надо поддерживать).

– Как красиво вы живете.

В ее голосе слышались ядовитые нотки.

– Мы, наверное, скоро переедем, – сказала Анника.

Она укусила себя за щеку с внутренней стороны: зачем, зачем, зачем этот надменный небрежный тон?

Биргитта вопросительно приподняла брови в той же манере, которая, насколько Анника знала, была присуща и ей самой. Она улыбнулась в попытке сгладить эффект от того, каким образом преподнесла новость.

– Джимми предложили новую работу, – сообщила она. – Если он согласится, мы переедем в Норчёпинг.

– Норчёпинг? – удивилась Биргитта. – Как можно жить там?

И это говорит она, живущая в съемной трехкомнатной квартире в Хеллефорснесе…

– Джимми вырос на Химмельсталундвеген. Получилось бы, словно мы приехали к нему домой.

– Но как же твоя работа? Будешь мотаться туда-сюда?

Анника бросила взгляд в окно. За залитым дождем стеклом виднелись каменный фасад по другую сторону улицы и серое небо сверху.

– Я провела в «Квельспрессен» всю свою жизнь. Писала статьи так много раз, что мне вряд ли надо брать у кого-то еще интервью, чтобы делать их.

– Я думала, ты живешь и дышишь ради своей газеты.

Определенно в тоне Биргитты прятались зависть и небольшая доза неприязни, но Анника не почувствовала никакой негативной реакции со своей стороны.

– Это, конечно, неплохая работа, но в ней для меня больше нет ничего магического. Я перегорела, как и Берит, моя коллега. Она приходит в редакцию и делает то, что должна, а потом спешит домой к семье, и все нормально.

Биргитта отреагировала на ее слова хитрой и злой улыбкой:

– Умненькая Анника имеет хорошую работу, а сейчас преуспела и в личной жизни тоже.

Злость нахлынула на Аннику с такой силой, что она на мгновение лишилась способности дышать. Она встала и собрала тарелки, стоявшие на столе.

– С чем ты хотела, чтобы я тебе помогла? – спросила она, взяв себя в руки.

Биргитта дружелюбно улыбнулась:

– Стивен в Осло и ищет работу.

– Ну, ты говорила это.

– Мы подумываем перебраться туда. Он хочет, чтобы я тоже приехала, нам надо вместе подыскать жилье.

Анника подняла на нее глаза:

– И тебя интересует, не могу ли я позаботиться о девочке? Когда тебе надо ехать?

Улыбка исчезла с лица Биргитты. Она опустилась на стул, словно силы внезапно покинули ее.

– В пятницу после обеда.

– Значит, вы будете искать квартиру и работу 17 мая и в выходные? – спросила Анника и сама услышала, как резко прозвучали ее слова.

Биргитта торопливо поднялась:

– Не хочешь – не надо.

Анника посмотрела на нее:

– А почему мама не может? Опять старая история?

Тень пробежала по лицу Биргитты. Она пригладила волосы худой рукой.

– О чем ты?

– Она пьет? И поэтому не может позаботиться о Дестини?

Биргитта не ответила. Она как бы приклеилась к паркету и тупо смотрела прямо перед собой. Анника слышала детские голоса и смех из комнаты Эллен. У нее на глаза сразу же навернулись слезы.

– Само собой, Дестини сможет остаться у нас, – сказала Анника тихо. – Приводи ее в пятницу после обеда, я постараюсь быть дома.

Биргитта вышла из столовой и поспешила к детской комнате.


В моих снах я танцую над лугом в тонком, как вуаль, платье. Оно белое и кружится вокруг меня на ветру, я такая легкая, как перышко, и прозрачная, как стекло.

На Силвервеген с ее тяжелой глинистой почвой я большая и неповоротливая. Двигаясь по комнатам, наталкиваюсь на все подряд. Люди вокруг меня худые и бесчувственные, у них тонкие губы и радостные голоса.

Лучшее место в их домах – ванная, я убегаю туда, когда воздух становится невыносимо спертым, и дышу, передыхаю там, где они для меня как на ладони со всеми их слабостями, словно предстают передо мной абсолютно нагими. Открывая их шкафчики, я вижу лекарства и зубную нить. А подняв крышку унитаза – желтые разводы мочи на белом фарфоре. Замечаю волос в сливном отверстии душа.

Однажды, когда не нашлось туалетной бумаги, я подтерлась полотенцем.


Анника сидела перед телевизором и дремала, когда Джимми пришел домой. Дети уже лежали в кроватях и либо спали, либо ползали в Интернете с помощью каких-то своих электронных устройств. Он тихо вошел к ней в гостиную, опустился на диван и заключил ее в объятия. Она обвила руками его плечи, уткнулась носом в шею и втянула ноздрями его запах: соли и дезодоранта.

– Привет, – шепнул он.

Анника поцеловала его в подбородок, его рука проскользнула ей под блузку. От него пахло пивом. Она подула ему в ямку у основания шеи. Джимми вздохнул.

– Жаль, что я так припозднился.

– Ничего страшного, – пробормотала она. – Биргитта была у нас, моя сестра… Спрашивала, не сможем ли мы выступить в роли нянек в выходные, ей надо в Норвегию и попьянствовать со своим мужем.

– Речь идет о тщедушной крошке с именем на «и»?

– То еще чудо.

– Как ее зовут, Денсити?..

– Дестини. Представляешь, вместо того чтобы прийти вовремя и поужинать с нами, как мы договорились, сестрица перекусила в «Макдоналдсе», Дестини получила жаренный в масле куриный фарш вместо филе цыпленка с манго и рисом…

Джимми вздохнул снова. Анника отклонилась назад и посмотрела на него:

– В чем дело?

Он почесал голову:

– Этот избитый, Лерберг… Действительно чертовски жуткая история. – Джимми отпустил Аннику и сел прямо. – Комиссар К. проинформировал нас сегодня утром. Я пил пиво с министром сегодня вечером, и мы обсудили это дело…

Анника молча ждала, заметила у него черные круги под глазами.

– Нам, вероятно, придется прокомментировать случившееся завтра, хотя говорить особенно не о чем. Полиция блуждает в потемках.

– Но чего-то они, наверное, все-таки добились? Неужели ничего нет, никаких угроз? А эксперты, они же явно что-то нашли?

– Ну, само собой, есть масса версий, однако ни одна из них никуда не привела. Пока, во всяком случае.

Анника прильнула к нему снова. Прислушалась к его дыханию.

– Я сегодня просмотрела бухгалтерию старых обанкротившихся фирм Лерберга, – сказала она. – Его репутация как успешного бизнесмена явно преувеличена, в чем он действительно был хорош, так это в умении спускать деньги.

Джимми удивленно посмотрел на нее:

– Ты серьезно?

Анника кивнула:

– На его счету четыре банкротства за семь лет. Никаких махинаций, просто слишком высокие расходы и незначительные доходы. Его жену, Нору, недолюбливали в их квартале. Она держалась особняком. Не хотела участвовать в их кулинарных экспериментах, читать вместе и обсуждать книги.

– Они что, организовали там кризисную группу?

– В какой-то степени. Подруги встретились у Терезы Линденстолпхе, и мы получили свежеиспеченные булочки.

Джимми присвистнул.

– Лидера группы звали Сабина, мы смогли узнать все о ее детях и муже, о первых родах. Можешь не сомневаться, она неоднократно пыталась поучаствовать в престижных реалити-шоу. Не «Большой Брат», конечно, но «Экспедиция Робинзон», или «Наконец дома», или «Половина восьмого у меня»…

Джимми тихо рассмеялся и теснее прижал к себе Аннику.

– А еще Ингемар Лерберг знает Андерса Шюмана, – пробормотала она. – Они ужинали вместе в ресторане «Элдсбак Крог» за несколько недель до отставки Лерберга.

Анника расстегнула ему рубашку, обхватила за талию, согревала дыханием грудь. Тело Джимми было крепким и мускулистым, при виде его у нее по-прежнему кружилась голова.

Он вздохнул.

– Министр хочет получить мой ответ, – сказал он.

Ее руки замерли, она посмотрела ему в глаза.

– Что ты сказал?

Слухи о том, что Джимми предложили пост генерального директора Миграционного департамента, не соответствовали истине. Речь шла о равноценной, но, пожалуй, более трудной должности в Государственной службе исполнения наказаний, чей главный офис находился в Норчёпинге.

– Что мы еще не решили.

– Когда ему надо знать?

Джимми, вместо ответа, поцеловал ее.

Среда. 15 мая

В 4.46 Андерс Шюман сдался. Он лежал и таращился на красные цифры на дисплее радиочасов больше часа и понял, что уже не сможет заснуть. Осторожно повернув голову, посмотрел на спящую жену, ее приоткрытый рот, ритмично поднимавшуюся и опускавшуюся под одеялом грудь.

Естественно, она была права.

Чертов блогер, с его агрессивными и пространными обвинениями в чем-то, сделанном им восемнадцать лет назад, не стоил того, чтобы тратить на него нервы.

Шюман осторожно выбрался из влажного постельного белья и встал с кровати босыми ногами на холодный пол. Немного посомневавшись, махнул рукой на халат и натянул на себя вчерашнее белье, даже не посетив душ. И пусть с внутренней стороны трусов имелся явный коричневый след, он не увидел в этом ничего страшного. А потом надел рубашку, брюки и носки и, крадучись выбравшись из комнаты, как можно тише закрыл за собой дверь. Хотя в этом не было необходимости: его супруга могла спать даже под грохот канонады.

Внизу на кухне он приготовил себе полный кофейник крепкого кофе. Это могло не лучшим образом отразиться на его желудке, но здоровье сегодня меньше всего заботило Шюмана.

Он расположился за кухонным столом и смотрел на фасад соседнего дома. Вида на море у него из окна никогда не было, что бы там ни утверждал «Свет истины».

По полу тянуло холодом, у него по-прежнему мерзли ноги, он так никогда и не привык к этому. Больше тридцати лет просидел здесь за утренним кофе и, по крайней мере, девять месяцев каждый год тер ступнями по внутренней стороне ноги, чтобы немного согреть их. Конечно, все давно можно было бы исправить, но тогда пришлось бы сломать настланные еще в 1912 году сосновые доски и выбросить их, на что его жена не соглашалась, а дом ведь, вопреки всему, принадлежал прежде всего ей. Она выросла здесь, хотя несколько лет в начале 80-х жила в другом месте: в его двухкомнатной квартире с ванной на окраине Сёдермальма, но потом они купили хоромы ее родителей и обосновались в Сальтшёбадене навечно. Жена хотела, чтобы их дети выросли здесь и могли столь же гармонично развиваться, как и она сама, единственный ребенок двух возрастных родителей (им было сорок и сорок восемь, когда она родилась, что считалось слишком поздно в то время). Он окинул взглядом кухонную мебель. При ремонте они постарались по максимуму сохранить оригинальную обстановку.

Однако им так и не посчастливилось иметь собственных детей. Сегодня они, пожалуй, могли бы прибегнуть к экстракорпоральному оплодотворению, к суррогатному материнству или усыновлению, но, честно говоря, теперь это не представлялось безумно важным. Для него, во всяком случае. Им в общем-то хватало друг друга. Он всегда был крайне занят своей работой, а она пропадала у себя в районной поликлинике, плюс уделяла массу времени встречам с подругами, с которыми выросла, культурным и театральным клубам, чтению и своей йоге вечерами по вторникам.

Им хорошо, просто фантастически здорово жилось вместе.

Зарплата от семейства Веннергрен расставила все точки над «i». И в этом смысле ему фактически приходилось признать правоту «Света истины»: он продал свою душу за возможность купить остров.

Или, пожалуй, что-то другое, поскольку душа осталась при нем (по крайней мере, частично). Он заложил ее с целью максимально улучшить ситуацию в «Квельспрессен», он верил в демократию и свободу слова, а как же иначе? Находившиеся под патронажем государства средства массовой информации четко знали свое место, он делал хорошие и разумные вещи, трудясь на «Телевидении Швеции», но без коммерческой конкуренции все государственные массмедиа изнемогали под тиранией власти.

Он оказал Швеции услугу, когда занял пост ответственного издателя у семейства Веннергрен.

Шюман осторожно допил последние капли кофе из чашки и почувствовал зловещее жжение в желудке. Ему требовалось что-то съесть.

Он скосился на альков за лестницей, его рабочий кабинет.

Стоило ли ему проверить сейчас или подождать, пока он доберется к себе в редакцию?

Он получил пару предложений относительно интервью за предыдущий день и проигнорировал их. Оставалось только надеяться, что коллеги не станут об этом писать. Хотя вряд ли стоило ожидать от них такой милости. Он сомневался еще мгновение, потом отодвинул в сторону стул и направился к своему компьютеру. Его руки дрожали, пока он вводил пароль, пульс частил. Кресло формой идеально подходило к его ягодицам. Он вошел на страницу «Света истины» и прочитал заголовки последних дополнений. Те же самые, что и вчера, ничего не случилось за ночь.

Шюман перевел дух. Почувствовал, как у него расслабились плечи.

Потом снова наклонился к компьютеру, полистал новости авторитетных средств массовой информации. «Конкурент» оказался в самом верху. Прочитав анонс, он, казалось, получил удар кулаком в солнечное сплетение.


«Новые обвинения:

ШЮМАН ОБМАНОМ ПОЛУЧИЛ ЖУРНАЛИСТСКИЙ ПРИЗ

Документальный фильм был сделан им за взятку».

У него перехватило дыхание. Он вскочил, вперился взглядом в экран. Линетт Петтерссон и Свена-Улофа Виттерфельда, деловых партнеров Виолы, цитировали как надежных и объективных экспертов, а не как соучастников по делу, кем они, по сути, являлись. То, что они сами находились в тюрьме за экономические преступления, описывалось как досадное упущение в работе.

Далее в результатах поиска стоял известный экономический журнал, где никто и не думал прятаться за неким алиби о «новых обвинениях», здесь данные «Света истины» целиком и полностью принимались на веру:

«Блогер разоблачает блеф Шюмана – сфальсифицированную историю об исчезнувшей женщине».


Петтерссон и Виттерфельд укоризненно взирали на него с экрана, по их словам, они в течение двадцати лет «ждали реабилитации», неясно почему.

Следующую строчку занимал главный шведский интернет-сплетник, портал mediatime.se, чью первую страницу украшал большой портрет Шюмана с заголовком:

«Лживый взяточник – мошенник разоблачен».


Шюман споткнулся, попятившись к двери, миновал прихожую, ударился большим пальцем ноги о порог, а потом его долго рвало в гостевом туалете, пока желудок не избавился от всего выпитого им кофе.


Томас степенной походкой двигался к главному входу в Розенбад. Сумка с обедом небрежно болталась на крюке его протеза, правой рукой он размахивал в такт движению. Всем, лицезревшим его сейчас, сразу становилось ясно, что перед ними чиновник на пути к себе в правительственную канцелярию, один из немногих избранных, создающих наше общество, облеченных властью людей, творящих историю каждый день.

Хотя, к сожалению, мало кто видел его идущим туда в такое время. Уголком глаза он заметил лишь мужчину, подметавшего улицу на маленькой машинке, разносчика газет и нескольких бродяг в дождевиках, кативших перед собой магазинную тележку. Такую цену ему приходилось платить, если он хотел приходить на работу раньше других, но она его устраивала. Для него главным кошмаром сегодня было столкнуться с Джимми Халениусом, но он больше не мог сидеть в осточертевшей ему квартире, а таким образом ему удавалось избегать сочувственных взглядов статс-секретаря и прочих коллег, когда он проходил мимо их открытых в коридор дверей.

Сам он всегда закрывался в кабинете. Тогда коллеги, возможно, могли думать, что он занимается чем-то секретным. По крайней мере, он на это наделялся, хотя на самом деле прекрасно знал, что ему, конечно, не удастся никого обмануть. Его чертово исследование о международной экономической преступности с таким же успехом можно было засунуть в архив и никогда не вытаскивать на свет божий. С одной стороны, речь, естественно, шла о бездарном расходовании налоговых средств, но, с другой, правительство слишком дешево отделалось.

Томас подошел к начищенной до блеска двери правительственной канцелярии, выловил пропуск из правого кармана пальто, вставил в прорезь и набрал код. Замок с тихим щелчком открылся, он сделал шаг назад, сунул пропуск в карман и подождал, пока входная дверь распахнется перед ним.

Никто не мог видеть, что у него крюк вместо левой руки. Он надевал кожаную перчатку поверх него и натягивал ее родную сестру на правую руку. И все выглядело совершенно естественно. Хотя последняя операция стоила ему большого труда, крюк ведь плохо помогал, но он очень старался и в конечном итоге всегда добивался своего.

Томас миновал внутренние двери и, одолев несколько ступенек, поднялся в мраморное фойе, где в знак приветствия махнул охране правой рукой, а потом ему пришлось воспользоваться пропуском и кодом снова, чтобы добраться до лифтов.

Конечно, он работал на первом этаже, но всегда ненадолго останавливался перед лифтами. Тогда те, кто видел его стоявшим там, свято верили, что ему надо подняться выше, вплоть до пятого или шестого этажа, где располагался министр или, пожалуй, даже в канцелярию премьера, находившуюся на самом верху.

Потом Томас быстро проскользнул в свой собственный коридор.

Никто другой еще не успел прийти, точно как он и рассчитывал.

Его кабинет был тесным и меблирован на спартанский манер. Это касалось, конечно, и всех других, но подобное никак не могло служить оправданием.

Он отнес свою коробку с обедом в маленькое кухонное отделение, оборудованное для него в одном углу: холодильник, маленький морозильник, микроволновка и кофеварка. Это было действительно практично. Тем самым он избегал необходимости обедать и пить кофе в общем помещении, а о мытье посуды заботились уборщицы. Минуту поразмыслив, он решил приготовить себе чашечку кофе из «Ромы», одного из самых крепких видов кофейных капсул.

С чашечкой эспрессо Томас расположился у монитора и в очередной раз почувствовал себя ущербным. Ведь умение печатать на компьютере одной рукой никогда не считалось большим достижением, а он когда-то умел делать это быстро, двумя руками. Лживый докторишка утверждал, что можно научиться работать на клавиатуре крюком, и сначала он тренировался, но потом оставил это занятие из-за полной его бессмысленности.

Итак, ему предстояло исследовать международную экономическую преступность в черт знает какой раз.

Да, да, да, он знал, что это важно, краеугольный камень в борьбе с мафией. Ведь сколько бы преступники ни продавали оружие, наркотики и девочек в сексуальное рабство, для них большой проблемой всегда оставалась легализация полученных в результате доходов. Они же не могли прийти в банк с мешком купюр и просто положить их на счет, ведь вкладчику требовалось доказать, что он добыл свои деньги законным путем. И это касалось всех финансовых институтов, где бы они ни находились (даже на Каймановых островах).

Все знали это, и так же знали, как выкручивались преступники. (Речь, конечно, не шла о тех простых мерах, когда так называемые смурфы ходили кругом и клали раз за разом по пятьсот долларов на различные банковские счета.) Через офшорные компании в каком-нибудь налоговом раю, например на уже упомянутых Каймановых островах или в более близком Гибралтаре, деньги перемещались при помощи фиктивных счетов и подставных фирм таким образом, что постепенно обрастали реальной бухгалтерией, которую можно было при необходимости предъявить контрольным органам. Существовало также много схем аналогичного свойства с недвижимостью, и в результате реализации всех их наркоторговцы становились владельцами счетов с белыми как снег деньгами.

На этот раз в задачу Томаса входило исследовать, как различные полицейские власти в соответствующих странах могли бы действовать наилучшим образом, чтобы остановить международный криминалитет.

Словно на это требовалось полтора года.

Используйте электронную почту, черт побери, хотелось ему крикнуть. Или телефон, всего-то надо поднять трубку и позвонить. Научитесь говорить по-английски, чертовы латиносы, и проблема исчезнет.

Он рассмеялся про себя: подумать только, как все просто решается. Потом отхлебнул кофе и недовольно скривился: напиток успел остыть. Ему обещали поменять кофейный аппарат, нынешний никуда не годился.

Потом он удобнее устроился на стуле и пустился в странствование по Сети, проверил страницы, которые обычно отслеживал, прочитал, как продвинулись за ночь его любимые дебаты. Тема «Сплетня» о медийной шлюхе Аннике Бенгтзон была его любимой страницей, именно с нее он всегда начинал. Она находилась на одном из наиболее сомнительных дискуссионных форумов, и трафик там был не столь велик, как на его признанных аналогах. Не он создал данную тему, а значит, существовали и другие ненавидевшие ее. К сожалению, там уже более недели царил полный штиль, хотя он заходил туда и писал несколько раз, что она спуталась с одним жирным членом риксдага. Никто не отреагировал на это никаким комментарием. А вчера вечером он подкинул более лакомый кусок, из тех, на которые люди обычно клевали.

Страница Софии Гренборг на «Фейсбуке» за утро уже обновлялась дважды, его бывшая любовница, похоже, со всей присущей ей страстью относилась к своей маленькой жизни в Интернете. Он вошел и одобрил оба дополнения, стоило немного поддержать Софию. Он мог вернуть ее при первом желании, она приходила к нему в больницу и рыдала, и баюкала его, и целовала в щеки, пока он не избавился от нее, будучи не состоянии больше выносить сочувствие.

Томас посетил несколько скучных феминистских сайтов, не задерживаясь на них, но, дойдя до «Света истины», посчитал нужным остановиться. Чокнутый блогер сделал очень амбициозную подборку утренних реакций на его разоблачения относительно главного редактора Андерса Шюмана, и надо признать, он здорово преуспел. Даже по-настоящему уважаемые средства массовой информации не остались в стороне. Конечно, они прятались за формулировками вроде «как утверждают в Интернете» и «в одном критически настроенном блоге заявляют», но смысл от этого не менялся. Мошенник, лжец, взяточник – так звучали самые обычные оценки.

Томас прошелся по всем перечисленным ссылкам, с трудом удержавшись от соблазна стать Грегориусом и вступить во всевозможные дискуссии, но ему следовало подождать, пока он придет домой. Если оценить свое самочувствие должным образом, он ведь, пожалуй, мог стать больным уже после обеда.

В коридоре снаружи от его двери началось движение, коллеги прибывали. Он вывел на экран свое исследование и сделал его фоном для сетевых сайтов.

Самый интересный из всех комментариев оказался не анонимным, а подписанным Анной Снапхане, антагонистом и бывшим оруженосцем Анники, которая сегодня работала редактором на mediatime.se. Она написала фельетон о главном редакторе, в своем лицемерии перешагнувшем все возможные границы. И описала, что значит работать в «Квельс-прессен», как репортеров там заставляли искажать факты и лгать, как Шюман управлял редакцией железной рукой, давая зеленую улицу исключительно своим фаворитам, невзирая на деловые качества и талант. Воспользовавшись случаем, она в очередной раз пнула Аннику, представив ее как главного подручного Шюмана и человека, наиболее преданного насквозь прогнившей политике «Квельспрессен»…

В дверь постучали. Томас вздрогнул так, что его крюк ударился о клавиатуру. Он быстро свернул язвительный опус Снапхане и наклонился над текстом своего исследования.

– Войдите.

Крамне, вечно старающийся угодить всем вышестоящим, начальник его отдела, сунул голову в дверь. Он не осмелился войти, считал, наверное, что инвалиды заразны.

– Привет, старина, как дела?

Томас слабо улыбнулся.

– Спасибо, – ответил он. – Продвигаюсь понемножку. Вот жду ответа от испанцев.

Крамне еще чуточку приоткрыл дверь.

– Я имею в виду с тобой, ты же болел несколько дней?..

Томас удержался от соблазна ответить резко.

– Немного простыл, – сказал он. – Ничего опасного.

– Ты пообедаешь с нами сегодня? Мы, несколько человек, собираемся прогуляться до бара «Опера».

Ага, коллектив решил пожалеть калеку. Он пожал плечами:

– Звучит крайне привлекательно, но у меня телефонная конференция с греками в двенадцать, и я должен…

Крамне поднял руки в знак сочувствия.

– О’кей, – сказал он, – ничего не поделаешь, присоединяйся к нам, если все отменится, у этих греков ведь семь пятниц на неделе…

Томас смеялся одобрительно его шутке, пока дверь не закрылась. Потом он вздохнул.

Теперь ему придется устраивать чертову телефонную конференцию. И что бы придумать для обсуждения в этот раз?


– Я не хочу эту куртку. Она неудобная. – Эллен дернула за молнию дождевика.

– Я знаю, что она не нравится тебе, – спокойно парировала Анника, – но ты же будешь мокрой насквозь, прежде чем доберешься до школы, если наденешь другую.

Калле демонстративно вздохнул, переминаясь с ноги на ногу возле двери. Анника почувствовала, как на нее нахлынула волна раздражения. Калле всегда одевался быстро и успевал вспотеть и разозлиться, пока Эллен ныла из-за всякой ерунды.

– Молния колется, – придумала она новую причину.

Анника расстегнула молнию на несколько сантиметров, чтобы не давила дочери на подбородок.

– Ты хочешь сидеть мокрой и мерзнуть в школе весь день? Заболеть и не поехать на верховую езду? – Она подтолкнула девочку к двери. – Если вы не успеете на следующий автобус, то опоздаете.

Ее дети по-прежнему ходили в школу на Кунгсхольмене, где учились до того, как она и Томас расстались, из-за чего у них на дорогу уходило полчаса, когда они жили у Анники. Эллен бросила на нее обиженный взгляд, прежде чем закрыла дверь. Анника слышала, как ее шаги простучали вниз по лестнице.

Она перевела дух.

Джимми ушел на работу рано утром, поэтому на ее долю выпало отправить в путь Якоба и Серену. Они ходили в школу, расположенную всего в нескольких кварталах, и им требовалось выходить не ранее чем через четверть часа.

– Якоб! – крикнула она в сторону коридора. – Серена! Вы собираетесь?

Никакого ответа.

Анника вернулась на кухню и приготовила еще кофе, взяла свой мобильный телефон и зашла на домашнюю страницу «Конкурента». Пока черная жидкость сочилась из аппарата в чашку, она просмотрела их материалы, касающиеся Лерберга. Они вцепились зубами в его исчезнувшую жену, вероятно, из-за того, что им удалось добыть по-настоящему очаровательную фотографию Норы и двух детей.

Аппарат перестал работать, давая понять, что кофе готов. У Джимми была машина, варившая его из маленьких капсул в алюминиевой упаковке, чертовски дорогих и наверняка безумно вредных для окружающей среды, но кофе получался действительно хорошим. (Хотя как она, собственно, могла судить о таких вещах? Ей же нравилась бурда из редакционного автомата.) Однажды Джимми попросил ее купить несколько капсул в специализированном бутике на Кунгсгатан, и это стоило ей немало волнений. Магазин оказался большим, как самолетный ангар. Когда она вошла внутрь, ее встретили три молодых человека с амбициями моделей, одетые в костюмы от Армани, которые наперебой улыбались ей. Они стояли за прилавком из стали и темного благородного дерева и хором приветствовали ее. Один из них протянул ей листок бумаги с номером таким жестом, словно она получала от него яйцо Фаберже. Потом она вошла в сам торговый зал. И почувствовала, как у нее широко открылся рот. Интерьер там нельзя было назвать иначе чем супердизайном, с мраморным полом и снова с темным благородным деревом и большими телевизионными экранами, где Джордж Клуни ходил по кругу и прихлебывал кофе. Два десятка других моделей в блестящих нарядах стояли за километровым прилавком и продавали маленькие капсулы по запредельным ценам. Анника сразу поняла, насколько у нее мокрые и взъерошенные волосы и как много грязи на ее обуви. Она ушла оттуда, не смогла заставить себя купить их кофе, но пить его у нее получалось просто замечательно.

«Нора никогда не оставила бы детей», – прочитала она заголовок на интернет-странице «Конкурента». Боссе сочинил его, ему удалось раскопать других «подруг». И четыре женщины Боссе, хорошо одетые и причесанные, с красивыми детьми на руках, заверяли, что Нора пользовалась огромной популярностью в их квартале, была образцом для всех в плане отношения к мужу и малышам и работе по дому, вела тихую и респектабельную семейную жизнь, прекрасно общалась с соседями, друзьями и знакомыми… Естественно, они, точно как и дамочки Анники, надеялись, что Нора скоро снова будет дома, а Ингемар выздоровеет, и мир и покой снова вернутся на их улицу, и жизнь продолжится как прежде.

«Разве жизнь когда-нибудь бывает точно такой, как прежде? – подумала Анника. – Как выглядит такая жизнь?» Она, по крайней мере, никогда не имела ничего подобного. И покой, где его найти?

– Якоб, ты можешь прийти сюда?! – услышала Анника, как Серена крикнула со стороны ведущего к спальням коридора.

Она опустила на стол мобильник и, после недолгих сомнений отставив в сторону чашку с кофе, направилась к комнате Серены.

Девочка выбрала хлопчатобумажное платье с узором, которое застегивалось на пуговицы на спине, у нее возникла проблема с двумя самыми верхними из них.

– Подожди, я помогу тебе, – сказала Анника как можно более доброжелательно.

Серена резко повернулась и сделала шаг назад.

– Уходи отсюда, – буркнула она.

Анника остановилась:

– Я же только хотела…

– Якоб может застегнуть. Мы не нуждаемся в тебе.

У Анники в легких закончился воздух. Она судорожно вздохнула и скосилась на девочку, подыскивая подходящие слова, ей требовалось отреагировать, но как? Она прикусила губу и пропустила шагнувшего в комнату Якоба. Серена развернулась, и мальчик застегнул две верхние пуговицы на платье.

– Спасибо, Якоб, – сказала Серена и протиснулась мимо Анники в направлении прихожей.

Анника стояла в комнате, пока не услышала, как открылась и захлопнулась входная дверь. Она закрыла глаза и ждала, пока давление в груди спадет, но облегчение не приходило. Взамен ощущение тяжести переместилось в живот, в темно-красную точку вблизи позвоночника, где жила злость.

«Чертова девчонка, что я сделала тебе?»

От этой гневной мысли давление чуточку уменьшилось, благодаря чему он смогла дышать снова.

А потом разрыдалась.


Ингемар Лерберг лежал в обычной больничной кровати с приподнятым изголовьем, его руки немного свешивались вниз, согнутые в локтях под углом девяносто градусов. Нина смотрела на него из коридора сквозь стекло больничной двери. Он был отключен от аппарата искусственного дыхания, несколько тонких шлангов вели от его тела к капельнице и контрольным приборам. Он был в больничной белой ночной рубашке, без носков. Тонкое белое одеяло покрывало его живот и ноги до лодыжек. Она не справилась с соблазном взглянуть на его пятки. Сильно опухшие, они имели сине-желто-зеленый цвет. На них хватало ран с запекшейся черной коркой. Один глаз Лерберга закрывала черная заплатка.

Главврач Карарей торопливо подошел к Нине.

– Он очнулся? – спросила она.

– Он периодически приходил в сознание ночью. Утром поспал немного, но совсем недавно проснулся.

Нина окинула взглядом тело Лерберга.

– У него же нет никаких повязок, – констатировала она.

– Только на послеоперационных швах, – сказал доктор. – Ребра ведь не бинтуют, пятки лучше заживают на воздухе.

– Он может говорить?

– Он понимает, что мы говорим, но был интубирован, и ему сделали трахеостомию, поэтому голосовые связки у него ужасно распухли.

– Трахеостомию?

– Мы ввели ему в трахею трубку для дыхания. Ты можешь пообщаться с ним пару минут, не более.

– Почему у него на глазу наклейка черная?

Врач вопросительно посмотрел на нее.

– Все другое же белое, – объяснила Нина. – Почему пластырь у него на глазу черный?

Доктор Карарей удивленно моргнул.

– Я не знаю, – ответил он, открыл дверь и шагнул в палату.

Нина последовала за ним. Прохладный ветерок, коснувшись ее, проскользнул в коридор.

– Ингемар, – сказал врач и подошел к лежавшему на кровати мужчине. – Со мной сотрудница полиции, ей необходимо поговорить с тобой. Они хотят поймать тех, кто так отделал тебя. Ты в состоянии принять ее?

Нина шагнула вперед и встала рядом с доктором Карареем. Мужчина чуть-чуть повернул голову, его единственный глаз сейчас смотрел на нее, на нем еще оставались следы кровоизлияний.

– Меня зовут Нина Хофман. Я из Государственной криминальной полиции.

Глаз уставился на нее.

– Я понимаю, что тебе трудно говорить, – продолжила она. – Ты можешь кивать?

Мужчина не шевельнулся.

– Ты можешь моргать?

Мужчина моргнул опухшим веком. Она перевела дух.

– Моргай один раз в качестве «да» и целиком закрой глаз, если захочешь ответить «нет», – сказала Нина. – Ты готов делать это?

Мужчина моргнул один раз.

– Ты в состоянии отвечать на вопросы?

Он снова моргнул.

Нина расправила плечи, в ее распоряжении было несколько минут, она могла исходить из своих теорий и взять их за основу.

– Тебя мучили двое мужчин?

Мужчина моргнул.

– Ты узнал их?

Он закрыл глаз. Нина ждала. «Нет», значит, он не видел их раньше.

– Они хотели получить от тебя информацию?

Моргание.

– Ты смог ответить им?

Глаз закрылся и несколько мгновений оставался в таком положении. Слеза выскользнула из него и скатилась вниз к уху.

Они спрашивали о том, чего Ингемар не знал, касавшемся его или какого-то третьего лица, кого-то близкого к нему, пожалуй, того, кто исчез.

– Тебе известно, где сейчас Нора?

Тело мужчины напряглось, его глаз расширился в ужасе и повернулся к ней. Из его горла вырвался звук, похожий на мычание. Доктор Карарей поспешил к нему. Нина испуганно отступила назад.

– О-о-о-ххх! – закричал мужчина, его руки и ноги судорожно задергались.

Доктор Карарей нажал тревожную кнопку, перед дверью начала вращаться красная лампа, завыла сирена. Две медсестры вбежали в палату. Нина попятилась еще на несколько шагов.

– Но-о-охх! – закричал Ингемар Лерберг. – Но-оххха-а-а-а…

Нина смотрела на мужчину, объятого ужасом. Дверь позади нее распахнулась и сильно ударила ей по плечу, еще один врач вбежал в комнату. Она отшатнулась в сторону, выскочила в коридор и поспешила прочь из отделения, подальше от хриплых криков, и пришла в себя, только добравшись до лифта Б, а потом быстро спустилась по лестницам с четвертого этажа и, миновав большой вестибюль со стеклянной крышей, вышла под дождь.


Она вернулась в свою комнату в ГКП с ощущением огромного облегчения. Быстро и решительно закрыла дверь за собой, пока с процедурой знакомств, пожалуй, можно было закончить. В качестве оперативного аналитика она представляла собой ресурс, в чью задачу входило выделить некую структуру из массы поступавшей к ней информации, а потом доложить свои выводы следственной группе в устной и письменной форме. И для выполнения такой задачи ей требовался покой, чтобы она могла спокойно подумать.

Нина осторожно опустилась на стул, отдышалась, достала из сумки и пристроила на салфетке на письменном столе бутылку минеральной воды и яблоко. Перед ней лежали документы их утренней встречи. Кто-то должен был что-то знать или видеть. Записи камер наружного наблюдения с Солсиданской станции не показали ничего. Никаких признаков Норы, ни с камеры у входа, ни с перрона. Она, конечно, могла пройти мимо станции пешком, вне поля зрения камер, или проехать на автомобиле. Однако обе машины семейства находились на месте, как зарегистрированный на фирму Ингемара Лерберга «мерседес», так и «ниссан-микра», которым он владел лично…

В ее дверь сильно и быстро постучали. Прежде чем Нина успела среагировать, в комнату вошла Ламия и расположилась прямо на письменном столе.

– Удалось поговорить с ним?

Ламия села на документы. Нина взялась за бумаги и попыталась вытащить их из-под нее. Ламия чуточку приподняла одно бедро, помогая ей.

– Он находился в сознании, – сообщила Нина, – но у него распухли голосовые связки и дыра в горле после дыхательной…

– Что он сказал?

Ламия потянулась за бутылкой с минеральной водой, открутила от нее крышку и сделала большой глоток. Нина скосилась на похожую на куклу Барби женщину, которая качала одной ногой и широко улыбалась.

– Он… отвечал при помощи морганий, – объяснила Нина. – Его избивали два человека, он никогда не видел их раньше, им требовалась от него информация, нечто неизвестное ему. Он очень бурно среагировал на вопрос о том, где находится Нора, начал дергаться и выкрикивать ее имя…

– Ты будешь яблоко?

Ламия показала на ее фрукт.

– Ну да, – ответила Нина.

Женщина потянулась за яблоком и, откусив от него большой кусок, вернула на салфетку.

– Пришли списки пассажиров, – проговорила она с набитым ртом. – И там один раз засветилась Нора.

У Нины волосы поднялись на голове: почему, черт побери, Ламия не сообщила это сразу?

– И где же она?

– Мы не знаем, где она сейчас, нам известно только, где она была. Она летала на день в Швейцарию две недели назад, в Цюрих, авиакомпанией «Эйр Свисс».

Нина подавила возникшие у нее одно за другим желания вышвырнуть дамочку из своей комнаты и отобрать у нее бутылку с минералкой, взамен попробовала выяснить, о чем, собственно, шла речь.

– В Швейцарию? – спросила она тихо. – И чем там она занималась?

– Персонал фирмы Лерберга понятия не имеет, я позвонила им и поинтересовалась. У них нет филиала в Цюрихе и ни одного клиента тоже. И ничто не указывает ни на какие швейцарские сделки или секретные банковские счета. Лерберг никогда не декларировал заграничных доходов. – Ламия радостно улыбнулась. – Сегодня ведь можно получить данные о швейцарских банковских счетах. – Она закрутила пробку и поставила бутылку на стол.

– Паспорт Норы нашли в доме, не так ли? – спросила Нина и перелистала бумаги в поисках протокола осмотра места преступления.

– В бюро в спальне, – подтвердила Ламия. – Выдан 13 декабря прошлого года. Ее старый считается украденным, согласно заявлению, поступившему в полицию Наки в ноябре. Он исчез вместе с бумажником, правами и кредитками, идентификационной картой, ключами от машины и дома, когда ее сумочку похитили в кафе в торговом центре Наки.

Нина уставилась на нее: в этой женщине было что-то не от мира сего.

– У тебя фотографическая память? – спросила она.

– Таковой не существует, – ответила Ламия. – Зато у меня эйдетическая память, от греческого слова эйдос, образ.

Нина не поняла ответа и не знала, что ей сказать.

– У Ингемара Лерберга, кстати, не было заданий ни от каких разведок, во всяком случае по данным его персонала, – спокойно продолжила похожая на Барби женщина.

– Если задание секретное, персонал, наверное, не стал бы рассказывать тебе об этом, – предположила Нина.

Ламия и бровью не повела.

– Они никогда не слышали разговоров ни о какой курьерской почте или транспортах с секретными грузами, хотя и организуют все, и оформляют все бумаги…

Нина пыталась вычленить что-либо интересное из услышанного сейчас.

– Почему паспорт находился у Норы в сумке? – перебила она собеседницу.

Ламия удивленно захлопала длинными ресницами.

– Он ведь не нужен, когда идешь за покупками, – пояснила Нина. – У нее же были с собой права и идентификационная карта.

Ламия улыбнулась:

– У фирмы Ингемара Лерберга три крупных клиента, обеспечивающих девяносто процентов ее оборота: Panama General Cargo, Philippines Shipping Lines и Cargo International España…

Она продолжила приводить разные цифры, но Нина не слушала ее.

Единственный случай, когда паспорт был необходим, так это если требовалось отправиться куда-то за пределы Шенгенской зоны. Возможно, некоторые авиакомпании могли потребовать его в качестве документа, удостоверяющего личность, но обычная идентификационная карта действовала почти повсюду в Европе, кроме Великобритании.

– Где исчезла сумочка Норы? – спросила Нина, и Ламия замолчала на половине фразы.

– В кафе. Оно находится на первом этаже.

Ответ прозвучал сразу же без толики сомнения.

– Свидетели были?

– Из рапорта неясно.

Нина потеребила свой хвост.

– Ты не могла бы оказать мне любезность и подвинуться немного?

Она потянулась к телефону, стоявшему позади Ламии.

– Да ради бога, конечно, – сказала блондинка и встала со стола.

– И не могла бы закрыть дверь за собой, когда уйдешь?

– Естественно, – ответила Ламия и засеменила из комнаты на высоких каблуках.

Нина подняла трубку и сделала глубокий вдох. Она медленно набрала номер коллег из Наки, действуя наобум. Когда коммутатор ответил, представилась сотрудником Государственной криминальной полиции и спросила комиссара Лундквиста, который на местном уровне занимался случаем Лерберга. Ее соединили без вопросов.

Лундквист пребывал не в лучшем настроении, когда наконец ответил.

– Сумочка Норы Лерберг? Я ничего не знаю ни о какой украденной сумочке, когда она якобы пропала?

– Ее паспорт лежал в ней. Она получила новый 13 декабря прошлого года…

– Это же полгода назад!

Нина посмотрела на свою закрытую дверь, радостная, что никто не слышит ее.

– Я хотела бы знать, как все происходило, когда ее сумочка исчезла. Как она описала это в своем заявлении…

Что-то загремело на заднем плане, раздался какой-то крик.

– Послушай, Хофман, здесь такие события происходят…

– Из той серии, что нам надо знать?

Комиссар громко вздохнул:

– Сегодня утром одного из наших местных дарований нашли подвешенным на суке дерева около Кроктрескена, голого и измазанного медом, с пластиковым пакетом на голове.

Нина вздрогнула, словно от удара:

– Местное дарование?

– Бродяга из Орминге.

– Он мертв?

– На сто процентов. Поэтому, если ты извинишь…

Голый, измазанный медом, задушенный пластиковым пакетом?

Подвешенный к суку дерева?

Подвешенный к суку дерева?!

Картинки пронеслись у Нины в голове, названия, методы.

– Подвешен за колени спиной вниз, связанные руки обхватывают ноги?

Лундквист потерял дар речи. В трубке воцарилась тишина. Потом он закашлялся.

– Как…

La Barra.

– Я приеду к вам, – сказала она. – Сразу же. Кроктрескен, говоришь?

– Что?..


Ловиса Олссон жила в по-настоящему роскошной, украшенной резьбой по дереву вилле на Викингавеген в Сальтшёбадене, с гаражом на три машины и большой открытой верандой со стороны моря. Анника припарковалась на улице перед ней, вылезла наружу под проливной дождь, заперла машину и огляделась. На газоне она не увидела ни намека на прошлогодние листья, фруктовые деревья были ухожены, около фундамента дома из земли торчали несколько тюльпанов. За гаражом виднелась рама для качелей, брезент на земле, вероятно, закрывал бассейн.

Входная дверь была двустворчатой, украшенной инкрустацией и снабженной как бронзовой «стучалкой», так и звонком. Немного посомневавшись, она нажала на звонок и довольно долго слушала, как его звук эхом отдавался внутри, прежде чем ей открыли. И вопреки ее ожиданиям это сделала не одетая соответствующим образом прислуга, а сопливый мальчонка. Он уставился на нее с широко открытым ртом, темнокожий, с черными курчавыми волосами и мягкой игрушкой в руке.

– Мама дома? – спросила Анника.

Мальчик внимательно посмотрел на нее.

– Как тебя зовут? – поинтересовался он.

– Анника. А тебя?

– Входи! – крикнула Ловиса откуда-то из утробы дома.

– Марк, – сказал мальчик и убежал.

Анника шагнула внутрь и закрыла за собой дверь.

Ловиса торопливо вышла в прихожую, ненакрашенная и с растрепанными волосами. На руках она держала девочку с массой косичек на голове, точно как у Серены.

– Добро пожаловать, – сказала она и пожала гостье руку. – У меня дети дома сегодня, надеюсь, они не помешают нам, их простуда, похоже, никогда не кончится при этом вечном дожде…

Анника сняла куртку. Вода с нее попала на пол прихожей. Ловиса развернулась и пошла впереди Анники через огромную гостиную.

– Я немного удивилась, когда ты позвонила, – сказала она, бросив взгляд через плечо. – Разве было недостаточно нашей встречи вчера, у Терезы?

– Не совсем, – ответила Анника.

Ловиса отвела взгляд, явно озабоченная. Она направилась на кухню.

– Мне скоро в детскую поликлинику с Марком…

Кухня оказалась гигантской, с полом из черного и белого мрамора и встроенной мебелью, никаких шкафов, исключительно полки. На потолке горели разноцветные светодиодные лампы. Посередине стояла барная стойка из черного гранита со встроенным освещением. Анника раньше видела подобное только в журналах по домашним интерьерам.

– Ты, похоже, лучше других знаешь семейство Лерберг, – сказала Анника и села на высокий барный стул. На гранитной поверхности перед ней лежали несколько хлебных крошек.

– Это будет в газете? – спросила Ловиса обеспокоенно.

– Вероятно, – ответила Анника. – Ты против?

Ловиса посадила маленькую девочку на барный стул.

– Мне надо поставить фильм Марку, – сказала она и ушла.

Анника осталась один на один с малышкой, которая сидела рядом с ней и не спускала с нее настороженного взгляда, явно готовая закричать и расплакаться в любой момент, если ей что-то не понравится. От потолочного светильника на черной поверхности между ними образовалось ярко-синее пятно. Анника попыталась сфокусироваться на нем, но ее глаза постоянно встречались с глазами ребенка, и она видела в них немую злость Серены, во всяком случае, такое у нее создалось впечатление.

– Тебя как зовут? – спросила Анника, не придумав ничего лучшего.

Слезы потекли по лицу девочки, она попыталась слезть со стула. Анника в отчаянии огляделась в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы отвлечь ребенка, но прежде чем преуспела в этом, на кухню вбежала Ловиса и заключила дочь в объятия.

Анника убрала волосы с лица, незаметно смахнула хлебные крошки на пол, достала блокнот и ручку и поместила их на стол перед собой.

– Какой у вас красивый дом, – заметила она.

– Спасибо, – улыбнулась Ловиса.

– Вы давно живете здесь?

– Мы купили его, когда я ждала Марка.

Анника улыбнулась и попыталась расслабить плечи. Итак, Ловиса и ее супруг были очень богаты. Ее одолело любопытство. Она чуточку наклонила голову, написала в блокноте время и дату и сконцентрировалась на них, словно это имело какое-то значение.

– А где работает твой муж? – поинтересовалась она непринужденно.

– В МВФ, – ответила Ловиса.

Анника удивленно моргнула.

– В Международном валютном фонде, – объяснила Ловиса. – Их офис находится в Женеве, хотя деньги мы получаем не оттуда. Мой отец владеет несколькими бутиками «Иса».

Анника снова опустила взгляд в свой блокнот. Ловиса поняла суть ее вопроса, она почувствовала, как ее щеки покраснели.

– Мой муж родился в Швеции, – продолжила Ловиса, и ее голос стал теперь ровнее и суше, чем раньше. – Его родители из Найроби, оба врачи, отец Самуэля заведует отделением интенсивной терапии в Сёдерской больнице, именно он занимается Ингемаром.

Анника приложила максимум усилий, чтобы сохранить нейтральное выражение лица. Ловиса дала дочери чашку-непроливайку с красным содержимым.

– И как у него дела? – спросила Анника.

Ловиса одарила ее невеселым взглядом.

– У отца Самуэля? Хорошо, спасибо. Мы прочитали в «Квельспрессен», что он врач Ингемара. Нам он никогда ничего о своих пациентах не говорит.

Анника попыталась улыбнуться, но без успеха. Она решила оставить в покое семейство Ловисы.

– Значит, ты знала Нору еще с детства? Вы ходили в один класс?

Ловиса измельчила банан, которым пыталась покормить дочь, но дальше дело не пошло.

– Она училась в одном классе с Марикой, моей сестрой, на два года младше меня. Нора была немного… как бы это сказать… грустной в раннем детстве. Отчасти по причине заикания, но также из-за матери. Та постоянно болела, а потом умерла.

– Вот как, – сказала Анника.

– Рак груди, – продолжила Ловиса и попыталась засунуть измельченный банан в рот девочке. – У нее не было волос, как я помню… Она умерла, когда Нора и Марика ходили в четвертый класс. Сколько же это лет? Десять?

– А у Норы были родные братья или сестры? И она жила только с отцом?

– Он руководил фарфоровым заводом. И тоже умер несколько лет назад.

Анника посмотрела на пометки в своем блокноте.

– Твоя сестра все еще общается с Норой?

Девочка выплюнула банан, Ловиса вздохнула и сдалась.

– Нет, моя сестра живет в Лондоне.

Она вытерла рот ребенку, девочка громко протестовала.

– То есть ты не сказала бы, что они дружили? – спросила Анника.

Ловиса покачала головой:

– Нора ни с кем особо не близка.

А потом бросила взгляд на свои часы «Ролекс».

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Анника.

Ловиса поднялась, почти не пытаясь скрыть внезапно нахлынувшее на нее раздражение.

– Нора не хочет иметь друзей, предпочитает поклонников. Она занимается детьми, и варит варенье, и делает соки, и вяжет, и все на свете, идеальная супруга политика. Для нее то, что Ингемар сидел в риксдаге, было примерно тем же самым, как если бы он являлся президентом США, она беспрерывно твердит, как ужасно несправедливо, что ему пришлось уйти. Даже собаку завела, поскольку так полагается. Единственное, что ей никогда не удавалось, так это похудеть.

Анника подумала о многочисленных банкротствах Ингемара Лерберга.

– Ты не знаешь, у семейства Лерберг есть проблемы с деньгами?

Ловиса рассмеялась.

– Даже если и так, – сказала она, – как по-твоему, признались бы они в этом кому-нибудь?

Она подняла девочку со стула.

– Хотя Нора любила рассказывать, как изучала экономику в Стокгольмском университете, словно речь шла о Стокгольмской школе экономики. Насколько мне известно, она так и не закончила его.

Ловиса привычно и уверенно обращалась с ребенком, она была очень богатой женщиной, но собственноручно занималась своими детьми и, похоже, не имела никаких филиппинок в подвале, хотя располагала для подобного местом и средствами, и она явно недолюбливала Нору Лерберг.

– Могу я процитировать это?

Ловиса, судя по ее лицу, испугалась.

– Нет, боже, нет, ни в коем случае, что люди обо мне подумают?

Анника улыбнулась еле заметно, она могла использовать эту цитату со ссылкой на анонимный источник.

Ловиса явно занервничала:

– Я и представить не могу, что у них были проблемы с деньгами. Самуэль видел Нору в самолете, летевшем в Женеву, несколько раз, однажды она обедала в «Домейн де Шатовью», тебе известно это заведение, две звезды Мишлена.

Анника понятия не имела, где расположены знаменитые швейцарские кабаки. Она поднялась и собрала свои вещи, заметно уставшая от мрамора и светодиодного освещения.

– И она очень хорошо играла на пианино, – добавила Ловиса торопливо, – училась музыке в Норланде, в Питео, если я правильно помню.

Зазвонил мобильный Анники. Она улыбнулась в знак извинения, а потом ей пришлось довольно глубоко залезть в свою сумку, прежде чем она выудила его.

Это был Андерс Шюман. Далеко не в лучшем настроении.

– Где ты?

Анника бросила быстрый взгляд на Ловису. Та мыла руки дочери под кухонным краном. Девочка дико орала.

– В городе по работе.

Она покинула кухню и направилась в сторону прихожей.

– Ты можешь приехать в редакцию? Сразу же?

– В чем дело, что-то случилось?

– Я хочу поговорить с тобой. Альберт Веннергрен приедет сюда тоже. Ты вернешься до обеда?

Ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Где она напортачила?

– Мне нужно приготовиться к чему-то неприятному?

– Нет. Просто приезжай как можно быстрее.

Она успокоилась.

Ловиса вышла в прихожую.

– Я не хотела выпроваживать тебя, но поликлиника…

– Конечно, я понимаю, – улыбнулась Анника.

Шюман никогда не разговаривал с ней подобным образом. Вообще никогда.

Ловиса выглядела чуть ли не серой.

– Пожалуйста, не пиши ничего из того, что я наговорила. Мне еще жить здесь. Пожалуйста.


Он чувствовал, как сердце колотится в груди, гулко и с равными промежутками, словно выбивая ритм какой-то песни. При каждом шаге мокрая глина хлюпала под ногами, а дыхание сопровождалось хриплыми звуками. Сегодня он пребывал не в лучшей форме, но фундамента, заложенного занятиями спортом, хватало, чтобы пройти всю дистанцию без проблем. Немногочисленные люди, встречавшиеся ему на пути, видели перед собой мужчину средних лет в потертом спортивном костюме и практичной обуви, который, не обращая внимания на дождь, старался убежать от инфаркта, если они вообще замечали его. Он был свежевыбрит и с тщательно зачесанными назад волосами, в отличие от вчерашнего дня, когда его прическа скорее напоминала неизвестно каким образом пристроенную на голове копну волос, а лицо украшала минимум трехдневная щетина.

Никто из посетителей торгового центра «Орминге» не узнал бы его сейчас.

Он припарковал машину у гавани в дальнем конце Скарпёвеген, а потом трусцой побежал по одной из тропинок, идущих по заболоченной местности в направлении Сальтшё-Бу. По его предположениям, он теперь находился в пятистах метрах на северо-восток от Мариедаля и точно в километре на юг от Намндалена.

Он снизил темп и втянул в себя сырой воздух. Эффект получился почти опьяняющий. Он любил запах мха и гниения, звук трущихся друг о друга веток. Не требовалось быть Зигмундом Фрейдом, чтобы понять, откуда это пришло. Именно в таком окружении он появился на свет, он и его брат-близнец выросли в еловом лесу и на торфяниках в коммуне Эльвсбюн на лесных просторах Норботтена, около деревни Видсель на самом севере Скандинавии. Там недалеко от их дома на пространстве, по площади не уступавшем целому лёну Блекинге, ранее называемом Ракетным полигоном Норланд, а сегодня для простоты переименованном в полигон Видсель, уже много лет испытывали новые типы средств массового уничтожения, бомбы и беспилотники самых современных моделей, измеряли силу взрывчатых веществ и их воздействие на природу и всевозможные материалы. И насколько он знал, однажды даже построили большой мост ни над чем, поскольку швейцарцы хотели взорвать именно такой. Военные всего мира испытывали там свое оружие. В том числе, насколько ему было известно, более сорока видов ракет, которые сегодня использовались в странах вроде Ирана, Пакистана, Туниса, Бахрейна, ОАР, Индонезии, Сингапура, Таиланда и Венесуэлы.

Ему сразу же вспомнились мама и папа, нервные руки матери и хмурое лицо отца. Его родителей – да упокоит Господь их души – насильно выселили из Наусты, деревни, которая, очевидно, существует до сих пор, по крайней мере, несколько домов, покинутая и разрушенная, как город-призрак в центре изрытой бомбами земли. Отец каждый год добивался разрешения вернуться, но ему всегда отвечали «нет», в результате он стал злым и хмурым и все больше находил радость в бутылке, пожалуй, именно поэтому их отношения не сложились…

Он любил лес. Привык двигаться и действовать в нем.

Они, по-видимому, уже нашли того мужчину. В противном случае ему следовало помочь им сделать это, иначе о бедолаге могло позаботиться всякое зверье.

Он снова увеличил темп, чувствуя, что начинает замерзать. Ему показалось, что он услышал какие-то звуки на востоке, голоса, шум моторов, но наверняка знать в дождь и при его ущербном слухе не мог.

Ноги работали как заведенные, сердце выбивало свой ритм. На бегу он старался просканировать себя, фокусировался на дыхании, но одновременно пытался прочувствовать каждую часть своего тела, начинал снизу от пальцев ног и шел вверх через колени, бедра, руки и плечи до самой головы. Он любил заботиться о себе, уделять своему организму вполне заслуженное внимание.

Приблизившись к Кроктрескену, он остановился у соснового пня и потянулся. Сделал несколько упражнений, чтобы расслабить мышцы паха и ног.

Яркий белый свет танцевал между стволами деревьев.

Ага, значит, они нашли его.

Он идеально выбрал место, не требовалось никаких дополнительных мер с его стороны.

Он немного поиграл грудными мышцами, а потом развернулся и побежал назад к машине.


Сначала хватало и того чуда, что он увидел меня и просто существовал. Каждое его касание напоминало удар электрического тока, я вся напрягалась внутри, мое тело покрывалось потом. Соединяться с ним телами было как перейти некую границу, оказаться допущенной в пространство, принадлежавшее исключительно ему. Его губы были, конечно, слишком сухими и тонкими, слюна холодной, но волшебство с лихвой компенсировало это.

У меня нет претензий к его рукам, дело в его глазах. Они постоянно бегали, не останавливались на мне, видели другие цели: признательность, общественное внимание, авантюры. Его требования превратились в манию, заставляли меня краснеть и причиняли боль. Стараясь защититься от его замкнутости, я сосредоточилась на себе, воспринимала его как обычный предмет мебели. Я знаю, деструктивно не делить комнату друг с другом, но нет такого места, где моя страсть сейчас нашла бы отклик.

Поэтому я жду.


Нина свернула с автострады возле указателя Орминге, миновала торговый центр, проехала несколько сотен метров по Менсеттравеген и повернула налево в сторону Хасселуддена. Она держала руль захватом на четыре и восемь часов, привычка, оставшаяся после всех лет, проведенных в патрульной машине, и, особо не терзая ногой педаль газа, внимательно изучала окрестности. Район был плотно заселен и выглядел типично для шведского пригорода. Она миновала ряд многоквартирных четырехэтажных домов, построенных из серых бетонных модулей.

На Валёвеген их сменили низкие одноэтажные коттеджи очень простого исполнения. Где-то здесь наверняка все и произошло.

La Barra (Перекладина). Это не может быть совпадением, наверняка есть какая-то связь.

Она припарковалась перед ведущей в лес тропинкой, вылезла из машины и заперла ее.

По-прежнему моросил дождь.

Нина огляделась. На улице не было ни души. Несколько автомобилей стояли припаркованные вдалеке, на одной из поперечных улиц.

Если она прочитала карту правильно, то сейчас находилась в паре сотен метров на юго-восток от Кроктрескена.

Она преодолела придорожную канаву и пошла вверх по тропинке. Сначала она оказалась хорошо утрамбована, но как только Нина покинула открытое пространство и кроны деревьев сомкнулись над ней, почва под ее ногами стала более мягкой, и ботинки начали тонуть в грязи. Растительность вокруг нее состояла преимущественно из низких сосен и хилых берез, а земля была покрыта коричневой хвоей и прошлогодней листвой. Очень сырой. Она ступила в лужу из дождевой воды и чуть не поскользнулась на влажных старых листьях. Зимние штормы на славу порезвились в лесу. Она увидела сломанную посередине березу и массу обломанных веток.

Ее миновал бегун, не поздоровавшись, молодая женщина в бирюзовом спортивном костюме и с прической «конский хвост». Она выглядела измотанной. Пожилой господин с собакой приблизился к Нине с другой стороны, кивнул, когда они поравнялись.

Это место, наверное, пользовалось популярностью у сторонников здорового образа жизни и собачников, по крайней мере в дневное время. Она не заметила никаких фонарей, значит, об электрическом освещении речи не шло. Хотя, пожалуй, здесь прокладывали лыжню в зимнее время, для соревнований.

Нина остановилась и прислушалась. Где-то совсем близко капала вода, и еще щебетала птица, правда, она не знала какая. Ей удалось различить некий шум, пожалуй, крон деревьев, или, возможно, идущей к Стокгольму автострады.

Она осторожно продолжила идти вперед. Шишки хрустели под ногами. Всего лишь через минуту она заметила воду среди стволов деревьев, первое из двух маленьких озер, носивших название Кроктрескен.

Нина знала из карты, что тропинка проходит между ними, и, преодолев еще сотню метров по ней, подошла к мосткам, которые сейчас находились под дециметровым слоем озерной воды и выглядели от нее и от старости коричневыми.

Здесь было не пройти без высоких резиновых сапог.

Она направилась в обход другого озера и сейчас вроде бы услышала голоса. Они доносились с севера. Нина сошла с тропинки и зашагала в том направлении через заросли вереска, а вскоре среди деревьев увидела яркий белый свет.

Сосна росла уединенно в расщелине скалы. Она имела мощный ствол и короткую крону, ее нижние ветки были толщиной с человеческую руку и давно высохли, кора на них отсутствовала, а древесина успела приобрести серый цвет и, пожалуй, стала шелковистой на ощупь.

Всю сцену освещали запитанные от больших аккумуляторов лампы. Она заметила несколько одетых в гражданское полицейских у подножия скалы. Двое их коллег в униформе несли службу у ограждения, один из них кивнул Нине, она узнала его, он тоже был на месте преступления на Силвервеген.

Покойник висел спиной вниз на нижнем суку, у самого ствола. Из-за его толщины ноги были согнуты в коленях под углом не более девяноста градусов, а руки, соединенные скотчем, обмотанным вокруг запястий, обхватывали их спереди. Голова свешивалась вниз. La Barra. Мужчина был голый. Надетый ему на голову пластиковый пакет уже сняли. Его белые, вылезшие из орбит глаза имели множественные кровоизлияния, а лицо успело стать темным от прилившей крови. Серая пленка затянула радужную оболочку его, вероятно, голубых глаз. Рот был заклеен скотчем. А все тело, включая волосы и лицо, измазано медом, который застыл на холоде. Муравьи уже проложили дорогу вверх по стволу дерева и далее на ветку и ползали по всему телу, забираясь в нос и уши.

– Лундквист здесь? – спросила Нина коллегу в униформе, которого узнала.

– У Хендрикссона, эксперта, – ответил тот и кивнул в направлении одетых в штатское полицейских, суетившихся с другой стороны скалы.

Нина пошла к ним, стараясь как можно дальше обойти скалу с трупом. Лундквист встретил ее на полпути.

– Признаться, я немного удивлен, увидев тебя здесь, – сказал он.

– Что ты знаешь о нем? – спросила Нина и бросила взгляд на мертвого мужчину.

Лундквист сделал глубокий вдох, секунду боролся с сомнениями, но явно решил впустить коллегу из ГКП на свою территорию.

– Его зовут Кагген, – сказал он. – Карл Густав Эверт Экблад. Родился в Васе, в Западной Финляндии, осенью 1962 года. Трехлетним с родителями и четырьмя братьями и сестрами приехал в Швецию. Последние десять лет сидел на скамейках в парке Орминге.

– Одежда?

– Если только он не болтался по лесу совершенно голым, преступник забрал ее с собой.

– Как долго он провисел здесь?

– Если верить его приятелям, вчера он провел с ними весь день, а значит, попал сюда ночью.

Нина посмотрела на кроны деревьев, ей показалось, что дождь немного стих.

– Он считался вашим постоянным клиентом?

– Пожалуй, нет, – ответил Лундквист. – Кагген нормально вел себя. Последний раз его задержали пьяным восемь лет назад. Он пил, но не был ни вором, ни наркоманом, ни насильником.

Она обернулась и посмотрела на висевшего на дереве мужчину, законопослушного бродягу.

– Где он жил?

– Здесь есть одна странность, – сказал Лундквист. – Собственно, Кагген вообще не имеет никакого отношения к Орминге. По бумагам, он эмигрировал в Испанию семь лет назад.

Нина развернулась и уставилась на Лундквиста.

– Он с тех пор не числился в шведских регистрах, не получал никаких денег от страховой кассы, ни социального пособия, ни пенсии по инвалидности, – продолжил он.

– И при этом болтался в самом центре Орминге? Ты уверен в этом?

– Очевидно, он где-то снимал комнату через вторые руки, но его приятели не знают, где именно. Он покупал спиртное в магазине, не употреблял самогон и никакие суррогаты и обедал в гриль-баре «Орминге» каждый день. Двумя сосисками с креветочным салатом и соусом в мягкой лепешке.

– Значит, у него водились деньги, – сказала Нина.

Лундквист вздохнул:

– Чем бы он ни занимался, в любом случае имел дело не с теми людьми. Они подвергли его просто дьявольским мукам. Ему выдрали ногти, а что касается муравьев, разве подобное не предел всего?

Нина кивнула.

Обмазывать жертвы медом и помещать их в муравейники было популярным методом пытки в Африке, особенно в Анголе. La Barra, кроме того, причиняла ужасные мучения за счет того, что кровь переставала поступать к коленям. Если бедняги выживали после нее, полученные в результате повреждения могли привести к гангрене и ампутации ног.

– Лундквист! – крикнул Хендрикссон, который находился возле тела. – Ты это видел?

Полицейский босс направился к сосне в сопровождении Нины.

– У жертвы что-то засунуто в задний проход, светлое и непонятное. Должен ли я…

Лундквист кивнул.

Эксперт взялся за неизвестный предмет одетой в перчатку рукой и вытащил его наружу.

Это оказался сложенный и скрученный лист бумаги. Несколько муравьев разбежались в разные стороны по его липкой поверхности. Хендрикссон развернул находку.

Желтое солнце на синем небе, цветы на земле, какое-то животное, две большие фигурки и три маленькие, все с радостными лицами и дети с леденцами в руках.

– Детский рисунок, – констатировал Лундквист ошарашенно.

Мама, папа, два брата и маленькая сестра, маленький черный пес.

– На нем изображено семейство Лерберг, – сказала Нина.


– И ты абсолютно уверен, что хочешь задействовать в данном случае именно этого репортера?

Председатель правления Альберт Веннергрен сел на стул для посетителей, всем своим видом демонстрируя крайне скептическое отношение к услышанному, и Андерс Шюман не мог понять, виноват ли в этом в первую очередь стул, или репортер, или, возможно, сама ситуация.

– Если у тебя есть альтернатива, я слушаю, – сказал он.

Это было произнесено очень спокойным тоном, но он не смог смолчать.

И для таких сомнений явно имелись основания, по крайней мере, их, пожалуй, разделил бы любой, видевший, как Анника сейчас идет к стеклянному закутку, где они сидели, с растрепанной косой на спине и темными от воды брючинами. Она остановилась и постучала по дверному косяку, хотя они и смотрели на нее.

– Входи, – сказал Шюман и показал на стоящий в углу диван.

Он обошел письменный стол и уселся в кресло. Альберт Веннергрен остался сидеть на стуле для посетителей, явно чувствуя себя там неуютно, а журналистка вошла, закрыла дверь за собой и встала посередине комнаты.

– Что случилось? – поинтересовалась она.

– Ты знакома с Альбертом Веннергреном? – спросил Шюман.

Председатель правления поднялся и поздоровался.

– Я слышал, ты стала наставником Вальтера, – сказал он и улыбнулся немного натянуто.

«Ответь что-нибудь дружелюбное и доброжелательное, черт побери», – подумал Шюман, но Анника этого, естественно, не сделала.

– Я вам надолго нужна? У меня еще полно дел.

– Ты читала газеты сегодня утром? – спросил Шюман, прилагая немало усилий, чтобы его голос звучал спокойно и деловито.

Анника повернулась к нему:

– Ты имеешь в виду Лерберга или «Свет истины»?

– Последнее. И на это уйдет время. Тебе, пожалуй, лучше сесть.

Она опустилась на диван. Альберт Веннергрен развернул стул для посетителей в сторону маленького кофейного столика.

– Блогер удостоился внимания признанных средств массовой информации. И тебе необходимо выступить с комментариями.

Шюман кивнул.

– Я подобрал документы на покупку дома, мои декларации за тот период, мой персональный контракт с «Телевидением Швеции»…

Она заерзала на диване и подняла руку в попытке остановить его, но он повысил голос и продолжил:

– И я готов встретить любые обвинения относительно взяток и лжи и могу доказать.

– Шюман, – перебила Анника, – речь шла о том, чтобы выступить с комментариями, а не объявлять мировую войну.

Председатель правления скрестил руки на груди и повернулся к журналистке:

– А что, по-твоему, он должен сказать?

Странно, но сейчас они сидели и разговаривали о Шюмане в третьем лице, словно он здесь отсутствовал. Как будто сам являлся требующей решения проблемой, марионеткой, которую можно было бросить на съедение конкурентам.

– Подумай хорошенько, – сказала она и повернулась к Шюману: – Не повторяй ошибку загнанных в угол властей предержащих. Тебе нельзя опускаться до деталей, ты завязнешь в трясине из мелочей, а результатом станут лишь новые обвинения и измышления.

– Не такая уж глупая мысль, – заметил Альберт Веннергрен. – Ты можешь обсуждать вопрос на глобальном уровне, естественно, сказать, что все обвинения в твой адрес полностью необоснованны, но потом пуститься в рассуждения о том, что, собственно, интересно в данном контексте, я имею в виду ответственность издателя и царящий в Интернете беспредел.

Шюман недоверчиво посмотрел на них: неужели они предлагали все это всерьез? Его жизни угрожают если не в буквальном, то, по крайней мере, в фигуральном смысле, кто-то вознамерился уничтожить его как профессионала, а эти люди говорят, что ему надо затевать какие-то абстрактные дебаты об ответственности массмедиа за публикуемые ими данные?

– Мы обычно и сами прячемся за формулировки вроде «по утверждению социальных медиа» и «такой-то блогер заявляет» и под этой маркой выдаем слухи и злые сплетни не моргнув глазом, – заметила Анника Бенгтзон. – Об этом ты ведь сможешь подискутировать?

Она издевается над ним?

– Цель любого комментария должна состоять в том, чтобы обелить меня, – заметил он дипломатично.

Анника посмотрела на него и прикусила губу.

– Ты помнишь Даниэла Ли? – спросила она. – Южнокорейского поп-артиста?

Шюман удивленно моргнул несколько раз.

– Того, кто сделал клип Graham Style?

Анника прикрыла глаза, они всегда реагировали так, когда она слышала настоящую глупость.

– Это, наверное, будет сюрпризом для тебя, – сказала она, – но в Корее есть и другие музыканты. Graham Style сделала Psy.

Альберт Веннергрен наклонился к кофейному столику:

– Даниэл Ли, это же певец группы Epiq High, не так ли?

Анника кивнула:

– Первая корейская группа, пробившаяся на вершину хит-парада в США.

– Я читал об этом парне, – сказал Веннергрен. – Он невероятно талантлив.

– Можно и так сказать, – согласилась Анника Бенгтзон и повернулась к Шюману: – За три с половиной года он сдал экзамены на бакалавра и магистра на английском в Стэнфордском университете. Плюс писал романы на корейском и английском, которые становились бестселлерами, и женился на корейской кинозвезде.

– Именно, – поддержал Веннергрен с энтузиазмом. – А потом пошли слухи… В чем там было дело? Он якобы солгал относительно своего образования?

– Некий пятидесятивосьмилетний кореец запустил кампанию, где утверждал, что Даниэл Ли нигде толком не учился, действуя примерно в такой же манере, как «Свет истины». И у его блога нашлась масса сторонников.

Шюман постарался сохранить нейтральное выражение лица. Откуда, черт побери, Веннергрен мог знать подобное? Неужели все слушали корейскую поп-музыку?

Анника Бенгтзон посмотрела прямо на него:

– Даниэл Ли показал все свои дипломы. Его учителя и сокурсники подтвердили, что он говорил правду, но это не играло никакой роли. Когда он демонстрировал публично какой-то документ, заявлялось просто, что он сфальсифицировал его или выдавал себя за другого.

– Именно, – подтвердил Веннергрен. – Его обвиняли черт знает в чем.

– Даниэл Ли не мог выйти на улицу без того, чтобы не подвергнуться нападению. Он оставил свою фирму грамзаписи, его брата выгнали с работы, а мать объявили проституткой и призывали выслать в Корею…

Она замолчала. Шюман откашлялся.

– К сожалению, – сказал он, – я не помню Даниэла Ли.

– А Барак Обама тогда? Ты слышал, какие вещи говорят о нем? В Интернете все еще существует большая группа, утверждающая, что он не американец. И не играет никакой роли, как много доказательств своего рождения он демонстрирует.

Шюману стало трудно дышать.

– Ты не сможешь победить этих конспирологов, – сказала Анника Бенгтзон тихо. – Если только не представишь Виолу Сёдерланд, живехонькую, в прямом эфире какой-нибудь новостной программы…

Шюман кивнул:

– Именно об этом я хотел поговорить с тобой.

Анника приподняла брови.

– Я хотел бы на время освободить тебя от обычной работы, чтобы ты занималась исключительно Виолой Сёдерланд, – сказал он.

Анника Бенгтзон посмотрела на него:

– Ты имеешь в виду найти? Живой? С целью доказать твою правоту?

Он, конечно, никогда не выразился бы столь прямо, но…

– Самому тебе так и не удалось добраться до нее тогда, когда все случилось, но, по-твоему, я смогу сделать это? Сегодня? Восемнадцать лет спустя?

Шюман и сам понимал, что его задание выглядит немного… трудным.

Анника повернулась к председателю правления:

– А как тебе нравится его идея?

– Пожалуй, стоит попробовать.

Ее глаза опасно сузились. Веннергрен посмотрел на часы и заерзал на стуле.

– То есть, по-твоему, нормально использовать ресурсы газеты таким образом? – спросила она.

Шюман почувствовал, что его сердце на грани остановки. Альберт Веннергрен улыбнулся немного неуверенно, ударил руками по подлокотникам и поднялся.

– Мне жаль, – сказал он, – но у меня назначена встреча, поэтому я должен бежать. – Он посмотрел на Шюмана: – Мы сможем скоординировать наши действия ближе к вечеру? – А потом повернулся к Аннике Бенгтзон: – Я так много слышал о тебе, было приятно встретиться лично.

Она поднялась, пожала его руку, хотя и выглядела удивленной.

Шюман закрыл лицо ладонями.


Анника посмотрела на главного редактора и попыталась понять, что, собственно, происходит. Он выглядел жалко с взъерошенными волосами, небритый и, если она не ошиблась, одетый точно как вчера.

– Что Веннергрен здесь делал? – поинтересовалась она. – Чокнутый блогер – вряд ли ведь вопрос правления?

Шюман тяжело вздохнул и откинулся на спинку офисного кресла.

– Собственно, мы планировали сообщить о моем уходе с поста главного редактора в пятницу, но в сложившейся ситуации это невозможно, – сказал он. – Тогда плебс посчитает, что они победили, и это станет моим некрологом. Я вроде как ушел из-за обвинений в блоге…

– А почему ты должен уходить? Тебе же еще много лет до пенсии?

– Я решил, что больше не могу, – признался Шюман и закрыл глаза.

Она посмотрела на него – дышит тяжело, рубашка несвежая. Он являлся главным редактором самого крупного медийного органа Швеции (по крайней мере, с точки зрения бумажного тиража). И обладал огромной властью, но и она не обеспечила ему иммунитет от собственного оружия. Наоборот, пожалуй, и ей уже приходилось видеть подобное множество раз: журналисты становились самой уязвимой профессиональной группой из всех существующих, когда дело касалось «публичной порки», и чем круче считался репортер, тем более незащищенным он оказывался. Любая попытка критиковать критика заканчивалась негодующими воплями. А обвинить главного редактора в подтасовке данных было в тысячу раз хуже, чем политиков или директоров банков.

Она обеспокоенно поерзала на месте. Он хотел использовать ее в качестве инструмента, способного отмыть его добела, и правление явно одобрило эту затею. Если подумать как следует, такой ход, пожалуй, выглядел разумным, его позорная отставка нанесла бы непоправимый урон репутации «Квельспрессен».

Анника взяла себя в руки.

– Я видела твой документальный фильм дважды, – сказала она. – Сначала, когда его показывали по «Телевидению Швеции», тогда я была еще девчонкой, и второй раз на факультете журналистики. У тебя есть копия?

Шюман вздохнул снова.

– К сожалению, – сказал он, – я искал, но не нашел ее.

Анника подождала немного, но он ничего больше не добавил. В конце концов она поднялась и принесла ручку с его стола и несколько листов бумаги из принтера, разложила их на кофейном столике и села на край дивана.

– Мы пойдем с самого начала, – сказала она. – В той передаче ты утверждал, – что Виола Сёдерланд исчезла добровольно, не так ли? Почему ты сделал такой вывод? Мне нужна каждая деталь.

Шюман неприязненно передернул плечами.

– «Утверждал» – это слишком сильно сказано…

Она подождала с ручкой, зависшей над бумагой, решила набраться терпения.

– Все было неслыханно хорошо спланировано, – продолжил он наконец. – Виола готовила свое бегство по меньшей мере год.

– Откуда ты это знаешь?

– За год до исчезновения она поменяла имя и фамилию таким образом, что и старые имя и фамилия сохранились в новом документе. Виола Сёдерланд превратилась в Харриет Юханссон.

Она записала Виола Сёдерланд – Харриет Юханссон.

– Это же могло быть совпадением?

Шюман покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Она воспользовалась новым именем. Помимо прочего, купила для себя лично, как Харриет Юханссон, подержанный автомобиль у одного мужчины из Шерхольмена. Расплатилась наличными и обещала прислать по почте документы об изменении владельца, но так этого и не исполнила. А значит, ее покупку и не зарегистрировали, старый владелец по-прежнему остался таковым во всех регистрах…

Анника сделала пометку для себя.

– Этого я не помню. Сей господин участвовал в фильме?

Андерс Шюман почесал подбородок:

– Я встречался с ним трижды, и он раз за разом подтверждал свой рассказ. Однако не пожелал сниматься. Актер зачитал его рассказ.

У нее все похолодело внутри.

– Актер? Вы использовали актеров в документальном фильме?

Боже праведный, только бы «Свет истины» не узнал об этом!

– Мы снимали его исключительно сзади, и он читал у нас текст за кадром, так что мы никого не обманывали.

Неужели?

– У тебя есть имя продавца?

Он вздохнул:

– Да, где-то записано. Я могу отыскать его. И прислать тебе по имейлу.

Она посмотрела на него. Его глаза покраснели.

– А еще что? – спросила она.

– Она написала заявление об утере паспорта тогда же, когда поменяла имя. Поэтому его так и не уничтожили, а когда она получила новый, в ее распоряжении оказались два документа. Старый выглядел действующим, если не проверять его через шведский полицейский регистр…

Анника сделала очередную пометку на бумаге и посмотрела на Шюмана. Он опять почесал бороду.

– Она прокатилась на Каймановы острова за три недели до своего исчезновения. Целью было привести домой большую сумму в американских долларах наличными.

– И откуда нам это известно?

– В ее паспорте остались штампы.

– В действующем?

– Да.

– И откуда ты знаешь, чем она занималась там?

– Что можно делать четыре часа в Джорджтауне?

Анника закончила писать, сидела молча и смотрела на исписанный лист бумаги. Что-то не сходилось.

– Она заказала портному поменять подкладку пальто, – продолжил Шюман. – Он вшил в нее несколько карманов, которые застегивались на молнии. Они имели как раз подходящие габариты, четыре были шестнадцать на семь сантиметров, один четырнадцать на десять сантиметров и еще один семь на три сантиметра.

Анника записала размеры и вопреки собственному желанию с неприязнью вспомнила, как сама упаковывала пачки с купюрами в спортивные сумки на парковке в Найроби, царившую там жару, тяжелый запах выхлопных газов, как ее потные руки дрожали от зашкалившего в крови адреналина.

– Американские доллары, – заметила она. – Они не больше шестнадцати на семь сантиметров.

Шюман кивнул, явно немного воспрянув духом.

– Плюс паспорт и ключи от автомобиля, – добавил он. – Еще одну сумку с остатком банкнот она спрятала в багажнике машины.

– Какова была глубина карманов? – спросила Анника.

Шюман одарил ее недоуменным взглядом.

– Этого я не знаю, – сказал он.

Анника быстро посчитала на бумаге. Одна долларовая купюра имела толщину 0,1 миллиметра, самый крупный ходовой номинал был сто долларов. Один миллиметр таких бумажек равнялся, следовательно, тысяче долларов, а четыре кармана вмещали десятисантиметровую пачку.

Она отложила в сторону ручку и посмотрела на свои записи.

– Таким образом, в распоряжении Виолы находился автомобиль, о котором никто не знал. Она имела не известное никому новое имя. И два паспорта, а также специально сшитое пальто с почти сотней тысяч долларов в нем.

– Правильно.

Она снова взяла ручку и постучала кончиком по передним зубам.

– Именно эта машина оказалась на фотографии, – сказала она.

Снимок с камеры наружного наблюдения на автозаправочной станции около Питео был единственным доказательством бегства Виолы Сёдерланд и того, что она пребывала в полном здравии на тот момент. Анника хорошо его помнила, он ведь попал во все средства массовой информации после документального фильма.

– Да, это был именно тот автомобиль, – подтвердил Шюман.

Анника как наяву увидела перед собой черно-белую фотографию, на удивление четко сохранившуюся в ее памяти, несмотря на прошедшие годы: светлый автомобиль, попавший в кадр со стороны ветрового стекла, женщина в темном пальто на пассажирском сиденье и нечеткий силуэт справа на картинке. Кассовый аппарат справа, снежное месиво на земле, нечеткая корзина для бумаг на переднем плане. Хорошо освещенный фотовспышкой номер машины.

– Критики утверждали, что на снимке вовсе не Виола Сёдерланд, – сказала она.

Шюман кивнул:

– Это была она.

Анника внимательно посмотрела на него. Определенно что-то не сходилось, о чем-то он умолчал.

– Что позволяет тебе утверждать это?

– Я абсолютно уверен.

– Откуда ты получил фотографию?

Шюман наклонился вперед и скрестил руки на груди.

– Она находилась в общем доступе. Ее сделали на бензозаправке, стоявшей на автостраде Е4 в Норботтене. Владелец устал от того, что у него воруют бензин, и установил камеру наружного наблюдения перед кассовым аппаратом без каких-либо предупреждающих табличек, лицензий и разрешений… Его обвинили в этом и осудили в соответствии с законом, а данная фотография стала частью доказательств против него.

Анника кивнула:

– Ну, я помню относительно заправки, но как ты нашел снимок?

– Я же уже сказал: он находился в свободном доступе.

Анника впилась в него взглядом:

– Откуда ты знал, где искать?

Шюман потянулся за стоявшей на столе бутылкой с водой, наполнил стакан и сделал глоток.

– О чем ты?

– Эта фотография лежала похороненной среди улик по дюжине дел, но где именно, в суде Лулео? И ты просто случайно наткнулся на нее?

Он отставил стакан в сторону.

– В Питео в то время имелся собственный суд, заправка находилась на Е4 в Хокансё на пути к Лулео.

Анника несколько секунд жевала щеку.

– Ты наверняка был тогда очень ловким репортером, – сказала она, – но уж точно не смог бы найти все собственноручно. У тебя имелся источник информации. Кто-то, показавший тебе направление, давший путеводную нить…

Шюман не ответил.

Анника заглянула в свою бумагу. У нее почти не осталось вопросов.

– Имена, – сказала она, – парня, продавшего автомобиль Харриет Юханссон, и портного, и владельца автозаправки…

– Ты получишь их, – уверил ее Шюман.

– А ты не хочешь отдать мне источник?

Она ждала его ответа.

– Если все так и было, – сказал он наконец, – если я имел источник, который так никогда и не раскрыл, то у меня есть причина молчать.

Анника кивнула:

– Подельники Виолы, Петтерссон и Виттерфельд… почему они так злы на тебя?

Шюман долго и медленно выдыхал воздух.

– Их наказали вместо Виолы. Вероятно, они вынашивали планы мести все эти годы, а Виола же не здесь…

– И нет никаких доказательств того, что она стала жертвой преступления?

– Полиция нашла разбитую цветочную вазу у входной двери, и, по-моему, имелся какой-то след обуви, или отпечаток пальца, или волос, или нечто похожее, которое так никуда и не привело. Сосед видел мужчину перед домом Виолы, они даже допросили кого-то, но тем все и закончилось.

– Как мне быть с Лербергом?

Шюман выглядел так, словно не понял, о чем она говорит. Потом поднялся торопливо.

– Подытожь все, имеющееся у тебя. Берит придется вернуться из Норвегии на день раньше и взять его на себя. Я предупрежу Патрика, что ты занимаешься специальным проектом.

– А практикант Вальтер?

– Я могу поговорить с ним о секретности, – предложил Шюман.

– Не стоит, – сказала Анника. – Я сама это сделаю.

Она поднялась с листком в руке, пошла к письменному столу Шюмана и вернула ручку на место.

А у стеклянной двери остановилась.

– Послушай, Шюман, – сказала она и повернулась к нему. – Ты ужинал с Ингемаром Лербергом в кабаке «Элдсбака Крог» за пару недель до его отставки?

Шюман уставился на нее широко открытыми глазами.

– Что ты имеешь в виду?

Она не спускала с него взгляда.

– К разговору об общедоступных документах… если я нашла счет, другие тоже могут сделать это.

Сейчас, судя по его виду, он внезапно рассердился.

– И что такого? Мы ужинали, он пригласил меня, мы были братьями-ротарианцами.

Он сел на свой письменный стол, упер руки в бока, словно приготовился к бою.

– Именно поэтому мы оказались худшими? Лишь бы доказать, что у нас нет никакого особого интереса?

– Мы были худшими во всем в эти годы.

Анника повернулась, собираясь уйти.

– Как все закончилось для него? – услышала она вопрос Шюмана за своей спиной. – Как все закончилось для Даниэла Ли?

Она остановилась в дверном проеме.

– Он выпустил сольник, который стал вторым в чартах Billboard и первым на iTunes в Канаде и США. Согласно MTV, пластинку признали одним из пяти лучших мировых дебютных альбомов того года. А его преследователи по-прежнему утверждают, что он лжет.


Все дети хорошо рисовали?

Лункдвист еще не был убежден полностью. Он хотел проверить, являлся ли найденный рисунок творением кого-то из отпрысков Лерберга, прежде чем объединять расследования с Силвервеген и Кроктрескен. Нина не помнила, видела ли она какие-то детские рисунки в доме, но они могли не лежать на виду, быть куда-то убраны.

Она расположилась за своим письменным столом. Появись у нее желание получить информацию о Каггене от испанской полиции, сама процедура была кристально ясной: ей требовалось связаться с Интерполом и через них направить вопрос, на который она хотела иметь ответ. Нина щелкнула шариковой ручкой. Прошло много лет с тех пор, как она жила в Испании, но с того времени тамошние бюрократы не стали работать лучше, это она знала наверняка. Если пойти формальным путем, ей, возможно, пришлось бы ждать весточки оттуда до следующего месяца или до следующего года. И как ей сформулировать вопрос, что ее, собственно, интересовало? У нее зачесались ладони, насколько проще было забирать пьяных и драить полицейский автомобиль.

Нина подтянула к себе компьютер, вошла в Гугл, вбила «карл густав эверт экблад» в поисковик и получила почти тридцать тысяч попаданий. Явно чересчур широко зашла… Она ограничила поиск только точным именем, и результат оказался нулевым.

Она отодвинула компьютер в сторону, поднялась и встала у торца письменного стола, чтобы смотреть через окно во двор.

Интересно, его пытали там, где нашли? Хенрикссон не мог ничего утверждать с полной уверенностью, пока тщательно не осмотрит все вокруг, но и такой вариант не казался невероятным. Независимого от того, где происходили само истязание и убийство, жертва должна была кричать от боли. Мог ли кто-то слышать крики? Место обнаружения тела находилось в глубине леса, а рот Экблада заклеили скотчем, вряд ли ведь кому-то удалось бы услышать и распознать отдельные сдавленные стоны на расстоянии в полкилометра, особенно находясь в доме. Если предварительные выводы экспертов соответствовали истине, Экблад умер ночью, когда царила кромешная тьма и лило как из ведра, тогда уж точно никто не гулял и не бегал поблизости. Кроме того, труп нашли в сотне метров от протоптанной тропинки, а там хватало воды, и явно никто обычно не ходил.

Как Экблад попал туда? Его обманом заманили в лес или заставили идти силой?

И почему?

Нина вернулась на свое место, взялась за компьютер снова и впечатала в поисковик buscar gente españa (поиск лиц испанский). Результатом стал список доступных сайтов, большинство из которых касалось сводничества. Она попробовала paginasblancas.es, испанский телефонный каталог, искала Карла Густава Эверта Экблада в самых разных вариантах и во всех провинциях. Ни одного попа дания.

Он, похоже, не был на виду и в Испании тоже.

Но откуда он брал деньги? Жил ведь где-то в течение нескольких лет, пил каждый день и питался в гриль-баре. Какой-то доход он явно имел и, если верить его приятелям по скамейке, мобильный телефон тоже.

Нина вошла на другой поисковый сайт einforma.com, где перечислялись как отдельные личности, так и предприятия, впечатала имя убитого мужчины в еще одно поисковое окошко и нажала buscar.

Страница загружалась довольно долго.

Empresas y Autónomos (5) Ejecutivos (1)

Karl Gustaf Evert Ekblad

Coincidencia por denominaciyn principal

Provincia: Málaga


У нее волосы встали дыбом.

Ай да Кагген!

Она кликнула по первому попаданию.


Denominación: Karl Gustaf Evert Ekblad

Domicilio Social: AVENIDA D…

Localidad: 29660 MARBELLA (Málaga)

Forma Juridica: Sociedad limitada

CIF: B924…

Actividad Informa: Servicios relativos a la propiedad Inmobiliaria y a la propiedad industrial

CNAE 2009: 6810 Compraventa de bienes inmobiliarios por cuenta propia

Objeto Social: EL COMERCIO INMOBILIARIO SIN LIMITACIÓN, Y EN SU CONSECUENCIA, LA ADQUISICIÓN, USO, ARRENDAMIENTO, VENTA, ENAJENACIÓN Y TRANSFORMACIÓN POR CUALQUIER TÍTULO DE BIENES INMUEBLES Y DERECHOS REALES SOBRE LOS MISMOS, ASÍ COMO…

Это было предприятие. Кагген имел собственную испанскую фирму. Нечто, действовавшее в сфере недвижимости и промышленной собственности, их приобретения, торговли без ограничений и, следовательно, продажи, лизинг, аренда и сдача внаем…

Маклерское бюро.

Нина кликнула на адрес и попала на новый формуляр. Чтобы узнать детали относительно фирмы Каггена, ей требовалось зарегистрироваться на странице и заполнить все отмеченные окошки.

– Никаких проблем, – сказала себе Нина.

И после того, как она ввела имя, телефонный номер и имейл, белые клеточки изменили цвет и стали зелеными. Но потом пришла очередь квадратика NIF/CIF, где следовало указать испанский персональный код. Она подумала секунду, прикидывая вариант, который вполне мог оказаться настоящим. Начала с заглавной L и добавила семь цифр, а в конце поставила контрольную букву. Клеточка стала красной. Она попробовала другие цифры. Снова красная клеточка. Другую букву. Тот же результат. Нина оставила это занятие, поняв, что ей не добраться до информации без правильного личного кода.

Она вернулась назад и проверила одно из пяти других попаданий.

La importación y exportación de suelos de piedra y madera…

Импорт и экспорт каменных и деревянных полов, продажа и установка кухонь и ванн, дизайн интерьеров…

Строительная фирма.

Она снова вернулась назад и по очереди нажимала остальные совпадения. Они были построены тем же образом и давали ей фрагмент информации. Речь шла еще о двух строительных фирмах, а также об одной по оптовой торговле стройматериалами.

Кагген, следовательно, руководил пятью фирмами в Марбелье одновременно с тем, что сидел на скамейках в центре Орминге.

Где точно эти фирмы находились, Нина не смогла выяснить. Единственно увидела их почтовый индекс и по нему определила, что все пять располагались в районе севернее Пуэрто-Бануса на испанском Солнечном Берегу, в Новой Андалусии. До их формы владения она тоже не добралась, а также не узнала и того, кто сидел в правлениях или подробных данных относительно оборота и деятельности.

Хотя все подобные сведения испанская полиция могла получить одним мановением руки.

Она нашла в Гугле телефон полиции Марбельи, потянулась к телефону, набрала номер. И посмотрела на часы. Только бы у них уже не началась сиеста… Впрочем, у испанцев теперь были кондиционеры. Она где-то читала, что кондиционеры основательно изменили жизнь испанского общества, более чем какой-то иной отдельно взятый феномен. Впервые за всю историю цивилизации они больше не отдыхали четыре часа после обеда в самую жаркую пору, а взамен включали кондиционер и работали дальше…

– Национальная полиция, добрый день, – ответили ей по-испански.

Нина закрыла глаза и попросила соединить с дежурным офицером. Ей даже не понадобилось вспоминать слова, они полились рекой, как будто прятались в каком-то потаенном уголке мозга и только и ждали своего часа. Ее голос стал иным, интонация изменилась, ей не хватало испанского, тамошних запахов, жары, зелени.

Офицер взял трубку, и Нина представилась своим гортанным, зычным испанским голосом, рассказала, кто она и какое у нее дело. Полицейский, судя по его тону, немного удивился и был настроен скептически.

– Я знаю, что иду в обход протокола, – сказала Нина, – но дело касается по-настоящему отвратительного случая, и мне неслыханно помогло бы, если бы вы смогли сообщить кое-какие данные относительно фирм убитого…

Она слышала звуки радио где-то на заднем плане, картавую речь диктора.

– Извини меня, – сказал офицер на другом конце линии, – это, пожалуй, странный вопрос, но ты не с Канарских островов?

У нее перехватило дыхание, к собственному удивлению, она почувствовала, что ее глаза наполнились слезами.

– Да, сеньор, я с Тенерифе…

– Почему же ты не сказала сразу? Какая помощь тебе нужна?

И она дала ему имена Каггена и данные найденных ею фирм, а ручка офицера скрипела, когда он записывал.

– Нет никаких проблем, – наконец сказал он. – Я свяжусь с тобой до выходных. Всего хорошего.


Собаку замучили до смерти в «самых изощренных формах». Так было написано в статье в местной газете, я помню это очень хорошо. Она располагалась в самом низу с левой стороны. И описывала, как преступники, двое «юнцов», поймали пса и связали ему лапы. Потом они засунули петарды в задний проход и уши животного и подожгли.

Ощущение беспримерного ужаса, который я пережила, читая текст, сохранялось где-то внутри меня до сих пор, я могу вызвать его из памяти в любой момент, то немыслимое отвращение, тошноту, недоверие: как такое возможно?

Материал иллюстрировал снимок полицейского Стефена Вестермарка, одетого в униформу и с сердитой миной на лице. Именно он задержал «юнцов».

«Просто в голове не укладывается, как обычные парни могли сотворить подобное», – было написано под фотографией. Так якобы он сказал.

Преступники в свою защиту заявляли, что речь шла о дворняге, бездомной к тому же, она бегала среди домов в Фисксерте и гадила в песочницы.

Когда Ингемар наконец согласился с тем, чтобы завести домашнее животное, я точно знала, кого хотела бы иметь. Не щенка с родословной, а дворняжку из собачьего приюта. Я жаждала делать добро, компенсировать пережитые мучения, заботиться.

Но собака, которую я спасла от тяжелой жизни и усыпления, не любила меня.

Она не понимала, что я хочу ей только добра.

Четверг. 16 мая

Анника не знала, что разбудило ее. Внезапно она обнаружила, что лежит полностью проснувшаяся и таращится на стены, а совсем недавно владевший ее сознанием кошмар растаял как дым.

В нем она снова оказалась в Хеллерфорснесе, в маленьком поселке, где выросла, у ручья рядом со старым литейным заводом; комары жужжали. Биргитта была там и Свен, ее первый парень. Он выглядел очень грустным.

– Ты не спишь? – спросил Джимми тихо.

Анника повернула голову. Он полусидел в кровати и читал что-то на своем айпаде. Ей хотелось пить и требовалось посетить туалет. Неприятное ощущение от сна ушло на задний план. Она сделала глубокий вдох. Дождь барабанил по оконному стеклу. Ей показалось, что через открытую дверь спальни она в состоянии чувствовать дыхание детей в виде легких дуновений теплого воздуха, хотя это, скорее всего, был лишь плод ее воображения.

Биргитта по-прежнему жила в Хеллерфорснесе, ходила мимо ручья каждый день и делала это всю свою жизнь, а теперь ее дочь тоже начала повторять тот же маршрут. Они навещали маму, жившую на Таттарбакене, и покупали пиццу в пиццерии «Маэстро» по пятницам, а потом она вспомнила женщин из Солсидана, их кофейные машины и блестящие каменные полы.

– Что такое обычная жизнь? – прошептала Анника. – Тихая, радостная, нормальная, как у всех других, где она?

Джимми опустил планшет, посмотрел на нее и улыбнулся еле заметно. Экран снизу подсветил его лицо.

– Любая жизнь ненормальная, бесконечная борьба с кризисными ситуациями. И если нет проблем с детьми, значит, они телесного свойства или связаны с работой. Все остальное лишь паузы между ними.

Анника подобрала ноги и села, чтобы оказаться рядом с ним, подоткнув подушки под спину.

– Ты счастлив?

Джимми выключил планшет, его лицо погрузилось в темноту, голова выделялась черным силуэтом на фоне светлых обоев. Он притянул ее к себе.

– Это важно? А ты?

Анника свернулась в клубок рядом с ним. От него исходил сильный возбуждающий запах. Анника втянула его ноздрями.

– Я не знаю, – прошептала она. – Не знаю, важно ли это. Важен ты, и дети, жить где-то…

Он погладил рукой ее твердый живот, поцеловал ее.

– Мне надо в туалет, – прошептала она и высвободилась от его рук.

Когда Анника вернулась в спальню, он уже спал.


Я ходила и искала маму.

Естественно, я слышала разговоры взрослых, что она далеко, поехала домой к Богу, но надеялась, она оставит мне что-то после себя, найдет способ связаться со мной, дать мне знать, что все хорошо, что все произошедшее было ужасным недоразумением. Птица на подоконнике, она же летала среди небес, вроде как смотрела на меня светлыми мамиными глазами (мама в птице имела не мертвые усталые глаза, какими они стали у нее после химиотерапии, а другие, настоящие, какими они были, пока еще у нее оставались волосы). Возможно, она пряталась в сорной траве на поле напротив фарфорового завода или в ветре.

Но она не говорила.

Я ждала, и ждала, и ждала, была послушной и вежливой, собранной, действительно готовой к встрече. По ночам я смотрела в окно до рассвета, чтобы не пропустить ее, но она предала меня. Ночь проходила за ночью, а она так и не появилась.

В конце концов я отвернулась к стене и перестала скучать.

И сожгла альбом со всеми фотографиями времен ее молодости среди камней на лесной опушке.


Когда Нина пришла в совещательную комнату на восьмом этаже, Юханссон сидел там и плакал. Никто другой из группы еще не появился, и она остановилась в дверном проеме, не зная, войти или уйти незаметно. Крупный мужчина поднял глаза и, заметив ее присутствие, откашлялся и высморкался.

– Входи, – сказал он, – у меня и мысли не было напугать тебя.

Нина не сдвинулась с места.

– С тобой все нормально? – спросила она осторожно.

Он пожал широкими плечами.

– Да, в общем-то, – ответил он хрипло. – Хочешь кофе?

Юханссон поднял термос. Она пила не так много кофе, дома всегда делала себе чай, но сейчас шагнула в комнату и кивнула:

– Спасибо, с удовольствием.

Он налил в чашку дымящийся горячий напиток и протянул ей.

– Сахар или молоко?

– Спасибо, и так годится…

Они какое-то время молчали. Нина расположилась за столом на приличном расстоянии от секретаря, грела о чашку ладони.

– Почему ты такой грустный? – спросила она тихо.

Он с шумом сделал несколько глотков. Потом сидел неподвижно и думал.

– А разве можно быть другим? – сказал он наконец. – При мысли о том, как выглядит мир?

Нина внимательно посмотрела на своего собеседника.

– Ты имеешь в виду в общем или применительно к нашей работе?

Она сама услышала, как казенно звучали ее слова. Стул сразу же показался ей ужасно неудобным, она попыталась лучше устроиться на нем.

Юханссон явно воспринял ее вопрос всерьез, поскольку задумался, и его лоб прорезали глубокие морщины.

– И то и то, пожалуй, – ответил он. – Точнее говоря, это касается всего вместе, нашей работы и мира, где мы живем, это два аспекта одного и того же, все вместе и отдельные кусочки, коими нам по долгу службы приходится заниматься… – Он снова высморкался. – Хотя мне нравится вносить свою лепту, именно поэтому я стал полицейским. Да, ты же понимаешь, сама работаешь в полиции.

Нина пригубила кофе. Как много он знал о ней? Насколько хорошо был проинформирован персонал, когда к ним брали новичка?

– Ты всегда работал в ГКП? – спросила она, теша себя надеждой, что не выглядит слишком любопытной.

Юханссон покачал головой:

– Я оказался здесь после несчастного случая.

Он потянулся за стопкой бумаг и стал их сортировать.

Нина сделала несколько глубоких вдохов, размышляя, стоит ли ей продолжать расспросы.

– Несчастного случая? – все-таки спросила она.

Юханссон удивленно посмотрел на нее, словно весь мир должен был знать историю его жизни.

– Да, я получил пулю в ногу во время тренировок. Просто случайный выстрел, когда я служил в национальном спецподразделении. Все получилось по-настоящему плохо: пуля попала в бедро, я чуть не истек кровью, но у нас в группе был парень с медицинским образованием, он оказал мне первую помощь и наложил жгут, да… – Он не прекращал сортировать бумаги. – Я стал немного сентиментальным после этого. Сверхмягким, как говорят мои дети, хотя такого диагноза не существует.

Он вздохнул. Ламия вошла в комнату, прижимая к груди ноутбук.

– Да, все так, – сказала она. – Юханссон бывший крутой парень, которого подстрелили, и он потерял хватку.

Она подошла к большому мужчине и поцеловала его в щеку. Он слабо улыбнулся ей, и она повернулась к Нине:

– Как дела? Уже чувствуешь себя здесь как дома?

Нина нигде не чувствовала себя как дома и поэтому воздержалась от ответа. Блондинка улыбнулась и легко погладила ее по руке, а потом села на свое обычное место и включила компьютер.

– У комиссара сейчас какая-то шишка из Розенбада, поэтому нам придется справляться самим, они, возможно, зайдут немного позднее.

У Нины создалось неприятное ощущение, словно чужое прикосновение обожгло ей кожу. Она провела по руке, стараясь избавиться от него. Ламия окинула взглядом остальных.

– Как мы поступим, кто начнет?

Юханссон раздал свои бумаги, распечатки материалов полиции Наки. Там были протоколы допросов персонала Ингемара Лерберга, двух его секретарей, Марты Хиллеви Бринолфссон и Соланы Никиты Левински, результаты опроса соседей жертвы, а также обзорная справка о его политической карьере. Плюс документ, согласно которому попытки отыскать человека, пославшего сообщение о преступлении на номер 112, не увенчались успехом.

Нина раздала остальным дубликаты своего короткого резюме относительно убийства в районе Кроктрескена. Ламия же держала несколько распечаток в руках, явно не позаботившись о копиях.

– Ограждения вокруг места преступления на Силвервеген сняты, – сообщил Юханссон. – В нашем распоряжении остались ключи, если кто-то хочет сходить и посмотреть. Повторный обход соседей ничего не дал. Протокол вскрытия жертвы с Кроктрескена пока не пришел, но они нашли фрагменты кожи под одним ногтем, пожалуй, удастся получить ДНК. С персоналом фирмы Лерберга побеседовали за несколько заходов, в протоколах они проходят под именами Хиллеви и Солана. Вы можете сами прочитать.

Нина взяла бумаги и быстро ознакомилась с ними. Ей нравились спонтанные и фрагментарные реплики, в ее голове из них формировались отдельные сцены. Она почувствовала неуверенность сотрудниц жертвы преступления.


«Руководитель допроса. Новый заказчик, как там его, ага, здесь, ASCI…

Солана. Asia Shipping Container Lines.

Р. Именно, Asia Shipping…

С. Ингемар лично вел с ним переговоры относительно контракта, ну, надо просто сначала попробовать, это может стать огромным прорывом для нас…

Р. Ты встречалась с этим клиентом?

С. Кто, я? Нет, ни в коем случае, на мне только оформление бумаг. Хотя, когда контракт вступает в силу и мы выставляем счета за выполненную работу, я становлюсь офис-менеджером, я же здесь очень давно…»


Нина перевернула страницу, она читала все подряд.


«Руководитель допроса. Вам поступали какие-либо угрозы?

Хиллеви. Угрозы?

Р. В отношении Ингемара или фирмы, тебе известно что-нибудь о них?

Х. Нет, действительно… нет.

Р. Три ваших крупных заказчика, судоходные компании из Панамы и других стран. У тебя есть контакты с ними?

Х. У меня? Нет… конечно нет.

Р. Может, было какое-то недовольство с их стороны, относительно того, как ваша фирма выполняет свои обязательства?

Х. О чем ты?»


Текст навеял Нине воспоминания об однообразной рутинной работе, входившей в ее обязанности в Катарине, обо всех проведенных ею допросах и распечатках, которые потом приходилось делать, о чистке оружия и рапортах, требовавших обязательного заполнения. О ночах в патрульной машине 1617 с жесткими амортизаторами, о людях, которых она забирала на допрос и зачастую не желавших говорить, о запахе мочи, плохом кофе и постоянно мучившей ее тогда изжоге.


«Руководитель допроса. Ты заметила какие-либо изменения в его настроении в последнее время?

Солана. Ты имеешь в виду у Ингемара? Так? Нет, с чего вдруг?

Р. Ну ты, наверное…

С. Я же в фирме давно, ужасно давно, еще с риксдага, с той поры, когда Ингемар сидел там, он ведь был там когда-то и… да, и Ингемар всегда оставался в прекрасном настроении. За исключением того времени, когда о нем писали всякую гадость, конечно. Это ведь действительно было ужасно.

Р. А может, произошло что-нибудь…

С. Он стал чуть более закрытым после той писанины в общении с незнакомыми людьми. Не со мной, конечно, мы же так давно вместе, но он стал осторожнее».

– У меня вопрос, – сказала Ламия и махнула одной из распечаток Нины.

Нина выпрямилась, приготовилась отвечать.

– Почему его звали Каггеном?

Нина моргнула удивленно. Ламия ждала ответа.

– Я… не знаю… Карл Густав, К. Г., получилось, пожалуй, Кагген…

Ламия сделала для себя пометку.

– Что касается детского рисунка… – сказал Юханссон и наклонился над другой распечаткой. – Его нарисовали дети Лерберга?

– Пока нет полной ясности, – ответила Нина. – Мелки не соответствуют тем, которые находились в доме, но, возможно, они нарисовали его у кого-то из друзей или на каких-то занятиях.

Нина знала, что пока очень мало оснований связывать между собой оба преступления. Одно произошло в доме, другое на улице. В одном случае жертва умерла, в другом выжила. Один остался одетым, тогда как второго раздели догола. Методы пыток отличались. И Лерберг был известным человеком, а другой парень принадлежал к отбросам общества.

– Оба преступления объединяет чрезмерное насилие, – сказала она. – И никто не пытался скрыть этого, наоборот, нам четко дали это понять. Пытки и рисунок представляют собой некое послание.

– Кому? Нам? – спросила Ламия.

– Вовсе не обязательно, – пожала плечами Нина.

Ламия посмотрела на нее и на Юханссона:

– Теперь моя очередь?

Она не стала ждать подтверждения с их стороны, а потянулась и рванула с места в карьер:

– Никаких переводов или выплат с известных нам банковских счетов с прошлой среды. Никаких знакомых лиц на паспортном контроле или в списках пассажиров за последние сутки, никаких требований о выкупе.

– Мы говорим о Норе? – поинтересовалась Нина.

– Она добавила девичью фамилию в свои документы год назад, раньше ее звали только Лерберг. У госпожи Лерберг Андерссон есть личная карта «Виза» и «Мастеркард», зарегистрированная на фирму мужа. Выписка с ее собственной карты показывает, что она делает покупки в одном и том же режиме. Каждый четверг затаривается в «Иса Макси» на Пер-Халлстрёмсвег в Наке. Это их самые большие магазины, далее идут «Иса Кванум», которые, судя по названию, должны быть больше, но это не так, и затем еще есть «Иса Супермаркет» и «Иса Нера»…

– Пожалуй, градация торговых центров «Исы» нам не столь важна, – заметил Юханссон дружелюбно.

Ламия улыбнулась:

– О’кей. Нора приобретает яйца, молоко и другие свежие продукты в «Иса Супермаркет» на Тоггатан в Сальтшёбадене в среднем два раза в неделю, это один из наименее крупных магазинов в сети, хотя и не самый маленький… Она заправляет машину на Статойле, на Солсидевеген, и по выходным покупает свежий хлеб в Крингелгорденской пекарне, которая находится в Игелбоде. Она предпочитает ателье по пошиву готовой одежды на Лаксгатан в Сальтшёбадене, у них также есть постоянный сапожник и мастерская по изготовлению ключей, хотя однажды она обращалась к портному на Эстермальмской площади. Настройщик роялей из Ваксхольма обслуживает ее пианино весной и осенью. Она посещает магазин IKEA перед Рождеством, Пасхой и Яновым днем и в последний раз купила там на сто девяносто две кроны…

– Никаких путешествий самолетом? – перебила Нина.

– Нет, никаких путешествий или поездок вообще. За исключением бензина. К автомобилю.

– И в Швейцарию 3 мая тоже?

Комиссар К. шагнул в совещательную комнату в сопровождении настолько красивого блондина, что у Нины перехватило дыхание.

– Вот, – сказал комиссар своему спутнику, – эта группа и занимается случаем Лерберга – Арне Юханссон, Ламия Регнард и Нина Хофман…

Он показывал рукой, представляя их, и глаза Ламии заблестели, как звезды, когда она взглянула на гостя.

– Это Томас Самуэльссон, особый эксперт правительства по вопросам отмывания денег и экономическим преступлениям.

Нина торопливо сделала вдох. Боже праведный, это же, наверное, муж Анники Бенгтзон?! Или, точнее, бывший муж – они ведь вроде бы развелись? Нина никогда не встречалась с ним, но Анника рассказывала о нем, он работал на правительство в качестве научного секретаря. По крайней мере, так обстояло дело четыре года назад, не могло же у них быть два сотрудника с одинаковым именем?

Блондин направился прямо к Нине и поздоровался с ней, его рука оказалась теплой и сильной.

– Приятно познакомиться, – сказал он, перехватив ее взгляд. Глаза у него были светлыми, почти прозрачными.

– При мысли о жертве у Кроктрескена я решил, что нам будет полезно обновить наши данные относительно ситуации на южном побережье Испании, – продолжил комиссар.

Ламия захлопала ресницами, когда блондин здоровался с ней. Даже Юханссон чуть повеселел.

«А ведь мужу Анники Бенгтзон отрезали руку, когда его похитили в Сомали», – подумала Нина, а у этого мужчины обе были на месте, правую она сама пожала, а в левой он держал плащ и портфель из дорогой кожи.

– Я полагаю, вы все в общих чертах знакомы с тем, как происходит отмывание денег, – сказал Томас Самуэльссон и сел на письменный стол, положив портфель рядом с собой, одна его нога осталась на полу, а вторая свободно болталась в воздухе. Он был одет в дорогой костюм с простой футболкой под пиджаком, но эта нарочитая небрежность в его случае выглядела лишь признаком утонченного вкуса.

Нина заметила, как Ламия и Юханссон кивнули, подтверждая, что в части отмывания денег для них нет секретов, а их гость продолжил:

– Для международных преступных синдикатов нет проблем с тем, чтобы производить оружие и наркотики, доставлять в любую часть мира или находить рынок для них. Их главные трудности возникают, когда надо отмыть полученные таким образом деньги добела и сделать их годными для дальнейшего использования. И одним из способов, применяемых для данной цели, является структурирование, или смурфинг, как это называется на банковском жаргоне. Хороший смурф на вес золота для преступных синдикатов.

Здесь он сделал паузу и улыбнулся Нине, хотя, возможно, ей это только показалось, а потом информация полилась у него рекой.

– Если говорить об Испании, то ситуация для них заметно ухудшилась именно на Солнечном Берегу за последние годы. Испанское правительство предприняло ряд мер с целью остановить потоки нелегальных денег. 31 октября 2012 года, например, вступил в силу новый закон, направленный на борьбу с мошенничествами, который вводит лимит в две тысячи пятьсот евро на оплату наличными сделок, если хотя бы одной из сторон выступает юридическое лицо или индивидуальный предприниматель. Финансовые сделки на сумму от двух с половиной тысяч евро и выше должны оплачиваться по безналичному расчету. В начале 2013 года там также удалось добиться значительного усиления контроля над финансовыми институтами, закон на сей счет существовал с 2010 года, но раньше его фактически не применяли…

Ламия специально села прямо, чтобы ее юбка поднялась на бедра, но Томас Самуэльссон был выше подобных намеков и вроде как не обратил на это внимания.

– И потом, нам надо помнить, – как ни в чем не бывало продолжил он, – что кризис не обошел никого стороной. В развитии испанской экономики в 2000-х большую роль сыграл значительный рост строительного сектора. Сюда направлялась масса отмытых денег, а когда отрасль постиг полный крах, криминальный механизм начал давать сбои.

Нина все прекрасно понимала, что европейский долговой кризис означал проблемы для Каггена или, точнее, для фирм, которые он якобы возглавлял.

Юханссон, однако, наклонился вперед.

– Как еще, по-вашему, сказался кризис? – спросил он. – Потребление наркотиков пошло вниз, например?

Судя по голосу, данная тема по-настоящему интересовала секретаря. Нина никогда не замечала у него такого энтузиазма раньше. Красавчик-блондин расправил складки на своих брюках.

– Оно по-прежнему там самое большое в Европе, однако это очень хороший вопрос, – ответил он. – На самом деле наблюдается определенное уменьшение и…

Комиссар встал перед Ниной и заслонил ей блондина. Она с трудом удержалась от соблазна вытянуть шею, чтобы посмотреть через его плечо.

– Коллеги из Наки нашли хозяина-домовладельца Каггена, – сказал он тихо. – Я думаю, тебе стоит съездить и поговорить с ним.

– Отправлюсь, как только мы закончим, – сказала она.

Комиссар бросил взгляд на блондина и улыбнулся.


Андерс Шюман предпочел нанести ответный удар сильно и жестко.

Он использовал шесть страниц бумажной версии своей газеты для собственной защиты, с фотографиями, и факсимиле, и подробными отповедями, пункт за пунктом ответив на обвинения «Света истины» или «Откровенной лжи», как его хедлайнеры очень грамотно выразили в заголовке суть дела.

Он свернул газету в трубочку и держал как победный трофей в руке, чувствуя ее вес.

Затевать какие-то абстрактные дебаты об ответственности издателя за публикуемые им данные?

Нашли что посоветовать.

Только так с ними можно было справиться, с этими снобами, троллями, конспирологами, застать их на месте преступления, разбить лживые аргументы, засунуть придуманные данные им в глотки.

Шюман опубликовал свой контракт с «Телевидением Швеции» (он точно был их штатным сотрудником, а никак не фрилансером), свои декларации о доходах за те годы, когда показывали телевизионный фильм, и первый раз, и повторно (он действительно не зарабатывал миллионных сумм тогда, являлся репортером государственного телевидения без каких-либо дополнительных доходов, кроме зарплаты), свою купчую на дом, оформленную тридцать один год назад (смотрите все, я приобрел его задолго до того, как сделал ту программу), а в Сети находились все другие декларации, доступные в PDF-формате для тех, кого это интересовало. Туда выложили также фотографию их дома (роскошной виллы?), вид с его веранды (нигде никакого моря, насколько хватало глаз) и, на всякий случай, снимки автомобилей его самого и жены (похожи на шикарные лимузины «сааб» и «вольво»?).

Он вздрогнул, когда ожил его аппарат прямой связи. Звонили с коммутатора.

– Андерс? Ты можешь пообщаться с Агентством новостных сообщений? Это относительно заявлений в полицию.

Он уставился на телефон.

– Заявлений в полиции?

В динамике щелкнуло.

– Андерс Шюман? – поинтересовался мужской голос.

– В чем дело? – спросил он коротко.

– Это Андерс Буртнер из Агентства новостных сообщений. Меня интересует, не хочешь ли ты прокомментировать заявления, поступившие на тебя в полицию?

Шюман посмотрел на свою книжную полку, на справочную литературу, к которой возвращался снова и снова, его провожатых в мире вечерних газет, замусоленный бестселлер Гюнтера Вальрафа «На самом дне» 1986 года издания, купленный им, когда он только вышел, «Рассказы из нового государства» Гийу и Шютте и подборку ежегодников Клуба публицистов.

– Какие заявления? – спросил он.

– Ты разве не слышал…

– Нет, – отрезал Шюман.

«Только так, продемонстрировать силу, – подумал он. – Кто круче, тот и выигрывает».

Репортеру понадобилось время, чтобы собраться с мыслями.

– На тебя заявили в полицию, обвинив в мошенничестве и подделке документов, – сообщил он наконец. – Налоговики проверят твои декларации за последние десять лет, дальше они, к сожалению, не вправе заходить, если верить моему источнику, на тебя пожаловались в Государственную комиссию по защите прав потребителей…

Шюман откинулся на спинку кресла и тупо уставился в стену перед собой.

– …Комитет по радио– и телевещанию и омбудсмену юстиции…

– Господи, сколько общественных ресурсов коту под хвост, – сказал он. – Это же все чушь.

Репортер замолчал.

– Чушь?

– Везде результат будет нулевой, неужели трудно понять?

– Таков, значит, твой комментарий, что это все чушь?

– Можешь быть уверен, черт тебя побери, – сказал он и положил трубку.

Потом поднялся и сделал три круга по комнате.

Так ему и надо, этому дьяволу.

А затем он стоял и смотрел на свою книжную полку. Гюнтера Вальрафа неслыханно критиковали и опровергали на протяжении всей карьеры, его пытали греческие полицейские, сажали в тюрьму и обвиняли, без всяких на то оснований, в сотрудничестве со Штази. Ян Гийу разоблачил шпионаж соцдемов в отношении собственного народа, он тоже сидел в тюрьме, и его несправедливо обвиняли в том, что он агент КГБ. Подобное зачастую случалось с независимыми репортерами, им приходилось принимать удары от истеблишмента, это было частью работы.

Шюман почувствовал, как к нему постепенно возвращается душевное равновесие.

«Свет истины» едва ли принадлежал к властям предержащим. Сетевые тролли состояли сплошь из мелких людишек, в обычных условиях не способных постоять за себя, тех, кого он и поставлен был защищать.

Однако постепенно его начали одолевать сомнения.

Интервью с репортером новостного агентства, пожалуй, получилось не особенно сбалансированным.

Он посмотрел на телефон, поколебался секунду, а потом нажал ноль для выхода на коммутатор.

– Меня больше ни для кого нет сегодня.

И тут его охватил страх.

Что он наделал?

Чушь?

О боже, за эту выходку он еще поплатится.


Домовладельца Каггена звали Ханс Ларсен, и он жил по адресу Валёвеген, 73, всего в какой-то сотне метров от лесного массива, простиравшегося в сторону Кроктрескена. Нина припарковалась рядом, вышла из машины и заперла ее. Отсюда ей не было видно тропинку, по которой она совсем недавно начинала прогулку к месту преступления.

Дом, служивший жилищем Каггену, заметно отличался от других в том же районе. Одноэтажный, с плоской крышей и маленький по площади, он казался бедным родственником среди своих шикарных соседей, построенных или модернизированных за последнее десятилетие. В результате они получили слегка наклонные крыши, преимущественно покрытые черепицей, но не номер 73. Его фасад из темно-коричневых деревянных панелей давно требовалось покрасить. Почтовый ящик висел наискось, ни о каких клумбах у крыльца не было и речи. Окна закрывали грязно-белые занавески, мешая заглянуть внутрь.

У Ханса Ларсена явно отсутствовали и желание, и ресурсы для приведения своей собственности в порядок.

Он открыл входную дверь, как только Нина выбралась из автомобиля.

– Это ты из полиции?

Она пожала ему руку, поздоровалась и представилась. Мужчина кивнул. Сам он был старым пожарным, то есть практически коллегой. Такой ход мыслей, однако, не особенно понравился Нине, но она постаралась сохранить нейтральное выражение лица.

– Наши товарищи из Наки уже побывали здесь и опустошили его комнату, – сообщил Ханс Ларсен. – Они опечатали дверь. Как долго, по-твоему, так все останется?

– Товарищи наверняка уведомят тебя об этом, – ответила Нина.

Он заранее приготовил кофе и магазинное печенье в корзинке на кухонном столе и излишне суетился, когда двигался между столом и плитой с салфетками и кусковым сахаром.

– Все это так печально, – сказал он и скосился на Нину.

Его руки немного дрожали, когда он разливал кофе по чашкам. Нина изучала его тайком. Ему было около семидесяти, хорошо выбрит и красиво одет.

– Бывает же такое, – вздохнул Ханс Ларсен. – Все годы ты служил другим. Вставал среди ночи и, рискуя собственной жизнью, спасал абсолютно чужих тебе людей из горящих домов, переправлял газовые баллоны в безопасное место, мог погибнуть, поплатиться здоровьем, освобождая пассажиров из искореженных машин, и еще чем только не занимался… И кто бы мог подумать, что ты закончишь свои дни обычным домовладельцем, да, такое и в голову никогда не приходило…

– Карл Густав долго жил здесь? – поинтересовалась Нина.

Ханс Ларсен повернулся к ней спиной и возился с чем-то у кухонной мойки.

– Не так долго, – ответил он уклончиво.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказала она. – Меня меньше всего интересуют твои с Каггеном взаимоотношения, я только хочу выяснить, кто его убил.

Ханс Ларсен повернулся и вытаращил на нее глаза.

– Ты же не думаешь, что… я и Кагген…

Нина улыбнулась еле заметно:

– По-твоему, я сильно удивилась бы?

Мужчина покраснел:

– Нет, в общем… но ничего подобного не было.

Она наклонилась вперед через стол:

– Ханс, я не собираюсь заявлять на тебя в налоговый департамент. Мне глубоко наплевать, вносил ли ты доход от сдачи жилья в свою декларацию.

Глаза Ханса Ларсена сейчас вернулись к нормальному размеру. Он с облегчением перевел дух, сел к столу, положил два кусочка сахара себе в кофе и энергично помешал.

– Ладно, – сказал он, – не стоит юлить. Кагген снимал у меня жилье много лет. У него имелся собственный вход и ванная, он никогда не мешал мне. Правила были очень простые: ему запрещалось таскать сюда своих собутыльников, и он ни разу этого не сделал…

– Ты говоришь «много лет». А сколько конкретно?

Ханс Ларсен поднял глаза к потолку.

– Да-а, боже праведный, как бежит время, семь будет летом.

– Сколько он платил тебе за аренду?

Сомнение во взгляде.

– Четыре тысячи пятьсот, хотя туда входило отопление и вода и Интернет.

– Он часто пользовался Интернетом?

Ханс Ларсен снова насторожился.

– Не особенно… У него же не было компьютера. Зато имелся телефон, новый, навороченный, с ним он мог лазать по Сети. А она ведь у меня беспроводная. – Последнее он произнес с гордостью.

– У тебя не создалось впечатления, что он купался в деньгах?

Ханс Ларсен кивнул:

– Ну да, в общем… хотя, как сказать, кто сегодня купается в деньгах, помимо директоров банков? Но он всегда платил за жилье вовремя, и у него в комнате стоял собственный холодильник, где он хранил хлеб и масло, и пиво, и помидоры… Хочешь взглянуть, как он жил?

Ханс Ларсен явно привык посещать апартаменты жильца и проверять содержимое его холодильника.

– А там еще есть на что смотреть?

– Они оставили кровать и бюро.

– Я думаю, нам не стоит трогать печать.

Настроение домовладельца сразу изменилось не в лучшую сторону.

– Так трудно сводить концы с концами, а теперь ведь доходы реально упадут… Может, социальное страхование распространяется и на подобные случаи, что скажешь?

Нина посмотрела на своего собеседника. Нахальства ему явно было не занимать. Он семь лет уходил от налогов, а теперь, когда остался без своих «левых» денег, заговорил о компенсации.

Мобильник завибрировал у нее во внутреннем кармане.

– Мне в это трудно поверить, – ответила Нина и достала телефон. – Тебе стоит попытаться найти нового жильца.

Звонили из Сёдерской больницы.

– Мне надо поговорить, – сказала она, поднялась, быстро вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь. – Спасибо за звонок, – сказала она главному врачу Карарею.

– У меня невеселые новости, – поведал он. – Ночью состояние Ингемара Лерберга резко ухудшилось. У него развилась эмболия из-за сепсиса, заражения крови, которое, возможно, возникло из-за инфекции, попавшей в раны на ступнях. Это отразилось на легких, он снова подключен к аппарату искусственного дыхания.

Нина окинула взглядом улицу. На заднем плане виднелся лес, в глубине его среди деревьев находились озера, носившие название Кроктрескен.

– Что это означает – эмболия?

– У него микротромбы повсюду в теле. С инфекцией мы, конечно, справляемся и применяем антикоагулянты, но не знаем, как это повлияет на сердце.

Ханс Ларсен отодвинул в сторону занавеску и наблюдал за ней в окно. Нина демонстративно повернулась к нему спиной.

– И каков прогноз? Когда, по-твоему, мы сможем повторно допросить его?

На другом конце линии воцарилась тишина, затянувшаяся на несколько секунд.

– Мне трудно сказать что-то определенное, – ответил главврач Карарей. – Мы не знаем, очнется ли он снова когда-нибудь.

Нина почувствовала неприятный холодок в животе, распространившийся по всему телу. Ветер трепал ее волосы, заставлял слезиться глаза.

– Лерберг сказал что-нибудь еще за вчерашний день? О преступниках или о своей жене?

– Он не приходил в сознание с тех пор, как ты покинула отделение вчера утром.

Нина поблагодарила врача и снова вошла к Хансу Ларсену. Она встала в дверном проеме кухни и постаралась говорить как можно строже.

– Для меня очень важно, чтобы ты хорошо подумал и ответил мне искренне, – сказала она. – Упоминал ли Карл Густав когда-либо человека по имени Ингемар? Ингемар Лерберг?

Ханс Ларсен чуть ли не испуганно посмотрел на нее.

– Ингемар? Нет, это запомнилось бы…

– Ты абсолютно уверен? Ты никогда не слышал, чтобы Кагген говорил о некоем Ингемаре Лерберге?

Глаза Ханса Ларсена стали размером с чайные блюдца.

– А это не тот политик, которого избили?

– О Норе тогда? Некоей Норе Лерберг?

Ее собеседник покачал головой:

– Никогда.

– Откуда он получал деньги?

Ханс Ларсен сразу сник, словно усталость навалилась на него.

– О подобном ведь не спрашивают…

– Как он платил за комнату?

– Наличными. Всегда наличными. У него не было банковского счета.

– И ты уверен в этом?

Домовладелец кивнул. Нина сунула мобильный телефон в карман. Там лежали ключи от дома семейства Лерберг на Силвервеген.

Она поблагодарила за кофе и поспешила к своей машине.


– Серьезно? – спросил Вальтер недоверчиво. – Эта баба исчезла двадцать лет назад, а Андерс Шюман хочет, чтобы мы нашли ее?

– Серьезно, – ответила Анника.

Она понимала его скепсис. Для Вальтера исчезновение Виолы Сёдерланд с таким же успехом могло случиться в Средние века. Он был ребенком, когда она пропала, ничто не связывало его с самим событием, он никогда ничего не слышал о «Шпиле Золотой башни». Но, верный долгу, записал те факты, которые она представила: смена имени, паспорт, поездка на Каймановы острова, автомобиль, портной, фотография с автозаправки.

– Но как такое возможно? – спросил Вальтер. – Никто не видел ее с тех пор, как она исчезла.

– Если она жива, множество людей видит ее каждый день, – усмехнулась Анника.

Они сидели на своих обычных местах в редакции. Патрик Нильссон за все утро так и не попытался отправить их на какие-то придуманные им задания, а значит, Шюман серьезно поговорил с ним и объяснил, что они работают над некоей ужасно важной статьей.

– Я подумала, нам следует начать с конца, – сказала Анника. – Взять последний след первым.

– Владелец заправки, – констатировал Вальтер.

– В Хокансё перед Питео было много бензоколонок в начале 90-х, – сказала Анника. – Наша называлась Мобил и явно давно закрыта. Имя владельца не упоминалось в документальном фильме, но его зовут Ульф Хедстрём. Ты не мог бы проверить его, а я займусь портным?

Вальтер подтащил к себе компьютер и забарабанил по клавиатуре.

Ателье, где к пальто Виолы пришили особую подкладку, находилось в Сольне около Стокгольма и носило имя своего владельца Бьёрна Вестгорда, который и выполнил работу. Ему дали слово в фильме, Анника хорошо помнила этого веселого и рыжеволосого мужчину с широкой грудью и сильными руками. Ему явно очень понравилось оказаться на телевидении, он рассказал в деталях и чуть заговорщическим тоном о странном заказе, самом странном из всех, какие он когда-либо выполнял, – вшить потайные карманы в подкладку обычного пальто.

«Возможно, его жизнь была не особенно интересной», – подумала Анника и вошла в Гугл. Она впечатала в поисковик название ателье, но результат оказался нулевым, вероятно, заведение закрыли, или оно поменяло название и владельца. «Бьёрн Вестгорд» дал 412 попаданий в самых разных областях, но нигде не упоминалось портняжное дело. С целью ограничить поиск она сразу перешла на сайт hitta.se и получила четыре варианта, что вполне годилось для дальнейшей работы. Тому рыжеволосому Бьёрну Вестгорду сегодня, наверное, было около шестидесяти, что подходило к двум мужчинам из списка: один проживал в Спонге, а второй в Ерфелле.

Она сначала позвонила мужчине из Спонги, ответила его жена.

– Бьёрн работает в Норвегии, – сообщила она. – Он будет дома в следующую пятницу.

И он никогда не держал ателье в Сольне.

Анника пошла дальше и попробовала мобильный номер Бьёрна Вестгорда из Ерфеллы. Он ответил на втором сигнале громко и энергично. Ну да, все верно, у него была прачечная с ателье в Сольне в 90-х. Он просто горел желанием поговорить с «Квельспрессен», ныне занимался доставкой товаров на машине и сейчас находился на Эссингеледен, так что они могли бы встретиться в каком-нибудь уютном местечке.

Он предложил кафетерий «Нестан Хемма» около станции метро «Мелархёйден», где мог быть через три четверти часа.

Анника положила трубку и подняла глаза с целью посмотреть, как дела у Вальтера. Он выглядел немного нервным, волосы у него на голове стояли торчком, а на лбу выступил пот.

– Слишком уж много этих Ульфов Хедстрёмов, – посетовал он.

– Если ты пробьешь имя через hitta.se, то увидишь, где в Швеции живут его обладатели. Сконцентрируйся на тех, кто находится в Норботтене. Когда потом пойдешь по ним, там справа обозначен возраст.

– Черт, как просто! – воскликнул Вальтер.

Анника вздохнула про себя: чему их, собственно, учат в университете?

– Здесь есть один, которому исполняется шестьдесят шесть в понедельник, – сообщил он. – Живет на Анкарскатавеген в Питео, может, это наш?

– Почему бы тебе не позвонить и не спросить? – усмехнулась Анника.

Практикант колебался:

– И что мне сказать? Что мы ищем Виолу Сёдерланд?

– Пожалуй, не напрямую, – ответила Анника. – Предлагаешь мне попробовать?

Он ввел команду в компьютер, и телефонный номер появился на экране у Анники. Она набрала его. Женщина слабым голосом ответила:

– Хедстрём.

– Доброе утро, – произнесла Анника радостно. – Меня зовут Анника Бенгтзон, я звоню из газеты «Квельспрессен» и хотела бы поговорить с Ульфом Хедстрёмом, который владел заправкой Мобил в Хокансё в девяностые, я правильно попала?

Женщина дышала в трубку. Анника могла периодически слышать ее пыхтение.

– Я знаю, что у него день рождения в понедельник, – продолжила она, – поэтому будет уместно поздравить немного заранее, конечно, если он не слишком занят…

Женщина в трубке начала плакать.

– Почему вы не можете оставить нас в покое?! – закричала она.

Анника немного отстранила трубку от уха.

– Извини, пожалуйста, я сожалею.

– Ульф мертв, а вы все звоните и звоните! – взвыла женщина. – Что вам надо?

Вальтер, сгорая от любопытства, наклонился вперед.

– Ах, тогда я прошу принять мои соболезнования. Я не знала, что Ульф умер. Когда это случилось?

Вальтер схватился за голову. Женщина плакала.

– Месяц назад, – всхлипнула она. – Что вам сейчас надо?

– Я не звонила раньше, – сказала Анника. – Здесь, наверное, какое-то недоразумение. От чего он умер?

– Простатит. Это не ты звонила? Из чертова блога?

Судя по звуку, женщина высморкалась.

– Нет, – ответила Анника, – я звоню из газеты «Квельспрессен». А что, какой-то блогер искал Ульфа?

– Множество раз, пока он лежал в хосписе в Сундербюне. Это все из-за фотографии? С богатой бабой? – Женщина явно рассердилась. – Он демонтировал камеру и покорно принял свое наказание, что еще он мог сделать?

Анника закрыла глаза на мгновение. Вся история выглядела очень странно. Как Шюман мог узнать о снимке? Одной из многих улик в расследовании, результат которого рассматривался в скромном суде Норботтена? И для начала, как фотография оказалась у полиции?

– Как получилось, что Ульф попался со своей камерой? – спросила она.

Женщина в трубке глубоко вздохнула.

– Кто-то позвонил и донес. Ульф грешил на кого-то из тех, кто воровал бензин, но у меня собственные теории. Я думаю, это кто-то из других владельцев заправок, пожелавший избавиться от конкурента.

– Значит, кто-то позвонил и намекнул полиции о камере? – констатировала Анника. – И вы не знаете, кто именно?

– Нет, по их словам, звонок был анонимный.

– А когда поступил сигнал, тебе известно?

– В сентябре того года. Богатая баба проехала мимо ночью, полиция пришла на следующее утро. Она оказалась на последнем снимке.

– Вы что-нибудь слышали о Виоле Сёдерланд после того, как фотографию забрали? – спросила Анника. – Она никогда больше не посещала вашу заправку, ты не знаешь?

– Нет, никогда, – ответила женщина, и они никогда ни звука не слышали о ней помимо того, что блогер звонил и звонил.

Анника еще раз попросила принять ее соболезнования и, заканчивая разговор, извинилась за то, что побеспокоила в столь тяжелый момент.

– Не позавидуешь тебе, – заметил Вальтер, когда она положила трубку.

– Так иногда случается, – вздохнула Анника. – Регистры отстают от жизни, мы же не могли знать, что этот человек умер.

Она поднялась и надела куртку.

– Составишь мне компанию, попьешь со мной кофе в пригороде?


Они взяли редакционный автомобиль и поехали на юг по автостраде Е4. Дождь был настолько слабым, что Анника не могла оставлять дворники постоянно включенными, и одновременно настолько сильным, что не позволял ей совсем выключить их. Поэтому она периодически оживляла их, а потом заставляла вернуться в исходное положение.

– Я тут подумал относительно Густава Холмеруда, – сказал Вальтер.

Анника приподняла брови и скосилась на практиканта:

– Он явно не выходит у тебя из головы.

– Я проверил в архиве. Другие средства массовой информации сначала писали о нем и цитировали нас, но потом перестали. Почему?

Анника заметила, что он сказал «нас» о «Квельспрессен», и посчитала это хорошим признаком.

– Мы ведь запустили его на орбиту. Он наше творение.

Вальтер уставился на нее широко открытыми глазами.

Она вздохнула.

– Прошлой осенью в Стокгольмском регионе ножом убили пять женщин за довольно короткий промежуток времени, – сказала она. – Когда муж отправляет на тот свет жену, в средствах массовой информации это обычно не считается настоящим убийством, о подобном сообщается мелким шрифтом в разделе происшествий, примерно как если кого-то зарезали по пьянке или когда речь идет о геноциде в Африке. Но я решила подразнить Патрика, «пожалуй, вовсе не их мужья сделали это, подумай, а вдруг мы проворонили маньяка?». Он поймал меня на слове. Начал развивать тезис о серийном убийце в пригородах Стокгольма в качестве сенсации в разделе новостей, и скоро полиции пришлось комментировать ситуацию, а потом появился этот идиот и взял все на себя.

– Его же осудили за пять убийств, – напомнил Вальтер. – По-твоему, он невиновен?

– Не совсем. Он, вероятно, убил одну из них, Лену, сорокадвухлетнюю мать двоих детей из Сетры. У них были недолгие отношения летом, но она положила им конец. Я думаю, другие средства массовой информации начали понимать, что Холмеруд – мифоман. Они пытаются дистанцироваться от всей истории, но «Квельспрессен» не может последовать их примеру. Это означало бы признать собственную ошибку.

Вальтер выглядел совершенно растерянным.

– Но почему адвокат Холмеруда ничего не делал? – спросил он.

– Он находился там не для того, чтобы добиться освобождения своего клиента, а с целью представлять его интересы.

– Но как суд мог попасться на эту удочку, если Холмеруд этого не делал?

– В одном случае ему все было известно, если говорить об убийстве Лены. Остальное он вызубрил. Все факты ведь попали в средства массовой информации. Полиция провела реконструкцию событий на местах преступлений, и наш человек выглядел ужасно убедительно. Не на уровне «Оскара», пожалуй, но где-то рядом. Его осудили на основании собственных признаний, плюс имелся нож, которым он убил Лену. Где здесь нужная нам кафешка?

Вальтер взглянул на свой мобильный телефон.

– Слеттгордсвеген, один? Свернешь на ближайшем перекрестке.

Анника съехала с автострады и оказалась в сером пригородном раю, напоминавшем то, что она уже видела на Силвервеген в Сальтшёбадене. Такие же тесные земельные участки и та же мешанина архитектурных решений и использованных материалов: коттеджи из 20-х годов с ломаными крышами и плоскими пристройками, крытые железом деревянные дома из 40-х и построенные из силикатного кирпича на рубеже столетий.

Внезапно Анника услышала голос Анны Снапхане в своей голове: «Здесь закончилось счастье». Она вздрогнула, как от удара: откуда пришла эта мысль? Потом смахнула волосы с лица и сделала глубокий вдох. Порой ей по-настоящему не хватало Анны, ее скептического взгляда на жизнь, ее бодрящего презрения ко всему нормальному и общепризнанному. Анника всегда знала, что ее подруга немного сумасшедшая, чего стоило одно ее постоянное желание стать известной и знаменитой, но, в конце концов, их дружба прекратилась. Анна восприняла отдаление Анники как личное оскорбление и запустила нечто вроде вендетты в Сети. Став автором передовиц «желтого» сайта mediatime. se, она при каждом удобном случае старалась пнуть бывшую подругу как можно больнее.

Анника попыталась избавиться от неприятных мыслей и припарковалась около входа на станцию метро «Мелархёйден».

Кафе «Нестан Хемма» располагалось в нише в стене многоквартирного дома постройки 40-х или, возможно, 50-х годов и предлагало классическое шведское меню для таких заведений, состоявшее из салатов, пирогов и крайне калорийных плюшек. Бьёрн Вестгорд еще не приехал. Анника и Вальтер решили, не тратя время даром, немного перекусить, ожидая его. Люди приходили и уходили, одни ели, другие покупали с собой хлеб или печенье. Все, казалось, знали друг друга, и у Анники создалось ощущение, что она находится в пиццерии «Маэстро» в Хеллефорснесе.

Они успели добраться до кофе, когда автомобиль компании «Быстрые шайбы» затормозил перед окном. Анника посмотрела на часы. Мужчина, с которым она условилась о встрече, опоздал на сорок минут, что все равно следовало рассматривать как успех (в обычном случае с такими доставочными фирмами едва ли удавалось договориться даже о точной дате). Пожилой, непомерных габаритов мужчина с бородой не без труда выбрался из кабины и направился в сторону кафе. Дверь заскрипела, когда он шагнул внутрь, а его лицо расплылось в широкой улыбке, стоило ему увидеть Аннику.

– Это же ты, – сказал он и крепко пожал ей руку.

Анника так и не смогла привыкнуть, что люди узнавали ее. Какую же из фотографий он видел? Репортера, жертвы Подрывника, жены похищенного правительственного чиновника?

Бьёрн Вестгорд взял себе чашку кофе и венскую булочку, Анника заплатила. Он поерзал на стуле, заскрипевшем под его тяжестью.

– Да, – сказал он и томно вздохнул. – Семнадцать лет у меня было ателье, и за все эти годы хватало самых странных заказов, да будет вам известно, не только поменять молнию в любимых джинсах или сшить копии известных брендов. Я ремонтировал потайные отделения в дипломатах и вшивал вибраторы в нижнее белье из латекса, но та подкладка стала, черт побери, самым странным из всего, что я когда-либо делал.

– И почему же? – спросила Анника.

Он откусил большой кусок от булочки и долго с аппетитом жевал, прежде чем ответил.

– Уже само появление этой дамочки заставило меня обратить на нее внимание, – сказал он наконец. – Когда она вошла ко мне, я сначала принял ее за мусульманку, на ней были хиджаб, скрывающий волосы, и длинная юбка из тех, в каких они обычно ходят, да, вы понимаете, но, когда мы остались одни, она сняла шаль, и тогда я сразу ее узнал.

– Ты увидел, что перед тобой Виола Сёдерланд?

Его лицо расплылось в широкой улыбке.

– Можете не сомневаться. Я подумал, что слиток чистого золота посетил мое скромное ателье, в моем понятии у таких матрон имелся целый штат прислуги, занимавшийся их грязным бельем, и так все и обстояло, вероятно, но только не в данном случае. – Он подался вперед и понизил голос. – Заказ ведь был совершенно необычным.

Анника заметила, как пара за соседним столиком перестала разговаривать и слушала бывшего портного. Он сделал большой глоток кофе и снова впился зубами в свою булочку так, что крошки дождем посыпались на пол.

– Она принесла с собой пальто в пластиковом пакете магазина «Иса», серое, шерстяное, хорошего качества. По ее словам, хотела поменять подкладку, всю целиком, и подробно описала, как должна выглядеть новая.

Анника прочитала вслух из своего блокнота:

– «Четыре кармана размером шестнадцать на семь сантиметров, один четырнадцать на десять и еще один семь на три».

Портной удивленно уставился на нее, несколько крошек застряли у него в бороде.

– У моего шефа остались его записи, – объяснила она. – Андерса Шюмана, который брал интервью…

– Само собой, я знаю, кто такой Андерс Шюман. Ему ужасно достается в социальных сетях как раз сейчас, его там готовы порвать на куски…

– Да, мы знаем. А не было ничего другого необычного с этой подкладкой?

Вестгорд снова удивленно посмотрел на нее: неужели столь специфических размеров не хватало?

– Молнии, – сказал он. – Она хотела иметь их полностью скрытыми, чтобы для постороннего глаза карманы были невидимы, их также следовало сделать водонепроницаемыми.

– Водонепроницаемыми? И почему же?

Бьёрн Вестгорд наклонился к ней еще ближе.

– Кто знает? – прошептал он.

Анника кивнула и пометила у себя в блокноте.

– И ты взялся за эту работу? Как много времени она дала тебе?

Мужчина отклонился назад и сделал глоток кофе.

– Два дня. Она спешила. Я объяснил, что мне приходится брать больше, когда я должен работать быстро, доплату за срочность, и она согласилась.

– Как она расплатилась? Карточкой?

– Нет, наличными.

– Она предъявила удостоверение личности?

Бьёрн Вестгорд опять удивленно посмотрел на нее:

– Нет, почему она должна была это делать?

– Тогда, возможно, вовсе не Виола Сёдерланд приходила к тебе?

Бывший портной лишь улыбнулся. Анника откашлялась.

– И когда это случилось? Относительно ее исчезновения?

– За две недели до того, как она пропала.

– Она забрала пальто сама?

– Конечно, одетая в тот же мусульманский наряд. И осталась очень довольна моей работой, чрезвычайно довольна…

– И ты не слышал ничего о Виоле с тех пор?

Он глубоко вздохнул и покачал головой.

– Ни звука, – сказал он. – По-моему, ее уже давно нет в Швеции. Если бы она оставалась здесь, то вернулась бы ко мне, я в этом уверен, слишком уж ей понравилась моя работа…

Анника заглянула в свои записи. У нее практически закончились вопросы. То, как быстро Виоле понадобилось поменять подкладку, означало, что она планировала свое бегство заранее, и ее явно начало поджимать время. Но почему? И почему карманы требовалось сделать водонепроницаемыми? Может, она собиралась купаться в пальто? Или той осенью столь же часто шли дожди, как и этой весной?

Она улыбнулась немного натянуто:

– Тогда я должна поблагодарить тебя, поскольку мы заняли твое время…

Мужчина положил свою большую ладонь на ее руку:

– Я просто хочу спросить тебя: как дела у твоего мужа?

– Вот как? О чем ты?

– Похищение в Сомали… это же было опасно.

Он на самом деле имел прекрасную память на лица и детали, это ей приходилось признать.

Анника засунула блокнот в сумку.

– Я действительно надеюсь, что блогер скоро образумится, – сказал Бьёрн Вестгорд.

– Он связывался с тобой? – поинтересовалась Анника.

– Много раз. Не самый приятный человек, если ты спросишь меня.

– Ты встречался с ним. Знаешь, кто он?

Мужчина покачал головой:

– Мы разговаривали по телефону, он представился как Ларс. Я сказал ему то же самое, что говорю и тебе сейчас: Виола Сёдерланд планировала не умереть, а жить.

Он поднялся и стряхнул крошки с брюк.

– Было приятно встретиться. Привет мужу.

Машина фирмы «Быстрые шайбы» резко тронулась с места.

– Почему она расхаживала в мусульманском наряде? – спросил Вальтер, провожая автомобиль взглядом.

– Мусульманские женщины просто невидимки в Швеции, – ответила Анника. – Взгляды скользят по ним, но не останавливаются. Шюман упоминал об этом в своем документальном фильме. – Анника поднялась. – Сейчас мы едем в Шерхольмен искать торговца машинами…


Нина осторожно двигалась среди предметов мебели, боялась прикоснуться к чему-нибудь, хотя это и не имело смысла, ведь эксперты уже закончили свою работу.

Гостиная семейства Лерберг была красиво и со вкусом обставлена. Ничего лишнего, диван и два кресла. Нине показалось, что она узнала дизайн, от IKEA. Из изделий для более респектабельных домов с немного округлыми формами, мягкими подушками, обивкой шоколадного цвета.

Она стояла в одних носках на деревянном полу, чувствовала, как холод забирается между пальцами и ползет вверх.

Ей никогда не приходилось жить в семье, имевшей дом, и она не представляла, как это, собственно, должно выглядеть. Сама росла в различных коллективах, где взрослые люди (мужчины), говорившие на разных языках, приходили и уходили, а когда стала старше, мама заболела (помешалась) и они перебрались в Сермланд, было уже слишком поздно. Так у них и не получилось никогда дома, только холодное складское помещение. Боже, как она мерзла в Швеции в первые годы, здесь стояла такая холодина почти десять месяцев в году, тогда как на Тенерифе (дома на Тенерифе?) всегда было тепло и красиво, дождь иногда, но теплые ветры. Она жила под фиговыми деревьями и среди зарослей мяты, в царстве апельсиновых цветов. Шершавый песок между пальцами, запах моря.

Она огляделась в тесной гостиной. Круглый старый придиванный столик из тика, вероятно, 50-х годов. Полученный по наследству или купленный на блошином рынке. Никаких комнатных растений. Сравнительно небольшой плазменный телевизор на низкой полке у стены, двадцать восемь дюймов, пожалуй, DVD с маленькими колонками рядом. Несколько детских фильмов, какие-то мультики и Астрид Линдгрен. Картины на стенах с традиционными мотивами, довольно бездарно написанные маслом и акварелью, корабли и пейзажи.

Почему исчезла Нора?

Она создавала этот дом и вдруг оставила его. Где-то наверняка лежала отгадка, фрагмент объяснения.

Камин с березовыми поленьями, ни крупинки пепла. Книжная полка с бестселлерами и несколькими безделушками, синяя птица, выполнявшая функцию термометра косуля золотистого цвета. У окна стояло старое кресло-качалка, а рядом в корзинке лежало вязанье. Пианино у другой стены.

Нина подошла к нему, осторожно села на стоявший перед ним табурет.

Впервые она попробовала побренчать на настоящем пианино у своей подруги из Сермланда. Виктор, один из парней ее матери, обычно играл на гитаре, но никакого другого инструмента она никогда раньше не видела, пока не шагнула в гостиную Юлии. Она помнила, как благоговейно нажимала на клавиши, какие нежные и красивые звуки при этом получались. Юлия знала много музыкальных пьес, насколько она помнила, «Артиста эстрады» Скотта Джоплина из фильма «Афера» и «Лунную сонату» Бетховена, но сама Нина так никогда и не выучила никаких мелодий, кроме одной детской песенки. Она вдавила несколько клавиш в самом конце справа на клавиатуре, и тишину прорезали светлые тона, потом другие ниже слева, где располагались более мрачные, но сейчас не услышала ничего. Она немного сильнее нажала на басовые клавиши, но снова никаких звуков, только чисто механические, связанные с их движением вниз.

Нина оставила инструмент в покое, выпрямила спину. Прислушалась в попытке обнаружить хоть какой-то шорох в сейчас снова воцарившей тишине. Ничего. Она закрыла глаза. Где-то ведь могли существовать признаки пусть даже очень слабого, но движения, сквозняк от неплотно заделанного окна, вызванный им шелест занавесок, но комната, казалось, прекратила дышать.

Была ли жизнь в этом доме?

Она не знала, насколько нормально подобное, но что-то беспокоило ее. Она открыла глаза, сделала глубокий вдох. Воздух был чуть сырой и немного прохладный. Трупный запах от собаки еще не выветрился полностью.

Нина подошла к окну.

Светлые занавески с абстрактным цветочным узором, что, пожалуй, могло навести на мысль о продукции фирмы «Свенскт Тенн», хотя и в данном случае речь шла об IKEA, ярлычок сохранился. Она потянула их в сторону плавным движением. Они двигались легко, нигде не застревали. А значит, выполняли свою функцию помимо эстетической ценности, их можно было задернуть, при необходимости защититься от внешнего мира.

Серый дневной свет проникал внутрь сквозь чистые стекла, их, скорее всего, мыли менее недели назад. Она видела, как электричка проехала мимо, покачиваясь на рельсах, по другую сторону Силвервеген. Пусть дождь прекратился, влага поблескивала на ее стоявшей ниже по улице машине.

Нина повернулась спиной к окну, вышла в прихожую. Она была тесной и достаточно темной. Здесь лежал ковер с персидским узором, когда она посетила это место в первый раз, его сейчас забрали на экспертизу, светлый прямоугольник на деревянном полу показывал, где он когда-то находился.

Полку, на которой раньше висела верхняя одежда, тоже увезли.

Она посмотрела в направлении лестницы, попыталась представить себе, как Ингемар Лерберг висел там, привязанный к точеным перилам. Он наверняка кричал. И даже если ему заклеили скотчем рот, скорее всего, создавал сильный шум. Она подошла к маленькому окну в прихожей, квад ратному и высоко расположенному, окинула взглядом крыльцо и кусок земельного участка перед ним. Дом стоял без света и погруженный в тишину ночью с четверга на пятницу. Никто не видел, чтобы кто-то посетил виллу или покинул ее вечером, ночью или утром. Никакой неизвестный автомобиль не стоял припаркованный по соседству.

Кухня, светлая и чистая. Идеально намытые сосновые полы, тряпичные половики машинной выработки, столешница из лакированного бука. Нина провела рукой по ее гладкой поверхности. Тостер. Холодильник и морозильная камера из нержавеющей стали, и то и другое от IKEA. Она наклонилась к мойке и закрыла глаза. Ощущение тишины и пустоты усилилось.

Нина огляделась. Открыла шкафчик под мойкой. Емкость для мусора. Средство для мытья посуды в посудомоечной машине, экологичный очиститель водопроводных труб, стальная вата, помещенные вплотную друг в друга. Ее заинтересовало, не эксперты ли поставили их так. Она закрыла дверцы и открыла один из верхних шкафчиков. Бокалы для вина фирмы «Оррефорс», целая дюжина. Свадебный подарок, пожалуй. Она взяла один из них и посмотрела на свет: ни пятнышка. Вернула назад, закрыла дверцы.

Она не знала, как все должно выглядеть в доме, но что-то, по ее мнению, было не так. Какое-то напряжение как бы висело надо всем вместе, над занавесками, и мебелью, и окнами. Неорганического свойства, не имевшее ничего общего с электричеством.

Ей стало любопытно, имело ли это какое-то значение.

Она вышла в чулан-прачечную. Здесь все шкафчики были довольно потертые. Стиральная машина, сушильная машина и сушильный шкаф, крюк у двери, выходившей наружу с тыльной стороны дома.

Ее взгляд остановился вроде бы на самых заурядных предметах. Нина наклонилась, уставилась на них.

Пара тапочек, светло-коричневых и очень заношенных, из ткани, напоминавшей фетр. Они находились у самой задней двери, аккуратно поставленные к ведру, из которого торчала швабра.

Она пошла обратно на кухню, оторвала себе бумажное полотенце и вернулась в чулан-прачечную.

Взяла правую тапку через бумагу и перевернула ее.

Размер 34.

У Норы был 38-й или 39-й. По крайней мере, вся ее обувь в гардеробе имела такой размер.

Нина какое-то время сидела на корточках. Потом поставила тапку на место и позвонила Ламии, попросила ее прислать эксперта на Силвервеген с пакетом для улик, куда поместилась бы пара тапок, а потом изъять записи наружного наблюдения со всех станций вдоль ветки на Сальтшёбаден за понедельник 13 мая.


Анника повернула к крытой автостоянке, расположенной рядом с Шерхольмским торговым центром, гигантскому бетонному гаражу, который раскинулся, насколько хватало глаз, и имел целых четыре этажа. Она проехала по второму из них, нашла место недалеко от входа – пять часов бесплатной парковки с парковочным диском.

– Этот «Свет истины»… – спросил Вальтер, – ты читала блог?

– Немного, – ответила Анника и выключила зажигание. – А что?

Вальтер, судя по его виду, размышлял над чем-то.

– Я, конечно, читал все, – сообщил он. – За исключением комментариев и тому подобного, их же несколько тысяч. Но он ведь не написал ничего о том, что брал интервью у Бьёрна Вестгорда.

Анника вытащила ключ из замка зажигания, взяла свою сумку с заднего сиденья и скосилась на практиканта.

– Тезисы Бьёрна Вестгорда не устраивают блогера, поэтому он делает вид, что их не существует.

Они вышли из машины.

– Запомни, где мы стоим, иначе нам не найти пути назад, – сказала Анника.

Она очень плохо ориентировалась в пространстве.

По эскалатору они поднялись в торговый центр классического пригородного типа со стеклянной крышей и обязательным набором из дюжины магазинов. Снаружи раскинулась большая площадь. Анника встала напротив вращающейся двери и прищурилась в ее сторону.

– Он должен торговать овощами здесь, – сказала она и кивком указала на несколько прилавков, выстроившихся в ряд перед стеной из коричневого кирпича, которая, если верить табличке у деревянных дверей, принадлежала Шерхольмской церкви.

Десяток мужчин, все явно родом из-за пределов Скандинавии, перемещались среди торговых палаток. Несколько клиенток в шалях и юбках до пят выбирали пучки салата и брюкву.

Анника подошла к первому прилавку.

– Извини, – сказала она. – Я ищу Абдуллу Мустафу, он сейчас здесь?

Мужчина смотрел на нее уголком глаза несколько секунд, раскладывая желтый сладкий перец.

– У нас сегодня прекрасная клубника, – сказал он наконец, – такая красивая и очень сладкая.

– Абдулла Мустафа, – повторила Анника. – Он должен работать за каким-то из этих прилавков…

Мужчина покачал головой.

– Может, огурцы? – спросил он. – У нас сегодня прекрасные огурцы.

Вероятно, он не знал, кто из них Абдулла Мустафа, или не хотел ей рассказывать. Анника пошла дальше к следующему прилавку.

– Привет, извини, я ищу одного человека, – сказала она, – Абдуллу Мустафу…

– Не знаю, – ответил торговец прилавка номер два и повернулся к ней спиной.

Вальтер взял Аннику за руку и оттащил назад.

– Как думаешь, может, мне попробовать? Они, пожалуй, легче пойдут на разговор с кем-то похожим на них.

Он поднял воротник, защищаясь от ветра. Анника удивленно заморгала:

– О чем ты?

Практикант пожал плечами:

– Ну, я вроде тоже черный.

– Эти парни, по-моему, курды, – сказала она. – Ты же не курд?

– Нет, перс, хотя могу сойти за кого угодно… курда, или араба, или южноамериканца…

– Но диалект? Он выдает в тебе представителя лучших людей Эстермальма.

Он сжал зубы, опустил взгляд. Анника явно задела его за живое.

– Извини, – сказала она, – я не имела в виду…

И сделала шаг назад.

– Давай и вправду ты спросишь, посмотрим, как пойдет.

Они направились назад к прилавкам, миновали обоих мужчин, с которыми Анника уже разговаривала, стараясь держаться подальше. Вальтер остановился перед торговцем, продававшим детскую вязаную одежду с красивыми узорами, и спросил об Абдулле Мустафе. Тот показал в самый конец ряда прилавков на мужчину в кепке, выгружавшего ящики с фасолью из кузова грузовика «вольво». Вальтер направился прямо к нему.

– Абдулла Мустафа?

Мужчина отложил ящик в сторону и поднял на него глаза.

– Меня зовут Вальтер Веннергрен, – представился молодой человек на своем тягучем стокгольмском шведском и протянул руку. – Извини, что мешаю тебе работать, я из газеты «Квельспрессен» и хотел бы спросить, не могу ли поговорить с тобой немного. Надеюсь, ты не откажешься от чашечки кофе?

Мужчина в кепке с опаской пожал руку Вальтера.

– Поговорить о чем?

– О том же, о чем все другие спрашивали тебя в последнее время. Об автомобиле, который ты продал одной богатой женщине сто лет назад.

Абдулла Мустафа выглядел удивленным, потом он ухмыльнулся и посмотрел в сторону:

– Мне нечего сказать.

Анника внимательно наблюдала за Вальтером. Практикант не сдвинулся с места. Найдя Абдуллу Мустафу, он уже не собирался его отпускать.

– Я понимаю, – сказал Вальтер. – Я понимаю, с той поры много воды утекло, не так легко вспомнить…

Мужчина развернулся и посмотрел прямо на Вальтера.

– Я помню, – буркнул он. – Просто не хочу говорить.

Вальтер пожал плечами.

– О’кей, – сказал он. – Ты не хочешь говорить. Чего ты боишься?

– Я не боюсь.

– Нет?

Они стояли и смотрели друг на друга несколько секунд.

– Мне надо разобраться с делами. – Абдулла Мустафа кивнул в сторону машины.

– Я могу подождать, – заверил его Вальтер и сделал шаг назад.

Абдулла Мустафа вернулся к грузовику. Через несколько минут он закончил, закрыл кузов и бросил взгляд в направлении Вальтера.

– Мне необходимо отогнать машину. Мы можем увидеться в Кахрамане через десять минут, – сказал он.

– Отлично! – воскликнул Вальтер.

– В Карамане? – спросила Анника, но Абдулла Мустафа уже уехал.

Вальтер с отчаянием посмотрел на нее.

– Мы же доберемся туда? Наверняка не так много мест называются… Кара… Кама…

Анника достала мобильный телефон, впечатала в поисковик Гугла «карамане» и результатом стали 40 600 попаданий. Она добавила «шерхольмен» и получила только одно: «Ресторан «Кахрамане». Добро пожаловать на Бредхольмсгатан, рядом с торговым центром!»

– Отличная вещица, когда дело касается адреса, – сказала она. – Нам туда.

Вальтер поковылял за ней, когда она развернулась и направилась к двери в галерею магазинов. Они миновали аптеку, бутики с одеждой и товарами для досуга, какой-то мужчина попытался продать им абонемент по-настоящему дешевого и по-настоящему плохого оператора мобильной связи, а потом они вышли на улицу с другой стороны, там и находился ресторан «Кахрамане». На висевшей над дверью вывеске был изображен закат солнца и красовалась надпись на арабском или курдском языке, Анника так и не смогла решить, на каком именно. Вальтер, открыв дверь, направился прямой дорогой к стойке и заказал шаурму на тарелке с курицей и картофелем фри и всеми соусами.

– Мы же ели совсем недавно, – заметила Анника.

– Салат же, – ответил Вальтер и набросился на куски курицы.

Они расположились за одним из маленьких столиков. Несколько мужчин сидели в другом углу, наклонившись голова к голове, и тихо разговаривали, в остальном же небольшое заведение было пустым. Телевизор на стене над ними показывал иракский музыкальный канал. Красивые мужчины и женщины пели популярные песни в странной тональности. Явно шел обзор тамошнего хит-парада, сейчас находившийся где-то на середине.

Вальтер успел уничтожить большую часть своего блюда, когда в ресторан вошел Абдулла Мустафа. Он поздоровался со стоявшим за стойкой персоналом и взял себе чашечку кофе, не заплатив за нее.

– Что ты хотел знать? – спросил он и подозрительно скосился на Аннику.

– Это моя коллега, – объяснил Вальтер и кивнул в ее сторону. – Мы хотим поговорить о женщине, купившей твой автомобиль.

Мужчина снял кепку, пригладил волосы и сел напротив них.

– Там не было ничего странного. Я дал объявление в газету, хотел продать «Вольво-245». Она позвонила. Кстати, оказалась единственной. Машина была старая, прошла триста тысяч километров, я же много езжу по работе, вожу овощи… – Он кивнул самому себе. – Она представилась как Харриет Юханссон. Показала водительские права, там стояло Харриет Юханссон и еще несколько других имен, но все сходилось. Это была она.

Вальтер ничего не записывал, и Анника задумалась на мгновение, стоит ли ей достать блокнот и ручку, но решила не делать этого.

– Все газеты писали о Виоле Сёдерланд, когда она исчезла, – сказал Вальтер. – И ты не узнал ее. Это именно она купила твой автомобиль?

Мужчина покачал головой:

– Я не читаю прессу, только «Метро» иногда. И не подумал об этом.

– Значит, она купила машину сразу?

– Прокатилась на пробу и сказала, что берет ее. Все прошло быстро. Она заплатила наличными, пять тысяч. Я остался очень доволен, машина ведь была хорошая, правда, прошла много, сильно проржавела…

– Когда это произошло?

– Летом, в июне, я хотел продать ее летом, поскольку зимняя резина уже никуда не годилась.

«Выходит, Виола Сёдерланд купила автомобиль за три месяца до того, как исчезла», – подумала Анника.

– Я подписался под бумагой об изменении владельца, и она подписала ее и обещала прислать по почте, когда оформит до конца. Я больше не думал об этом. Купил новую машину, «форд», но она оказалась не такой хорошей, как «вольво», поэтому сейчас езжу исключительно на «вольво».

– Когда ты услышал о своей машине в следующий раз? – спросил Вальтер. – Когда Андерс Шюман позвонил тебе?

Мужчина выглядел удивленным.

– Нет, нет, – сказал он. – Когда мне позвонила полиция.

– Полиция?

– Финская полиция. «Вольво» стояла около Куусамо, у русской границы, с ключами в замке зажигания.

У Анники возникло страстное желание записать это, поскольку речь шла о новых данных. Абдулла Мустафа кивнул самому себе снова.

– Она простояла там две недели. Тогда я вспомнил, что женщина так и не прислала мне по почте бумаги об изменении владельца. Машина еще числилась моей.

– Что случилось с автомобилем потом?

– Я получил его назад.

И Вальтер, и Анника уставились на мужчину.

– Он еще у тебя? – спросил Вальтер.

Мужчина заерзал на месте.

– Нет, нет, – сказал он. – Я продал его сразу же. Получил только три тысячи во второй раз, но это все равно было хорошо. При отсутствии зимней резины.

– В каком состоянии автомобиль находился? Был помят, ободран?

– Нет, нет, точно в таком, как когда я его продал. Чистый, но ржавый.

Почему он не рассказал об этом раньше? Или рассказал?

Анника сомневалась, стоило ли ей влезать в разговор? Спросить, видел ли он документальный фильм о Виоле? Или она все испортит?

– Когда ты получил свою машину назад, – спросил Вальтер, – она была пустой?

– Пустой?

– Ты не обнаружил в ней ничего такого, чего не было там, когда ты продал ее?

Мужчина наклонился вперед. Хит-парад над их головами пошел по новому кругу.

– Ну да, она была пустой. Почти совершенно пустой. Там находилась только одна вещь. Сумка.

Вальтер и Анника сидели молча и ждали продолжения.

– В багажнике, – уточнил Абдулла Мустафа. – В нем имелось отделение в задней части, для ключей и домкрата… Она лежала там. Под ними.

– Сумка? – спросил Вальтер.

– Маленькая такая… прямоугольная, портфель. Из кожи. Тонкий.

Анника почувствовала, как у нее волосы поднялись на затылке. Андерс Шюман не слышал ничего об этом, она готова была отдать руку на отсечение.

– Ты заглядывал внутрь?

Мужчина колебался.

– Там не оказалось ничего ценного. Старые вещи. Я положил их назад.

– Как ты поступил с сумкой?

Мужчина сделал глубокий вдох, потом медленно вы дохнул:

– Я подумал, что Харриет Юханссон, возможно, забыла ее, поэтому сохранил. Но она так никогда и не позвонила…

– Где сумка сейчас?

Он задумался на мгновение.

– В гараже, по-моему.

– И она сохранилась?

– Вроде бы я ее не выбросил.

– Не могли бы мы взглянуть на сумку?

– Мне надо в Бутширку с грузом, но мы успеем.


Мама научила меня вязать. Набирать петли на спицы, протягивать шерсть сквозь каждую из них и так, пока ряд не закончится, тогда я переворачивала работу и начинала снова, и снова, и снова. Чулочная вязка, косички, кружево, это было просто чудо какое-то. Длинная нить из клубка могла изменить форму и свойства и стать чем-то совершенно иным, и самое замечательное заключалось в том, что именно я делала это, целиком и полностью совершала превращение, я сама творила волшебство.

– Получается, я чуть ли не Бог, – говорила я.

Мама смеялась надо мной, это было в ту пору, когда она еще могла смеяться, но потом она прекратила смеяться, а я перестала быть Богом.


– Под домкратом?

Шюман недоверчиво посмотрел на кожаный портфель, который Анника положила на его письменный стол: светло-коричневый и пыльный, немного отдающий машинным маслом.

– Вальтер убедил Абдуллу Мустафу расстаться с ним, – сказала она.

Шюман бросил взгляд сквозь стеклянную стену. Практикант сидел на месте Берит Хамрин и манипулировал со своим мобильным телефоном, с головой уйдя в это занятие.

– И он пролежал в гараже?

– Уже скоро двадцать лет, – подтвердила Анника.

– И что в нем?

– Ты можешь открыть и посмотреть, – предложила она.

Шюман на несколько мгновений сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, потом потянулся к сумке, открыл латунный замок и поднял крышку. Он осторожно засунул руку внутрь и достал первое, что нашел: тонкую папку-скоросшиватель. Его пальцы дрожали, когда он открыл ее.

Сверху оказалась свадебная фотография.

Боже праведный, на ней была она, настоящая Виола, улыбающаяся молодая женщина с прической 60-х годов, в коротком белом свадебном платье, и жених в модном для той поры костюме, с шикарными бакенбардами. Он сглотнул комок в горле.

– Я полагаю, это Виола и ее муж, – сказала Анника Бенгтзон.

Шюман высморкался.

– Улоф Сёдерланд, – произнес он хрипло. – Они поженились молодыми, как только вышли из подросткового возраста. – Он перебирал бумаги медленно, чуть ли не затаив дыхание.

На следующем развороте – двое детей смеялись, смотря в камеру: мальчик-блондин в вязаных брючках на подтяжках и рыжеволосая девочка с бантом в волосах и в платье с вышивкой.

Шюман глубоко вздохнул и даже закашлялся.

– Хенрик и Линда, – сказал он.

Дети Виолы Сёдерланд родились с интервалом в год, им, вероятно, было сейчас около сорока пяти.

Он перевернул лист снова. Там находились другие фотографии обоих детей, на берегу и у рождественской елки, школьные проездные билеты, девочка верхом на лошади, мальчик в очках для плавания на пьедестале, студенческие снимки. Всего в альбоме оказалось около двадцати карточек. Ему понадобилось протереть глаза, когда он закончил с ними.

– Фотографии отобраны очень тщательно, – заметила Анника.

Он кивнул:

– Она всегда брала детей с собой, когда куда-то уезжала.

Он достал следующий предмет из сумки. Сейчас рука уже почти не дрожала.

Пара детских башмачков, белых, с розовыми шнурками.

Девочки наверняка. Она ведь была старшей, первая обувь первого ребенка.

Следующий предмет: пачка писем, обвязанных красной лентой.

– Я прочитала несколько из них, – сказала Анника. – Любовная переписка Улофа и Виолы, когда они еще учились.

Он прикоснулся к письмам, отложил их в сторону.

Полиэтиленовый пакет с двумя прядями волос, белой и рыжей. Шюман потрогал их через пластик, они заскользили под его пальцами. Он обвел взглядом предметы, лежавшие на его письменном столе. Что бы ты взял с собой из горящего дома?

– Здесь есть еще одна вещица, – сказала Анника.

Шюман перевернул сумку вверх дном. На поверхность стола упал кожаный бумажник непонятного цвета. Он потряс портфель, заглянул в него, пощупал подкладку: там имелся внутренний карман, но он оказался пустым.

Шюман почувствовал, как у него в животе закололо от любопытства. Неужели это все?

Он взял кошелек и понюхал его, а чего он, собственно, ожидал? Только что сделанную фотографию и листок с ее нынешним адресом?

– Он, вероятно, пролежал какое-то время в воде или оказался где-то во время пожара, – сказала Анника.

Шюман внимательно изучил бумажник, судя по модели, принадлежавший мужчине. Кожа была в каких-то коричневых пятнах, и ее явно сушили. Он открыл его. Там лежали деньги, несколько пятикроновых купюр с Густавом Вазой на одной стороне и глухарем на другой, десятикроновые с Густавом IV Адольфом, одна сотенная с Густавом II Адольфом, все выпущенные несколько десятилетий назад и полинявшие с одного конца. В одном отделении лежало водительское удостоверение из 70-х годов, с красной гербовой маркой с номиналом тридцать пять крон и фотографией красивого мужчины с закрывавшими уши волосами. В нем стояло имя Улофа Оке Сёдерланда.

– Виола была вдовой, – сказал Шюман. – Ты знала это?

Анника Бенгтзон покачала головой. Он посмотрел на снимок молодого мужчины, в его нижнем левом углу красовалась печать, закрывавшая часть подбородка.

– Ее муж погиб в автомобильной аварии, когда дети были маленькими. Перед нами, скорее всего, его бумажник.

– Она так и не вышла замуж во второй раз?

У Улофа Сёдерланда были челка и пухлые губы, его глаза смотрели не в камеру, а на что-то находившееся сбоку от него. Пожалуй, бумажник лежал в его внутреннем кармане, когда он погиб.

– Нет.

– Ты понимаешь, на что это указывает? – спросила Анника. – Все вещи, оставшиеся в машине?

Он сложил вместе водительское удостоверение, засунул его назад в бумажник, собрал вместе все предметы и убрал их в портфель.

– По-моему, сумка говорит о многом, – сказал Шюман и закрыл латунный замок. – Виола спланировала свое бегство, и она не собиралась возвращаться. И прихватила с собой свои самые любимые реликвии и спрятала в таком месте, где никто не смог бы их найти.

Анника кивнула:

– Правильно. Но она не забрала их, оставив машину.

Он положил портфель в центре стола, ничего не ответил.

– Она планировала жить, – сказала репортерша, – но, по-моему, потерпела неудачу.

Мысли хороводом закружились в голове Шюмана: а вдруг он действительно ошибся? И она лежала где-то мертвой все это время?

Анника Бенгтзон заерзала на стуле:

– Трудно пытаться работать с подобным, не получив всех предпосылок.

У Шюмана пересохло во рту.

– О чем ты?

Ее глаза сузились.

– Тебе не обязательно рассказывать, кто был твоим источником информации. Только как все произошло, когда ты получил исходные данные.

Он закрыл глаза, увидел перед собой мужчину, с которого все началось: жидкие волосы пепельного цвета, немного неровные зубы, круглый живот.

– Я действительно не знаю, как его звали, – сказал Шюман. – Он так и не представился. Сообщил мне сведения с условием, что я никогда не расскажу, каким образом получил их.

– И ты пообещал.

Он глубоко вздохнул:

– Да, пообещал. Но сейчас я нарушаю обещание.

– И что он сказал?

– Все. Машина, подкладка, Каймановы острова, все без исключения.

– И фотография с автозаправки?

Шюман опустил глаза в пол. Ощущение полной капитуляции тяжелой ношей навалилось на него.

– И фотография с автозаправки, – подтвердил он.

– Там стоит человек справа от нее, в светлой куртке, это был он?

– Я не знаю. Возможно.

– Ты знал, что автомобиль нашли у русской границы? – спросила она.

– Ну да, – кивнул Шюман, – но я не мог подтвердить эти данные. Машину уже сдали в металлолом, когда я делал программу. По утверждению Абдуллы Мустафы, он не ведал, что случилось с ней, поэтому и не стал обнародовать данную информацию.

– Он продал автомобиль дважды, – сказала Анника. – И ужасно боялся, что совершил таким образом какое-то нарушение, и его могут выслать из Швеции.

Шюман почувствовал на себе ее пристальный взгляд.

– Ты понимаешь, что тебя, возможно, втянули в некую игру, – сказала она.

Это был не вопрос, а констатация факта.

Он поднял на нее глаза.

– В те годы Виолу Сёдерланд искали очень активно, не так ли? – продолжила Анника. – Дамочка ведь задолжала государству кучу налогов. А может, полиция вышла на настоящий след? И кому-то это не понравилось? Могла ли твоя программа стать способом, заставившим власти искать не в том месте?

Такая мысль, естественно, когда-то приходила ему в голову. Он ведь не вчера родился. Но своими логическими выводами успокоил себя: если бы кто-то захотел заставить власти прекратить охоту за Виолой Сёдерланд, то они убедили бы его, что она мертва, а не жива.

Анника Бенгтзон поднялась и положила руку на портфель.

– И что нам делать с этим?

Он остался сидеть в кресле, вцепился в подлокотники пальцами.

– А ты как считаешь?

– По-моему, нам надо связаться с детьми Виолы и спросить, не хотят ли они получить его. Или отдадим портфель полиции?

От обоих вариантов его как током ударило. Он резко вскочил с кресла.

– Только не полиции и не детям Виолы! – крикнул он. – Это же все из-за них, они говорят, что я сделал программу с целью лишить их мамочкиного наследства! Ты знаешь, что они утверждают сегодня? Я якобы спровоцировал выкидыш у Линды, убил ее ребенка!

Анника посмотрела на него сузившимися глазами.

– Я не видела, чтобы они где-то высказывались, – сказала она. – Пожалуй, не они стоят за всем этим. Это дело рук некоего безумца. Кстати, его зовут Ларс.

Шюман тяжело задышал.

– Ларс? Его зовут Ларс? Откуда, черт побери, ты это знаешь?

Анника перегнулась через его письменный стол:

– Он звонит всем твоим источникам информации и представляется. И как подобное соответствует твоему заявлению Агентству новостей, что вся эта история – чушь?

Томас закрыл глаза на секунду, потом снова посмотрел на нее.

– Я знаю, что мне следовало сделать это более профессионально.

Анника подтолкнула портфель Виолы к нему по поверхности стола.

– Тебе решать, что с ним делать.

Она вышла через стеклянную дверь и тщательно закрыла ее за собой.


Анника села за письменный стол, достала ручку и блокнот и позвонила на прямой номер комиссара К.

– Бенгтзон, – проворчал он, ответив, – ты не доставала меня целую вечность, я уж подумал, что ты ушла на покой.

– Я уже большая девочка и справляюсь сама, – сказала она. – Ты очень занят?

– Я не собираюсь ни черта говорить о Норе, – буркнул он.

– Мне наплевать на Нору. Меня интересует другая исчезнувшая женщина. Ты помнишь Виолу Сёдерланд?

– «Шпиль Золотой башни»? И что там с ней?

– Ты, случайно, никаким боком не отметился в ее поисках?

Комиссар расхохотался:

– Я не так вездесущ, как, возможно, ты вообразила. Нет, Бенгтзон, двадцать лет назад я был старшим дежурной смены в Сёдерорте и никогда не имел никакого отношения к Виоле Сёдерланд.

Анника постаралась говорить как можно мягче и жизнерадостнее:

– Но я думаю, ты, пожалуй, смог бы проверить, что произошло в том случае? Если не слишком загружен делами, конечно…

Комиссар посмеялся еще немного. Она ясно представила, как трясется его голова и он чешет себе живот.

– А разве не твой шеф рассказал народу, куда она подалась? – сказал он. – Разве она не перебралась в Россию?

– Все так и выглядело, – сказала Анника. – Сёдерланд тщательно спланировала свое бегство, купила автомобиль так, что этого никто не знал, поменяла имя за год до того, как отправилась в путь, позаботилась о втором паспорте, привезла наличку с Каймановых островов, зашила деньги в одежду, упаковала сумку с самыми дорогими ее сердцу реликвиями, и куда-то, вероятно, она все-таки отправилась, что-то вы ведь, наверное, слышали за все эти годы. Не так ли?

Комиссар молчал на другом конце линии. Анника могла слышать его дыхание.

– Она поменяла имя? – спросил он наконец тихим голосом.

Анника перелистала к началу свои записи.

– Она добавила свою девичью фамилию и поставила первым промежуточное имя. Виола Сёдерланд стала Харриет Юханссон.

– А что касается ее второго паспорта?

– Она написала заявление о краже старого и получила новый. Его-то она и оставила дома, когда сбежала, но старый все еще замечательно функционировал бы, пока его не проверили бы по шведским регистрам.

Она слышала, как комиссар напечатал что-то на компьютере.

– Послушай, Бенгтзон, – сказал он. – Не могла бы ты повторить кому-то из наших оперативных аналитиков то, что сейчас рассказала мне, о Виоле Сёдерланд, тогда я посмотрю, сможем ли мы помочь тебе каким-то образом. Что ты думаешь об этом?

Анника чуть не потеряла дар речи от неожиданности, это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Что ты задумал?

– Кто, я?

Она выпрямилась на стуле.

– Ты никогда так легко не сдавался.

– Один из наших аналитиков позвонит тебе после обеда.

Потом он положил трубку.

Анника еще какое-то время сидела ошарашенная с трубкой в руке.


Нина прождала двадцать минут на улице перед виллой в Викингсхилле, когда Кристина Лерберг наконец подъехала на своем «ниссане-микра». Она не без труда вылезла из машины и, судя по складкам около рта, сильно нервничала.

– Как хорошо, что нам удалось так быстро встретиться, – сказала Нина, подошла и поздоровалась. – Я могла бы приехать к тебе на работу…

– Мы сейчас занимаемся бюджетом, – сообщила Кристина Лерберг коротко.

Она вытащила ключи из сумочки, пока быстро семенила к дому. Ее хорошо подстриженные волосы взлетали над воротником при каждом ударе каблуков о землю.

– Могу я угостить тебя чем-нибудь? – спросила она, не глядя на Нину.

Потом зажгла свет в прихожей, повесила на вешалку пальто и почистила его несколькими быстрыми движениями платяной щеткой, сняла сапоги и, надев домашнюю обувь, сразу же направилась на кухню.

– Спасибо, не надо из-за меня беспокоиться, – сказала Нина, разувшись, и осталась в одних носках.

– А я налью себе вина. – Кристина наполнила бокал из стоявшей в холодильнике коробки, села к кухонному столу и одним глотком опустошила его чуть ли не наполовину.

Нина расположилась напротив нее и незаметно положила на стол мобильник, включенный на запись в режиме диктофона.

– Я слышала, социальные службы позаботились о детях, – сказала она и проверила, фиксируется ли ее голос в памяти гаджета.

Кристина Лерберг разгладила складку на скатерти.

– Мне сейчас совершенно некогда заниматься ими, – пожаловалась она. – У меня ужасно много работы.

Нина не знала, говорила женщина о ближайшем будущем или о достаточно протяженном промежутке времени, и поэтому воздержалась от ответа.

– Ингемару ведь хуже, – продолжила Кристина. – Они даже не знают, очнется ли он снова.

– Я в курсе, – заметила Нина.

Кристина кивнула самой себе.

– Кто знает, что там Господь запланировал, – вздохнула она. – Вы нашли его?

Нина промолчала, не поняв вопроса. Кристина пояснила:

– Ну, того, кто сделал это?

– Нет еще, но мы проверяем несколько версий. Именно поэтому я попросила о новой встрече с тобой.

Нина достала маленькую записную книжку из внутреннего кармана и прочитала вслух:

– Пятница, 3 мая. Ты помнишь, чем занималась в тот день?

Ее собеседница сидела неподвижно, закрыв глаза. Она не притронулась к бокалу с вином после первого глотка.

– У меня выходной по пятницам, – пробубнила она, – значит, я, скорее всего, находилась дома… – Она немного сползла на стуле. – 3 мая, это же две недели назад? Тогда я присматривала за детьми. Ингемар находился в деловой поездке, а Нора в Сёдерской больнице из-за своей шитовидки.

Нина внимательно посмотрела на женщину, та казалась искренней. И она поверила в то, что сказала Кристина.

– Ты обычно заботишься о детях в таких случаях?

Женщина кивнула снова:

– Я стараюсь помогать, если у меня есть возможность. И действительно люблю этих детей, можешь не сомневаться…

– Как часто подобное бывает?

– Когда они под моей опекой? Раз в месяц примерно и еще иногда во второй половине дня, если Норе надо заниматься отчетностью… Она же ведет всю бухгалтерию в фирме Ингемара и невероятно дотошна, у нее на это уходит много времени…

– Она часто бывает занята целый день?

– Из-за щитовидки ей приходится периодически ходить на стимулирующее тестирование, а это не самая приятная процедура, у Норы обычно возникает необходимость потом отдохнуть, что может прилично затянуться, но, естественно…

– Ты рассказывала раньше, что Нора очень заботится о своей семье, о детях и доме…

Кристина Лерберг на несколько секунд закрыла лицо руками, потом выпрямилась и вызывающе посмотрела на Нину:

– Мы все стараемся изо всех сил.

Она восприняла последний вопрос как критику. Нина попыталась сохранить нейтральное выражение лица и не разозлиться.

– Ты уверена, что Норе никто не помогал по дому?

– Абсолютно, – сказала Кристина. – Ингемар никогда не позволил бы этого. Мне тоже никто не помогает с уборкой, с какой стати? Это же привилегия – иметь дом, и очень приятно самому о нем заботиться.

Она подняла свой бокал с вином, но лишь пригубила. Нина перевернула листок в блокноте.

– Дети, следовательно, проводят у тебя достаточно много времени, – констатировала она. – Чем они обычно занимаются, когда находятся здесь? Они любят рисовать?

Кристина кивнула:

– О да, особенно Исак. Он по-настоящему талантлив.

– Не могла бы я взглянуть на его рисунки?

Женщина удивленно посмотрела на Нину:

– Зачем?

– Ты, наверное, не хранишь их.

Кристина торопливо поднялась.

– Само собой, храню, – сказала она и покинула кухню решительным шагом.

Нина последовала за ней к ведущему в направлении спален темному коридору.

В конце в комнате слева находились кроватка для новорожденных и двухъярусная кровать. В ее меблировку также входил стоявший посередине комплект маленькой детской мебели из покрашенного в красный цвет дерева и приютившийся у окна старый письменный стол с ящиками и закрытой листом пластика столешницей.

– Что ты хочешь увидеть? Последние рисунки Исака?

– А также его мелки, – сказала Нина.

Кристина подошла к письменному столу и выдвинула верхний ящик. Она достала оттуда коробку с мелками, тонкую стопку ярких цветных рисунков и положила все на стол. Нина взяла коробку, Winson & Newton oilbars, пятьдесят миллиметров.

– Мелки покупала ты или Нора?

Кристина посмотрела в сторону кроватки для новорожденных:

– Я.

Нина положила на стол коробку и взяла верхний рисунок. На нем были изображены трое детей и маленький ангел. Кристина встала рядом с Ниной и улыбнулась едва заметно.

– Он невероятный фантазер, постоянно болтает, когда рисует. Это он, его брат и сестра и их ангел-хранитель. – Она потянулась за другим рисунком. – Это я, – сказала Кристина и показала на улыбающуюся фигурку в костюме и туфлях на каблуках.

– Ангел-хранитель, – повторила Нина и взяла предыдущую картинку. – Кто это?

Кристина улыбнулась чуть шире:

– Исак сильно и искренне верит в Бога, хотя еще маленький, и у него, брата и сестры есть собственный ангел, он говорит, что ангел охраняет их, когда они спят.

– Он обычно забирает рисунки домой?

Глаза женщины наполнились слезами.

– Он очень хочет заслужить похвалу мамы и всегда берет домой подарки для нее.

Нина кивнула и осторожно улыбнулась Кристине Лерберг:

– Спасибо, что ты нашла время для меня. – Она показала на рисунок в своей руке. – Могу я оставить его у себя?


Оказавшись в своем автомобиле, Нина с помощью телефона нашла через Гугл Winston & Newton oilbars. Потом бросила последний взгляд на коричневый кирпичный дом. Кристина Лерберг двигалась за занавесками кухонного окна. Нина завела мотор и тронула машину с места.

Она как раз успела выехать на ведущую к Стокгольму автостраду, когда зазвонил ее мобильник. Нина сунула наушник в ухо. Это был комиссар.

– Как у тебя дела? – спросил он.

Нина держала руль двумя руками и смотрела прямо вперед.

– Детский рисунок, который нашли у жертвы из Крок-трескена, возможно, был нарисован дома у Кристины Лерберг, – сообщила она. – Материал, во всяком случае, сходится. Она купила мелки на основе масляных красок очень высокого качества, точно как констатировали эксперты в случае с рисунком, обнаруженным на месте преступления. В интернет-магазине они стоят семьсот крон за комплект из двадцати штук…

– Ого, – сказал комиссар. – У тебя есть что-нибудь для сравнения?

– Ну да, – подтвердила она.

– Какие-то еще новости? – спросил комиссар.

– Нора обманывала свою золовку, говоря, что ходит в Сёдерскую больницу на стимулирующее тестирование щитовидки раз в месяц.

– Обманывала?

– Нет такой процедуры. Есть нечто подобное под названием ТРГ-стимулирующий тест, который косвенно имеет отношение к щитовидной железе, но это вовсе не процедура, и он не выполняется регулярно… Нора якобы очередной раз проходила его в прошлую пятницу.

– Тогда она на день летала в Цюрих, – сказал комиссар. – Очень интересно. Но у меня к тебе другое дело, из-за него я, собственно, и звоню. Ты знаешь Аннику Бенгт зон из «Квельспрессен», не так ли?

Нина крепче вцепилась в руль.

Ну да, именно так обстояло дело.

– Я хочу, чтобы ты позвонила ей. У нее есть интересная информация относительно одного случая двадцатилетней давности, на которую, пожалуй, стоит взглянуть повнимательнее.

У Нины похолодело в груди: что она сделала не так? Почему ее отстраняют от истории с бывшим политиком? Волна разочарования захлестнула ее, она даже закашлялась. Ничего не поделаешь, не она руководила работой и распределяла ее.

– Кому я должна передать Лерберга? – спросила она коротко.

Шеф рассмеялся на другом конце линии.

– Нина, – сказал он, – не будь такой мнительной. Тебя никто не выводит из игры. И я разрешаю тебе нарушить тайну следствия, когда будешь разговаривать с Бенгтзон. Она, конечно, журналюга, но умеет держать язык за зубами. Решай сама, расскажи, что сочтешь нужным, о случае Лерберга.

И он отключился.

* * *

Томас смотрел в Интернете прогноз погоды, чувствуя, как ужас все крепче сжимает его в своих объятиях.

К выходным дожди должны были прекратиться, а потом ожидалось солнце и двадцать градусов тепла. А значит, все люди в городе смогли бы ходить по улицам и купаться в его лучах, улыбаться, махать голыми руками, без перчаток.

У него в голове не укладывалось, что он будет таскаться со своим крюком в одежде без рукавов. Как бы это выглядело, если бы он сидел на покрывале в парке в свитере с длинными рукавами (рубашки ведь у него не получалось застегнуть одной рукой, именно поэтому он носил футболку под пиджаком), когда все другие щеголяли бы голым торсом?

Желчь подступила к горлу.

Судя по всему, ему предстояло прокуковать дома до сентября, когда дождь и холод вернутся всерьез, прятать себя и свою покалеченную конечность от света и тепла, всяких лицемеров и придурков.

Хотя, конечно, прохладно и даже по-настоящему холодно по вечерам становилось уже в июле и августе, тогда можно было бы надевать спортивную куртку, да и свитер тоже.

Он закрыл прогноз погоды и уставился на фоновую картинку экрана, утонул в ее синеве, смотрел на нее, пока изображение не начало расплываться перед его глазами, и тогда заметил, что плачет. Но он даже не попытался противостоять нахлынувшим на него эмоциям, знал ведь из предыдущего опыта, что боль рано или поздно сама уйдет, еще немного побередив душу.

Он не вернулся на работу после встречи в Государственной криминальной полиции, обессилел, попав под обстрел женских взглядов. Сексуальная блондинка и шатенка с внешностью фотомодели (последняя, кстати, явно таращилась на его крюк) вряд ли могли представить, какой эффект произвели на него.

Томас вытер слезы правой рукой. Крюк покоился на бедре.

Он медленно поднялся из-за компьютера и пошел на свою давно требовавшую ремонта и отвратительно обставленную кухню. Ему следовало заглушить остатки боли и пришедшее ей на смену раздражение. Слава богу, он никогда не готовил себе сам, это стало бы совершенно невозможно в его нынешней ситуации. В те времена, когда он жил здесь с Анникой, она пыталась стряпать самые примитивные блюда по детским рецептам на старой газовой плите. Ну и вкус у них был! Ему особенно запомнился цыпленок с манго. Боже праведный, какую только дрянь он не запихивал в себя в то время ради спокойствия в доме! Теперь же покупал исключительно горячие деликатесы или блюда, которые разогревал в микроволновке, и это стало, конечно, одним из огромных плюсов его нынешнего одинокого бытия. Качество жизни улучшилось примерно на тысячу процентов за последние полгода.

Он открыл холодильник. У него была там ветчина «Серрано» и клубника, икра уклейки и креветочный салат – еда высочайшего класса. Впрочем, он не испытывал особого голода, вполне мог немного подождать с ужином.

Томас вернулся к компьютеру, обновил сайт погоды – никакой холодный фронт не появился за то время, пока он находился на кухне, синоптики по-прежнему обещали жару и солнце в Стокгольме к выходным.

Немного поколебавшись, он зашел на домашнюю страницу «Квельспрессен», хотя раньше избегал ее. Опасался столкнуться с Анникой лицом к лицу, не будучи готовым к такой встрече, но сейчас, когда уже успел свыкнуться с произошедшим, все проходило хорошо. Порой он даже смотрел ее убогие телевизионные репортажи. Она постарела с тех пор, как покинула его, у нее прибавилось морщин и глаза впали.

Но сегодня она уж точно не правила бал на их странице. Сам главный редактор являлся ключевой новостью дня.


«ОТКРОВЕННАЯ ЛОЖЬ – все факты об исчезновении Виолы Сёдерланд».


Андерс Шюман написал длинную поэму, отрицая свою вину и пытаясь отбиться от всех обвинений, выдвинутых против него в Интернете, и опубликовал ее в собственной газете, добавив к ней кучу фактов в свою защиту, включая целую страницу бессмысленных документов, якобы подтверждавших его правоту.

От раздражения у Томаса зачесалась кожа.

Как эти власть имущие не любят отвечать за свои поступки! Когда кто-то стаскивает с них брюки, они только и могут, что возмущенно надувать щеки и жаловаться. Из любопытства он заглянул на страницу «Света истины» с целью посмотреть, как блогер ответил на атаку. Ого, вот это активность! Сегодня тот опубликовал уже сорок восемь реплик со ссылками на различные средства массовой информации, и комментарии полились рекой. Он (или, точнее говоря, Грегориус) прочитал несколько из написанных другими, вошел на сайт и одобрил их, присвоил им пять звезд, тем самым продемонстрировав свою активность и единодушие с ними.

Потом он вернулся назад и посмотрел собственный позавчерашний комментарий:

«Грегориус:

Андерс Шюман – ханжа!»


Никто не присвоил ему никаких звезд. Ни единой. И никто не удостоил комментарием.

Желчь поднялась к горлу снова.

Шюман, Анника и другие влиятельные люди постоянно находились в центре внимания, а о нем все забыли. Он резким движением вытер нос.

Потом кликнул мышкой на последней реплике «Света истины» и, вдохновленный рвением блогера, написал короткую и ядреную тираду, от которой у других посетителей сайта с гарантией перехватит дыхание от восхищения и омерзения.


«Грегориус:

Андерса Шюмана надо оттрахать в задницу бейсбольной битой. И пусть занозы торчат кровавым похоронным венком у него из ануса».


Сие творение сразу возникло на сайте. Томас почувствовал, как у него участилось дыхание, на душе стало легче, но появились сомнения.

Не перестарался ли он? Не слишком ли это выглядит по-ребячески? Действительно ли слово «анус» уместно в данной связи? Может, ему стоило использовать «задний проход»?

Прошло всего десять секунд, и на его вклад в дебаты уже отреагировали.

Пять звезд.

Потом звуковой сигнал известил о появлении комментария на его комментарий.

«Ha-ha-ha, way to go man! U butfuck him real good!»[1]


В слове buttfuck имелась грамматическая ошибка, но чувства Томаса невозможно было выразить словами.

И они нашли свое физическое выражение в активности у него между ног.


Анника стояла в вагоне метро, зажатая между стопятидесятикилограммовой дамой и подростком-иммигрантом, когда зазвонил ее мобильник. Она с извинениями не без труда извлекла его из сумки, толкнула локтем в голову мужчину, который зло посмотрел на нее, и только потом ей, наконец, удалось ответить.

– Привет, это Нина Хофман, – произнес женский голос на другом конце линии.

Волна воспоминаний сразу нахлынула на Аннику, она внутренне напряглась.

– Привет, – ответила Анника прямо в лицо парню-иммигранту, попытавшемуся отвернуться в сторону, чтобы избежать ее не самого свежего дыхания.

– Я получила задание от комиссара, да, шефа КРС Государственной криминальной полиции, связаться с тобой…

«Судя по тону, Нина явно не в восторге от необходимости разговаривать со мной, пусть и по прямому указанию руководства», – подумала Анника.

– Мне немного неудобно говорить сейчас, – сказала она, пытаясь отвернуться от парня.

Вагон накренился. Всех пассажиров вдавило в угол, где стояла Анника; стопятидесятикилограммовая дама наступила ей на ногу.

– Мы не могли бы где-нибудь встретиться и поболтать в спокойной обстановке? – спросила Нина Хофман.

Анника сделала отчаянную попытку освободить ногу, одновременно она оторвала телефон от уха, и ей удалось чуть-чуть повернуть голову и посмотреть на часы. Она уже опаздывала.

– Мне надо готовить ужин, – сказала она, – поэтому было бы здорово, если бы ты пришла к нам домой.

Нина Хофман колебалась:

– Я предпочла бы…

Аннике наконец удалось освободить ногу.

– Сёдерманнагатан, 40Б, – простонала она. – Я буду дома через четверть часа.

Анника дождалась, пока пока Нина скажет «о’кей», прежде чем прервала разговор, а затем осторожно пошевелила ногой и убедилась, что с ней вроде бы все в порядке.

Она подумала о Нине Хофман. Такая печальная и ранимая с виду, она обладала очень сильным характером. Анника хорошо помнила слова, произнесенные ею, когда она застрелила собственного брата: «Я осталась последней. Кому, как не мне, требовалось исправить все».

Взгляд Анники остановился на девочке лет десяти, прижатой к дверям в конце вагона. Она обнимала рюкзачок, откуда торчала лапа какой-то игрушечной зверюшки. Глаза ее непрерывно блуждали между стоящих рядом людей. И с ней явно не было никого из взрослых. Похоже, девчушка ехала домой из школы или возвращалась от одного из родителей, того, кто, видимо, ушел и оставил другого, обзавелся новой квартирой или любовью. И сейчас она стояла здесь, как крошечная рыбешка в тесно набитой банке, на пути из одного места в другое, чтобы ее родители могли в соответствии со своими представлениями вести полноценную жизнь, где есть любовь, страсть, свобода, самоутверждение, уверенность в завтрашнем дне…

Хотя кого она обманывала?

Ее собственные дети сейчас тряслись в подобном вагоне, и все из-за сделанного ею выбора. Она лишила их нормального взросления с двумя родителями, в настоящем доме, а теперь Джимми горел желанием перебраться в Норчёпинг. Он не говорил этого напрямую, почти не упоминал при ней о сделанном ему предложении возглавить Государственную службу исполнения наказаний, но, насколько Анника понимала, оно совпадало с его желанием. А что это означало для нее? Она не могла перебраться туда с детьми, они с Томасом воспитывали их совместно, и он никогда не согласился бы, чтобы она забрала их в другой город (тот факт, что он все чаще пытался увильнуть от выполнения родительских обязанностей, уж точно не противоречил его властолюбию, скорее полностью соответствовал ему). И какой же выход оставался у нее?

Женщина-великан наступила ей на ногу снова.

– Ой! – воскликнула Анника громко и сердито.

Уже до этого потная и красная, дама покраснела еще больше.

– Извини, – сказала она, опустила глаза и немного сместила ногу в сторону.

Анника сделала глубокий вдох: полная женщина была нисколько не виновата в ее семейной ситуации.

Она могла бы остаться одна в квартире Джимми (нет, ее и Джимми квартире) при отсутствии детей каждую вторую неделю и его постоянном отсутствии. Они, пожалуй, смогли бы видеться по выходным: Джимми приезжал бы в Стокгольм или она в Норчёпинг, это ведь не так далеко, всего какие-то сто семьдесят – сто восемьдесят километров, ерундовое расстояние. И Серена, с ее холодными темными глазами и твердым как камень телом, могла бы находиться там постоянно…

Поезд сбавил скорость. Анника чуть не завалилась на мужчину, которого ранее ткнула в голову локтем. Двери открылись на станции «Медборгарплацен», и люди устремились наружу. Анника присоединилась к ним, хотя для нее было немного ближе добираться до дома, если бы она проехала еще остановку, до «Сканстулла», но ей срочно понадобилось на свежий воздух.

А если она переедет вместе с Джимми в Норчёпинг? И позволит детям постоянно жить у Томаса? Им не требовалось бы совершать не самые приятные поездки на метро в часы пик, они смогли бы ходить в школу пешком и, пожалуй, забегать домой на обед или на переменах…

И встречаться с ними каждые вторые выходные? Немыслимо.

И кому она сделала бы лучше?

Анника поправила сумку на плече и ускорила шаг.


Нина Хофман стояла перед входной дверью и смотрела на прикрепленную к ней табличку. Четыре фамилии, шведские и иностранные, здесь вместе жили люди, посчитавшие такой порядок вещей необходимым для себя (но это, пожалуй, не касалось детей). Семья не всегда означала кровные узы, хотя они тоже могли иметь место, но в первую очередь речь шла об ответственном сознательном выборе индивидов, вовсе не обязательно происходивших из одной части мира.

Она позвонила в дверь. Ее открыла девочка-блондинка со светлыми глазами. Нина сразу же узнала в ее маленьком личике черты красивого правительственного чиновника, которого видела вчера.

– Привет, меня зовут Нина, – улыбнулась она. – Я хотела бы встретиться с твоей мамой.

Девочка сделала шаг назад и крикнула в направлении кухни:

– Мама! Оперативный аналитик здесь.

Потом она быстро исчезла в комнате с левой стороны коридора.

Анника Бенгтзон вышла в прихожую, вытирая ладони кухонным полотенцем.

– Добро пожаловать, – сказала она и протянула руку. – У меня там одна штука в духовке, поэтому не могли бы мы…

Нина сняла куртку и туфли и незаметно огляделась. Квартира произвела на нее впечатление. Она имела стеклянные двери и высокие потолки с лепниной, а в зале прямо впереди Нина заметила балкон и изразцовую печь. Она прошла вслед за журналисткой направо, в довольно тесную и непрактичную кухню. К одной из ее стен был приставлен маленький столик с тремя стульями, покрытый хлопчатобумажной скатертью с узором в виде красно-белых квадратов.

– Хочешь кофе? – спросила Анника Бенгтзон.

– Нет, спасибо, – ответила Нина.

Она расположилась у стола, а репортерша наклонилась и заглянула сквозь стекло в чрево старомодной газовой плиты. Там внутри лежало филе какой-то рыбины. По мнению Нины, она напоминала лосося, а из ее самой мясистой части торчал термометр.

– Честно говоря, я немного удивилась, когда ты позвонила, – сказала Анника. – И обрадовалась. – Она улыбнулась Нине, блуждавшей взглядом по поверхности стола, и села напротив нее. – Я разговаривала с комиссаром после обеда. И он оказался на удивление доброжелательным, пообещал, что кто-нибудь свяжется со мной. Ты в курсе, что у него на уме?

Нина удивленно посмотрела на нее:

– А я поняла так, что ты захотела встретиться с нами, поскольку у тебя есть информация для нас по какому-то старому случаю.

Анника не ответила, она смотрела на свою гостью сузившимися глазами. Нина ждала.

– Я не говорю о вещах, о которых нельзя говорить, – произнесла Анника Бенгтзон тихо. – Если что-то надо обнародовать, я стараюсь довести это до всеобщего внимания. Если нет, все остается у меня.

Нина знала, что это правда, журналистка так никогда и не рассказала никому о случившемся на ферме. Филипп просто пропал, фискальные власти пытались взыскать с него экстренный налог, поскольку он не подавал декларации за последние годы, но никто не заявил о его исчезновении, никто не хватился его. Два человека, составлявшие ему компанию в Марокко, были заочно арестованы по обвинению в мошенничестве с банковскими карточками и считались сбежавшими по этой причине. Никто не думал, что они мертвы. Никто не знал этого, за исключением Нины, Анники и людей с фермы.

– Меня интересовал только один вопрос, когда я звонила комиссару, – сказала Анника Бенгтзон. – О Виоле Сёдерланд. Ты занимаешься ее случаем?

Виола Сёдерланд? Невероятно богатая дама, исчезнувшая сто лет назад? С большими долгами?

– Занимаюсь ли я?.. Нет, с какой стати?

– Я получила задание от моего главного редактора отыскать ее.

Нина посмотрела на Аннику:

– Не самая простая задача…

Анника почесала голову:

– И я хотела узнать, не получил ли данный случай какое-либо развитие за последние двадцать лет, и тогда комиссар пообещал, что кто-нибудь позвонит мне…

Нина втянула носом воздух: на кухне пахло укропом и рыбой.

– Что ты точно сказала комиссару?

Плита издала неприятный металлический звук. Анника встала и устремилась к окошку духовки. Секунду спустя входная дверь открылась, мужской голос крикнул «Привет!», и пол в коридоре задрожал от топота бегущих детских ног.

– Еда готова, – сказала Анника Бенгтзон. – Ты ела?

Нина сразу же пожалела, что приняла ее приглашение.

– Мне не следовало приходить сюда, – сказала она.

– Да прекрати, ты мне нисколько не в тягость, – уверила ее Анника и поставила на плиту продолговатую сковороду, сверху в ней лежали веточки укропа и кружочки лимона. Она посыпала все морской солью и полила медом.

В кухню вошел мужчина, статс-секретарь Джимми Халениус из министерства юстиции. Он был невысокий и коренастый, с каштановыми волосами и вполовину не такой красивый, как Томас Самуэльссон.

– Привет, – сказал он, наклонился и пожал гостье руку. – Джимми.

Нина встала, и оказалось, что она выше его.

– Нина, – представилась она коротко.

– Нина из ГКП, – сообщила Анника и поцеловала мужчину в губы. – Нам надо будет позднее поболтать об одном деле. Не захватишь еще одну тарелку?

Джимми потянулся к шкафчику и достал из него тарелку, бокал и столовый прибор. Мимоходом он прижался к Аннике, сделавшей вид, что она не заметила этого, но его действие не ускользнуло от глаз Нины.

На кухню вошла маленькая девочка-блондинка.

– Что у нас на ужин сегодня? – поинтересовалась она.

– Ты же уже догадалась обо всем по запаху, – сказал мальчик из прихожей.

– Калле не любит лосося, – сообщила малышка Нине.

– Пора есть, – сказала Анника и коленом подтолкнула девочку из кухни. В одной руке она держала тарелку с запеченными овощами, а в другой сковороду с рыбой.

– Давай я помогу тебе, – предложила Нина и взялась за прихватки.

Анника взамен схватила графин с холодной водой с мойки и направилась в находившуюся по соседству столовую.

Старый обеденный стол был накрыт на семь персон с салфетками, бокалами на ножках и тарелками для закуски, на которых лежало что-то вроде салата. Чернокожая девочка с украшенной множеством маленьких косичек головой зажигала массивную люстру из покрашенного в черный цвет металла.

– Я узнаю ее, – сказала Нина. – Она с завода в Хеллефорснесе.

Анника широко улыбнулась, явно чуточку удивленная:

– Действительно. Прямо в точку. Мой папа работал там, он был литейщиком и председателем профсоюза. Это он ее сделал.

Чернокожая девочка ухмыльнулась презрительно, зажгла спичку и положила ее на стол.

– Не клади ее там, – сказала Анника. – Может остаться отметина.

– Это не твой стол, – буркнула девочка, но взяла спичку и ушла с ней на кухню.

Нина заметила складки, проявившиеся возле рта журналистки, девочка не впервые провоцировала ее.

В комнату вошли два мальчика, темноволосый сын Анники с такими же зелеными, как у мамы, глазами и мулат со светлой кожей и черной курчавой шевелюрой. У детей, похоже, не было постоянных мест, и после недолгих споров все расселись кто где мог. Нина оказалась рядом с Анникой.

Закуска была вкусной – классический салат из козьего сыра с рукколой, томатами черри и орехами пинии, приправленный медом и бальзамическим уксусом. Он исчез быстро, все, похоже, были голодны, а потом пришла очередь рыбы. Члены семьи имели традицию рассказывать, что каждый сделал за день, и статс-секретарь упомянул эпизод из своей правительственной работы, а Анника рассказала о том, как просила подозвать к телефону мужчину, который, как оказалось, не так давно умер, дети же говорили о своих одноклассниках и школьной еде.

– А ты, Нина? – спросил Джимми Халениус. – Какие успехи и неудачи выпали на твою долю сегодня?

Все посмотрели на нее: дети чистыми, невинными глазами и Анника с веселой миной. Нина положила на тарелку столовые приборы.

– Я полицейский, – сказала она, но сразу же поняла, что это неправда, и уточнила: – Или оперативный аналитик. Я помогаю полиции ловить воров и убийц.

Детские глаза резко увеличились в размерах.

– Ты поймала кого-нибудь сегодня? – спросила девочка-блондинка.

Нина почувствовала, как улыбка расплылась на ее лице.

– Я пыталась, – сказала она. – Но все не так просто. Они же прячутся постоянно, все эти злодеи и бандиты.

Дети положили на тарелки столовые приборы, повернулись в ее сторону и смотрели на нее, открыв рот.

– Каким был самый жуткий убийца, которого ты поймала? – спросил более темный мальчик.

Нина задумалась. Эти дети явно привыкли иметь дело с довольно сложными словами и событиями. Они без особых эмоций воспринимали разговоры о смерти и трагедиях, вон как внимательно слушали рассказ Анники о разговоре с женой умершего мужчины, он не испугал их.

– Убийцы вовсе не обязательно жуткие люди, – сказала она. – Зачастую они просто одинокие, печальные и сердитые.

– Но расскажи тогда о ком-нибудь, кто не был таким жутким, – попросил сын Анники.

Нина улыбнулась мальчику, он действительно как две капли воды походил на свою маму.

– Однажды я поймала молодого парня, ему было всего двадцать лет. Он убил своего лучшего друга. Они очень много выпили и поссорились из-за чего-то, и этот парень разозлился, взял нож и ударил им товарища. Попал в сердце, и тот умер. Убийца был ужасно печален и очень сожалел о случившемся.

– Нельзя пить так много алкоголя, что теряешь разум, – заметила темнокожая девочка.

Нина кивнула.

– А что у нас на десерт? – спросила дочь Анники.

– Мороженое на палочке, – сказала Анника.

И это явно послужило сигналом для окончания ужина. Дети поднялись все одновременно под скрежет стульев о пол и общими усилиями перенесли грязную посуду на кухню.

– Я позабочусь о ней, – сказал Джимми и открыл посудомоечную машину.

– Мы можем расположиться в кабинете, – предложила Анника Нине.

Она вышла в прихожую, а потом проследовала в маленькую комнату, прятавшуюся за кухней, где когда-то, вероятно, располагалась прислуга. Ее стены были уставлены полками с книгами, папками и отчетами, а большую часть пространства занимал эллипсовидной формы стол с двумя ноутбуками, стоявшими один напротив другого. Анника вытащила себе офисный стул и села.

– Так что же точно я сказала комиссару? – повторила она вопрос Нины, вздохнула и смахнула волосы с лица.

Ее плечи немного поникли, судя по всему, она постоянно находилась в плену тяжелых мыслей, и Нина посчитала, что они не имеют никакого отношения к комиссару и работе.

– Да, что же я, собственно, сказала? Я спросила, принимал ли он участие в поисках Виолы Сёдерланд. Оказалось, что нет, поскольку тогда был дежурным в Сёдерорте, но он знал, что мой главный редактор снял телевизионный документальный фильм о ней, согласно которому она сбежала в Россию.

– Я слышала об этой женщине, – сказала Нина. – Но не видела ее.

Журналистка кивнула:

– Ты же немного моложе меня, но большинство наших ровесников помнят ее, даже если не видели. Виола Сёдерланд стала понятием из разряда 11 сентября или когда «АББА» выиграла Евровидение, хотя немного меньшего масштаба, конечно…

Нина выпрямилась на своем стуле, сама она не сравнивала бы ни группу «АББА», ни Виолу Сёдерланд с 11 сентября, но поняла суть.

– Ты проводила такую параллель для комиссара? – не смогла удержаться от вопроса Нина.

Анника слабо улыбнулась:

– Я напомнила ему факты, касающиеся Виолы Сёдерланд. О том, что она долго планировала свое бегство, купила автомобиль так, что никто не знал об этом, поменяла имя за год до того, как отправилась в путь, позаботилась о втором паспорте, привезла наличные деньги с Каймановых островов, зашила их в одежду, упаковала в одну сумку свадебные фотографии и локоны детей…

Нина подняла руку с целью остановить журналистку:

– Подожди. Она поменяла имя?

Анника посмотрела на Нину, и ее глаза сузились.

– Комиссар тоже спросил об этом. Почему это вас так беспокоит?

Нине понадобилось сделать несколько быстрых коротких вдохов, чтобы взять себя в руки. У комиссара, вероятно, были серьезные причины разрешить ей приоткрыть завесу секретности относительно проводимого ими сейчас расследования.

– Нора Лерберг тоже поменяла имя до того, как исчезла, – сказала Нина тихо. – Она добавила девичью фамилию, Андерссон, и написала заявление о желании заменить свое первое имя на второе, Мария.

Анника Бенгтзон побледнела:

– Когда она сделала это?

– Почти год назад. В декабре прошлого года она заявила в полицию о том, что у нее украли сумку, и там находился паспорт.

Репортерша встала и закрыла дверь в кабинет. Она так и осталась стоять спиной к ней.

– А она не ездила недавно на Каймановы острова?

– Нет, зато слетала в Швейцарию. В прошлую пятницу, в Цюрих, на день. Она лжет своей золовке, утверждая, будто ей надо проходить процедуры в Сёдерской больнице, но взамен занимается совсем другими вещами.

Анника Бенгтзон медленно подошла к столу и села на свой стул.

– Один ее сосед, работающий в Международном валютном фонде в Женеве, летел туда вместе с Норой в самолете несколько раз и видел, как она обедала там в дорогом кабаке. Своим подругам она рассказывает, что ходит на йогу по вечерам в среду, но ничего подобного не делает. И по ее утверждению, слушает аудиокниги, но у нее нет времени на литературу.

Нина замолчала. Журналистка какое-то время сидела, опустив глаза в стол.

– Нора недавно не покупала машину? – наконец спросила она.

– Нет, насколько нам известно, – ответила Нина.

– А она не пользовалась услугами нового портного?

Нина обратила взгляд к окну, попыталась вспомнить утренний доклад Ламии, вроде там речь шла о разовом визите в какое-то ателье? В Эстермальме?

– Да, по-моему, обращалась, – ответила Нина.

– Ты проверяла гардероб Норы?

Нина вопросительно посмотрела на собеседницу.

– Согласно ориентировке, на ней, когда она пропала, были длинные брюки и куртка из плащовки, не так ли?

– Мы не знаем наверняка, это предположение.

– А ты не в курсе, не висит ли мусульманская экипировка в ее гардеробе?

Нина не поняла смысла вопроса.

– Ты имеешь в виду хиджаб?

– Настоящую шаль и юбку до пят и, пожалуй, прямое пальто.

Шали имелись в гардеробе Норы, и длинная юбка тоже, в этом она была почти уверена, и пара старых пальто. Прямых? Трудно сказать.

– С чего ты… Почему ты называешь такую одежду мусульманской экипировкой?

– А ты никогда не пробовала примерить ничего подобного? – спросила Анника. – Повязать голову платком, как делают мусульманские женщины? Тогда сразу же становишься невидимой.

Нет, такого Нина никогда не пробовала.

И что это означало? Автомобили, поездки, имена, паспорта, ложь… Нина почувствовала, как мысли вихрем закружились у нее в голове.

Она взглянула на свои часы, подарок на день рождения от Филиппа, и встала.

– Ты не могла бы прислать мне на электронную почту все детали относительно исчезновения Виолы Сёдерланд? – попросила она. – Все, что тебе известно? А я проверю, не возникало ли у полиции идей, как ее искать.

Анника Бенгтзон тоже встала.

– Приятно было встретиться с тобой снова, – сказала она. – Заходи поужинать с нами, если будет желание. Мы будем рады.

К собственному удивлению, Нина почувствовала, что у нее перехватило дыхание.

– С удовольствием, – услышала она свой ответ.


Вечером небо треснуло. Прорвавшийся в брешь между туч чистый голубой свет залил часть пространства у горизонта. Дети словно с цепи сорвались: мальчишки подрались, а Серена в голос ревела по своей матери. Аннике и Джимми пришлось в срочном порядке наведываться в детские комнаты несколько раз. Только после одиннадцати в спальнях воцарились тишина и покой.

– Мне надо завтра сообщить мое решение относительно новой работы, – сказал Джимми.

Они расположились, прижавшись друг к другу, в углу дивана, плечи Анники покоились на его животе. Она чувствовала, как усиливается давление на ее грудь, старалась ничем не показать, что это ей сейчас неприятно.

– И что ты ответишь?

– А ты как считаешь?

– Тебе это нужно? Ты хочешь стать генеральным директором?

– Да, по-моему.

– И почему?

Она произнесла это тихо и мягким голосом, полулежа в его объятиях. Он погладил ее по волосам.

– Дело не в самой должности и ее названии, и не в зарплате тоже. Мы в министерстве занимались все эти годы исправительной системой, и я точно знаю, чего хотел бы… – Он замолчал.

– Убийцы вовсе не обязательно жуткие люди, – сказала Анника. – Порой они просто одинокие, печальные и сердитые.

Он тихо рассмеялся:

– Хорошая девушка Нина. Откуда ты ее знаешь?

Анника окинула взглядом почти темную комнату.

– Исключительно по работе. Я каталась в ее патрульной машине в Сёдере одну ночь в незапамятные времена, ее и Юлии Линдхольм, а потом я писала об убийстве Давида. Как раз Нина и нашла его, кроме того, нам еще приходилось соприкасаться…

Она не сказала больше ничего, были такие вещи, о которых даже Джимми не следовало знать.

– А как ты сама относишься к этой работе? Стоит мне браться за нее?

Анника сделала глубокий вдох и почувствовала, что вот-вот расплачется.

– Я хочу, чтобы ты сам решил, – ответила Анника, стараясь говорить ровным голосом.

Он взял ее за плечи, повернул так, чтобы видеть лицо.

– Почему ты такая грустная?

– Я не грустная, – сказала она и заплакала.

Джимми привлек ее к себе, гладил ей спину, целовал ее волосы.

Пятница. 17 мая

Первой новость обнародовала «Моргонтиднинген».

Андерс Шюман неподвижно сидел за письменным столом с развернутой газетой и медленно переваривал прочитанное.

«Я убил Виолу», – гласил заголовок.

Чисто с профессиональной точки зрения это можно было истолковать только одним образом: Густав Холмеруд снова показал себя хорошим мальчиком. В конечном счете все сомнения относительно его статуса серийного убийцы удалось развеять. Здесь он и «Квельспрессен» фактически добились победы.

Статью иллюстрировал портрет улыбающегося Холмеруда, одетого в бумажный колпачок, похоже становившийся фирменным знаком этого Худшего Серийного Убийцы Швеции За Все Времена (кем он, собственно, не являлся, даже если говорил правду, ведь пальма первенства по-прежнему принадлежала восемнадцатилетнему санитару из Мальмё, который в конце 70-х лишил жизни двадцать семь стариков посредством того, что поил их очень едким моющим средством). Рядом находилась официальная фотография Виолы Сёдерланд из последнего годового отчета ее фирмы «Шпиль Золотой башни».

Квинтэссенцией текста являлось интервью с адвокатом Холмеруда, где тот рассказал, как его клиент признался в убийстве давно исчезнувшей и разыскиваемой миллиардерши. Он лишил ее жизни в ту самую ночь, когда она пропала из своего дома в Юрсхольме.

«Это преступление преследовало моего клиента уже почти два десятилетия, – сказала адвокат. – Он испытал огромное облегчение, сейчас наконец рассказав правду».

В статье на отдельном поле также приводились истории других женщин, чью смерть Холмеруд уже взял на себя: Сандры, Налины, Евы, Линны, Лены и Жозефины. «Моргонтиднинген» ранее придерживалась нейтральной позиции, ограничиваясь исключительно констатацией фактов и не задаваясь вопросом, насколько можно было верить его прочим признаниям, но сейчас они подали их так, как никогда не делали. Отнеслись к ним со всей серьезностью, ссылались на источники в полиции и следователей, и прокуроров, и адвокатов примерно в такой манере, в какой Хеландер поступал в их собственных репортажах.

А далее, на следующем развороте, находилась статья, ради которой Холмеруда, собственно, и повысили до звания свидетеля, чьи данные не подвергались сомнению. Ее заголовок не отличался особенно жирным и слишком большим шрифтом, но он предрешал его судьбу.

«Документальный фильм Шюмана лжив», – звучало как приговор. А далее привлеченный в качестве эксперта некий высокопоставленный юрист приходил к относительно простому выводу, сводившемуся к тому, что главный редактор Андерс Шюман и уже осужденный серийный убийца Густав Холмеруд не могли говорить правду одновременно, а значит, если Холмеруд честен, то Шюман нет.

Проще не придумаешь.

И сегодня именно Холмеруд считался достойным доверия.

Шюман уставился на собственную фотографию. Ощущение нереальности происходящего затронуло все предметы вокруг него, даже комната, где он сейчас находился, вроде бы стала чуть-чуть иной. Снимок был довольно свежий. Он действительно прибавил в весе. Абсолютная тишина окружала его, он слышал лишь тихий монотонный вой, пронизывавший все его тело до кончиков волос. Шюман посмотрел сквозь стеклянную стену, окинул взглядом свою редакцию. Персонал с невероятной скоростью сновал между столов, как муравьи в муравейнике, кое-где небольшие группы переговаривались вполголоса, некоторые косились в его сторону.

«Моргонтиднинген» обычно придерживалась несколько ханжеской с точки зрения журналистики позиции никогда ничего не критиковать. Все новости весили по-разному. И они нивелировали друг друга. Ранее высказывания Холмеруда считались недостаточно интересными, журналистская принципиальность стоила больше, чем сенсационные заголовки, но новое признание склонило чашу весов в другую сторону.

Статья имела еще один эффект: сейчас любой мог кидать в него камни. Если столь уважаемое издание объявило его виновным, обратного пути не было. Все надежды на то, что это дело каким-то чудесным образом разрешится само собой, рассыпались в прах.

Он перелистал газету до конца, но не смог заставить себя ничего прочитать. Там, помимо отчетов о кровавых беспорядках в Таиланде, имелись статьи о погоде и о том, что громкий судебный процесс над наркоторговцами под названием Playa вступил в свой пятый месяц, а также заметка, где говорилось, что, согласно пока неофициальным данным, статс-секретарь министерства юстиции принял предложение занять пост генерального директора Государственной службы исполнения наказаний.

Он прикинул, что прочитанное означало для него.

Единственное, что ему оставалось сейчас, пока он еще не оказался на краю пропасти, – так это стараться держать удары. Пытаться уклоняться от всей грязи, которая польется на него, пока правлению не надоест терпеть такую ситуацию и оно не выгонит его.

Подобно всем другим, кого «разоблачили» и вынудили подать в отставку.

Его уход в тень коллеги встретили бы с восторгом, но вряд ли их ликование затянулось бы надолго, новый день принес бы новые заголовки, а ему самому пришлось бы до конца дней числиться главным редактором, отправленным на покой из-за промаха, суть которого все уже давно забыли.

Точно как Ингемару Лербергу, оставшемуся в людской памяти исключительно как мухлевавший с налогами политик.

Если он, конечно, не найдет какой-то другой путь. Отступать он в любом случае не мог, жизнь не кино, ее не прокрутишь назад, а на флангах стояли репортеры с остро отточенными мачете.

Существовал только один путь – вверх.

Ему требовалось обзавестись крыльями. Взлететь. Поднять дискуссию совсем на иной уровень. С крыльями он сумел бы перемахнуть пропасть, не рухнуть вниз. У него могла закружиться голова от высоты, порывы ветра бросали бы его из стороны в сторону, но он не разбился бы насмерть. Сумел бы приземлиться, даже если бы, пожалуй, сломал ноги.

Патрик Нильссон неуверенно подошел к его стеклянному закутку – по-видимому, чувствовал себя неловко. Он открыл дверь без стука, остался стоять на пороге.

– Персонал интересуется… – сказал он, явно нервничая. – Профсоюз готовит экстренное заседание, его председатель требует твоей отставки. Что мне сказать им?

Шюман посмотрел на своего шефа новостей, обратил внимание на его усталый взгляд и поникшие плечи.

– Дай мне полчаса, – сказал он. – Потом я хотел бы пообщаться со всей редакцией. И эту встречу необходимо показать в интернет-версии в режиме прямого эфира. Переговори с телевизионщиками, пусть поставят свет и приготовят камеры, качество должно быть таким, чтобы наш материал потом смогли использовать на государственном телевидении. Из других средств массовой информации звонят?

– Постоянно. Твой аппарат отключен, поэтому их соединяют со мной.

– Отсылай всех пока на наш сайт. – И Шюман взялся за телефонную трубку, давая понять, что разговор закончен.

– Как быть с новостями на завтра? – спросил Патрик с нотками отчаяния в голосе. – Что ставить на первую полосу?

Шюман нажал на рычаг телефона и не отпускал его какое-то мгновение, обдумывая ответ.

– Самый продаваемый заголовок года, – сказал он. – «Приближается невероятная жара».

Патрик Нильссон улыбнулся с явным облегчением, закрыл дверь и направился к телевизионной редакции.

Шюман набрал первый номер.


Сейчас нужные файлы лежали в компьютере Нины, всего сорок пять штук. Ламия сделала к ним подписи со свойственной ей скрупулезностью, и того, что кто-то посмотрит кино в неправильном порядке, вряд ли стоило опасаться. Записи с камер наружного наблюдения, на которых на всех станциях вдоль ветки на Сальтшёбаден были запечатлены поезда, отправившиеся из Солсидана в 9.17, 9.37, а также 9.57 в понедельник 13 мая. Именно оттуда сигнал тревоги об избиении на Силвервеген был отправлен при помощи эсэмэски с одного из мобильных телефонов Норы. А значит, сделавший это человек находился на станции или рядом с ней в то утро в 9.26, и Нина хорошо представляла, кого ей надо искать.

Она дважды кликнула на первом файле, и солсиданский перрон занял весь ее экран. Согласно цифрам в левом верхнем углу, запись началась в 9.15. Поезд стоял с открытыми дверями, и люди торопливо заполняли его. Фильм состоял из отдельных нечетких черно-белых картинок, сделанных с интервалом примерно в секунду. В результате все двигались рывками, как в плохом немом кино, но это для Нины не имело никакого значения. Она установила очень медленный режим воспроизведения и получила возможность изучать каждый кадр по несколько секунд и внимательно рассмотреть всех новых пассажиров, прежде чем они исчезали в вагонах. Их было не так много, основной наплыв уже спал. К сожалению, она не могла видеть происходящего внутри вагона. В Стокгольме камеры наблюдения имелись во всех автобусах и в большинстве поездов метро, но только не на пригородной линии в сторону Сальтшёбадена.

Судя по данным на записи, в 9.17 двери закрылись, и электричка тронулась в путь. Перрон опустел. Местные жители, вероятно, знали, когда будет следующий поезд, а именно в 9.37, и платформа оставалась пустой довольно долго. И все это время изображение на экране скорее напоминало фотографию, поскольку ничего не происходило.

Перед Ниной на столе лежала копия рисунка, который она получила от Кристины Лерберг, с самим Исаком, его братом и сестрой и их «ангелом-хранителем». Оригинал отправился к экспертам для сравнения с детской картинкой, найденной на месте преступления около Кроктрескена.

Исак был талантливым художником, он очень старался, создавая свое творение, и большое внимание уделял деталям. Нина хорошо помнила рисунок, где он изобразил Кристину, ее туфли имели правильный цвет и форму каблуков, она обычно носила их дома, когда снимала сапоги.

Нина подтащила к себе копию и внимательно рассмотрела «ангела» Исака. Это была небольшая женская фигурка с вьющимися черными волосами, в широких брюках и свитере. Она явно имела маленький рост и несколько кривоватые ноги, поскольку на рисунке они были изображены вывернутыми наружу, и на них Нина различила нечто напоминавшее тапки, возможно, 34-го размера.

Компания молодых людей появилась на мониторе перед ней, они, похоже, все вместе рассматривали что-то на экране мобильного телефона, поскольку стояли на перроне голова к голове в течение нескольких минут.

Пока Нина не заметила ничего достойного внимания, и ее мысли переключились на другое. На утренней встрече она получила протокол вскрытия тела Карла Густава Экблада и заглянула в него сейчас. Он умер от удушения. Повреждения на его теле были опасными, но не столь обширными, как у Ингемара Лерберга. Судмедэкспертам также удалось выделить ДНК из остатков кожи, обнаруженных под его ногтями. Это открытие пока еще никуда не привело, но Нина почему-то порадовалась тому, что Кагген сопротивлялся, и ему удалось поцарапать убийцу.

В 9.31 прибыл поезд из Слуссена. Немногочисленные пассажиры, покидая его, сразу же поднимали воротники и открывали зонты. Состав остался стоять на станции с открытыми дверями. Молодежь с телефоном вошла в него. Платформа опустела снова. Потом пришла молодая мама с огромной детской коляской, которая застряла в дверях при попытке завезти ее внутрь, доставив мамаше немало волнений. Далее появилась пожилая пара, где муж поддерживал жену, и двое мужчин в плащах с портфелями, разговаривавшие по мобильным телефонам.

В 9.36, перед самым отправлением поезда, на перрон торопливой походкой вышла очень маленькая фигурка и шагнула в последний вагон. Нина остановила запись. Может, это был ребенок? Она сместилась назад на несколько кадров. Там присутствовал тот же человек, просто крошечного роста, сто тридцать, пожалуй, сто сорок сантиметров, одетый в темный наряд. Но это определенно был не ребенок. Нина видела фигуру сзади, но все равно поняла, что перед ней женщина. С черными вьющимися волосами.

Привет, ангел!

Двери закрылись, и поезд тронулся с места.

Нина свернула первый фильм и открыла новый файл: запись с камеры наружного наблюдения со следующей станции по той же ветке, Эрставиксбадет. Две женщины поднялись на перрон независимо друг от друга, они, похоже, обменялись несколькими словами, вероятно, были знакомы. Поезд из Солсидана прибыл в 9.38, женщины вошли в него вместе, но из него никто не вышел.

Нина поменяла фильм.

Следующая станция, Таттбю, минуту спустя.

Вышла пожилая пара, мужчина помогал своей супруге.

Новый фильм.

Типпен, 9.40. Компания молодежи из пяти человек села в поезд, никто не вышел.

Игельбуда, конечная станция, три минуты спустя. Поезд опустел, все вышли, наискосок пересекли платформу и вошли в состав, идущий в направлении Слуссена. Маленький ангел с курчавыми черными волосами мелькнул за женщиной с коляской и сел в средний вагон. Поезд тронулся минуту спустя.

Пальцы Нины дрожали, когда она кликнула на следующем фильме.

Фисксетра, 9.45.

Она как загипнотизированная уставилась на средний вагон. Двери открылись. Темноволосая женщина вышла и быстрым шагом направилась к выходу. При этом она ни разу не повернула лицо в сторону камеры.

Нина испытала сильное разочарование.

Фисксетра. Женщина приехала в самый густонаселенный район Швеции. И как она сможет найти кого-то там? Безликую даму без имени?

Нина закрыла видеопроигрыватель компьютера и посмотрела на пустой экран.

Фисксетра ведь была жилым районом. Туда вряд ли приезжали за покупками или выпить кофе.

Значит, маленькая женщина жила там, и она же отправила сообщение на номер 112 с мобильного телефона, зарегистрированного на Нору Лерберг.

Нина почувствовала, как у нее напряглись плечи. Если ей повезло, то весь фонд сдаваемого в аренду жилья принадлежал одному владельцу. Однако он мог быть распродан, и тогда существовали сотни жилищных кооперативов, не имеющих общего регистра.

Она вошла в Сеть, чтобы проверить, как выглядит ситуация.

Все высотки в Фисксетре состояли из сдаваемого в аренду жилья, и, похоже, всеми ими владел один и тот же хозяин, фирма «Стена Фастигхетер».

Нина сделала глубокий вдох, позвонила на их коммутатор, представилась и попросила соединить ее с кем-нибудь из тех, кто занимается контрактами с клиентами компании.

– О каком районе идет речь? – спросила бодрая телефонистка.

«Стена Фастигхетер» явно было большим предприятием.

Нина уточнила свои пожелания.

– Тогда мы перезвоним тебе в ГКП и убедимся, что ты действительно та, за кого себя выдаешь, иначе не предоставим никаких данных, – сказала телефонистка.

– Ради бога, – тут же согласилась Нина.

Минуту спустя у нее зазвонил телефон. Сотрудник, отвечавший за сдачу внаем жилья в Фисксетре, как оказалось, говорил на ярко выраженном стокгольмском диалекте.

– Никакой Норы Лерберг среди наших жильцов нет, – сообщил он. – Мне очень жаль.

Нина беззвучно втянула носом воздух, удача не могла так быстро повернуться к ней спиной, только не сейчас, где-то наверняка находился другой путь, иной способ достичь цели.

– Мария… – через мгновение сказала она. – Нет ли среди ваших жильцов некоей Марии Андерссон.

– Какого она года рождения?

– Ей исполняется двадцать семь лет в этом году.

Мужчина насвистывал веселый мотив, колотя по клавиатуре своего компьютера.

– Ага, – сказал он. – Мария Андерссон, родилась 9 сентября, это она?

Нина закрыла глаза, откинулась на спинку стула и почувствовала, как приятная истома разлилась по ее телу.

– Да, – подтвердила она. – Какую квартиру снимает госпожа Андерссон?

– Однокомнатную на Браксенгатан, 22, четвертый этаж.

– И как долго?

Мужчина на другом конце линии продолжил свои изыскания в компьютере под аккомпанемент свиста.

– С прошлого июля.

Почти год.

Нина поблагодарила за полученные данные и положила трубку. Мгновение спустя ее телефон зазвонил снова. Неужели стокгольмец что-то забыл?

– Сеньорита Хофман, привет, добрый день, у вас такой голос… Как дела? С вами все в порядке? – услышала она бойкую испанскую речь.

Испанский полицейский говорил таким тоном, словно они были знакомы всю жизнь. Нина почувствовала, как приятное тепло разливается по ее телу.

– Да, сеньор, – улыбнулась она в трубку. – И сейчас, когда я слышу ваш голос, мое самочувствие еще более улучшилось.

Мужчина рассмеялся:

– У меня есть информация для вас. Человек, о котором вы спрашивали, Карл Густав Эверт Экблад, числится единственным владельцем всех пяти фирм, названных вами.

Нина снова испытала разочарование, она надеялась на миноритарного владельца, который скрывается в тени.

– Но вовсе не Карл Густав Эвврт… как произносится его имя? Эверрт? Эвеерт?

– Эверт, – подсказала Нина.

– Но вовсе не он руководит всеми компаниями. Есть некое уполномоченное лицо с правом подписи, имеющее доступ ко всем счетам и осуществляющее все финансовые операции. Это Нора Мария Лерберг.

Нина закрыла глаза на мгновение. Привет! Так, значит, она, Нора, и вовсе еще не Андерссон, имела там все предприятия до того, как вернулась к своей девичьей фамилии. Пять испанских фирм, за которые она платила Каггену, бродяге из Орминге, чтобы он играл для нее роль подставного лица. Кагген служил официальным фасадом предприятий Норы. И за это он получал наличные на алкоголь, жилье и свои сосиски с креветочным салатом и соусом в мягкой лепешке, а она могла спокойно отмывать деньги в его тени.

– У тебя есть адрес этого уполномоченного лица?

– Да, и она записана по тому же адресу, что и владелец.

Он назвал улицу в Новой Андалусии, районе, где были зарегистрированы все пять фирм, и пообещал прислать данные и выписки из регистра по электронной почте.

– Вы обычно куда-нибудь ездите в отпуск, сеньорита Хофман? Не думали ли вы навестить наш солнечный край? У нас очень тепло сейчас, двадцать семь градусов в тени…

Нина поблагодарила дружелюбного и игривого полицейского, положила трубку и опустила руку на рисунок Исака.


Берит Хамрин взяла курс на свое обычное место, катя за собой дорожную сумку. Анника устремилась ей навстречу и заключила в объятия.

– Как там в Осло?

– Дорого.

Вальтер встал со стула, немного смущенный.

– Вальтер Веннергрен, практикант, – представился он и протянул руку. – Извини, что я занял твое место, сейчас же переберусь…

– Нет, сиди, – сказала Берит и сняла пальто. – Я могу пока примоститься с торца стола. Что здесь происходит?

Она кивнула в направлении выпускающего редактора интернет-версии, который сейчас руководил сотрудниками, устанавливающими студийную камеру, микрофон на стойке-журавле и большую электрическую лампу. Туда же через всю редакцию тянулся толстый электрокабель, о который кто-нибудь постоянно спотыкался.

– Шюман собирается пообщаться с народом, – объяснила Анника.

– Наконец-то, – усмехнулась Берит.

В то самое мгновение Андерс Шюман широким шагом вышел из своего кабинета. Он кивнул Берит.

– Мы поговорим о Норвегии после обеда, – изрек он с важным видом, проходя мимо.

– У него и мысли нет уходить в отставку, – заметила Анника тихо.

Главный редактор расположился перед камерой. Он не сел на стол, чем порадовал Аннику, и, обменявшись несколькими словами с редактором интернет-версии, обвел взглядом редакцию.

– Послушайте, – произнес он громко и решительно. – Не могли бы вы уделить мне немного внимания?

На фабрике новостей сразу же воцарилась полная тишина. Персонал медленно и неуверенно, как будто от телевизионной лампы исходило опасное излучение, потянулся в его сторону. Анника, Вальтер и Берит сделали несколько шагов вперед, но остановились на приличном расстоянии.

– Как вы наверняка знаете, – начал Шюман без малейшего намека на волнение в голосе, – в Сети и в ряде изданий меня сейчас обвиняют во всех смертных грехах из-за телевизионного фильма, который я снял восемнадцать лет назад. В этом нет ничего странного. Мы все в нашей отрасли слишком мало контролируем друг друга, а если и делаем это, то зачастую крайне некритично.

Анника вдруг поняла, что не дышит. Она выдохнула и расслабила плечи, поднявшиеся чуть ли не до ушей. Шюман выглядел совершенно спокойным.

– Для меня самого такая проверка всегда означала самоанализ и взвешенный подход к делу, – продолжил он. – Возможно, с какими-то фактами я и мог обойтись иначе, делая мой фильм. Но обрушившаяся сейчас в мой адрес критика, прежде всего, заставила меня задуматься о том, как я работаю сегодня, насколько глубоко мои коллеги и конкуренты анализируют последствия, когда принимают решение о публикации того или иного материала.

– Заметно, что он был руководителем программы на телевидении, – пробормотала Берит.

Анника кивнула. Говоря, Шюман обводил взглядом редакцию и вроде бы, прежде всего, обращался к персоналу, якобы абсолютно не замечая камеру, хотя фокусировался именно на ней. Ведь его слова в первую очередь предназначались не сотрудникам «Квельспрессен», а всем прочим массмедиа.

– Мне понравилось, что остальные средства массовой информации в большинстве случаев скептически и нейтрально отнеслись к появившимся в Сети данным, – сказал он и кивнул, точно мысленно оценивал собственные слова.

– Этого они уж точно не сделали, – шепнул Вальтер.

– Естественно, нет, – также шепотом ответила ему Анника, – но он не может ссориться со всеми, тогда они уйдут в глухую оборону и не услышат, что он говорит, поэтому ему приходится гладить их по шерстке.

– Интернет – замечательный форум для дебатов, и демократии, и свободы слова, – продолжил Шюман немного высокопарно. – Но ответственность издателя за правильность публикуемых им данных несказанно важнее, чем несколько актеров, кривляющихся на этой арене. И по-моему, сейчас есть все основания спросить себя, действительно ли мы относимся к этой ответственности всерьез.

– Чего он, собственно, добивается? – спросил Вальтер.

– Переключить всеобщее внимание на что-то другое, я полагаю, – прошептала Берит.

– Поэтому я не далее как сегодня утром пообщался с представителями министерства юстиции относительно усиления ответственности обнародующих информацию лиц за ее достоверность. Свобода слова дело хорошее, но если человек высказывается публично, должна существовать возможность призвать его к ответу за лживые или неточные слова. Людей надо защищать от угроз и от оскорблений, и это касается в первую очередь не главных редакторов крупных газет, а молодежи на «Фейсбуке», в «Твиттере» и на других общественных форумах, а также некоторых полемистов, спортивных комментаторов и блогеров всех мастей… Это крайне важный вопрос для демократии.

Анника нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Когда же он перейдет к делу? Он не мог долго испытывать терпение людей.

– Если вернуться на время к моей скромной персоне, то я должен признать, что блогер «Свет истины» провел большую работу и хорошо поупражнялся в риторике, стараясь замазать черной краской меня и намерения, двигавшие мною, когда я почти двадцать лет назад создавал телевизионную программу, – продолжил Шюман. – С журналистской точки зрения, однако, его деятельность оставляет желать лучшего. И мы уже сегодня после обеда выложим на нашем сайте много ранее неизвестных данных, касающихся истории исчезновения Виолы Сёдерланд. Мы также обнародуем интервью с несколькими очень близкими Виоле людьми. Это не представляет ни для меня, ни для «Квельспрессен» никакой опасности. Мы всегда готовы отвечать за то, что публикуем, и не может быть никакого сомнения на сей счет.

Он произнес последнюю фразу таким образом, что весь персонал дружно сделал выдох, сам не понимая почему.

– Один вопрос! – крикнул председатель профсоюзной ячейки, который ранее трудился редактором в утренней редакции, но у него случился писчий спазм, и теперь он защищал интересы коллектива на полную ставку.

– Густав Холмеруд взял на себя убийство Виолы Сёдерланд, а это означает, что ты в свое время ошибся, не так ли?

Шюман ответил ему все с той же добродушной миной.

– Да, – сказал он. – Я читал об этом. И хотел бы напомнить тот факт, что именно «Квельспрессен» принадлежало лидерство в освещении его преступлений и признаний, он ведь осужден по меньшей мере за пять убийств и судом первой инстанции, и апелляционным судом. Но мы не прекращаем отслеживать его случай, даже когда приговоры уже вступили в силу, поскольку всегда ответственно относимся к своей работе. И мы самым пристрастным образом проверяем основания для этих отчасти крайне сомнительных судебных решений. Вы в скором времени сможете прочитать об этом в «Квельспрессен» значительно больше.

Анника заметила, как выпрямился ранее сидевший откинувшись на спинку стула Хеландер, он ничего не знал об этом.

Главный редактор явно собрался покинуть свою импровизированную трибуну.

– Еще один вопрос! – выкрикнул профсоюзный лидер.

Шюман спокойно посмотрел на бывшего редактора.

– Ты думаешь уходить?

Шюман заморгал, словно услышал веселую шутку.

– Нет, почему я должен это делать? – пожал он плечами.

Потом он развернулся. Большую лампу погасили. Встреча с народом в прямом эфире закончилась. Главный редактор зашагал в сторону своего кабинета. На полпути он повернулся к Аннике, показал на нее, а потом на свой закуток.

– Черт побери, – зло бросила Анника. – И что ему, интересно, надо?


– Закрой дверь, – сказал Шюман, как только Анника вошла в его кабинет.

Он сидел за письменным столом и читал бумаги, лежащие перед ним. Она закрыла за собой дверь и встала посередине тесной комнаты.

– Хорошая речь, – сказала она. – По-твоему, этого хватит?

– Ненадолго, – ответил он, – но это, возможно, было только начало. У меня есть задание для тебя.

Анника села на стул для посетителей. Только бы это задание не заняло весь день, Биргитта собиралась привести вечером Дестини – девочка должна была провести у них выходные.

– Помимо поисков Виолы Сёдерланд?

– Виола Сёдерланд мертва, – сказал Шюман, не отрывая глаз от своих бумаг, – по крайней мере, если верить этому парню. – Он протянул бумаги Аннике.

Это оказалась распечатка полицейского допроса Густава Холмеруда, где он признавался в убийстве миллиардерши, и данный документ явно не предназначался для посторонних глаз.

– У Хеландера хорошие источники, – констатировала Анника.

– Я хочу, чтобы ты прошлась по всем случаям, за которые осудили Холмеруда, – сказал Шюман. – Я хочу, чтобы ты камня на камне не оставила от приговоров.

Журналистка подняла на него взгляд от распечатки.

Шюман вздохнул.

– Да-да, – сказал он, – я знаю. Ты никогда не верила ему. По-твоему, всех этих женщин убили их друзья или парни. Сейчас у тебя есть возможность доказать это.

– Ты предлагаешь мне стать кем-то вроде Дон-Кихота, в одиночку атакующего судебную систему?

Сейчас Шюман выглядел очень усталым.

– Я совершенно серьезно говорил о том, что касается ответственности. Приговоры в отношении его неправильные. Полиция и прокуратура пошли у нас на поводу, сейчас нам надо попытаться расставить все по своим местам.

«Запоздалые угрызения совести», – подумала Анника и вновь вернулась к бумагам. Холмеруд красочно описал, как он похитил Виолу, задушил ее и утопил в море в месте, которое сейчас не мог показать.

– Ты читала то, что «Свет истины» написал сегодня? – спросил Шюман.

Она покачала головой.

– Линетт Петтерссон и Свен-Улоф Виттерфельд требуют осудить меня за мошенничество, их юридические знания, похоже, мягко говоря, ограниченны. А сам блогер утверждает, что мой документальный фильм спровоцировал выкидыш у дочери Виолы. Другими словами, я и аферист, и детоубийца.

– Ты наверняка смог бы привлечь его к суду. Он переходит все границы.

Главный редактор пожал плечами:

– Среди его данных хватает таких, за которые его можно призвать к ответу, но это только сыграло бы ему на руку. Он жаждет судебного процесса в качестве публичной трибуны, но я не собираюсь давать ее ему.

Анника почувствовала, как ее разочарование возрастает.

– И что, по-твоему, я должна сделать? Добиться пересмотра судебного решения в отношении Холмеруда вопреки его желанию?

Шюман почесал подбородок:

– Ты, пожалуй, смогла бы привлечь его на свою сторону. Заставить отказаться от признаний.

– И какой ему в этом резон? Смерть Лены все равно ведь, наверное, его рук дело, и пожизненное ему в любом случае обеспечено. При этом он попадает в Кумлу, как обычный женоубийца, то есть окажется с очень низким статусом, когда же речь идет обо всех пятерых, он легенда преступного мира.

– То есть ты не хочешь?

Анника беззвучно вздохнула. Само собой, она хотела. Все приговоры требовалось проверить, полицейские провели свою работу из рук вон плохо и подошли к расследованию предвзято, и их неплохо бы призвать к ответу, так же как и прокуроров, не сумевших как следует разобраться в данных случаях.

Прямой телефон Шюмана дал о себе знать.

– К тебе посетители, – сообщил Торе, из охраны.

Анника поднялась, собираясь уйти.

– Я хочу, чтобы ты осталась.

В другом конце редакции она увидела мужчину и женщину средних лет, растерянно озиравшихся.

– Хенрик Сёдерланд и его сестра Линда, – объяснил главный редактор. – Я подумал, что мы должны вернуть им сумку.


Браксенгатан находилась на краю Фисксетры. Весь район являлся частью так называемой миллионной программы, когда в 1965–1975 годах на окраинах больших городов появился миллион квартир по минимально низкой цене со всевозможными социальными проблемами в качестве бонуса.

Нина припарковалась перед гаражными воротами и поднялась по лестнице на уровень, на котором находились подъезды домов. Все здания были пятиэтажными и длиной окола ста метров, с коричнево-белыми фасадами. Нина проходила один подъезд за другим, пока наконец не добралась до номера 22.

Внутри было светло и прохладно, пахло моющим средством для пола. Ее резиновые подошвы неслышно ступали по каменным ступенькам, когда она поднималась по лестнице, и тишину нарушали только звуки, доносящиеся из квартир, мимо которых она проходила: шум работающего телевизора, гул вентилятора, чей-то кашель.

На четвертом этаже Нина остановилась перед дверью с табличкой «АНДЕРССОН». На ней отсутствовала прорезь для почты, а значит, нельзя было открыть ее и заглянуть внутрь, и никакие звуки не долетали наружу. Нина минуту тщетно прислушивалась, пытаясь уловить любые признаки человеческого присутствия внутри, а потом решительно нажала на звонок.

Никакой реакции.

Она позвонила снова.

По-прежнему тишина.

Тогда Нина постучала в дверь.

– Откройте! – сказала громко. – Это полиция!

И позвонила снова, три раза подряд. Звуки в соседних квартирах затихли, остался только шум вентилятора.

Черт, черт, черт.

Она и не думала сдавать назад после того, как нашла это место, и собиралась оставаться здесь, пока маленькая женщина не придет домой, или пока она не окажется на грани голодной смерти и не будет вынуждена выйти за покупками, или пока владельцы недвижимости не явятся и не выселят ее, поскольку та не внесет квартплату.

– Если вы не откроете через десять секунд, я взломаю дверь! – крикнула она.

Замок щелкнул. Ручка опустилась, дверь немного приоткрылась. Нина только сейчас заметила, что она тяжело дышит, и это не имело никакого отношения к подъему по лестницам. Она с трудом удержалась, чтобы не ворваться в образовавшуюся щель, а подождала, пока находившийся внутри человек распахнул дверь полностью и добровольно.

Маленькая женщина с поезда и с рисунка Исака стояла перед ней на пороге: курчавые волосы, немного кривые ноги. Ей было около пятидесяти, и она была одета в темные брюки и коричневую кофту.

– Please, don’t shout in the stairway. Come in, please[2].

У нее был идеальный английский, британское произношение.

Нина шагнула в квартиру, окинула взглядом прихожую: два платяных шкафа, дверь, которая, вероятно, вела в ванную. Она быстро шагнула к ней и распахнула – да, душ и туалет, пусто. Закрыла снова.

– Чем я могу вам помочь? – спросила женщина.

Ее лицо оставалось в тени, но Нина все равно поняла, что та очень напугана. Она быстро прошла в большую комнату, никого другого не оказалось и там. Вероятно, женщина жила здесь одна. Нина узнала свое собственное одинокое жилище. Вдоль длинной стены стояла узкая кровать, у окна стол с двумя деревянными стульями, маленькая кухня рядом с ванной.

– Меня зовут Нина Хофман, я из шведской Государственной криминальной полиции. – Она показала свое удостоверение.

Женщина взяла его и тщательно изучила.

– Как тебя зовут? – спросила Нина.

Женщина вернула ей документ и опустила глаза в пол.

– Ирина, – тихо произнесла она. – Ирина Азарова.

Женщине стоило немало усилий говорить спокойно, она нервно перебирала пальцами пуговицы на своей кофте. Нина посмотрела на нее. Ирина Азарова. Она, скорее всего, приехала с Востока, несмотря на произношение. Вероятно, выросла при какой-нибудь коммунистической диктатуре или сбежала от нее. Похоже, очень уважительно относилась к властям, надо надеяться, даже чересчур.

– У меня длинный список вопросов к тебе, Ирина Азарова, – произнесла Нина громко и строго. – Ты хочешь ответить на них здесь или предпочитаешь последовать со мной в ГКП и сделать это там, в комнате для допросов?

Женщина сжалась и стала еще меньше, ее руки дрожали.

– Пожалуйста, – сказала она, чуть не плача. – Я ничего не сделала. Ничего незаконного.

– Итак, где твое разрешение на работу? – спросила Нина. – Ты же трудилась дома у супругов Лерберг в Сальтшёбадене. И находилась на месте преступления, где нашли очень сильно избитого мужчину. Ты подняла тревогу, связавшись с полицией и службой спасения, послав эсэмэску из района железнодорожной станции Солсидан…

Ирина Азарова села на один из стульев и заплакала. Нина стояла посередине комнаты и смотрела на нее. Людям в принципе никогда не приносили радости нежданные визиты полиции, но этот приступ рыданий выглядел чрезмерным. Скорее всего, речь шла о вырвавшейся на свободу реакции на что-то другое.

Она позволила женщине поплакать несколько минут, прежде чем заговорила снова, тише и более мягким тоном.

– Мы же просто можем поболтать немного, – сказала Нина, – и возможно, этого окажется достаточно. Как тебе такой вариант?

Женщина выловила носовой платок из кармана кофты, осторожно высморкалась и кивнула. Нина села на другой стул. Свет попадал внутрь сквозь единственное окно, на столе рядом с ним лежало начатое вязанье из розовой пряжи.

– Что это будет? – спросила Нина.

Ирина взяла рукоделие и сунула его в стоявший на полу пластиковый пакет, где лежало множество клубков с шерстью.

– Это для девочки, – сказала она, – малышки Элизабет.

Младшей из детей Норы.

– Как долго ты работала у Норы Лерберг? – поинтересовалась Нина и положила на стол включенный на запись в режиме диктофона мобильный телефон.

Женщина глубоко вздохнула:

– Год.

– И что входило в твои обязанности?

Женщина не спешила с ответом, она с сомнением смотрела на Нину.

– Я в курсе, что ты работала там тайно, – сказала Нина. – Нора при каждом удобном случае повторяет, что все делает сама.

Ирина Азарова кивнула:

– Она ведь жена политика, а для политиков очень важна репутация. Являть собой хороший пример для избирателей, служить образцом. Она хотела быть популярной среди местных женщин, чтобы они любили, принимали ее. – Она кивнула, пытаясь придать значимость своим словам.

– Поэтому Нора и наняла тебя выполнять домашнюю работу.

Женщина бросила на Нину испуганный взгляд. Нина постаралась выглядеть как можно более внушающей доверие.

– Расскажи, каков был твой рабочий день, – попросила она.

Ирина Азарова откашлялась:

– Господин Лерберг покидает дом, отправляясь на работу, без четверти девять. В девять Нора уходит с детьми на церковные занятия. Я приезжаю на поезде, который прибывает в Солсидан сразу после девяти, а потом иду по тропинке через лес и подхожу к дому с тыльной стороны, так что никто меня не видит. Попадаю внутрь через кухню и работаю до часу…

– Что ты делаешь в доме?

– Привожу в порядок стол после завтрака, мою посуду, убираюсь, стираю, глажу, пеку печенье и столовый хлеб, готовлю еду к ужину, чтобы Нора потом смогла только разогреть…

– Ты многое успеваешь.

У женщины покраснели щеки.

– Не так уж и много, – сказала она и опустила взгляд в пол. – После обеда я обычно работаю здесь, в квартире. Готовлю на плите то, на что уходит много времени, и приношу с собой к Норе на следующее утро – голубцы, тушеную говядину или оленину, пеку хлеб и печенье тоже…

Она произносила названия шведских блюд на идеальном стокгольмском диалекте.

– И еще вяжешь, – добавила Нина.

Ирина кивнула:

– Нора считает рукоделие очень важным.

– Дети знают, что ты работаешь в доме?

Она вздохнула и кивнула:

– Я оставалась порой после часа, когда у детей послеобеденный сон. Старший мальчик, Исак, видел меня несколько раз. Он очень смышленый. Нора сказала ему, что я ангел, охраняющий их сон. Он разговаривал со мной по-шведски, но я никогда не отвечала. Мне совсем не нравится лгать мальчику. Я не знаю, что он думает обо мне.

– Он и в самом деле считает тебя ангелом, – улыбнулась Нина. – В любом случае так он говорил о тебе.

Судя по ее виду, Ирина сейчас испугалась снова.

– Он рассказывал обо мне?

Нина внимательно посмотрела на нее:

– Ты знаешь, где Нора?

Женщина уперлась взглядом в колени, спрятав лицо от глаз Нины. На вопрос она не ответила.

– Тебе известно что-нибудь о ее иностранных аферах?

По-прежнему никакого ответа.

– Что произошло год назад, когда Нора наняла тебя? Что-то ведь, скорее всего, случилось, ведь раньше она справлялась и с работой по дому, и с бухгалтерией мужа, но внезапно ей понадобилась помощь. Она попала в цейтнот, начала планировать побег и взяла тебя в помощницы…

Женщина неотрывно смотрела на свои руки.

– Откуда ты приехала в Швецию? – спросила Нина.

– Я не уверена, что хочу продолжать наш разговор.

Нина задумалась на мгновение.

– Согласно шведскому закону об иностранцах, ты совершила преступление, работая без соответствующего разрешения, – сказала она. – За такой проступок тебя могут подвергнуть денежному штрафу или даже на целый год отправить в тюрьму, и это если не принимать во внимание тот факт, что ты, вероятно, виновна в избиении Ингемара Лерберга.

Сейчас женщина подняла на Нину глаза, они снова были полны слез.

– Я никогда не встречалась с мужем Норы, впервые увидела его только там, на кровати, – пробормотала она.

Нина поверила ей. Она уж точно не сумела бы нанести такие увечья, у нее не хватило бы физической силы. Зато могла выступить в роли соучастницы, помочь советом или действием: поделиться информацией о привычках и распорядке дня семейства Лерберг или открыть дверь.

– Если ты будешь откровенна со мной, то я не заявлю на тебя, – пообещала она. – Но ты должна рассказать мне все, что тебе известно о Норе Лерберг и ее делах. Согласна?

Женщина кивнула.

Нина не имела права давать подобное обещание, потом ей, возможно, пришлось бы нарушить его, если бы это оказалось необходимым. Или нет?

– Откуда ты?

– С Украины, – произнесла Ирина Азарова очень тихо. – Из Чернобыля. Мой муж умер, но дочери живы. Они учатся в Киеве. Надя будет врачом, Юлиана – адвокатом. Я содержу их.

Нина взглянула на свой мобильный телефон и убедилась, что их голоса по-прежнему записываются.

– Каким образом ты познакомилась с Норой?

– Я выложила в Интернете объявление, что даю уроки языка. Она ответила на него.

– Уроки языка?

– Нора захотела учить русский. Я преподавала русский и английский в Чернобыле, в школе. Это была хорошая работа. А после аварии на атомной станции мой муж принимал участие в ликвидации последствий и тяжело болел с тех пор. Девочки были маленькими, работы не найти. Мы очень бедствовали. Потом муж умер, а дочерям пришло время учиться в университете, и я решила искать работу на Западе…

– Значит, Нора хотела учить русский язык?

Азарова кивнула:

– Я давала ей уроки вечером по средам, так мы начинали. И еще она постоянно слушала аудиокурсы русского языка через наушники. Нора была умная, быстро все схватывала.

– Ты учила ее русскому, а как получилось, что ты стала работать у нее в доме?

– У Норы хватало дел с фирмами. Порой она не спала ночами, не успевала заниматься стиркой и уборкой.

– Ты знала, что это были за фирмы?

Женщина колебалась, но только одно мгновение.

– Она вела бухгалтерию разных предприятий. Я не знаю каких, она никогда не встречалась с клиентами в доме.

Нина вздрогнула:

– А где она встречалась с ними?

– В Швейцарии. Дом находился в полном моем распоряжении в те дни, я меняла занавески, устраивала генеральную уборку.

– Как она вела бухгалтерию? В бумажном виде или с помощью компьютера?

– На компьютерах, их у нее было два. Она работала очень много, каждый день…

Два компьютера. Два мобильных телефона. Два паспорта. Два имени, по меньшей мере три адреса: в Марбелье, Фисксетре и на Силвервеген, а возможно, имелись и другие? Пять предприятий в Испании, а вдруг это не все? Она отмывала деньги, свои собственные? Или чужие? В таком случае чьи? Откуда она получала их?

– Почему? – спросила Нина тихо. – Почему она затеяла все это?

– Она однажды проговорилась, что взяла много в долг.

Нина ждала.

– Взяла деньги, у кого? У банка?

– Я так не думаю.

– Но почему? У фирм Ингемара дела шли хорошо. Нина любила роскошь? Употребляла наркотики? Играла?

Ирина Азарова явно оскорбилась за Нору.

– Ничего подобного. Она была неслыханно экономной и едва притрагивалась к вину. И не играла, я никогда не видела, чтобы она проявляла интерес к игре.

Нина посмотрела в окно. Она видела остроконечные кроны деревьев, а за ними похожие бело-коричневые дома.

Каким-то образом все встало для нее на свои места: Нора заняла не у тех людей. Она занималась отмыванием денег на международном уровне. И в последний год попала в трудную экономическую ситуацию.

Испанские власти ужесточили законы, строительную индустрию постиг коллапс, машина по отбеливанию черного нала начала давать сбои.

Но чьи деньги Нора отмывала? Едва ли собственные, таких средств она не имела. Значит, была смурфом для какого-то международного синдиката, своих кредиторов, пожалуй.

– Я не понимаю, – сказала Нина. – Как она могла влезть в такое дело?

– Она хотела спасти его жизнь.

– Чью жизнь? Ингемара? Но он же не умирал!

– Ему требовалась платформа, чтобы приобрести определенный общественный статус, стать респектабельным.

– А он не боялся, что его разоблачат?

Ирина выглядела смущенной.

– О нет, муж Норы ничего не знает, он не должен ничего знать. Он даже не в курсе, что я работаю в доме. Нора всегда устраивает встречи в Швейцарии, когда он уезжает в командировки.

Нина снова посмотрела на кроны деревьев. Все началось семь лет назад, после ухода Ингемара из политики, после всей писанины в прессе и обвинений в мошенничестве с налогами.

Чтобы стать респектабельным. Боже праведный!

– Тебе известно, где Нора сейчас?

Ирина Азарова покачала головой:

– Я действительно не знаю.

– Она никогда не рассказывала о своих планах бежать?

– Нет, но сказала, что ей, пожалуй, понадобится исчезнуть в один прекрасный день. И была напугана и взволнована, дала мне мобильный телефон, просила отправить эсэмэску, если с ней или с ее семьей что-то случится.

– Исчезнуть?

– Она так сказала.

– Умереть или бежать?

– Я истолковала это так, что она боялась.

– Кого?

– Этого она никогда не говорила.

– Почему она захотела учить русский язык?

– Понятия не имею. Я спросила, но она ответила: «Есть вещи, о которых лучше не знать».

– Какого рода русский изучала Нора?

– Самый обычный. Мы работали по программе языковых курсов для начинающих.

– Никаких специальных терминов? Предложений и фраз, касающихся некоей особой области?

– Нет, ничего такого. Слова, произношение и грамматические правила из учебника.

– Может, у нее был русский работодатель?

Ирина не ответила.

– В доме на Силвервеген нет никакого кабинета, – сказала Нина. – Где сидела Нора, когда занималась своими фирмами?

– На кухне, за обеденным столом.

Это сходилось. Компьютер Норы нашли в отделении рядом со шкафчиком для круп, тот самый, который она использовала при работе с предприятием Ингемара.

– А у нее не было никакого другого места, где она обычно хранила их?

Ирина удивленно посмотрела на нее:

– Нет, с какой стати? В доме ведь нет кабинета, а Ингемар работает по другому адресу.

Могла Нора забрать второй компьютер с собой, покидая дом?

Если верить Кристине Лерберг, она вышла на улицу только в куртке. Ни зонтик, ни сумочку не взяла с собой. Может, компьютер был зашит у нее в подкладку? Не исключено, хотя это выглядело бы не лучшим образом. Но Кристина сама не видела, как уходила Нора, она пересказала слова Ингемара. Если теория Нины и Анники Бенгтзон соответствовала истине, то у Норы где-то по соседству стоял подержанный автомобиль, о котором никто не знал. Она могла спрятать ноутбук в багажнике вместе со старым паспортом и сумкой с наличными. Впрочем, компьютер был постоянно ей необходим, она использовала его каждый день, и было бы непрактично хранить его в машине.

– У тебя есть собственные ключи от дома? – спросила Нина.

Женщина кивнула.

– Не могла бы ты дать их мне?

Ирина Азарова сразу же поднялась, вышла в прихожую и вернулась с ключом, который отдала Нине.

– Ты возвращалась в дом после того, как нашла Ингемара?

– Нет, – сказала украинка. – Могу я задать тебе один вопрос?

Нина посмотрела на нее. Женщина держалась спокойнее, похоже, взяла себя в руки.

– Как ты нашла меня?

Не было видимой причины скрывать.

– На мысль навел рисунок Исака, – объяснила Нина. – Он нарисовал тебя. А потом я нашла тебя на записях с камер наружного наблюдения на Сальтшёбаденской ветке.

Ирина снова сжалась в комок на стуле.

– Да, я выделяюсь среди толпы. Генетическая мутация, это наследственное, я родилась с явным недостатком гормона роста. Слава богу, девочек минула сия чаша.

Женщина улыбнулась мимолетной улыбкой, которая сразу же исчезла.

– Я не могу оставаться жить здесь, – сказала она. – И куда мне деваться? Где я найду новую работу?

Нина взяла со стола мобильный телефон и, выключив запись, сунула его вместе с ключом в карман куртки. Потом протянула женщине визитку.

– Здесь мой прямой служебный номер и номер личного мобильника. Мне наверняка понадобится связаться с тобой, так что позвони и расскажи, куда ты перебралась, чтобы я знала.

Женщина кивнула.

Нина пожала ей руку и покинула квартиру.

Ирина Азарова могла и не позвонить ей, но это не имело большого значения.

Ингемар Лерберг показал, что его пытали двое мужчин, а не маленькая женщина.

И никакой профессиональный заплечных дел мастер или кто-то помогавший ему никогда не оставил бы свои домашние тапочки на месте преступления.


Анника написала текст и сделала телевизионное интервью. Само собой. Она всегда старалась быть в фокусе, приложить руку к самым сенсационным сплетням, показать себя во всей красе.

Томас кликнул мышкой по видеосюжету, и неизвестная ему блондинка заполнила экран. Она сообщила, что ее зовут Линда Вильеберг и что она дочь исчезнувшей миллиардерши Виолы Сёдерланд.

– И не играет никакой роли, жива моя мать или нет, – сказала женщина. – Для меня она мертва уже почти двадцать лет, с тех пор как предпочла покинуть нас без единого слова.

Потом показали сумку, светло-коричневый портфель, который, как сообщалось, содержал самые «дорогие реликвии» Виолы. У Линды Вильеберг глаза были полны слез, когда она перебирала лежавшие там вещи, старые фотографии, пару детских башмачков.

– Мама всегда брала нас с собой, если ездила куда-то, никогда не оставляла… – сказала она, вытирая слезы.

На экране появилась карта Северной Финляндии. Голос Анники сообщил, что автомобиль Виолы нашли на границе с Россией с ключами в замке зажигания через две недели после ее исчезновения. Именно в нем и находился коричневый портфель…

– Что скажешь о данных, которые распространяет блогер «Свет истины»? – спросил голос Анники за кадром.

Линда Вильеберг мотнула головой:

– Я не общалась с этим блогером. Он никогда не связывался ни со мной, ни с моим братом. Я не понимаю, откуда он все это взял…

Томас раздраженно закрыл сюжет. Андерс Шюман все еще не подал в отставку, хотя весь Интернет требовал его ухода.

Дверь Томаса была тщательно закрыта, но он все равно на всякий случай секунду прислушивался к тому, что происходит в коридоре. Потом вошел на сайт «Света истины» и далее в комментарии.

Грегориус стал одним из самых популярных по количеству кликов и одобряемых участников дебатов на странице. Его средняя оценка равнялась четырем с половиной из пяти возможных, свыше трехсот человек кликнули на его реплике и проголосовали за нее. Он почувствовал, как теплая волна распространилась по телу, зародившись в груди, она затопила его целиком.

У него по-настоящему чесались руки, но он не мог рисковать и залогиниться из правительственной канцелярии, это могло привести к ужасным последствиям.

Резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Он быстро нажал на крестик, спеша закрыть сайт, когда Джимми Халениус без приглашения шагнул в его кабинет.

– Привет, Томас, – произнес он тихо.

Томас уставился на своего шефа. Какого черта ему здесь понадобилось?

– В чем… случилось что-то? – спросил он и почувствовал, как язык как будто увеличился во рту.

Статс-секретарь, как обычно, выглядел не слишком презентабельно. На нем были темно-синие брюки, рубашка, но без галстука и на вид не по размеру большой пиджак. Он почесал голову, и его волосы растрепались больше, чем обычно.

– Я не знаю, насколько сильно тебя задели данные, которые циркулируют в средствах массовой информации с самого утра, – сказал он.

У Томаса кровь вскипела внутри, он вспотел, и у него закружилась голова. Он готов был выбить зубы этому ублюдку своим совершенно бесполезным железным крюком. О чем, черт возьми, он говорит? Об Андерсе Шюмане или репортаже Анники?

– Хм, какие…

– Якобы я принял предложение занять пост генерального директора Государственной службы исполнения наказаний. Это не так. Я не принял его.

Томас почувствовал, как струйка пота побежала у него вдоль позвоночника. Нет, ничего такого он не заметил, да и разве это было ему столь необходимо? А может, не в его пользу как сотрудника учреждения говорило безразличное отношение к полемике по данному вопросу?

– Ах, нельзя же объять…

– Переезд Анники в Норчёпинг имел бы слишком большие личные последствия для тебя, именно поэтому я сразу же решил сообщить тебе, что эта информация не соответствует действительности. Чтобы у тебя не возникло вопросов, почему мы держим тебя в стороне от столь важных проблем.

Томас вытер пот со лба. Шеф сделал шаг вперед, словно хотел пожать ему руку, и Томас сразу же понял, насколько липкие сейчас у него пальцы, и быстро положил правую руку на колено рядом с крюком.

– «Свет истины»… – Джимми Халениус кивнул на его монитор. – Ты читал, что пишет этот идиот?

Томас перевел взгляд в сторону компьютера и почувствовал, как сердце замерло у него в груди: ему не удалось закрыть сайт, когда постучали в дверь. Комментарии были перед ним, в том числе тирада Грегориуса, мерцающая зеленым цветом: «Андерса Шюмана надо оттрахать в задницу бейсбольной битой. И пусть занозы торчат кровавым похоронным венком у него из ануса».

Джимми Халениус почесал голову.

– Боже, – сказал он. – О чем только некоторые думают. Грегориус, да, надо же…

Он положил руку на плечо Томаса, приобнял его на секунду и повернулся, собираясь оставить комнату.

– Спасибо, – промямлил Томас. – Спасибо, что ты зашел и рассказал.

Статс-секретарь улыбнулся ему и вышел из кабинета.

Томас почувствовал, как страх пронзил его тело, поднявшись от колен до самого горла, лишил возможности дышать. О боже, подумать только, а вдруг Халениус понял, что именно он…

Дрожащей рукой ему с трудом удалось закрыть сайт.


На противоположной стороне письменного стола стоял компьютер.

Нина застыла в дверном проеме.

Ноутбук напоминал ее собственный, с музыкальной программой «Спортифай», открытой на экране. Нежная музыка лилась из стоявшей снаружи маленькой колонки. Рядом лежала развернутая карта с массой надписей на каком-то азиатском языке.

Джеспер Ву вернулся.

Она сделала глубокий вдох и заставила себя шагнуть в комнату. Осторожно обошла стол, держась на должном расстоянии. Села на свое место, не сводя взгляда с чужого компьютера. Классическая музыка переросла в крещендо, потом наступила тишина.

Боже правый. Он всегда включал «Спортифай» или только когда считал, что он один?

Нина положила ключ от квартиры Лерберга на свою часть письменного стола.

Зачем Норе понадобилось так много денег? На что она занимала? У кого? У кого-то, кого боялась, если верить Ирине. У нее наверняка имелась весомая причина, это не вызывало сомнений, иначе она вряд ли запустила бы сумасшедшую систему международных транзакций.

Фортепианная музыка изменила ритм и характер. Нина посчитала, что узнала ее. Юлия умела играть эту мелодию, она была из фильма с Холли Хантер, за который та получила «Оскара»…

Джеспер Ву не рассердится, если она выключит ее?

Нет, она не могла начинать их знакомство, хозяйничая в его компьютере, это было бы сродни тому, чтобы залезть к нему в коробку с обедом и съесть немного.

Она поправила свой конский хвост.

Для Норы было очень важно, чтобы никто не знал о ее займе или ее транзакциях, иначе ей не требовалось бы прилагать столько усилий для сохранения их в тайне.

Нина откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Музыка стала громче, перед ее мысленным взором замелькали кадры из фильма. Холли Хантер сидела и играла на берегу, а ее дочь, одетая в белое платье, кувыркалась и делала сальто.

Нора учила русский вместо того, чтобы ходить на йогу, и слушала аудиокурс русского языка, вместо последней книги Хеннинга Манкелля. Она каталась в Швейцарию и обратно в ущерб своей щитовидке, наняла человека, чтобы он вязал за нее и готовил еду, имела специальный компьютер для перевода денег и хранила его не в кухонном шкафу, а где-то в другом месте, или, пожалуй, взяла с собой…

– Привет. Ты, вероятно, Нина.

Она вздрогнула и открыла глаза. Молодой человек с длинными, до плеч, черными волосами и в черном костюме стоял, нагнувшись над ней. Она инстинктивно отклонилась назад: он выглядел как один из злых вампиров из молодежного фильма «Сумерки».

– Джеспер Ву, – представился он и протянул руку.

Нина встала и пожала ее. Он оказался одного с ней роста.

– Это мне принадлежит вторая половина твоего письменного стола, – объяснил он.

– Я догадалась, – ответила она.

– Добро пожаловать в ГКП.

– Спасибо.

Нина отпустила его руку. Он обошел письменный стол и сел к своему компьютеру.

– Прошу прощения за музыку, я не знал, что ты сегодня вернешься. Не беспокойся, это не станет привычкой.

– Ничего страшного, – услышала Нина собственный голос. – Я узнаю эту пьесу, она из фильма…

В ту самую секунду, казалось, молния сверкнула в ее голове, поскольку она вспомнила название фильма.

Пианино.


Клавиши вибрируют под моими пальцами, они тоскуют, музыка, которая прячется там, внутри, жаждет вырваться наружу, я слышу, как она взывает ко мне. Я ударяю осторожно по соль первой октавы правой рукой, потом по соль и ми, левая рука отвечает до большой октавы и аккордом до-диез, Седьмой вальс Шопена в до-диез минор, опус 64, номер два, так легко, что никто не слышит, никто не сможет услышать, это все равно ведь никому не сможет помешать. Звуки вырываются на свободу, распространяются по комнате, чистые, непорочные.

Откуда-то сзади раздается крик, а секунду спустя детские ручонки повисают на моей правой руке. «Плохая мама, не играй». Я убираю пальцы с клавиш, крышка с легким стуком опускается на место. «Ты же знаешь, что Исак не любит, когда ты музицируешь, неужели столь необходимо провоцировать его?» У Ингемара очень усталый голос, и я понимаю его. Зачем все это? Я улыбаюсь. «Музыка ведь не профессия. Есть орган в приходском зале, ты же можешь играть на нем? После службы?»

Это сон?

Я не знаю.


Пианино было большое и черное, украшенное инкрустацией и покрытое матовым лаком. С двумя большими подсвечниками из желтого металла, прикрученными с передней стороны, над клавиатурой. Нина осторожно потрогала их, они сидели на шарнирах и поворачивались.

Инструмент был старинный, пожалуй, доставшийся по наследству. Нора очень хорошо играла на фортепиано, Нина читала об этом в нескольких газетах, она собиралась продолжить свое образование по музыкальной части в одном из лучших учебных заведений Швеции, но отказалась от этой мысли, предпочла пойти по экономической линии, хотя и там не доучилась до конца.

Пианино осматривали эксперты, когда обследовали место преступления. Его, согласно выписке из банка, два раза в год настраивал специалист из Ваксхольма. Нина потянулась, почувствовала, как воздух наполнил легкие. В комнате стало еще прохладнее, кто-то, вероятно, отрегулировал отопительные приборы на меньший уровень. Тишина давила ей на барабанные перепонки.

Поверх самого инструмента стояло несколько черно-белых фотографий: мальчик в вязаных брюках на подтяжках и пара новобрачных с прическами 50-х годов. Там лежала стопка нот, Сати и Григ. Нина собрала все эти вещи и положила на стол в гостиной, потом открыла крышку, прятавшую внутренности. Облачко пыли окутало ей лицо. Внутри было ужасно темно. Она зажгла свой фонарик и направила его луч в чрево инструмента. Вниз уходили сотни натянутых струн, прикрепленных сверху к черной чугунной раме. Ниже точек их крепления виднелись восемь десятков маленьких молоточков с обтянутыми войлоком головками. Они выстроились как солдаты, плечом к плечу, в длинную шеренгу, готовые нанести удар, как только поступит команда. Нина нажала на клавишу, расположенную посередине клавиатуры, один из молоточков сразу же пришел в движение, ударил по своей струне, и комната наполнилась чистым звуком. Она сместилась влево и нажала на басовую клавишу. Молоток ударил по струне, но на сей раз результатом стал только слабый шум работы механизма, не имеющий никакого отношения к музыке. Она направила луч фонарика на струны, штифты их крепления, чугунную раму, составлявшую основу всей конструкции.

Ничего. Ничего необычного, ничего такого, чему там не место.

Но почему не сработали басовые клавиши?

Она осветила все пространство и обнаружила две маленькие деревянные защелки с внутренней стороны передней части. Отложила в сторону фонарик и открыла их. Сейчас переднюю часть больше ничто не удерживало, и Нине удалось снять ее. Она оказалась тяжелее, чем можно было предположить. Нина осторожно прислонила ее к стене рядом с книжной полкой. Один из подсвечников с шумом ударился о пол.

Пианино сейчас стояло перед ней как скелет с обнаженными костями. За чугунной рамой, на которой были натянуты струны, уже угадывалась дека инструмента. Она направляла луч света повсюду.

Ничего.

Нина наклонилась, отодвинула табурет и осветила переднюю стенку под клавиатурой. Там тоже имелось что-то вроде защелки. Эта часть также явно снималась. Она положила фонарик на пол, освободила фиксатор и убрала стенку.

Струны были намертво прикреплены к черной чугунной раме. Они перекрещивались посередине, имевшие оловянный цвет дискантные шли вниз налево, а медные басовые направо.

Она ударила по клавишам снова. Светлые тонкие струны вибрировали и пели, тогда как медные басовые молчали, словно мертвые. Почему? Почему они не вибрируют?

Нина заползла под пианино, под клавиатуру. Осветила басовые струны с расстояния не более дециметра. Что-то давило на них с задней стороны. Она провела пальцами по черной матовой поверхности за ними. Ткань. Наподобие фетра того же цвета, что и фон вокруг. Предмет размером с лист формата А4 засунут между басовыми струнами и выкрашенной в черный цвет декой пианино.

Она снова отложила в сторону фонарь, ударилась головой о клавиатуру. Деревянная конструкция давила ей на затылок, она вспотела, несмотря на прохладу в комнате, отклонилась назад, вытащила из кармана брюк пару резиновых перчаток и не без труда надела их. Потом осторожно взялась пальцами за упакованный в фетр предмет, и ей удалось сдвинуть его с места. Сверху справа она заметила открытое пространство между черной чугунной рамой и задней частью и левой рукой стала толкать свою находку вверх, пока не дотянулась до нее правой и не смогла вытащить наружу через обнаруженную брешь. Предмет был достаточно тяжелый. Ее сердце, как бешеное, колотилось в груди. Полоска липучки закрывала конверт. Она сдалась с шумом, напоминающим звук разрываемой ткани, и Нина извлекла на свет божий Macbook Air.

Привет.

Потом она сидела на полу с ноутбуком на коленях и ждала, пока успокоится дыхание. Компьютер выглядел новым, но она ничего не знала об этой серии, его, пожалуй, выпустили не один год назад. Нина осторожно встала с пола, одна нога затекла после неудобной позы, и отнесла ноутбук на кухню, села там за стол и поставила его перед собой.

Здесь обычно сидела Нора, занимаясь своими транзакциями. Именно здесь, с видом на Силвервеген, через намытое до блеска окно с одной стороны и белой кухонной мебелью с другой.

Она открыла крышку ноутбука, экран оказался очень тонким. Она уставилась на черную немую поверхность. Оставаясь в перчатках, запустила машину и затаила дыхание, пока программа загружалась.

Компьютер запросил пароль.

Нина вздохнула. Естественно, Нора старательно защищала свои секреты, пароль стоял у нее и на другом компьютере. Нина закрыла глаза. Семь лет Нора сидела здесь, переводила деньги и отправляла счета, настоящие и липовые, в различные фирмы, шведскую Ингемара и наверняка свои собственные, испанские.

Она открыла глаза и задумчиво посмотрела на экран. Какой пароль Нора могла использовать?

Чаще всего во всем мире для этой цели вроде бы применяли слово «password», но в Швеции самым обычным считался «123456», за ним шел «hejhej» и «hejsan» на третьем месте. Недалеко от них отставали также «abc123» и «qwerty», последний состоял из шести первых клавиш самого верхнего ряда слева на клавиатуре. Эксперты мгновенно разобрались бы с данной задачкой, точно как они сделали это для другого Нориного компьютера, здесь не было никаких сомнений. И даже если информацию с жесткого диска стерли, им не составило бы труда восстановить ее.

Нина сделала глубокий вдох и попыталась расслабить плечи.

Macbook Air, тонкий настолько, что его удавалось прятать за басовыми струнами пианино. Второй компьютер принадлежал тому же производителю, но назывался Pro. Действительно ли они стояли рядом у нее на столе в кухне, маленький тонкий и чуть больший, более прочный? Интересно, она использовала их одинаково часто?

Нина выловила мобильный телефон из кармана, поколебалась мгновение и все-таки позвонила на прямой номер Ламии.

– Послушай, – сказала она, когда коллега ответила. – У Норы Лерберг стоял пароль на компьютере.

– Да, правильно, – подтвердила Ламия.

Нина не отводила взгляда от горевшего перед ней экрана.

– Ты не помнишь какой?

Других коллег, вероятно, заинтересовало бы, зачем Нине понадобились эти данные.

– Стефан, – просто сообщила Ламия.

– Стефан?

– Имя собаки.

Понятно.

– Огромное спасибо, – сказала Нина.

– Не за что, – ответила Ламия и положила трубку.

Работала ли Нора с обоими компьютерами одновременно? Входила ли в них параллельно, сначала в один, а потом в другой?

Нина на мгновение сжала руки в кулаки, потом напечатала stefan на поле для пароля.

«Добро пожаловать, Нора!» – стало ей ответом.

У Нины сразу зашумело в голове. Пальцы замерли на клавиатуре: не знала, как функционирует программа, но потом решила, что принцип, наверное, должен оставаться одним и тем же для всех ПК.

В самом низу находился ряд символов для различных программ, когда она прикасалась к ним стрелкой, они становились больше. Она кликнула по недавно инсталлированной почтовой программе, там находилось только одно сообщение: «Welcome to Mail!»

Нора явно не пользовалась ею.

Нина прикоснулась стрелкой к папке с названием «Книга Норы – воспоминания и наблюдения», кликнула по ней, и на экране снова появилось поле для пароля. Папка была защищена. Она поколебалась мгновение, попробовала «Stefan», wrong password. Не подошло, и она решила оставить все как есть, пусть эксперты разбираются. Взамен запустила Интернет. Загрузилась стартовая страница, это оказался швейцарский банк с офисами в Цюрихе и Женеве. Пульс Нины резко подскочил, мелодии зазвучали у нее в голове.

Без признака пользователя и пароля она не могла пройти дальше. Взамен обратилась к интернетовской истории.

Пусто, или она что-то сделала не так.

Нина пробежала взглядом по экрану, кликнула на «фавориты».

Перед ней появился короткий список.

В самом верху испанский банк.

Логично при мысли о пяти фирмах Каггена.

Следующим за ним шел филиппинский банк.

Нина почувствовала, как пульс еще более участился.

Потом банк в Панаме, на том список и заканчивался.

Испания, Филиппины, Панама.

Три больших клиента фирмы Ингемара Лерберга: судоходные компании на Филиппинах и в Панаме и экспедиторская компания в Испании.

Она заставила себя расслабить плечи, немного отодвинула стул от стола.

Могло это быть совпадением?

Ни в коем случае.

«Она хотела спасти его жизнь», – всплыло в памяти.

Нина закрыла глаза.

Нора заняла деньги, и это на первый взгляд никак не отразилось на финансовом положении семьи. Для чего же она использовала их? С целью поддерживать на плаву предприятие Ингемара? Чтобы он выглядел успешным бизнесменом, а не бедолагой-политиком, которому пришлось уйти в отставку?

Одно не вызывало сомнений: Ингемар не знал об этом. Отсюда второй компьютер, пелена секретности, отсюда Ирина.

Нина поднялась и прошлась по кухне.

Нора заняла не у тех людей. Они заставили ее отмывать деньги в качестве оплаты, или она впуталась в это добровольно? Пожалуй, считала, что сможет контролировать ситуацию. Сумеет отмыть достаточно много денег и в один прекрасный день освободится от своего долга? А сама добровольно увязала все глубже, тогда как долги только увеличивались?

Нина знала, что у подобного развития событий нет конца, что это круг, который бесконтрольно разрастался и разрастался до кровавой развязки.

Она снова села на стул, окинула взглядом белую, отдраенную до блеска кухню.

Это продолжалось долго, шесть лет, потом все стало ломаться вокруг Норы, потолок и стены покрылись трещинами, весь дом разрушился. Какую панику она, наверное, испытала.

Возможности выбора иссякли, окончательно и бесповоротно.


Мужчина находился в заднем ряду группы возбужденных граждан, которые кричали и грозили кулаками в направлении фасада красивого кирпичного здания.

– Детоубийца! Детоубийца! – орали они.

Сам он ничего не говорил, просто, глубоко засунув руки в карманы своей куртки, наблюдал за людьми. И надо признать, находил ситуацию комичной.

Он стоял здесь среди толпы и мог только констатировать, что Андерс Шюман действительно сдержал слово. Несмотря на все утверждения этого быдла, главный редактор газеты «Квельспрессен» являл собой образец человека чести и гражданского мужества, под этим он первым был готов подписаться.

Ведь за все годы он ни словом не обмолвился о том, что у его телевизионной программы имелся некий секретный источник. Андерс Шюман был хорошим парнем, и он мог это лично засвидетельствовать. А сам считал себя знатоком человеческих душ, и с годами данное качество у него только развилось.

Мужчина фокусировался на дыхании и какое-то время чувствовал, как его живот расслаблялся при вдохе и втягивался при выдохе в непрерывной последовательности.

По иронии судьбы он и его точная копия обнаружили в себе склонность, определившую для них выбор крайне специфической карьеры при прохождении обязательной воинской службы. Они очень хорошо проявили себя в школе переводчиков в Карлсборге, особенно во время тренировок по проведению допросов с применением пыток, которые потом так критиковали в газетах. И тогда оба, не сговариваясь, с целью не выделяться из толпы, сделали вид, что это очень тяжело отразилось на их психике.

Перспектива пойти по проторенной дорожке и стать лесничими уже больше не прельщала их. Взамен они основали маленькую фирму по торговле лесом и занялись более интересным для них делом, коим сегодня главным образом и зарабатывали на хлеб. В качестве вольных художников и, прежде всего, в Скандинавии, но также не отказывались и от заказов, поступавших из других уголков Европы. Их работодатели постоянно менялись, но в этом смысле у них не было никаких предрассудков, и постепенно они начали трудиться для все более серьезных клиентов.

Виола Сёдерланд стала их первым большим делом. Ранее они выполняли разные мелкие задания для русских, их организации в ту пору не выглядели гигантами. Виола Сёдерланд вела дела со многими из них, покупала лес и землю и пыталась обмануть, считая неподготовленными любителями, и, в конце концов, стало понятно, что деньги исчезли, а также все возможности заплатить. Кроме того, ее проверяла полиция, и она, естественно, могла запеть в любую минуту. В результате чего превратилась в никому не нужный фактор риска.

Но он и его брат еще не отличались особым профессионализмом в то время. После Виолы Сёдерланд ему и его точной копии понадобилось как следует прибрать за собой. Полиция уже дышала им в затылок, они не знали, что у властей есть на них, но в любом случае им потребовалось разбираться с ситуацией.

А лучшим способом сбить ищеек со следа было, естественно, заставить их искать где-то совсем в другом месте. Поэтому они выбрали довольно спорный и рискованный метод: связались с самым авторитетным тележурналистом, какого только смогли вспомнить, а потом снабдили его «железными» данными о том, как Виола Сёдерланд сбежала из страны и далее жила припеваючи в бывшем Советском Союзе. И все получилось достаточно просто. Она ведь на самом деле планировала бегство. И рассказала об этом совершенно добровольно, им даже не понадобилось особо много с ней работать.

Мера с репортером представлялась тогда экстраординарной, но ее результат превзошел все ожидания. Власти, включая полицию, переключились с версии, где Виола считалась жертвой убийства, на сценарий, согласно которому она просто сбежала с целью не платить налоги.

А потом он и его копия решили, что им надо разделиться. Его брат-близнец, а может, и он сам, какая в принципе разница, покинул страну и эмигрировал в Испанию. Они купили квартиру в анонимном комплексе в горах около Марбельи, и один из них навечно исчез из шведской статистики. Другой же продолжал жить нормальной жизнью, пользуясь уважением в лесном бизнесе, с фирмой и квартирой в Тебю к северу от Стокгольма. Они периодически менялись, чтобы чувствовать себя как рыба в воде в обоих амплуа, под испанским солнцем и в богатом пригороде, и всегда могли обеспечить друг другу алиби. Это понадобилось несколько раз, сегодня ведь практически невозможно было не оставить после себя никаких следов. Но обычно они перемещались совершенно беспрепятственно, как в шведском, так и в испанском обществе: мужчина средних лет, крепкого телосложения и с поредевшей шевелюрой, в плохо сидящем пиджаке и потертых туфлях. Даже шлюхи в Пуэрто-Банусе больше не обращали внимания на них, его самого и его точную копию, одного человека в двух версиях.

Толпа вокруг него, казалось, вот-вот начнет биться в экстазе. Он улыбнулся. Надо же, как хорошо все получилось, подобного бонуса он когда-то и представить себе не мог. Забавно, конечно, а ведь эти люди действительно верили, что им известно, как все случилось на самом деле, чем закончилась история Виолы Сёдерланд.

Однако где она сегодня, было совершенно невозможно установить.

Он вздохнул довольно.

Они нашли бомбозащищенное место, чтобы избавиться от отходов. Он не смог удержаться от улыбки при этой мысли.

Бомбозащищенное в буквальном смысле слова.

«И не где-нибудь, а в Швеции, – подумал он. – Ведь нет другого такого места на земле, где люди так чтили бы всякие законы и директивы».

Всю огромную территорию под названием «Ракетный полигон Видсель», естественно, запрещалось посещать простым смертным, но там не было никаких ограждений. Просто по наружному краю через каждые тридцать метров стояли таблички, просвещавшие всех и каждого, что нельзя проходить дальше, поскольку можно попасть под ракетный обстрел. И одновременно через все его пространство проходила обычная дорога. По ней разрешалось ездить на любом транспорте, но не останавливаться и не ходить пешком. В некоторых местах даже поставили камеры, но в очень небольшом количестве, и их не составляло труда избежать.

Именно там они и избавились от своего груза, где уж точно на него не наткнулись бы грибники или прогуливающиеся собачники. Единственное, что могло бы найти ее останки, так это бомбы или гранаты. Но они ведь не умели говорить.

Все было очень просто. Человеческие кости очень трудно отличить от костей других млекопитающих. На вид, как принадлежащие гомо сапиенс, можно с полной уверенностью идентифицировать только череп, ступни ног, кисти рук и грудную клетку. Все остальное с таким же успехом может оказаться останками оленя, коровы, лося или какого-то другого не самого крупного животного.

Поэтому они отрубили голову, ступни и кисти и похоронили их глубоко и тщательно. Ребра же легко сломали обычным ломом. А потом дикие звери довершили работу. Конечно, по непостижимой причине в Норботтене не было ни одного волка, но хватало росомах, рысей, медведей и прочих хищников в тех девственных лесах, чтобы останки смогли исчезнуть за несколько дней. И честно говоря, они даже проверили это на опыте с помощью краденой свиньи, прежде чем поступить так же с настоящими отходами.

И через две недели части хрюшки оказались растащенными по территории в четыре квадратных километра.

Виола Сёдерланд стала первой настоящей жертвой. Где она находилась сегодня, было совершенно невозможно установить. Вероятно, ее кости валялись на пространстве от Вуо ллерима до Порьюса на север и до Сикфорса на юг.

Помимо черепа, кистей и ступней, которые покоились глубоко в земле примерно в пятидесяти метрах от государственной автострады, проходившей через тогдашний ракетный полигон Норланд.

Где находилась Нора, было, однако, еще труднее сказать.

Она считалась самым хитрым смурфом организации. Но, как ни печально, все глубже влезала в долги и больше не выполняла квоту, а когда организация предложила ей компромисс, отказалась. И в довершение всего, судя по определенным признакам, начала припрятывать деньги, а это уже переходило все границы. А сейчас она и вовсе пропала, что (с его точки зрения) было хуже всего. Он и его точная копия получили задание ликвидировать Нору и не сумели до нее добраться. Они не могли понять, куда она запропастилась, и ее муж тоже не знал этого. В чем они абсолютно не сомневались. И даже оставили беднягу в живых, лишь бы вытащить Нору на свет снова, но, похоже, не сработало и это. (И пьяница Экблад ничего не знал, в чем они убедились почти сразу же.)

Поэтому они сообщили в Москву, что Норы больше нет, так ведь все обстояло, а сегодня утром пришла оплата за выполненную работу на счет его лесной фирмы в уважаемом шведском Кредитном банке.

Он закрыл глаза и с помощью ноздрей отметил для себя разницу в температуре вдыхаемого и выдыхаемого воздуха.

Одно не вызывало сомнений. Если работодатели узнают, что они солгали и провалили свою миссию, им стоило бы считать за счастье, если для них все закончится только простой пыткой Spread-eagle.

Ему стало не по себе от этой мысли, и он на всякий случай быстро протестировал свое тело, как бы проверяя, что оно по-прежнему целиком принадлежит ему.

Им оставалось только надеяться, что Нора собственноручно закопалась так глубоко, что никогда не покажется на поверхности. А если она когда-нибудь даст о себе знать кому-то из своих близких, он рассчитывал сразу получить об этом информацию, сам ведь принял все необходимые меры, и тогда не только сама малышка Нора исчезнет, но также и все ее потомство. О чем Нора прекрасно знала, поскольку он лично предупреждал ее об этом.

Он позволил себе расслабиться.

Задание ведь они вроде как выполнили, ему нечего было бояться.

А вечером он собирался посмотреть телевизор и дать отдых душе и телу. Пятница все-таки. Может, съесть что-нибудь вкусное? Индийское, пожалуй?


Ветер, ударивший Аннике в лицо, когда она шагнула на улицу из подземки, оказался опьяняюще теплым и загазованным. Она на мгновение остановилась на выходе из мет ро, закрыла глаза от восторга и получила удар локтем в спину.

Эти улицы, сухие и пыльные, были сейчас по-настоящему ее, и таким им предстояло оставаться и в будущем – она никуда не собиралась переезжать отсюда. И они стали как бы ближе ей теперь, реальнее, ощущение пребывания в сказке немного уменьшилось.

Даже их общая с Джимми табличка на двери уже более напоминала самую обычную, словно подрастеряла свои магические свойства.

Серена стояла в прихожей, когда она вошла в свою (!) квартиру.

– Привет, – сказала Анника и стащила с себя сапоги. – Калле и Эллен пришли домой?

– Нет, только я.

– Как дела в школе?

Девочка была в одной из тех туник в стиле 60-х годов, которые получила от своей матери, тесноватой ей в плечах и немного коротковатой. Она зло посмотрела на Аннику блестящими черными глазами.

– Почему ты спрашиваешь? Какое тебе до этого дело?

Анника сняла с себя куртку и пристроила ее на вешалку.

«Надо держать себя в руках, ты взрослая, значит, должна быть умнее».

– Я беспокоюсь о тебе, Серена, – сказала она как можно более дружелюбным тоном. – И хочу узнать тебя лучше, нам же, я надеюсь, предстоит долго жить вместе, тебе и мне.

Девочка сделала шаг назад, ее лицо перекосила гримаса ненависти.

– Меня тошнит от твоих длинных волос и больших сисек, – сказала она, – и от твоей работы тоже, и я не хочу быть с тобой, по мне лучше, если бы ты умерла!

От ее слов у Анники перехватило дыхание. Основная реакция пришла секундой позднее, у нее потемнело в глазах, все заслонила собой рвущаяся на свободу злоба.

«Чертова соплячка! Вырядилась в свое дурацкое платье и строит из себя неизвестно что. Твоей собственной мамочке ты не нужна. Возможно, я отвратительно выгляжу, и моя работа полное дерьмо, но я никогда не бросала моих детей ради места в каком-то правительственном здании в Йоханнесбурге. Я здесь! Стараюсь для всех! А может, ты и не заслуживаешь лучшего, чертова негритянка!»

Она настолько устыдилась последней мысли, что покачнулась, и ей пришлось вцепиться в дверной косяк, лишь бы не упасть. А когда способность дышать снова вернулась к ней, она втянула воздух вместе с воем душевной боли и отчаяния, обессиленная, опустилась на скамейку в прихожей, закрыла лицо руками и зарыдала. Сквозь пальцы она видела, что ноги девочки по-прежнему оставались около полки для шляп. Анника зажмурила глаза и продолжала выть, будучи не в состоянии остановиться.

– Ну, ты это… извини, – пробормотала Серена. Ноги топтались на месте. – Извини… я не это имела в виду…

Она всхлипнула, а потом, несмотря на все предпринимаемые ею усилия, слезы полились из ее глаз. Анника вытерла лицо рукавом блузки и подняла глаза на одиннадцатилетнюю девочку, которая безумно тосковала по своей матери, слезы непрерывным потоком текли по ее мягким щекам.

– Я не хочу, чтобы ты умерла, – сквозь всхлипы произнесла она.

– Я тоже скучаю по моей маме, – сказала Анника и протянула руки к ребенку.

Серена шагнула в ее объятия, обхватила сзади за шею и плакала, уткнувшись лицом в ее волосы.

Раздался дверной звонок, в замок вставили ключ, и дверь распахнулась. Джимми и Якоб, Эллен и Калле, Биргитта и Дестини с шумом танка ввалились в прихожую. Анника быстро взяла Серену за руку, увела в ванную и закрыла за собой дверь. Они вытерли друг другу слезы, посмотрели в глаза и засмеялись.

– У холодной воды есть чудесное свойство, – прошептала Анника. – После нее не видно, что человек плакал, но для этого она должна быть по-настоящему холодной.

Они открыли кран и, дав воде протечь, умыли лица. Анника подкрасила ресницы, а Серена смогла воспользоваться ее блеском для губ.

– Серена, приходи! – крикнула Эллен. – Дестини хочет играть с куклами.

– Иду! – откликнулась Серена и поспешила прочь.

Биргитта стояла, переминаясь с ноги на ногу, у входной двери.

– Спасибо, что согласилась позаботиться о ней.

Анника улыбнулась сестре:

– Тебе не о чем беспокоиться, ей будет у нас хорошо.

Она кивнула в сторону коридора, где находились спальни, и откуда сейчас слышались детские голоса. Биргитта снова переступила с ноги на ногу. Аннике пришло в голову, что они похожи: та же манера движений, та же неуверенность.

– Мне надо ехать, иначе я опоздаю на самолет, – сказала Биргитта.

Анника кивнула. Биргитта потянулась вперед. Они неловко обнялись. Дверь закрылась. Анника слышала, как лифт стартовал, остановился и пришел в движение снова. Она тихо подкралась к комнате Эллен. Дестини заливалась смехом, как обычно делают маленькие дети. Анника заглянула внутрь. Эллен держала в руках куклу-маму и водила ее по комнате кукольного дома, напевая при этом, а Серена переставляла мебель на чердаке, разговаривая сама с собой. Дестини же качала куклу-младенца.

Маленькая девочка почувствовала присутствие Анники и обратила взор в сторону коридора. Анника улыбнулась ей и шагнула в комнату.

– Играете?

Серена немного испуганно посмотрела на нее. Анника села рядом с ней на пол, погладила ее по руке.

– В этом доме живет семья, – объяснила Серена. – Мама и папа и их ребенок, и они собираются устроить пикник в парке.

Дестини приковыляла к Аннике, обняла ее одной рукой за шею и села к ней на колени. Волна тепла разлилась по ее телу, на какое-то мгновение ей стало трудно дышать, в глазах потемнело.

– Мне надо помочь папе на кухне, – сказала она.

Джимми, в переднике, помешивал лопаточкой в сковороде. На экране телевизора, стоящего рядом с кухонным столом, Андерс Шюман давал интервью телеведущей в небесно-голубой студии. Анника расположилась у мойки и посмотрела на шефа. Телевизионный грим убрал морщины с его лица, и сейчас он немного походил на манекен.

«– Нет, я не уйду, – сказал Шюман с телеэкрана. – Я собираюсь и дальше нести бремя ответственности за крупнейшую в Швеции ежедневную газету».

Ему удалось сохранить добродушную мину, когда он произносил эти слова. Джимми подошел, встал рядом с Анникой и уставился на экран, жир с лопатки капал прямо на пол. Она решила не замечать этого.

«– Полиции пришлось выезжать и разгонять толпу, собравшуюся перед твоим домом сегодня во второй половине дня, – сказала ведущая. – Там побили стекла и забросали яйцами фасад. Что ты после этого чувствуешь?»

Шюман выглядел удивленным.

«– Наверное, нетрудно догадаться.

– Как ты смотришь на эту ситуацию?»

Главный редактор вздохнул.

Джимми обнаружил капающий жир и выругался. Он отложил в сторону лопатку, оторвал кусок бумажного полотенца и вытер пятно на полу.

«– Послушать тебя, так эта кучка интернетовских идиотов сродни 11 сентября, но здесь нет ничего общего. Нам надо разобраться для самих себя, с чем же мы в конечном счете имеем дело… Подобная травля со стороны средств массовой информации невозможна при диктатуре. Перед нами одна из неприятных сторон действующей демократии».

– Сегодня у нас ужин на скорую руку, – сказал Джимми и выбросил грязное бумажное полотенце в мешок для мусора. – Говяжье филе с готовым салатом из «Консума».

«– Ты собираешься спать дома этой ночью? – поинтересовалась теледива, и Шюман мгновенно погрустнел.

– Моя жизнь никоим образом не изменилась, – ответил он».

– Ты уверена, что твое мясо надо прожарить полностью? – спросил Джимми.

Анника выключила телевизор и посмотрела в окно (ее окно!).

– Я зачастую во многом сомневаюсь, – сказала она, – но только не в этом.


Лифт остановился, и двери разошлись в стороны со звуком, напоминающим вздох. Нина ступила в коридор, сделала два шага влево, прижала карточку-пропуск к электронному замку и набрала код. Дверь, отделявшая Государственную криминальную полицию от прочего мира, со щелчком открылась. Она быстро направилась в сторону своей комнаты все еще под впечатлением собственной находки, коротких комментариев экспертов и их восхищенных взглядов. Они собирались сидеть все выходные, разбираясь с ноутбуком Норы, откопать каждую частицу информации, хоть когда-то хранившуюся там.

Комнаты, которые Нина проходила, были пусты, большинство ее коллег уже отправилось отдыхать. Где-то в коридоре слышались музыка, смех и голоса. Подойдя ближе, она поняла, что они исходят из ее собственного кабинета. Она распрямила спину, когда приблизилась, и замедлила шаг.

– Лидеры солнцевской братвы спят и видят, как бы стать уважаемыми гражданами западного общества, – услы шала она голос Джеспера Ву. – Мало того что их так называемый «директор» купил замок во Франции, догадайтесь, как он назвал своих новорожденных двойняшек? Уильям и Кейт…

Нина задержала дыхание и шагнула в дверной проем, вторглась в комнату в той же манере, как обычно вела себя на месте преступления.

Джеспер Ву сидел, откинувшись на спинку стула и водрузив ноги на письменный стол, Юханссон расположился на ее месте, а Ламия восседала на половине стола Джеспера, подтянув край юбки так высоко, что ее бедра обнажились почти полностью.

– Привет, Нина, – сказала она. – Комиссар недавно искал тебя, хотел поговорить с тобой.

Нина развернулась в дверях и направилась в сторону кабинета комиссара; смех коллег звенел в ее голове.

– Ты потом не выпьешь пивка с нами?! – крикнул Джеспер Ву ей вслед.

Она увеличила темп и длину шага, а повернув за угол в конце коридора, остановилась и перевела дух. Дверь к шефу стояла открытой, комиссар сидел за столом и сосредоточенно барабанил по клавиатуре ноутбука.

– А, Хофман, – сказал он, когда она постучала по двери. – Входи. Огромная благодарность тебе за то, что ты нашла компьютер. Как тебе у нас в ГКП?

Он продолжил печатать, не отрывая взгляда от экрана. Нина вошла в комнату и расположилась на неудобном стуле для посетителей. Интересно, он выбрал его нарочно? С целью показать, кто здесь хозяин?

– Все нормально, – ответила она и попыталась сесть прямо.

– Как тебе нравится работа? Именно такого ты ожидала?

Она сидела несколько секунд молча, не зная, что сказать. Чего она, собственно, ожидала? Комиссар продолжал печатать.

– Ну, – пробормотала она, – это… интересно.

– Насколько я понимаю, ты хорошо вписалась в группу.

Она опустила взгляд себе на колени. Шеф поставил точку в своей работе и отодвинул в сторону компьютер.

– Я просмотрел все материалы по случаю Виолы Сёдерланд вчера вечером, – сообщил он и наклонился вперед через письменный стол. – После той телепрограммы все посчитали доказанным, что она сбежала в Россию. И в первые годы этот вопрос повис на министерском уровне, речь шла о ее выдаче, но, если верить русским, она никогда не пересекала их границу, никогда не жила и ничем не отметилась в их стране, и постепенно дело сошло на нет.

– Им можно верить?

Комиссар вздохнул:

– А какой смысл им темнить? Чем занималась Виола? Покупала их лес и увиливала от шведских налогов? Почему они должны защищать ее?

– Она, вполне вероятно, жила там неофициально, они не знали о ней ничего.

– Теоретически возможно, особенно имея достаточно много денег.

– Она мертва?

Комиссар почесал свой кулак.

– После ее исчезновения имелись признаки борьбы на вилле в Юрсхольме, разбитая ваза на полу в прихожей, а среди ее осколков нашли волосы. Собственно, это было лишь несколько волосинок, но они представляли интерес, поскольку не принадлежали ни Виоле, ни ее детям, ни кому-то из персонала в доме. Но на том тогда все и закончилось.

Нина кивнула. Двадцать лет назад еще не умели делать анализ ДНК по волосу. Экспертиза была слишком новой, требовался мешок волос. Однако сегодня возможно выделить митохондриальную ДНК из волоса. Это не давало так много информации, как обычный ДНК-тест, но позволяло очень точно провести идентификацию.

– Я попросил получить митохондриальную ДНК из волоса вчера вечером, – сообщил комиссар и протянул ей не слишком качественную распечатку протокола экспертов.

Нина взяла бумагу и пробежала по ней глазами, обычный ответ по ДНК, он ей ничего не говорил. Она отложила его в сторону. Сейчас требовалось проверить несколько регистров: регистр улик, где хранились ДНК-профили нераскрытых преступлений, следственный регистр с ДНК подозреваемых лиц и, естественно, регистр ДНК, содержавший все данные по осужденным преступникам.

– Мы допрашивали одного человека относительно случая Виолы почти двадцать лет назад, – сказал комиссар. – У нас имелся свидетель, сосед, прогуливавшийся со своей собакой и видевший, как какой-то мужчина вышел из машины перед виллой Виолы в интересовавшую нас ночь. Как ему казалось, он запомнил номер автомобиля, но потом выяснилось, что это не так. У его владельца было железное алиби, он читал доклад о генной инженерии в Народном доме Сандвикена в тот вечер… Он по-прежнему живет в Тебю, я попросил тамошних коллег съездить и взять у него пробу ДНК завтра утром.

Нина кивнула. Если ДНК данного человека будет соответствовать митохондриальной ДНК из волоса или из какого-нибудь другого расследования, уже завершенного или продолжающегося, то это выяснится. Не обязательно будет что-то означать, но может стать и решающим.

– Ты связывалась с доктором Карареем сегодня? – спросил комиссар.

– Нет, – сказала Нина и почувствовала, как у нее покраснели щеки, об этом она забыла.

– Я разговаривал с ним после обеда, он дает мрачные прогнозы относительно Ингемара Лерберга. Он выживет, но его мозгу прилично досталось. Он сможет прожить еще много лет при квалифицированном уходе.

– Что будет с детьми? – спросила Нина и подумала об Исаке, талантливом мальчике, который громко рассказывал, когда рисовал.

– В Наке хорошо функционирует социальная служба, несмотря на настойчивые попытки Ингемара Лерберга прикрыть ее.

– Но кто позаботится о них?

– Их вроде бы разместили у одинокой женщины с двумя детьми подросткового возраста в трехкомнатной квартире в Фисксетре.

Нина посмотрела в окно, представила себе густонаселенный район. Пять детей в двух спальнях? Возможно, это даже хорошо. Или нет?

– Это, собственно, единственный вопрос, с которым Лербергу удалось преуспеть в своей социальной комиссии, – горько усмехнулся комиссар. – Новые критерии передачи детей в приемную семью. Любые могут предложить себя в качестве приемных родителей, но детей получает тот, кто просит меньше.

Шеф всем своим видом показывал, что разговор закончен. Нина кашлянула.

– Ну, – сказала она, – есть еще одно дело. Нельзя ли мне получить отдельный кабинет? Пожалуй, не сразу, но со временем?

– Тебе не нравится Джеспер?

Нина нервно заерзала на стуле:

– Да нет, но…

Комиссар улыбнулся ей.

– Хорошая работа по делу Лерберга, – сказал он. – Я рад, что тебе нравится здесь.

Комиссар снова повернулся к компьютеру. Нина встала и вышла в коридор. Там было тихо и пустынно. Она медленно направилась назад к своей комнате.

Пусто. На письменном столе чистота, стулья задвинуты.


В краткосрочной перспективе бесконечно тоскливо быть удачливым. Однообразно и скучно. Требуется всегда поступать правильно, а значит, необходимо все тщательно обдумывать, и в любом случае тебя будут преследовать страх и беспокойство, сомнение и разочарование. Успех – скучная вещь, поскольку ты постоянно как бы идешь по тонкому канату и стараешься не упасть, нельзя ни на мгновение расслабиться, приходится все время держать в напряжении мышцы, зрение.

Гораздо веселее лететь вниз в свободном падении, вращаться, кувыркаться, чувствовать, как ветер треплет тебе волосы на всем пути к земле, кружиться, кружиться.

А потом…

А потом?

Эпилог

Жилой район находился на северо-востоке Москвы. По прямой в тридцати пяти километрах от Кремля, но практически расстояние составляло много световых лет. Покрывавшая фасады здешних домов плитка кое-где отвалилась, отдав находившийся под ней бетон на расправу ветру и влаге. Серые коробки тянулись насколько хватало глаз, от самой железнодорожной станции вплоть до болот, все примерно одинаковые: девять этажей, восемь подъездов, четыре квартиры на каждой лестничной площадке. Вначале она несколько раз заблудилась. Ее жилище находилось в одном из домов в центре района, и дважды она чуть не вставила ключ в замок чужой квартиры, прежде чем поняла свою ошибку. Сейчас у нее не укладывалось в голове, как она могла так опростоволоситься. Каждый дом имел отличительные черты. У ее подъезда кафель обвалился целиком и полностью. Ее улица называлась Счастливой. Она чуть не запела старую известную песню, узнав, что это значит.

Она прекрасно знала, что ее будут искать повсюду. Повсюду, но только не здесь. У себя на задворках.

Немногим людям, которым довелось разговаривать с ней, было известно, что она приехала с Украины, что она учительница музыки Ирина из Киева и зарабатывает себе на хлеб, беря учеников. Она взяла на вооружение свой старый дефект речи, долгие годы тяжелого труда, потраченные на избавление от него, сейчас облегчили ей задачу. Она использовала ту же технику, только наоборот, благодаря чему ее контакты с соседями и продавцами в магазинах свелись к минимуму. Ей не раз приходилось наблюдать, как люди начинали нервничать из-за ее заикания, никто не мог разговаривать с ней достаточно долго, чтобы понять, насколько ограниченно ее знание русского языка, угадать явный иностранный акцент.

На самом деле она, естественно, не давала уроков. Она была таким слабым музыкантом, что сама вполне могла сойти за ученика, по крайней мере сначала. Однако, по ее мнению, соседи, кому она говорила о преподавании, вряд ли могли уличить ее во лжи. Сейчас она последовательно выбирала все более трудные пьесы: много Сати, Булеза, «Петрушку» Стравинского. Хотя «Ночной Гаспар» Мориса Равеля оказался ей не по зубам, однако усилия, потраченные на него, все равно доставили ей удовольствие.

Порой она просыпалась по ночам. Ей казалось, что она слышит дыхание Ингемара рядом с собой, чувствует запах Элизабет. В таких случаях боль накрывала, подобно второму одеялу, она дышала открытым ртом в темноте, задыхалась, запрокинув голову, пока родившийся в ее груди крик не вырывался наружу и не затихал.

Она взглянула на свое изображение в маленьком зеркале, висевшем над умывальником. Сильно накрашенные глаза, карие теперь. Линзы еще немного вызывали неприятные ощущения. Окулист обещал, что это пройдет, но пока его предсказания не сбылись. Короткие каштановые волосы. Надо признать, ей удалось свыкнуться и с ними тоже. Она повернулась в одну, потом в другую сторону, окинула взглядом свое худое упругое тело. Питаться только протеином оказалось проще, чем она представляла себе, а эффект получился сногсшибательный. Ей удалось сбросить пятнадцать килограммов за эти месяцы.


В соседней квартире жил драматург. Он не преуспел после перестройки и сегодня писал главным образом печальную лирику и пил слишком много водки. Он взял в привычку ужинать у нее, терпел ее заикание ради бесплатной еды.

– В раннем детстве я видела телепрограмму о женщине, которая исчезла, – рассказала она ему однажды. – Это было как раз, когда моя мама умерла. Она переместилась в мир иной, оставив меня одну, и я увидела программу о женщине, занимавшейся плохими делами не с теми людьми, которой из-за этого пришлось исчезнуть навсегда. Та история произвела на меня очень сильное впечатление. Эта женщина скопила кое-какие деньги втайне ото всех и спланировала все скрупулезно и тщательно. Заранее поменяла имя, обзавелась новым паспортом. Когда ей требовалось перемещаться среди людей так, чтобы на нее никто не обращал внимания, она покрывала голову платком на манер мусульманских женщин. Купила подержанный автомобиль и заплатила наличными, но так и не переоформила документы на себя, как на нового владельца. Привезла деньги заранее и спрятала их в машине. Среди ночи она покинула родной дом, на своем подержанном автомобиле пересекла границу в районе Хапаранды, а потом, проехав всю Финляндию, достигла русской границы раньше, чем кто-то успел хватиться ее. Пограничники были голодные и усталые, а у нее нашлось так много долларов для них, что ее пропустили, не внеся ни в какой регистр, и в результате она оказалась в Москве. Она бросила свою старую жизнь и сбежала, ни разу не оглянувшись. Кто-то может назвать ее бессердечной, сказать, что она обманула своих близких, но у нее не оставалось выбора. Если бы она не уехала, ее убили бы самым жутким способом…

– У нее были дети?

Она открыла рот для ответа, но не нашла в себе сил. Просто кивнула.

– Что случилось с ними? Как все происходило дальше?

Учительница музыки Ирина улыбнулась, превозмогая душевную боль.

– Она больше не встретилась с ними.

Примечания

1

Ха-ха-ха, молодец, парень! Ты отымел его сзади от души! (англ.)

2

Пожалуйста, не кричите на лестнице. Войдите, пожалуйста (англ.).


Купить книгу "Бесследно исчезнувшая" Марклунд Лиза

home | my bookshelf | | Бесследно исчезнувшая |     цвет текста   цвет фона