Book: Громкое дело



Громкое дело

Лиза Марклунд

Громкое дело

Купить книгу "Громкое дело" Марклунд Лиза

LIZA MARKLUND

DU GAMLA,

DU FRIA

roman

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Published by agreement with Salomonsson Agency

Пер. со швед. И. Петрова

Copyright © Liza Marklund 2011

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

День 0

Вторник 22 ноября

Ни о каком страхе с моей стороны и речи не шло. Шлагбаум ничем не отличался от всех других, которые мы проезжали, ржавые масляные бочки с обеих сторон колеи (честно говоря, у меня язык не поворачивался назвать это дорогой), ствол деревца, более или менее освобожденный от веток, несколько мужчин с обшарпанным автоматическим оружием.

Вроде никаких причин для беспокойства. И все равно я почувствовал, как Катерина прижала свою ногу к моей. Ощущение, пробравшись сквозь мышцы до нервных окончаний, явственно дало знать о себе. Вряд ли она сделала это осознанно, и я никак не среагировал, лишь скосил взгляд на соседку и улыбнулся ободряюще.

Она выглядела заинтересованной, ждала, чем я отвечу.

Али, наш водитель, опустил стекло со своей стороны и высунулся наружу с нашей «охранной грамотой» в руке. Он сидел впереди меня, машина была с правым рулем, изготовленная для езды по дорогам Содружества Наций. Горячий ветер, насыщенный частицами превращенной жарой в пыль почвы, прорвался внутрь и закружился по салону. Я смотрел на пейзаж за окном: низкие кусты шиповника, ощетинившиеся колючками акации, выжженная земля и небо без границ. Подъехал другой «лендкрузер» и встал с левой стороны от нас, делопроизводительница-немка помахала нам рукой через стекло. Но все сделали вид, что не заметили ее.

Зачем отправлять канцелярскую крысу в такую поездку? Мы не раз задавались этим вопросом.

Я посмотрел на часы, они показывали 13.23. Мы уже опаздывали, но не слишком сильно. Румынский делегат сделал массу фотографий, а Катерина уже отправила краткий отчет на конференцию. И пожалуй, я знал почему. Она не хотела сидеть и писать сегодня вечером. Надеялась увильнуть от официального ужина и уединиться со мной. Она пока не спрашивала меня, но я-то знал об этом.

Сейчас она наклонилась ко мне, стараясь сделать это незаметно.

– Томас, – прошептала она на королевском английском, – что происходит?

Водитель открыл свою дверь и вышел на красную землю. Люди с автоматами окружили машину. Один из них открыл дверь переднего пассажирского сиденья, сказал что-то громко, командным тоном переводчику, и наш молодой худощавый толмач поднял руки над головой и тоже шагнул наружу, а я услышал, как кто-то из сидевших сзади охранников передернул затвор своего оружия. Этот звук резанул по моим ушам. И тогда впервые мне стало немного не по себе.

– Нет никакой опасности, – сказал я, стараясь говорить спокойно. – Али разберется.

Открылась также задняя дверь с левой стороны машины. Французский делегат Магури, сидевший около нее, демонстративно вздохнул и тоже вышел наружу. Сухой горячий воздух уничтожил остатки приятной прохлады, ранее сохранявшейся в салоне благодаря кондиционеру, красная пыль сразу же вуалью накрыла кожаную обивку.

– В чем дело? – спросил француз гнусавым голосом. Судя по тону, он явно был раздражен.

Высокий мужчина с прямым носом и высокими скулами встал напротив моей двери и уставился на меня. Его черное лицо оказалось очень близко к моему. Один его глаз налился кровью, словно он недавно получил удар. Мужчина вскинул автомат и постучал дулом по оконному стеклу. Пространство позади него было белым, воздух дрожал от жары.

Вот теперь мне стало по-настоящему страшно.

– Что нам делать? – прошептала Катерина. – Чего они хотят?

На мгновение воображение нарисовало мне Аннику, ее большие глаза, длинные, спадающие на плечи волосы.

– Держи себя в руках, – сказал я. – Не волнуйся. Делай, как они говорят, и все будет отлично.

Высокий открыл дверь машины с моей стороны.

День 1

Среда 23 ноября

Женщина лежала под слоем снега на холме в лесу, в двадцати метрах за детским садом. Один ее сапог торчал наружу, как отломанная ветка дерева или, возможно, вывернутый из земли корень. Лыжник, бежавший по тропинке, явно заподозрил неладное именно там, если судить по отметинам от его палок, утратившим равномерность. Какие-либо другие следы вокруг отсутствовали.

Тело вполне можно было принять за камень, муравейник или мешок с прошлогодними листьями. Или даже за белого, одетого в блестящий и мягкий мех тюленя, развалившегося среди низкого кустарника. Если бы не сапог. Он был коричневый и на шпильке, кристаллики забившегося за отворот снега слабо поблескивали в сумеречном свете.

– Тебе не место здесь.

Анника Бенгтзон не обратила внимания на полицейского, который, тяжело переводя дух, подошел к ней сзади. Она пробралась к месту страшной находки по тропинке, идущей позади Селмедалсвеген, мимо заброшенного футбольного поля, а потом поднялась на холм, в молодой лесок. Ее ботинки были полны тающего снега, и она чувствовала, что ноги вот-вот промерзнут до костей.

– Я не видела никаких ограждений, – сказала она, не сводя взгляд с трупа.

– Это место преступления, – сообщил страж порядка, явно стараясь говорить более низким, чем обычно, голосом. – Я должен попросить тебя удалиться отсюда немедленно.

Анника сделала две фотографии камерой своего мобильного телефона и подняла глаза на собеседника. У него еще молоко на губах не обсохло.

– Сенсационно, – сказала она. – Ее еще толком и снегом не засыпало, и у тебя уже есть предварительная причина смерти? От чего она умерла?

Глаза полицейского сузились.

– Откуда ты знаешь, что это женщина?

Анника снова взглянула на тело.

– Трансвеститы, конечно, обожают высокие каблуки, но редко носят обувь размера… Как по-твоему? 36-го? 37-го?

Она опустила мобильный в сумку, где он составил компанию множеству ручек, варежкам, карте памяти и записной книжке. Коллега молодого полицейского, тяжело дыша, поднялся на холм с рулоном оградительной ленты в кулаке.

– О ее исчезновении кто-то заявлял? – спросила Анника.

– Чертовщина какая-то, – буркнул полицейский.

– Ты о чем? – уточнила Анника.

– Из полицейского центра управления звонят в вечерние газеты раньше, чем передают сигнал тревоги патрульным машинам. Давай-ка иди отсюда.

Анника вскинула сумку на плечо, повернулась спиной к убитой и стала спускаться к футбольному полю.

Уже несколько месяцев в Швеции действовала новая цифровая система радиосвязи для полиции, пожарных и скорой помощи РАКЕЛ, которую не могли слушать посторонние. В результате все гражданские информаторы, чьих ушей раньше порой достигала не предназначенная им информация, сейчас остались без работы. Однако эту братию с энтузиазмом заменил персонал полицейских центров управления ленов, который теперь за дополнительную плату стал извещать средства массовой информации о тяжких насильственных и прочих серьезных преступлениях, случавшихся на их территории.

Анника дошла до опушки леса, остановилась и огляделась.

Коричнево-серые девятиэтажки, расположенные ниже того места, где она стояла, неясными очертаниями проглядывали сквозь пелену морозного тумана. Черные ветки леса отражались в блестящих окнах. Сии творения архитектурной мысли построили, скорее всего, в самом начале «Миллионной программы», но их фасады вопреки всему все еще выглядели вполне прилично, словно по-прежнему существовали амбиции сделать такое жилье привлекательным для людей.

Ее пальцы уже ничего не чувствовали. День клонился к вечеру. Между бетонными колоссами гулял ветер, во всяком случае, такое у нее создалось впечатление.

Аксельберг. Район многоквартирных домов, не имеющий официальных границ и получивший название по станции метро.

«Мертвое тело за детским садом в Аксельберге, вряд ли пролежало там долго». Так звучало сообщение, которое ей поступило.

Анника возвращалась от магазина ИКЕА в торговом центре «Кунгенс Курва», когда ей позвонили из редакции, и она повернула на автостраде через четыре полосы и съехала с дороги у станции метро «Мелархёйден». И на самом деле оказалась на месте за полминуты до первой патрульной машины.

А сейчас отправила со своего мобильного выпускающему редактору две фотографии. Во-первых, общий снимок места находки, а во-вторых, сапога с близкого расстояния.


Само по себе мертвое тело вовсе не означало преступления. Все подозрительные случаи смерти полиция расследовала в официальном порядке, и зачастую оказывалось, что она имела естественный характер или речь шла о несчастных случаях или самоубийстве.

Однако, как догадывалась Анника, в данном случае все обстояло иначе.

Найденную сейчас женщину явно не инфаркт застал во время пробежки, по крайней мере если судить по обуви. Да и она, как ни говори, не стала бы бегать по кустам в стороне от тропинки.

И едва ли поскользнулась и упала – только не на таком же расстоянии от дороги и не прямо в кусты.

Их источник информации не ошибся. Женщина уж точно не могла лежать там особенно долго, пусть и была присыпана снегом.

Он ведь пошел только вчера поздно вечером, примерно в половине одиннадцатого его острые ледяные кристаллики застучали по окнам и как иголками стали колоть лица тех, кому, подобно ей, пришлось в такую пору прогуляться за молоком.

А утром снег усилился, из-за чего институт гидрологии и метеорологии объявил предупреждение второго класса: «Метеоусловия могут стать причиной перебоев в работе социальных служб и создать опасные ситуации».

Но час спустя снегопад внезапно прекратился.

Покойная не могла пролежать там всю ночь, тогда ее нога тоже оказалась бы под снегом.

«Она попала туда утром, – подумала Анника. – А что делает одинокая женщина в сапогах на шпильке на тропинке за детским садом в восемь утра?»

Анника повернула направо и пошла вниз по улице.

На Селмедалсвеген находились не один, а целых два детских сада, стоявшие рядом друг с другом, муниципальный и частный. Три припаркованных по соседству патрульных автомобиля с вращающимися мигалками на крышах извергали облако выхлопных газов, заполнившее всю их территорию со стороны дороги и уже добравшееся до дверей. Но с этим ничего нельзя было поделать, ведь стоило водителям выключить моторы при работающих проблесковых маячках, они посадили бы аккумуляторы. Не раз ведь случалось, что охота за преступником не могла начаться, поскольку у стражей порядка не заводились машины.

Несколько родителей, две матери и один отец, прибывшие в частное учреждение, созерцали происходящее с широко открытыми от возрастающего беспокойства глазами, в которых застыл немой вопрос. Что случилось? Не в их ли садике?

Анника расположилась за одним из полицейских автомобилей и ждала, когда они пройдут. Мужчина взял командование на себя и направился прямо к стажеру полиции, поставленному на холоде с приказом не пропускать журналистов и любопытных.

В лесу нашли мертвого человека. Вот в принципе и все, что тот сообщил. Нет, не во дворе детского сада, а на холме… Нет, вряд ли кто-то из детей успел увидеть тело… Нет, причина смерти остается в настоящий момент неизвестной, и ничто не указывает на какую-либо связь между ней и детским садом…

Родители перевели дух и поспешили к своим чадам, явно обрадованные, что смерть и в этот раз стала горем и проблемой кого-то другого.

Анника подошла к стажеру.

– Бенгтзон, – представилась она, – из «Квельспрессен». В какой из садиков она водила своих детей?

Стажер скосился в сторону муниципального учреждения.

– Своего, – ответил он. – Своего ребенка. У нее был только один ребенок, насколько я понял. Мальчик.

Анника отследила его взгляд. Красная звезда из картона светилась в окне около входа. Вырезанные из белой бумаги и намертво приклеенные к стеклу снежинки составляли ей компанию.

– Ее коллеги подняли тревогу, не так ли? Она не пришла сегодня утром?

Стажер покачал головой.

– Сосед, – сказал он и сделал шаг назад. – Но об этом ты должна поговорить с полицейским центром управления или с начальством. Я, собственно, ничего не знаю.

У Анники стало очень тяжело на душе, она подумала, что никогда не привыкнет к подобному.

Молодая мама с маленькими ножками, обутыми в сапоги на высоких каблуках, оставляет своего ребенка в детском саду и умирает на тропинке по пути домой в снежную бурю.

Только сейчас Анника заметила, что ее трясет от холода. Картонная звезда медленно покачивалась в окне напротив. По Селмедалсвеген проехал велосипедист.

Анника порылась в сумке, нашла мобильник, сделала фотографию здания детского сада, коротко кивнула полицейскому стажеру и направилась к издательскому автомобилю.


Температура прилично упала после того, как снегопад прекратился. Выдыхаемый Анникой воздух замерзал, превращаясь в кристаллики льда на внутренней стороне ветрового стекла. Ей пришлось несколько минут подождать с включенным на максимум стеклообогревателем, прежде чем удалось двинуться в путь. Тем временем она расшнуровала обувь и энергично пошевелила пальцами левой ноги, чтобы оживить их.

Эллен и Калле уже сами пришли домой из группы продленного дня, чему не стоило особенно удивляться, как бы возмутительно подобное ни звучало. Им всего-то требовалось перейти Хантверкаргатан, и, помимо прочего, именно по этой причине они не особенно старались найти новое жилье, пусть их съемная трехкомнатная квартира и была слишком тесной.

Машины ползли с черепашьей скоростью, Анника отпустила сцепление, и ее автомобиль несколько метров, как на лыжах, скользил среди сугробов.

Даже Эссингеледен не удосужились очистить. И она не знала, связаны ли снежные завалы на автостраде с изменениями климата или стали результатом новой муниципальной политики правых.

Анника вздохнула и достала свой личный мобильный телефон, отыскала последний набранный номер и слушала треск в динамике, пока ее вызов пробивался через шторма и спутники. Подключение к линии произошло сразу же, без каких-либо промежуточных сигналов.

«Hello, you have reached Thomas Samuelsson at the Department of Justice…»[1]

Раздраженная и чуточку смущенная, она отключилась. Ее муж не отвечал по своему мобильному с позавчерашнего вечера. Каждый раз, пытаясь дозвониться до него, она натыкалась на автоответчик, сообщение на котором он упрямо сохранил на английском, хотя они приехали домой из Вашингтона четыре месяца назад. И потом это четко произнесенное нараспев и небрежным тоном «Department of Justice», боже…

Ее второй телефон, издательский, зазвонил на самом дне сумки. Анника неторопливо отыскала его, поскольку стояла в пробке.

– Что за снимки ты прислала?

Патрик Нильссон, редактор бумажной версии, явно получил сделанные ею на тропинке фотографии.

– Мертвая мать маленького ребенка. Оставила сына в детском саду сегодня утром и непонятным образом умерла на пути домой. Я ставлю десятку на то, что она в разводе и папаша малыша прибил ее.

– Выглядит как вывернутый из земли корень. Как все прошло у Ингвара?

– Ингвара?

– Главы фирмы ИКЕА.

Ей пришлось покопаться в памяти, чтобы вспомнить задание, по которому ее послали изначально.

– Забудь.

– Ты уверена?

Патрик вбил себе в голову, что крыша магазина ИКЕА в торговом центре «Кунгенс Курва», самого крупного в мире, вот-вот рухнет из-за скопившегося на ней снега. Из этого, бесспорно, мог получиться хороший материал, если бы именно так все и обстояло. Однако в бюро информации ИКЕА на Аннику вытаращили глаза, когда она спросила относительно такой проблемы. По ее утверждению, ей пожаловались на это читатели, что в принципе не соответствовало истине. «Сигнал» родился тем же утром на встрече редакционного руководства и, скорее всего, в мозгу Патрика Нильссона. И ее отправили проверить, не могла ли действительность каким-то образом соответствовать потребностям «Квельспрессен». В итоге тамошний персонал позвонил техническому шефу в какой-то главный офис, и тот гарантировал по телефону, что крыша выдержит двадцать два метра снега. И это минимум.

– В общем, там все нормально, – сказала она лаконично.

– Да, но, черт побери, ты смогла подняться и проверить все лично?

– Само собой, – солгала она.

– И даже никаких трещин?

– Не-а.

Автомобили вокруг нее внезапно пришли в движение. Она включила первую скорость, колеса пробуксовали по снежной слякоти, и, прибавив газу, ей удалось поднять скорость до двадцати километров в час.

– Что мы будем делать с мертвой мамашей? – спросила она.

– С кем? С вывернутым корнем?

– Полицейские практически уверены, кто она такая, – еще днем сосед позвонил и заявил о ее исчезновении, но они, вероятно, сегодня не станут разглашать ее имя.

– И она, значит, лежала за детским садом? – спросил Патрик на сей раз с явными нотками интереса в голосе. – Ее нашел кто-то из деток?



– Нет, – ответила Анника и переключилась на вторую скорость. – Лыжник.

– Ты уверена? А может, чье-то чадо наехало на нее на санках? Рука трупа, наверное, вывалилась наружу и ухватилась за одно из полозьев?

– Я сейчас за рулем, – решила прекратить пустой разговор Анника. – Буду через четверть часа.


Она оставила машину на парковке у здания издательства и по лестницам спустилась в систему подземных коридоров. Раньше в редакцию можно было подняться четырьмя путями, но сейчас из-за угроз взрыва и самых разных психопатов все их заперли, за исключением одного. Единственным способом обойти охранника стало низом добраться из гаража до лифта, шахта которого находилась позади него. Конечно, Торе Брандта выгнали, когда обнаружили, что он продавал «левый» алкоголь в редакции по ночам, но неприятное ощущение от необходимости проходить вдоль длинной стойки охраны сидело у нее в крови, и она почти всегда выбирала путь через подвал.

Ей пришлось ждать лифт несколько минут. Поднимаясь, Анника почувствовала знакомый зуд в животе, каждый раз посещавший ее, когда она находилась на пути в редакцию, некое ощущение напряженного ожидания, готовности к тому, что тебя могут втянуть буквально в любую авантюру.

Анника сделала глубокий вдох, прежде чем шагнула на пятнистое ковровое покрытие.

Обстановка в офисе по меньшей мере пару раз поменялась за те три года, что она трудилась специальным корреспондентом в Вашингтоне, в соответствии с требованиями нового времени к производственной среде и организации рабочего места. Посередине располагался выпускающий редактор новостей, как притягивающий все внимание центр вселенной. Он клонировал себя, и сейчас вместо одного их стало трое. И двое отвечавших за бумажную и интернет-версии, которых ее любимая коллега Берит Хамрин называла «слойками с сыром», сидели спиной друг к другу и таращились каждый в свой дисплей. Тогда как третий, имевший отношение и к Интернету, и к телевидению, примостился сбоку, там, где раньше находился факс. На дюжине огромных телевизионных экранов над их головой мелькали новостные программы самого разного свойства вперемежку с мыльными операми, наполняя редакцию духом рынка и всевозможными анонсами. Раньше такие же экраны, но меньшего размера стояли между столами дневных репортеров. Сейчас от них не осталось и следа.

Стоило Аннике попасть сюда, и она становилась одинаково собранной и спокойной.

По сути, здесь все всегда оставалось тем же самым, только тесноты прибавлялось. Сотни люминесцентных ламп заливали помещение мерцающим голубым светом. Столы с горами бумаг. Склоненные над ними головы. Сопутствовавшая напряженной работе нервозность, из-за которой желаемое порой принималось за действительное, но которая в конечном счете все равно не мешала добиваться нужного результата.

Годы в Вашингтоне уже казались историей, рассказанной ей кем-то или некогда прочитанной в романе, или обрывком сна. Жизнь вернулась на круги своя. Как раз здесь она начинала, подменяя отпускников, тринадцать лет назад, проверяла сигналы, была девочкой на побегушках и подручным на ниве новостей.

На Аннику навалилась усталость, казалось, время повернуло вспять, сейчас она занималась примерно таким же убийством женщины, как в ее первом деле, пусть и по приказу других шефов. Она вернулась и жила в том же самом квартале, пусть и в другой квартире. Действительность как бы убежала вперед, а она осталась где-то в прошлом.

– Ты ела? – спросила она Берит Хамрин, которая сидела на своем месте и сосредоточенно работала на ноутбуке.

– Перехватила бутерброд, – ответила та, не отрывая взгляда от экрана и быстро барабаня по клавиатуре.

Анника распаковала свой компьютер. Даже механические движения остались теми же самыми: сунуть вилку в розетку, поднять экран, включить машину, войти в Сеть. У Берит появились седые волосы, и она поменяла очки, в остальном мир мог крутиться вокруг нее с таким же успехом, как и в ту пору, когда ей было двадцать четыре года. Именно тогда жарким летом молодую женщину нашли мертвой за надгробием на кладбище. Сейчас стояла холодная зима и женщины лежали в лесу за детским садом. Или на парковочной площадке. Или на улицах среди вилл, или…

Анника наморщила лоб.

– Послушай, – окликнула она Берит, – осенью не случалось убийств женщин в Стокгольме? Вне дома?

– Не больше чем обычно, по-моему, – ответила та.

Анника вошла на mediearkivet.se, платный сайт, куда большая часть средств массовой информации Стокгольма складывала опубликованные у них статьи и прочие материалы. Забила в поисковик «женщина убитая стокгольм» после 1 августа того же года и получила несколько попаданий. Однако речь шла не о полноценных статьях, а о заметках, прежде всего из «Моргонтиднинген».

В конце августа на парковочной площадке в Фисксерте около Стокгольма нашли мертвую женщину пятидесяти четырех лет. С ножевыми ранениями в спину. Ее муж ранее заработал небольшой тюремный срок за то, что избивал ее и угрожал ей. Его задержали за это убийство, но потом отпустили ввиду отсутствия доказательств. Поскольку супруга забрали сразу, данное событие не вышло за рамки короткой новости в разделе происшествий в Стокгольмском регионе. Его представили как семейную трагедию.

В той же рубрике она обнаружила следующую заметку, опубликованную неделю спустя. Девятнадцатилетнюю иммигрантку убили на популярном пляже на озере Уллна в Арнинге, к северу от столицы. Смерть наступила в результате многочисленных ножевых ранений. Ее жениха, приходившегося ей кузеном, арестовали по обвинению в данном преступлении. Однако он отрицал свою причастность.

В середине октября тридцатисемилетнюю женщину, мать троих детей, нашли зарезанной на улице в Хессельбю. По подозрению в этом душегубстве задержали ее бывшего мужа. Арестовали его, в конце концов выпустили или приговорили, было из материала неясно.

Кроме того, некое количество убийств или насилия со смертельным исходом имело место в других концах страны, но заметки о них оказались еще короче.

– Послушай, Анника, – сказал Патрик, горой выросший сбоку от нее. – Ты не могла бы проверить один пожар в Соллентуне? Опять началась та же история – бабы перебарщивают с рождественскими подсвечниками. Сделай обзор о том, как плохо шведы умеют использовать огнетушители и не меняют батарейки в пожарных датчиках, может получиться дьявольски хороший потребительский материал для всех и каждого. Тогда тебе не придется освещать пожары…

– У меня мертвая мамаша около детского сада, – ответила Анника.

Патрик моргнул недоуменно.

– Но там же ерунда, – пробормотал он.

– Четвертое убийство после моего возвращения, – сказала она и повернула к нему компьютер. – Все женщины, все из Стокгольма, все зарезаны. Подумай, а вдруг ты что-то упустил? Вдруг у нас действует серийный убийца?

Шеф редакции новостей явно смутился.

– Ты так считаешь? Как она умерла? Где это было, в Бреденге?

– В Аксельберге. Ты же видел снимки, что сам думаешь?

Патрик оглядел редакцию и вытащил из памяти фотографию с вывернутым корнем. Пока он видел только кучу снега. Его взгляд прояснился.

– Серийный убийца? – ухмыльнулся он. – Пустые мечты!

Потом повернулся на каблуках и отправился со своими пожарами к какому-то другому репортеру.

– Так это тебе подкинули, – сказала Берит. – Мать маленького ребенка? Развод? Ей угрожали, но никто не воспринял ее заявление всерьез?

– Вероятно, – согласилась Анника. – Полиция еще не обнародовала ее имени.

Без имени не могло быть и речи о том, чтобы найти адрес женщины и ее соседа, и тем более о какой-то истории, если несчастную и в самом деле убили.

– Что-то интересное? – спросила Анника и кивнула на текст Берит, одновременно вылавливая из сумки апельсин.

– Ты помнишь Алена Тери? О нем еще писали прошлой осенью.

Анника порылась в памяти. Прошлой осенью она была поглощена «Движением чаепития» и выборами в американский конгресс. Покачала головой.

– Французский бизнесмен, взорвавшийся на своей яхте около Пуэрто-Бануса, – сказала Берит и посмотрела на нее поверх очков.

Анника задумалась.

Пуэрто-Банус, белые лодки и синее море, именно там она сошлась с Томасом снова, в комнате рядом с автострадой в отеле «Пир». Она занималась отравлением газом семейства Сёдерстрём, а Томас в ту пору жил вместе с Софией Гренборг, но находился в Малаге на конференции и там изменил своей новой подруге с Анникой.

– На «ютьюбе» еще выложили фильм, – продолжила Берит, – подтверждавший, что Ален Тери являлся самым крупным работорговцем в Европе. Вся его бизнес-империя служила лишь фасадом для контрабанды африканских молодых людей в Европу и их эксплуатации до смерти, при необходимости.

– Звучит как клевета на покойного, – сказала Анника, бросила кожуру от апельсина в корзину для бумаг и отломила себе дольку. Она оказалась кислой, как лимонная кислота.

– Согласно «ютьюбу», сейчас в мире больше рабов, чем когда-либо, и они никогда не были столь дешевыми.

– Томас придерживается того же мнения, – кивнула Аника, скривилась и взяла новую дольку.

– «Фронтекс»[2], – буркнула Берит.

Анника отправила остатки апельсина вслед за кожурой.

– Точно. «Фронтекс».

Томас и его странная работа.

– Мне кажется, это опасно, – сказала Берит. – «Фронтекс» сам по себе – невероятно циничный эксперимент, новый железный занавес.

Анника вошла на свою страницу в «Фейсбуке» и проверила, какими новостями поделились ее коллеги.

– Цель, – продолжила Берит, – состоит в том, чтобы отрезать бедный мир от европейского изобилия. А при такой центральной организации местным правительствам удается отвезти от себя реки критики. Вышвыривая из своих стран людей, они просто могут ссылаться на «Фронтекс» и две свои руки, примерно как Понтий Пилат.

Анника улыбнулась ей.

– И ты еще в молодости входила в группы поддержки Национального фронта освобождения Южного Вьетнама, – заметила она, не отрывая взгляда от экрана своего компьютера.

Ева Бритт Квист собиралась в театр вечером, во всяком случае, если ей верить. Патрик перекусил фастфудом сорок три минуты назад, а Пелле Фотограф сделал коллаж из снимков, опубликованных в «Квельспрессен» летом 1975 года.

– Последняя затея «Фронтекса» сводится к попытке заставить страны третьего мира самих закрывать свои границы, – не сдавалась Берит. – Это же ужасно практично. Мы здесь первые, старый и свободный мир тогда целиком и полностью уходит от необходимости заниматься данным вопросом. Каддафи в Ливии получил полмиллиарда от нашего собственного посредника ЕС за то, чтобы удерживал беженцев из Сомали, Эритреи и Судана в огромных лагерях для интернированных лиц.

– Все так, – согласилась Анника. – Именно поэтому Томас сейчас в Найроби. Они хотят, чтобы кенийцы закрыли на замок их собственную границу с Сомали.

Она взяла свой личный мобильник и снова набрала номер Томаса.

– А ты разве не получила новый телефон? – поинтересовалась Берит.

– Ну да, получила, – ответила Анника.

«Hello, you have reached Thomas Samuelsson at…»

Она отключилась, попыталась определиться со своими чувствами. Вопрос состоял в том, с кем он спал вечером. Анника больше не испытывала обиды при этой мысли, что ее место заняло некое ощущение дискомфорта, пусть она и привыкла к такому порядку вещей.

Когда все семейство летом вернулось в Швецию, Томас получил должность научного секретаря в Управлении по вопросам миграции. Не слишком гламурную по своей сути. Поэтому он ходил с кислой миной. В его понимании после нескольких лет в Вашингтоне он заслужил что-нибудь более приличное. Пожалуй, его утешала только мысль обо всех тех конференциях, которые ему следовало посещать.

Анника постаралась избавиться от неприятных дум и позвонила в прокуратуру, занимавшуюся преступлениями, совершенными в коммуне Нака. Насколько она знала, их коммутатор отвечал круглосуточно.

Однако телефонистка не смогла подсказать ей, за кем из прокуроров числилось убийство, имевшее место в августе на парковке в Фисксетре.

– Мы в курсе лишь последних событий, – сказала она с сожалением. – Я могла бы соединить тебя с приемной, но они закрываются в пятнадцать ноль-ноль.

Итак, один шанс мимо.

Она набрала номер прокуратуры Норрорта и Вестерорта, но, кто занимался мертвыми женщинами на пляже в Арнинге и на улице в Хессельбю, там также не знали. (Зато всем были известны имена руководителей расследований дерзких преступлений, вроде сенсационного ограбления инкассаторской машины, осуществленного при помощи вертолета, или в отношении попавшихся на наркотиках звездах спорта.)

– Сейчас «Фронтекс» начал организовывать чартерные авиарейсы, – сказала Берит. – Из всей Европы собирают нелегальных иммигрантов и высаживают их в Лагосе или Улан-Баторе. Швеция отправляла людей таким образом несколько раз.

– По-моему, мне хватит на сегодня, – проворчала Анника.

Она выключила компьютер, упаковала его привычными движениями, сунула в сумку, поправила жакет и направилась к выходу.


– Послушай, Бенгтзон! – услышала Анника оклик охранника, когда уже почти вышла на улицу.

«Черт, – подумала она. – Ключи от машины».

А потом ей пришлось толкать вращающуюся дверь почти целый круг перед собой, прежде чем она снова вошла в вестибюль с натянутой улыбкой.

– Мне ужасно жаль, – сказала она и положила ключи от ТКГ-297 на стойку.

Однако охранник, новый парень, просто принял их, даже не отругав ее и не спросив, заправила ли она машину и заполнила ли журнал поездок (а она не сделала ни того ни другого).

– Шюман ищет тебя, – сообщил он взамен. – Сидит в «Лягушке» и жаждет, чтобы ты сразу же явилась туда.

Анника остановилась на полушаге.

– Зачем?

Охранник пожал плечами.

– Хочет изменить график работы в худшую сторону? – предположил он.

Анника кивнула одобрительно, парень явно не был безнадежным.

А потом направилась в конференц-зал.

«Почему его называют «Лягушкой»?» – подумала она.

Главный редактор сам открыл ей дверь.

– Привет, Анника, входи и садись.

– Меня переводят в Йончёпинг? – спросила она.

Трое серьезных мужчин в темных пальто поднялись, как только она шагнула внутрь. Они расположились вокруг маленького стола из светлой березы, свет галогенных ламп отражался в белой доске для рисования маркерами, висевшей на дальней стене, и ей даже пришлось зажмуриться.

– Что происходит? – спросила она, рефлекторно подняв руку с целью защитить глаза.

– Мы встречались раньше, – произнес ближний к ней мужчина и протянул вперед открытую правую ладонь.

Это был Джимми Халениус, шеф Томаса, статс-секретарь министерства юстиции. Она пожала ему руку, не найдя, что сказать.

– Это Ханс Эрик Свенссон и Ханс Уилкинссон, – продолжил он и показал на двух других мужчин в похожем наряде. Они даже не попытались подняться и поздороваться.

«Хассе плюс Хассе», – подумала Анника. Она напряглась в предчувствии плохих новостей.

– Анника, – сказал Андерс Шюман, – сядь.

Страх пришел ниоткуда и вцепился в нее когтями с такой силой, что у нее перехватило дыхание.

– В чем дело? – выдавила она из себя и осталась стоять. – Беда с Томасом? Что с ним?

Джимми Халениус на шаг приблизился к ней.

– Насколько нам известно, никакой опасности для него нет, – сказал он и перехватил ее взгляд.

Его глаза были голубыми как небо, Анника помнила их еще с прежней поры, когда-то это даже удивило ее.

«Интересно, у него линзы?» – подумала она.

– Ты же знаешь, что Томас на конференции «Фронтекс» в Найроби относительно расширения сотрудничества у границ в направлении Европы, – сказал статс-секретарь.

«Наш новый железный занавес, – подумала Анника. – Ох уж этот старый свободный мир».

– Томас принимал участие в конференции в Kenyatta International Conference Center в течение первых четырех дней. Вчера утром он оставил само собрание и в качестве шведского делегата отправился на рекогносцировку в Либой к границе с Сомали.

По какой-то причине воображение на мгновение нарисовало ей картинку засыпанного снегом тела позади детского сада в Аксельберге.

– Он мертв?

Одетые в темное мужчины за спиной Халениуса переглянулись.

– Ничто не указывает на это, – продолжил Джимми Халениус, пододвинул к ней стул и предложил сесть.

Она опустилась на него и заметила, как парочка по имени Ханс обменялась взглядами.

– Кто они такие? – спросила Анника, кивнув в сторону мужчин.

– Анника, – сказал Халениус, – я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня.

Она обвела взглядом комнату в поисках пути бегства, но в ней не было никаких окон, только белая доска и древний кодоскоп в углу, под потолком тихо жужжал вентилятор. Стены были светло-зеленые, цвета, вошедшего в моду в девяностых годах прошлого столетия. С лимонным оттенком.

– Делегация состояла из семи представителей разных государств ЕС, которые на месте собирались ознакомиться с тем, как осуществляется охрана границы с Сомали, и доложить об этом на конференции. Проблема в том, что они исчезли.



У Анники резко подскочил пульс, эхом отдавшись в ушах. Коричневое голенище сапога с острым каблуком указывало прямо в небо.

– Они ехали на двух автомобилях марки «Тойота-Ленд-крузер-100», и ни о машинах, ни о делегатах ничего не слышно со вчерашнего дня…

Статс-секретарь замолчал.

– Ты о чем? – спросила Анника. – Что значит «исчезли»?

Он начал говорить, но она перебила его:

– В чем выражается «не слышно со вчерашнего дня»?

Анника резко встала. Стул опрокинулся позади нее. Джимми Халениус также встал, очень близко к ней. Его голубые глаза блестели.

– Устройство отслеживания одной из машин нашли в непосредственной близости от города Либой, – сказал он. – Вместе с переводчиком и одним из охранников делегации. И тот и другой были мертвы.

Пол начал уходить у Анники из-под ног, и она схватилась за березовый стол, стараясь не упасть.

– Это неправда, – сказала она.

– У нас нет никаких данных о том, что кто-то другой в группе пострадал.

– Здесь, вероятно, какая-то ошибка, – пробормотала она. – Они, скорее всего, заехали не туда. Вы уверены в своих данных, вдруг они просто заблудились?

– С тех пор минуло более суток. Такой вариант мы можем исключить.

Она сконцентрировалась на работе легких, постаралась не забывать дышать.

– Как они умерли? Охранник и переводчик.

Халениус несколько секунд изучал ее взглядом, прежде чем ответил:

– Их убили выстрелом в голову, с близкого расстояния.

Анника, покачиваясь, направилась к двери и взяла свою сумку, бросила ее на стол и принялась рыться в ней в поисках мобильника, любого из них, но не нашла ни один. Она вывалила содержимое сумки на березовую столешницу. Апельсин покатился по ней и, упав на пол, приземлился под кодоскопом. Наконец ей на глаза попался ее редакционный телефон, она схватила его дрожащими пальцами и набрала номер Томаса, сначала неправильно, а потом снова, и в результате произошло соединение, и шум с треском сменил знакомый голос:

«Hello, you have reached…»

Она уронила телефон на пол, он приземлился рядом с ее ногами и маленькой записной книжкой. Джимми Халениус наклонился и поднял его.

– Это неправда, – пробормотала Анника, не представляя, слышал ли это кто-то, кроме нее.

Статс-секретарь что-то сказал, но она не поняла. Его губы шевелились, и он взял ее выше локтя, но она отстранила его руку, они встречались несколько раз, но он не знал ничего о ней и, само собой, о ее отношениях с Томасом.

Андерс Шюман наклонился вперед и сказал что-то, опять не достигшее ее сознания.

– Оставьте меня в покое, – произнесла Анника так громко, что все посмотрели на нее, запихала свои вещи в сумку, за исключением маленькой записной книжки, поскольку та была ей абсолютно не нужна, в ней находились лишь записи от идиотского задания по ИКЕА, а потом пошла к двери, к выходу, к пути бегства.

– Анника. – Джимми Халениус попытался встать у нее на пути.

Она ударила его ладонью по лицу.

– Все из-за тебя! – выкрикнула она и почувствовала, что права – права целиком и полностью.

А потом она оставила конференц-зал «Лягушка».


Грузовик двигался медленно, в рваном ритме. Там, где мы ехали, не было никаких дорог. Колеса подскакивали на каменных глыбах и застревали в ямах, растения скреблись по шасси, ветки царапали покрытые тентом борта, мотор ревел, коробка передач скрипела. Язык опух и застревал у нёба. Мы не пили с утра. Голод давал знать о себе ноющей болью в желудке, кружилась голова. Я надеялся, что у других обоняние перестало функционировать одновременно с моим собственным, по крайней мере если говорить о Катерине.

Себастьян Магури наконец замолчал. Его нытье гнусавым голосом настолько достало меня, что я даже пожелал им избавиться от француза тоже. (Нет, нет, нет, о чем я говорю, у меня и мысли такой не возникало, ни в коем случае, пусть я с трудом выносил его и раньше. Достаточно об этом.)

Зато испанский парень, Алваро, вызывал у меня восхищение. Он сохранял ледяное спокойствие, ничего не говорил, лишь делал, как ему приказывали. Лежал плашмя в кузове – там, где тот дрожал и трясся больше всего, и не жаловался. Я надеялся, что другие думали точно так же, как я.

Сначала я пытался понять, в каком направлении нас везли. Солнце стояло в зените, когда нас загружали, или, возможно, немного с западной стороны, и сначала мы ехали на юг (и слава богу, ведь тогда мы все еще находились в Кении, а Кения – это нормально функционирующая страна, где есть карты и инфраструктура и мобильная связь, но через несколько часов, как я понял, они повернули на восток (что выглядело уже не лучшим образом, ведь тогда мы могли оказаться где-то в южных районах Сомали, то есть в том конце земли, где царят хаос и анархия с тех пор, как двадцать лет назад там началась гражданская война), хотя сегодня мы, по моим наблюдениям, почти наверняка ползли на север, а потом на запад, а это, пожалуй, означало, что мы возвращались примерно туда, где все началось. На мой взгляд, подобное выглядело маловероятным, но кто знает.

Они в первую очередь отобрали у нас часы и мобильные телефоны, однако уже довольно давно стемнело, и, выходит, прошло минимум тридцать часов с тех пор, как нас увезли. А значит, всех уже обязательно подняли на ноги. Мы же были официальной организацией, и помощь в какой-то форме уже явно шла к нам.

По моим расчетам, часы в Стокгольме, наверное, показывали около шести вечера, ведь Кения опережает Швецию по времени на два часа. Анника уже точно все знала, она, конечно, сейчас находилась дома с детьми.

Катерина лежала прижавшись ко мне. Она перестала всхлипывать, ее щека покоилась у меня на груди. Я знал, что она не спала. Мои руки были связаны за спиной. Они уже много часов как онемели. Захватившие нас мужчины использовали пластиковые ленты, узкий ремешок с ребристой нижней поверхностью, который протягивался в ушко, и его нельзя было снять снова, по-моему, это называется хомутом-стяжкой, они врезались в кожу при малейшем движении и не ослаблялись, как ни старайся. Насколько важна циркуляция крови в руках и ногах? Как долго можно протянуть без нее? А вдруг результатом станут необратимые повреждения?

Потом грузовик въехал в особенно глубокую яму, и мы с Катериной ударились головами. Автомобиль остановился, сильно накренившись на бок, меня прижало к мягкой плоти немки, а Катерина соскользнула в направлении моей промежности. Я почувствовал, как у меня на лбу, болезненно пульсируя, набухает шишка. Передняя дверь открылась, послышались крики, наклон увеличился. К крикам прибавился разговор, казалось, собеседники не могли прийти к общему мнению. Спустя непродолжительное время (пять минут? четверть часа?) воцарилась тишина.

Температура упала.

Тишина и темнота все больше давили на нервы.

Катерина заплакала снова.

– У кого-нибудь есть какой-то острый предмет? – спросил Алваро тихо по-испански от дальнего края кузова.

Естественно. Пластиковая лента.

– Это абсолютно неприемлемо, – сказал француз Магури.

– Пощупайте вокруг, может, найдете в кузове острый камень, или гвоздь, или часть растения.

Я попытался обшарить пальцами пол, но Катерина почти лежала на мне, я был прижат к делопроизводительнице, и мои руки потеряли способность двигаться, а в следующее мгновение послышался приближающийся звук работающего дизельного двигателя.

Он стих около грузовика, и кто-то вышел наружу. Я услышал скрежет металла о металл и сердитые крики.

Потом закрывавший кузов брезент подняли.


Андерс Шюман сидел в своей стеклянной клетке и обводил взглядом редакцию. Он предпочитал величать все сейчас находившееся в поле его зрения помещение именно таким образом, хотя на его территории сегодня располагались также отделы продаж, анализа рыночной ситуации и информационных технологий.

День выдался бедным на новости. Никаких волнений в арабском мире или землетрясений, никто из политиков или звезд сериалов не отметился недостойным поступком. Им вряд ли стоило рассчитывать набрать очки на природном катаклизме снова, вчера они предупредили о нем и сегодня рассказали о его последствиях, а Андерс Шюман знал своего читателя (или, точнее говоря, доверял своим аналитикам). К утру требовалось приготовить что-то другое, чем снежная буря, но пока никакой спасительной соломинки на горизонте не наблюдалось. Патрик, еще до конца не пришедший в себя после неудачи с крышей ИКЕА, нашел на какой-то американской домашней странице данные, касавшиеся женщины с так называемым allien hand syndrome[3]. После операции полушария мозга шестидесятилетней Харриет «поссорились между собой», в результате определенные части ее тела перестали повиноваться ей. Помимо прочего, бедняга Харриет теперь периодически подвергалась атакам со стороны своей собственной правой руки, словно ею управляла какая-то потусторонняя сила (отсюда и название диагноза). Она могла ударить или поцарапать хозяйку, отдать деньги или раздеть ее, отказываясь ей подчиняться.

Андерс Шюман вздохнул.

Он сидел с мировой сенсацией в руках, тогда как редакция за стеклянной перегородкой перед ним готовила в качестве изюминки номера материал о синдроме чужой руки.

Естественно, его одолевало желание наплевать на мольбы министерства юстиции о секретности и сдержанности и напечатать историю об исчезнувшей делегации ЕС, но определенные этические нормы, усвоенные им на государственном телевидении Швеции, откуда он пришел сюда, удерживали его. И в определенной мере – мысль об Аннике. Гулявшие по блогосфере теории о том, как средства массовой информации защищали своих людей, были сильно преувеличены. В действительности все выглядело с точностью до наоборот (в данной сфере царил болезненный интерес в отношении коллег, и все, что делалось и говорилось другими журналистами, находилось под пристальным вниманием), но немного обычного человеческого сочувствия к ближнему у него все равно осталось. Кроме того, история не могла никуда убежать от них. Пока лишь самых близких проинформировали о случившемся, а среди них не было ни одного журналиста, и это гарантировало ему все сто процентов.

Вопрос состоял в том, как эта информация отразится на Аннике и что ему с ней делать.

Он поднялся и встал перед прозрачной дверью. Его дыхание оставляло влажные пятна на стекле.

Там, снаружи игра шла по новым правилам. В газете сегодня больше не осталось места для журналистики углубленных расследований. Сейчас требовались быстрые мультимедийные продюсеры, способные сделать телевизионный сюжет, написать короткое сообщение на интернет-странице и, возможно, соорудить статью к вечеру. Анника принадлежала к вымирающей расе, по крайней мере если говорить о «Квельспрессен». Для того чтобы разбираться со сложными правовыми случаями или решать запутанные криминальные задачки, в чем она чувствовала себя как рыба в воде, отныне не было никаких ресурсов. Он знал, что Анника сочла наказанием решение подключить ее к амбициозным попыткам Патрика взглянуть на новости под новым углом, но он же не мог бесконечно выделять ее среди других. И не имел средств вечно держать в Вашингтоне, а также возможности отказывать Патрику каждый раз, когда тот подходил с какой-нибудь сумасшедшей идеей. «Квельспрессен» по-прежнему оставалась второй по величине газетой в Швеции, и, если они когда-либо собирались обойти своего главного соперника «Конкурент», им требовалось думать больше, шире и более дерзко.

Факт состоял в том, что он больше нуждался в Патрике, чем в Аннике.

Шюман отошел от стеклянной двери и принялся кругами ходить по своему маленькому офису.

Нельзя было сказать, что она плохо выполняла свою работу в качестве корреспондента, совсем наоборот. С убийством шведского посла в США около года назад, например, разобралась просто блестяще. Никакого сомнения на сей счет.

Примирение с мужем, похоже, хорошо на нее повлияло. Анника никогда не была пай-девочкой, и при общении с ней постоянно возникали трения, но в тот год, когда она и Томас разбежались, ее присутствие в непосредственной близости стало особенно неприятным.

Шюман и думать не хотел, к чему все приведет, если с ее супругом случится беда. Он понимал, что мыслит слишком рационально, пожалуй, даже чересчур, но «Квельспрессен» была не реабилитационным центром. Если Томас не вернется, осталось бы только откупиться от Анники приличным выходным пособием и доверить ее заботам психиатров и социальных работников.

Главный редактор снова вздохнул.

Синдром чужой руки.

Да, боже праведный.


– Когда папа будет дома?

«У них шестое чувство», – подумала Анника и погладила дочь по голове.

– Он работает в Африке, ты же знаешь, – сказала она и подоткнула одеяло вокруг дочери.

– Да, но когда он вернется назад?

– В понедельник, – раздраженно сказал Калле из своей кровати. – Ты ничего не помнишь.

Когда Анника одна жила с детьми в квартире, Эллен и Калле могли иметь каждый по комнате. Она сама спала к гостиной. Это стало невозможно после возвращения Томаса. Калле пришлось переехать к Эллен, что он воспринял как личное оскорбление.

Анника посмотрела в сторону кровати сына.

Следовало ли ей рассказать детям? Но что в таком случае? Правду? Немного с позитивным оттенком?

«Папа исчез в Африке и не приедет домой в понедельник, а возможно, и никогда, кстати, тогда ты сможешь снова перебраться в свою старую комнату, это же так здорово?»

Или, пожалуй, солгать из милосердия?

«Папу, похоже, так увлекла работа в Африке, что он решил остаться там еще на какое-то время, и вы, наверное, сможете поехать туда и навестить его когда-нибудь, как вам такая перспектива?»

Эллен прижала к себе Поппи, свернулась калачиком и закрыла глаза.

– Спокойной ночи, – сказала Анника и погасила ночник дочери.

В гостиной царил полумрак. Несколько маленьких декоративных ламп, оставшихся от предыдущего квартиросъемщика, горели золотистым светом в оконных нишах. Телевизор стоял включенным, но без звука. Лейф ГВ Перссон, судя по всему, рассказывал о преступлении недели в своей программе, которую она обычно старалась не пропускать. Блондинка, выступавшая с ним в качестве спарринг-партнера, говорила что-то в камеру по ходу сюжета. И оба ведущих ходили среди неимоверно длинных рядов папок с протоколами допросов и прочими бумагами.

«Наверное, это архив Пальме», – подумала Анника и достала свой старый мобильник. Никаких пропущенных звонков или эсэмэс.

Она села на диван с телефоном в руке и уставилась на стену позади Лейфа ГВ Перссона. Шюман и еще кто-то, чей номер она не узнала, вероятно Халениус, непрерывно звонили ей на рабочий аппарат после того, как она ушла из «Лягушки». В конце концов она выключила его. Номер ее личного мобильника не знал почти никто, только Томас, и школа, и Анна Снапхане, и еще несколько человек, и он сейчас лежал как мертвая рыба у нее в руке.

Несмотря на полумрак, Анника различала все цвета четче, чем обычно. И каждый удар пульса воспринимался ею как звук часов, отсчитывающих секунды в ее теле. И точно так же дыхание из машинального действия превратилось для нее в нечто более осмысленное, и она слышала каждый вдох.

Что ей делать? Надо ли рассказать? Имела ли она право? И кому тогда? Может, кому-то она просто обязана была все рассказать? Своей матери? Матери Томаса? А не поехать ли ей в Африку на поиски его? Но кто в таком случае позаботится о детях? Матушка? Нет, она не могла позвонить своей матери. Или могла? Как бы это выглядело?

Анника потерла лицо ладонями.

Барбра возмутилась бы. Стала бы жалеть себя. Все получилось бы довольно сложно. В конечном счете Аннике пришлось бы утешать ее и извиняться перед ней за то, что она втягивает ее в свои рабочие проблемы. И это притом, что она не была бы пьяна, иначе ничего вразумительного не удалось бы от нее добиться. В любом случае от разговора с ней не стоило ожидать ничего хорошего, совершенно независимо от того, шла бы речь о Томасе, Африке или о чем-то другом.

Барбра не простила дочери того, что та не приехала домой на свадьбу сестры Биргитты. Та выходила замуж за Стивена (который был чистокровным шведом, несмотря на свое имя) в разгар президентских выборов в Америке, и Анника не могла да и не хотела хоть на время оставлять свое недавно полученное место в корпункте ради участия в празднике в Народном доме Хеллефорснеса.

– Это самый важный день в жизни твоей сестры, – захныкала мать из своей квартиры на Таттарбакене.

– Ни ты, ни Биргитта не приехали на мою свадьбу, – парировала Анника.

– Да, но ты же выходила замуж в Корее!

Недоуменное возмущение в голосе.

– И что? Как получается, что все расстояния всегда короче для меня, чем для вас?

С Биргиттой она не разговаривала после свадьбы. Да и едва ли до нее тоже, честно говоря. С тех пор как она уехала из дома в восемнадцать лет.

Берит она тоже не хотела звонить. Конечно, та сумела бы удержать язык за зубами, но выглядело неправильным вываливать информацию об исчезнувшей делегации ЕС на коллегу.

Мать Томаса Дорис ей, естественно, требовалось проинформировать. Хотя что она смогла бы сказать? «Твой сын несколько дней не отвечал по своему мобильному, но я ни капельки не обеспокоилась, поскольку считала, что он трахается с кем-то?»

Анника поднялась с дивана все еще со старым телефоном в руке и пошла на кухню. Электрический рождественский подсвечник, только недавно купленный в универмаге «Охленс» на площади Фридхемсплан, слабо освещал кухонное окно. Его выбрал Калле. Эллен в ее возрасте пока больше интересовали ангелочки, и она смогла купить три магнитика на холодильник с купидонами. Посуда с недоеденными остатками ужина все еще стояла в мойке; она включила лампу на потолке и принялась методично загружать посудомоечную машину.

Механические действия хоть как-то отвлекали ее от тяжелых дум. Повернуть кран, взять губку, смыть остатки еды круговыми движениями, положить губку на раковину, поставить тарелки в предназначенное им место в машине.

Внезапно она расплакалась. Выронила губку, стакан и вилку и опустилась на кухонный пол, не выключив горячую воду.

Просидела там довольно долго.

Как такое возможно? Ее муж исчез, а у нее даже нет никого, кому она могла бы позвонить и поделиться. Что с ней не так?

Она закрыла кран, высморкалась в бумажное полотенце и пошла в гостиную с мобильником в руках.

Ни одного пропущенного звонка или эсэмэски.

Анника села на диван и сглотнула комок в горле.

Почему ей так и не удалось обзавестись столь приятной компанией, как у Томаса? Старые друзья футбольной поры и товарищи по гимназии и несколько парней из Уппсалы, целая куча народу с работы и игроки хоккейной команды. А кто был у нее? За исключением, возможно, Анны Снапхане?

Они работали вместе в первое лето Анники в «Квельспрессен», но потом Анна перебралась в сферу телерадиовещания. Отношения между ними все это время то шли в гору, то устремлялись по нисходящей. И пока Анника находилась в США, они контактировали довольно редко, но в последние месяцы встречались много раз. Могли вместе выпить кофе в субботу вечером или сходить в музей в воскресенье.

Анника отдыхала, слушая рассказы об уморительных авантюрах подруги и ее честолюбивых планах. Анне всегда до успеха оставалось рукой подать. Ей было предначертано великое будущее, а это означало, что она в конечном счете станет знаменитой ведущей на телевидении. Каждую неделю Анна придумывала новый телевизионный формат, викторины, и игровые программы, и развлекательные ток-шоу, она постоянно вынашивала идеи новых документальных фильмов, рьяно заказывала аналитические отчеты с целью найти недостатки в работе какого-нибудь телемагазина и разоблачить его. Зачастую ее фантастические идеи заканчивались на том, что она выкладывала их в Интернет (Анна имела популярный блог под названием «Удивительная жизнь и приключения телемамочки» и 4357 друзей в «Фейсбуке»). Но при этом, насколько Анника знала, она ни разу не написала более полстраницы для какого-либо из своих величественных телевизионных спичей. И у нее никогда не хватало времени на встречи с телевизионными шефами, но для Анны это, похоже, не имело особого значения. На хлеб же она зарабатывала себе в качестве сотрудника информационного отдела в фирме, которая продюсировала мыльные оперы.

– Анника! Но, боже, как удивительно, что ты звонишь. Я как раз сидела и думала о тебе.

Анника зажмурилась и почувствовала, как у нее потеплело на душе и одновременно слезы подступили к горлу. Вопреки всему, хоть кто-то помнил о ней.

– Твои коричневые полусапожки, они тебе понадобятся в выходные?

– Томас пропал, – только и смогла вымолвить Анника, а потом просто разрыдалась. Слезы весенними ручьями потекли на мобильный телефон, она пыталась вытереть его, поскольку он был не во влагозащищенном корпусе.

– Чертов козел, – сказала Анна. – Такое впечатление, что просто не способен держать ширинку застегнутой. И с кем он спутался на сей раз?

Анника заморгала, слезы прекратились.

– Нет, – сказала она, – нет, нет, совсем не то…

– Анника, – вмешалась Анна Снапхане, – кончай защищать его. Не вини себя. Ты здесь ни при чем.

Анника сделала глубокий вдох и почувствовала, что снова в состоянии говорить.

– Только не рассказывай никому, это для всех пока секрет. Его делегация исчезла, на границе Сомали.

Она забыла название города.

– Целая делегация? Как они путешествовали? Самолетом?

– Их было семь человек, на двух автомобилях. Они исчезли вчера. Их охранника и переводчика нашли мертвыми, застреленными в голову.

– Но, Анника, черт побери! Неужели они застрелили и Томаса тоже?

– Я не знаю!

– Но, боже праведный, что ты будешь делать, если он умрет? Как дети справятся с этим?

Анника раскачивалась вперед и назад на диване, обхватив себя руками.

– Бедная, бедная Анника, почему тебе всегда так не везет? Боже, как мне жаль тебя. Твой бедный…

Как приятно чувствовать, что кто-то беспокоится за тебя.

– И бедняга Калле, подумай, он же вырастет без отца. У него была страховка?

Анника перестала плакать, но оставила вопрос подруги без ответа.

– И Эллен, она же еще такая маленькая, – продолжала причитать Анна. – Сколько ей? Семь? Восемь? Она будет едва помнить его, господи, Анника, что ты будешь делать?

– Страховка?

– Я не хочу показаться циничной, но нельзя же просто распускать нюни в такой ситуации. Пробегись по всем своим бумагам и посмотри, что там обозначено, это же приличные деньги, что ни говори. Может, мне приехать и помочь тебе?

Анника закрыла глаза рукой.

– Спасибо, завтра, возможно, сейчас я пойду лягу. У меня выдался тяжелый день.

– Да, боже, бедняжка, я понимаю тебя. Позвони, если будут новости, обещай мне…

Анника пробормотала что-то, напоминавшее утвердительный ответ.

Потом она какое-то время сидела на диване с мобильником в руке. Лейф ГВ Перссон уже ушел домой, а красивая брюнетка из программы «Рапорт» заняла его место. На экране показывали фотографии вызванного бурей хаоса со всей Швеции, занесенные снегом фуры с грузами и трудившихся сверхурочно водителей эвакуаторов, сложившуюся крышу зала для большого тенниса. Она потянулась за пультом телевизора и увеличила громкость. То, что так много снега выпало столь рано, в ноябре, было необычно, но уж точно не уникальное событие, поведала темноволосая красавица. Похожая ситуация имела место в Швеции и в 60-х, и в 80-х годах прошлого столетия.

Она выключила телевизор, пошла в ванную и почистила зубы, и вымыла ледяной водой лицо, чтобы утром не осталось мешков под глазами.

Потом она легла в кровать на половину Томаса, у нее нестерпимо ныли суставы.


Они разрезали ленту на наших запястьях, и теперь мы уже падали не так часто.

Это стало огромным облегчением.

Взошла луна. Мы шли гуськом. Пейзаж вокруг нас на всю свою трехмерную глубину представлял собой темно-синюю фотографию с серебристыми краями: колючие кусты, большие термитники, сухие деревья, острые каменные глыбы и горы вдалеке. Я не знал, как мне называть это, саванной или полупустыней, но здесь хватало ухабов и идти было нелегко.

Магури шествовал первым. Он сам произвел себя в лидеры. Никто из нас других не санкционировал данное решение, по крайней мере я. За ним двигался румын, далее я и Катерина, датчанин и испанец Алваро, и последней тащилась немка. Она хлюпала носом и плакала, то есть вела себя далеко не лучшим образом.

Катерине каждый шаг давался с трудом. Она оступилась почти сразу же после того, как мы оставили грузовик, и повредила левую ногу. Я поддерживал ее в меру сил, но у меня кружилась голова, я едва не терял сознание от жажды, и, боюсь, не мог помочь. Мои брюки постоянно цеплялись за колючки кустов, на коже под правым коленом от них остался глубокий порез.

За день я видел из автомобиля только одно животное, одинокую антилопу, и нечто по моему понятию являвшееся африканским бородавчиком, но ночью повсюду мелькали их черные тени и светились глаза.

– Я требую, чтобы нам сказали, куда нас ведут!

Пожалуй, мне в любом случае следовало отдать дань уважения Себастьяну Магури за его упорство.

– Я – французский гражданин и требую, чтобы мне дали возможность связаться с моим посольством!

Он говорил по-английски с почти забавным французским акцентом. Его возгласы повторялись с интервалами не более пяти минут. Уставая, он компенсировал потерю силы голоса своим возмущением.

– Это преступление против перегринского права! Jus cogens! Мы принадлежим к международной организации, а вы, господа, тем самым становитесь виновными в нарушении jus cogens!

Я совершенно не представлял, где мы находились. Кения? Сомали? Нас же не могли затащить так далеко на север, что мы оказались в Эфиопии? Ночь была одинаково непроницаемой во всех направлениях. Ни один город не выделялся у горизонта своим электрическим нимбом.

Мужчины с оружием шли впереди и позади нас. Всего четверо, двое очень молодых парней и двое мужчин постарше. Все не кенийцы, если верить Катерине. Она говорила на арабском, суахили и маа и, кроме того, на английском естественно, и не понимала, о чем они болтали между собой. Это мог быть какой-то другой из шестидесяти местных, кенийских языков, но он не принадлежал ни к банту, ни к нилотской группе. По ее догадкам, речь могла идти о сомалийском, одном из языков афро-азиатской или восточнокушитской группы. Один из мужчин, высокий, который при первой встрече открыл мою дверь машины, порой обращался к нам на плохом суахили. Помимо прочего он рассказал, что мы неверные собаки, заслуживающие долгой и мучительной смерти, и что великий Лидер, или великий Генерал, сам решит нашу судьбу. Он называл его Кионгози Уюмла, или, пожалуй, так величали предводителя на каком-то из его языков. Кем являлся сей «верховный вождь» или где он находился, из его речи не удавалось понять.

Потом двое мужчин впереди нас остановились. Длинный сказал что-то находившимся сзади парням, его голос звучал устало и раздраженно, махнул руками и оружием.

Один из молодых побежал куда-то в темноту.

Длинный показал автоматом на нас:

– Каа! Чини! Каа чини…

– Он говорит нам садиться, – перевела Катерина и опустилась на землю.

Я сел рядом с ней, чувствовал насекомых на своих руках, но даже не попытался от них избавиться. А когда прилег, муравьи тут же заползли мне в уши. И тотчас получил сильный удар ногой по спине.

– Каа!

С помощью рук я принял сидячее положение. Женщины, похоже, могли лежать, но мужчины нет.

Я не знаю, как долго сидел там. Холод пробрался под мою потную одежду и заключил тело в ледяные объятия, скоро мои зубы выбивали барабанную дробь. Похоже, я все равно спал, поскольку парень внезапно вернулся, и длинный приказал нам подниматься (не понадобился даже перевод с суахили, движения оружием говорили сами за себя).

Мы пошли назад тем же путем, которым пришли, или, возможно, каким-то другим, я не знаю, но Катерина уже больше не могла двигаться. Она всей тяжестью навалилась на меня, я не устоял и упал на землю, а Катерина опустилась на меня сверху.

Тогда длинный пнул Катерину по больной ноге и тянул ее за волосы до тех пор, пока она снова не встала.

– Тембеа!

Румын, я не понял его имени во время презентации и забыл посмотреть в документах, как его зовут, прильнул к Катерине с другой стороны. Мне это показалось несколько неприличным, но я находился не в том положении, чтобы протестовать.

Не знаю, можно ли идти вертикально в обморочном состоянии, но мое сознание то возвращалось, то покидало меня снова весь остаток ночи.

Слабый рассвет забрезжил со стороны, которую я позднее не смог локализовать, когда мы неожиданно оказались перед стеной из колючих веток и кустарников.

– Маниатта, – прошептала Катерина.

– Это совершенно неприемлемо! – заорал француз. – Я требую, чтобы нам дали воду и еду!

Я видел, как длинный подошел к Себастьяну Магури и поднял приклад автомата.

День 2

Четверг 24 ноября

Калле всегда хотел пить «О’бой» по утрам. Анника была не в восторге от этого, шоколад увеличивал содержание сахара у него в крови, и в результате он сначала становился слишком возбужденным, а потом кислым и раздраженным. Они договорились о компромиссе: он получал свой напиток, если одновременно ел яичницу с беконом, то есть жиры и белки. Эллен обожала густой греческий йогурт с малиной и грецкими орехами, поэтому Аннике не требовалось вести с ней переговоры относительно завтрака.

– Мы сможем пойти на хоккей в воскресенье? – спросил Калле. – Будет дерби, «Юргорден» против АИКа.

– Не знаю, стоит ли, – сказала Анника. – Матчи такого рода обычно проходят слишком бурно. «Черная армия» бросает хлопушки на лед, а «Железные камины» контратакуют бенгальскими огнями. Нет, спасибо.

Эллен с широко открытыми глазами остановила ложку с йогуртом на полпути ко рту.

– Но почему они так делают?

– Они же фанаты, – объяснил Калле. – И любят свою команду.

Анника одарила сына удивленным взглядом.

– Любят? – спросила она. – Так, значит, они любят команду? Бросая горящие предметы в игроков?

Калле пожал плечами.

– Мне жаль этих фанатов, – сказала Анника. – Какой скучной жизнью, наверное, они живут. Подумай, если бы им удалось найти себе какое-то другое занятие, не в школе или на работе, а иное для себя применение в политике или в чем-то еще. Взамен они усиленно любят какую-то хоккейную команду. Как трагично.

Калле запихал в рот остатки яичницы и опустошил кружку с «О’бой».

– Я юргорданец в любом случае, – констатировал он.

– А я болею за «Хеллефорснес», – сказала Анника.

– И я тоже, – поддержала ее Эллен.

Дети не спрашивали об отце все утро. И Анника посчитала ненужным упоминать его сейчас, ведь что она могла сказать?

Они почистили зубы и оделись без каких-либо нареканий с ее стороны.

И в виде исключения они вышли из дома вовремя.

На улице снова потеплело. Небо закрывали толстые серые облака. Пахло сыростью и отработанными газами. Снег приобрел коричневый оттенок.

Школа детей, American International Primary School of Stockholm, находилась на пути к ее редакции, как раз за Кунгсхольмской гимназией. Она проводила их до кованой железной решетки, отгораживавшей ее территорию от улицы, торопливо обняла Эллен и смотрела им вслед, пока они не исчезли за прочной дубовой дверью. А потом постояла еще немного, наблюдая за детьми и родителями, мальчиками и девочками, мамами и папами, которые непрерывным потоком проходили мимо нее в калитку. Конечно, там кое-где чувствовалась твердая рука и слышались раздраженные голоса, но прежде всего царили любовь и терпение, гордость и доброжелательность без конца.

Анника оставалась там, пока людская река не иссякла и у нее не начали замерзать пальцы ног.

Вопреки всему, это была хорошая школа, даже если большую часть предметов в ней преподавали на английском.

И на самом деле идея отправить их сюда принадлежала не ей. Томас настоял, чтобы сын и дочь продолжили изучать английский после их возвращения домой, несмотря на ее сомнения. Дети же были шведскими, и предполагалось, что они будут жить в Швеции, и она не видела причины усложнять им жизнь.

Ей показалось, что она слышит сейчас его голос.

– Какие еще сложности? Они ведь изучают шведский на уроках родного языка. Подумай, какая возможность для них стать полностью двуязычными. Позволить им сохранить преимущество, которое они получили.

Анника сдалась, хотя и не из-за фантастической интернационализации детей, заботившей ее меньше всего (честно говоря, она была совершенно не заинтересована в ней), а памятуя свой опыт обычной, шведской, муниципальной, среднестатистической школы. И прежде всего, из-за сына, он плохо уживался с маленькими избалованными монстрами из числа одноклассников, которые любой ценой стремились самоутверждаться за счет тех, кто находился поблизости к ним, и, лучше всего, тихонь, подобных Калле.

Сейчас одна мысль не выходила у нее из головы: «Что мне делать, если Томас не вернется?»

Она оперлась о фасад ближайшего дома и постаралась дышать ровно.

Надо ли будет позволить детям ходить сюда и дальше, как Томас хотел, или принять какое-то другое решение? Должна ли она уважить память отца своих детей и дать его инициативе продолжиться, и наложить отпечаток на них в будущем? Кто, кроме нее, смог бы решить подобное? Она единственная отвечала бы за них. Речь шла бы о ее собственной жизни и жизни детей…

Анника прислонилась спиной к зданию и закрыла глаза.

Дальнейшие события отложились в ее памяти лишь урывками, и, перешагнув порог редакции, она толком не знала, как добралась туда. Стойка охраны, покачиваясь, как корабль на волнах, появилась из тумана справа от нее, каким-то чудесным образом она получила откуда-то свой паспорт и проплыла дальше.

Берит еще не пришла.

Редакция оставалась на своем месте, и данный факт немного успокоил Аннику. Здесь пахло бумажной пылью, удлинителями и жженым кофе.

Она распаковала свой компьютер, вошла в Сеть, а потом открыла собственную страницу в «Фейсбуке» и сразу же попала на восторженные отзывы Евы Бритт Квист по поводу спектакля «В ожидании Годо», который той удалось посмотреть предыдущим вечером. Она слышала разговоры коллег по телефону, музыку заставок новостных телепрограмм, гул вентиляторов. Отодвинула свой компьютер и взяла свежий номер бумажной версии газеты с соседнего стола.

ХАРРИЕТ ПОДВЕРГАЛАСЬ НАПАДЕНИЮ —

СО СТОРОНЫ СОБСТВЕННОЙ РУКИ

На первой странице доминировала фотография женщины на больничной кровати, которая царапала себе лицо, при этом явно крича от боли. Утверждалось, что она страдает синдромом чужой руки.

И Анника восприняла прочитанное как некое утешение для себя. Пусть у нее муж исчез в Северо-Восточной Кении, но ее в любом случае обошла стороной подобная беда. Да и смерть матери маленького мальчика затронула ее лишь косвенно, всего лишь став для нее очередной работой.

Анника быстро перелистала раздел новостей руками, четко повиновавшимися ее воле.

Ни строчки о женщине, убитой за детским садом в Аксельберге.

Она отправила газету в корзину для бумаг, пошла в отдел анализа рыночной ситуации и позаимствовала там (о’кей, стащила) их экземпляр «Моргонтиднинген». В стокгольмском разделе под заголовком «Новости вкратце» она нашла заметку о мертвом теле, обнаруженном в лесистой части Хегерстена. Никакого подозреваемого в преступлении, ни слова о детском саде, без имени жертвы. Просто мертвое тело. Найденное в лесистой части.

Анника отправила утреннюю газету той же дорогой, что и ее вечернюю родственницу, подтащила к себе компьютер и попробовала поискать в блогосфере.

В отличие от осторожности, тактичности или, возможно, незаинтересованности, продемонстрированной официальными средствами массовой информации в отношении убитой, в Сети все выглядело совсем иначе. На многих страницах хватало самых разных рассуждений о случившемся с ней. И большинство теорий представлялись как базировавшиеся на неоспоримых фактах. Естественно, приводилось и имя покойной, с душещипательными подробностями, причем не одно, а целых четыре. По словам комментаторов, в беду попала Карин, Линна, Симоне или Ханнелора, оставалось лишь выбрать. Большинство из них имело много детей, а кто-то и ни одного ребенка совсем, однако блогер «Приятная жизнь в Мелархёйдене» посетовал в изобилующей грубыми ошибками реплике о том, как бедный маленький Вильгельм справится с этим. И все примерно в таких же выражениях, какие Анна Снапхане вчера использовала в связи с возможной потерей отца ее собственными детьми.

«И Линна Сендман всегда была такой приятной, хотя развод явно дался ей очень дорогой ценой…»

Стоило попробовать, если она сейчас носила такую фамилию, хотя ее могли написать и с ошибками.

Анника впечатала в поисковик «линна сендман», а потом принялась открывать все полученные совпадения, будь то страницы в «Фейсбуке» и LinkedIn, результаты национальных соревнований по плаванию или списки принятых в гимназии осенью. И бинго!

Она наклонилась к экрану и прочитала опус Вивеки Фернандез, отметившейся не где-нибудь, а на blogspot.kvallspressen.ee, одном из серверов «Квельспрессен».

«Когда Линна заявила на Эверта в полицию, стражи порядка всерьез взялись за дело. Прегрешений было так много, и они продолжались в течение столь долгого времени, что им следовало арестовать его за тяжкое нарушение неприкосновенности женщины. Так они сказали, хотя и не сделали ничего подобного. Эверт продолжал вести себя в том же духе: звонил по телефону круглые сутки, колошматил в двери ногами и орал так, что трясся весь дом. Через неделю Линна связалась с прокурором и спросила, почему они не забрали Эверта, она же оформила все официально, и тогда прокурор сказал, что по всем преступлениям прошел срок давности. По избиениям, угрозам и сексуальному домогательству того рода, какие она описала в своем заявлении, он составлял два года. Но в случае тяжкого нарушения неприкосновенности женщины, возразила Линна, предусмотрен срок десять лет. Однако, если верить прокурору, закон гласил иначе. Тяжкое нарушение неприкосновенности женщины не являлось так называемым «непрерывным» преступлением (вроде бы именно такой термин он применил). Каждое деяние требовалось оценивать само по себе, и каждое имело собственный срок давности. Что же касается десяти лет, это чисто гипотетически, по его словам…»

Анника отпрянула от экрана с открытым от удивления ртом. Она написала не одну статью и взяла массу интервью у ученых и юристов относительно данного параграфа закона и свято верила, что его смысл хорошо ей известен.

Ведь если женщина жила в ситуации, когда постоянно подвергалась насилию, ей, наверное, трудно было запомнить, получила она синяк в четверг, а ребра сломали ей в пятницу или наоборот. Поэтому и появилась статья о тяжком нарушении неприкосновенности женщины, чтобы все действия стали рассматривать в совокупности, а не как череду мелких инцидентов. Кроме того, срок давности в результате увеличили до десяти лет с единственной целью – показать всю серьезность преступлений данного типа.

Неужели она все неправильно поняла? В этом, естественно, не было ничего невозможного, но тогда ведь и все другие юристы и журналисты ошибались?

Телефон на ее письменном столе зазвонил. Внутренний разговор, судя по дисплею. Она подняла трубку.

– Ты не можешь отключать мобильник да и домашний аппарат тоже в такой ситуации, – сказал Андерс Шюман на другом конце линии. – Халениус искал тебя всю ночь. Подумай, а если бы что-то случилось, например появились бы какие-то новости?

Судя по шуму ветра и потрескиванию в трубке, он находился где-то на улице.

– И что?

– Что?

– Что-то и в самом деле случилось?

– Ничего, насколько мне известно.

– Тогда не имеет никакого значения, если я отключила домашний телефон, не так ли?

– Ты ведешь себя иррационально и безответственно, – выговорил ей Шюман сердито. – Подумай, а если бы Томас попытался найти тебя?

– У меня есть другой мобильный, на который он звонит.

Большая машина, автобус или грузовик, проехала мимо на другом конце линии. Она услышала, как Шюман заорал: «Смотри за собой, чертов идиот!»

Однако, когда он заговорил снова, его голос звучал спокойно.

– Халениус хотел проинформировать тебя о ситуации и рассказать, как правительство собирается действовать. Он готов приехать к тебе домой или встретиться с тобой в городе, но не может прийти в редакцию снова. Они хотели бы сохранить все в секрете еще какое-то время.

– Я не жажду видеть его в своей квартире.

– Тогда можешь съездить в министерство, если есть желание.

– Ты знал, что срок давности по тяжкому нарушению неприкосновенности женщины вовсе не десять лет?

Мимо проехала машина с сиреной.

– Что ты сказала?

Анника закрыла глаза.

– Ничего. Где ты находишься?

– Жена высадила меня на площади Фридхемсплан. Я скоро буду в газете.

Они прекратили разговор. Анника придвинула к себе компьютер снова и зашла на hitta.se. Там, конечно, не хватало многих данных регистрации по месту жительства, но имелись практически все открытые телефонные номера страны и зачастую также полные адреса абонентов.

Никакой Линны Сендман она там не нашла. Вероятно, на ее имя не было зарегистрировано телефона или потом она потребовала себе секретный номер, но, если верить Вивеке Фернандез, без какого-то успеха. Зато саму блогершу Анника отыскала по адресу Клуббакен, 48 в Хегерстене. Согласно карте, сопровождавшей эти данные, ее дом находился совсем рядом как с детским садом, за которым лежало мертвое тело, так с Сельмедальсвеген. Вероятно, это была одна из светлых девятиэтажек из шестидесятых годов прошлого столетия, которые Анника видела с тропинки.

Она снова вернулась к записи в блоге. Судя по тексту, Вивека Фернандез прекрасно знала ситуацию Линны Сендман.

«…Орал так, что трясся весь дом…»

«Готова поспорить, что Линна Сендман тоже жила по адресу Клуббакен, 48, – подумала Анника. – И Вивека Фернандез – та самая соседка, которая забила тревогу, когда Линна исчезла».

Она уже собиралась позвонить ей, но, подняв глаза, увидела главного редактора, стоявшего перед ней в лыжной шапочке на голове и с сосульками в усах.

– Нам надо ехать в Розенбад, – сказал он. – Немедленно. Это приказ.

✽✽✽

Государственная канцелярия, построенная в качестве главного офиса Скандинавского кредитного банка на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий, возвышалась около Норстрёма как неоготический дворец. Сам банк обанкротился еще во время Первой мировой войны, но его эмблема по-прежнему находилась над одним из боковых входов, однако Андерс Шюман забыл, над каким именно.

Он расплатился за такси кредитной карточкой газеты и бросил быстрый взгляд на репортершу рядом с собой. Она выглядела как неприбранная постель.

В связи с бракосочетанием кронпринцессы, случившимся приблизительно год назад, он ввел для своих сотрудников новый дресс-код. Потертые джинсы, слишком короткие юбки, застиранные свитеры с эмблемой какого-нибудь колледжа и декольте до пупа попали под запрет, уступив место определенному стилю. Аннике, однако, не пришлось вносить особых изменений в свой гардероб. Она обычно ходила в довольно красивых фирменных тряпках, но все равно исхитрялась выглядеть так, словно оказалась в них по ошибке. Часто у него возникало ощущение, что она надевала рубашки мужа, не замечая этого. Сегодня все было еще хуже, чем обычно. Она явилась на работу в блузке и безрукавке, считавшихся современными, когда он ходил в среднюю школу.

Многие поправлялись в США, но не она. Анника стала, если такое возможно, более угловатой и костлявой. Если бы не бюст, ее можно было бы принять за длинноволосого подростка.

– Женщина, которая лежала мертвой около детского сада в Хегерстене, – сказала Анника, – заявляла на своего мужа, обвиняя его в тяжком нарушении неприкосновенности, но расследование закрыли, поскольку по преступлению истек срок давности.

– Не забудь варежки, – буркнул Шюман, показав на часть содержимого ее сумки, вывалившуюся на пол такси.

Он подошел к входу, нажал на три короны на патинированной латунной табличке слева от двери, и она тихо перед ними распахнулась. Анника шла на три шага позади него вверх по белой мраморной лестнице, через облицованное мрамором фойе с колоннами и арочным потолком к стойке охраны, расположенной в самом его конце слева. Уголком глаза он видел, как она останавливалась и рассматривала статуи, выстроившиеся в ряд вдоль одной из стен.

С внезапно нахлынувшей тоской Шюман вспомнил о той поре, когда сам работал политическим репортером, о том, с какой настороженностью смотрело на него население домов вокруг Розенбада, когда он появлялся там со всей телевизионной командой. Тогда политики, бизнесмены и пресс-секретари называли его имя с уважением, а порой со страхом. А чем он занимался сегодня?

Шюман скосился на Аннику.

– Твои документы, – сказал он.

Она подошла к охраннику и передала ему водительское удостоверение.

Нянька для персонала, вот кем он был сегодня, добытчик прибыли для владельцев, первопроходец заболоченных земель в журналистике.

Синдром чужой руки.

Охранник, молодая девица, изо всех сил старалась выглядеть солидно. Она была в галстуке и с завязанными узлом волосами. Немного надменно попросила Шюмана показать документы, изучила поданную им пресс-карточку, но явно не узнала его. Возможно, принадлежала к тем, кто не смотрит общественные дебаты по телевизору. Девица кликнула мышкой компьютера, подняла телефонную трубку, чтобы проверить право гостей проследовать дальше, а потом направила их прямо вперед вверх по лестнице к лифтам.

Да, большое спасибо, он знал это.

– Нам нужен правый, – сказал Шюман. – Левый – обычный лифт, он останавливается на каждом этаже.

Его осведомленность, похоже, не произвела на репортершу ни малейшего впечатления.


Значит, вот где он трудился.

Важная, важная, важная работа Томаса.

Анника старалась не смотреть в зеркало лифта.

Она никогда не была здесь. Не поднималась к нему на пути домой, не оставалась выпить кофе в их столовой для персонала, никогда не удивляла его билетами в театр или кино с последующей пиццей.

Томас накрепко связал себя с государством, а в ее задачу входило изучать его.

Они вышли на шестом, на этаж ниже канцелярии премьер-министра. Томас располагался на втором, еще на четыре этажа ниже. И, каждый раз оказываясь на шестом, он рассказывал об этом за ужином дома с особым почтением в голосе. Здесь сидела власть: министр, статс-секретарь, главы правого и административного отделов и политические эксперты. Белые стены, толстые светло-серые ковры, приоткрытые двери. Воздух, пахнувший влиянием и чистящими средствами.

– Добро пожаловать, – сказал Джимми Халениус, подошел и поздоровался с ними за руку. – Мы расположимся там, в стороне…

Судя по всему, он чувствовал себя здесь неуютно. Был в мятом костюме и непричесан. Аннике стало интересно, как он получил свой пост.

«За умение лизать нужные задницы и полезные связи», – подумала она и спросила:

– Томас дал знать о себе?

– Нет, – ответил Халениус. – Но у нас есть кое-какая информация.

Его голос звучал приглушенно, словно ковры частично поглощали все звуки. Невидимые глаза и уши находились за этими дверями, они видели и слышали все.

Коридор привел их в конференц-зал со светлой деревянной мебелью и шведской минеральной водой, откуда открывался вид на Тегельбакен и Стрёмсборг. Аннике стало холодно, и это не имело никакого отношения к температуре в помещении. Там внутри уже находились двое мужчин из вчерашнего дня, оба носившие имя Ханс, хотя сейчас они были без пальто.

Ей не хотелось находиться здесь. Ее принудили. Согласно приказу.

Она села близко к двери, не обращая внимания на двух тезок.

Халениус выдвинул себе табурет и расположился рядом с ней. Анника инстинктивно откинулась на спинку стула и подтянула к себе ноги.

– Я понимаю, что это ужасно тяжело для тебя. Скажи, если в чем-то возникнет нужда, – обратился к ней Халениус, не отводя от нее голубых, как небо, глаз, и она в ответ пожала плечами и опустила взгляд в стол: «Я хочу получить моего мужа назад».

– Мы связались с Найроби утром и узнали кое-какие детали случившегося. Не бойся перебить меня, если тебя что-то заинтересует.

Заинтересует? Заинтересует?!!

Халениус не сводил с нее взгляда, когда говорил, наклонился вперед, уперев локти в колени, хотел быть ближе к ней. А она смотрела в окно. Башня ратуши подпирала небо тремя коронами на шпиле. Она не могла видеть воду, когда села.

– Делегация, в составе которой был Томас, позавчера утром вылетела на частном самолете в направлении города Либой. Она состояла из семи делегатов плюс трое охранников, переводчик и двое водителей. Переводчика и одного охранника, значит, нашли мертвыми, но одного из водителей пастухи обнаружили живым недалеко от Либоя. Он получил сильный удар по голове, но все равно его смогли коротко допросить по телефону сегодня утром. Не хочешь немного воды?

Хочет ли она этого? Пить? Воды?

Анника покачала головой.

Халениус потянулся за лежавшими на столе бумагами, надел очки и стал читать вслух. Сколько ему было лет? Он ведь говорил когда-то… На три года больше, чем ей, примерно сорок. Он выглядел старше.

– Делегатами, помимо Томаса, являются пятидесятичетырехлетний француз по имени Себастьян Магури. Он член парламента ЕС и относительный новичок в данной связи. Это его первая конференция такого рода. – Халениус махнул своей бумагой. – Ты сможешь забрать эти материалы немного позднее, когда мы получим формальное подтверждение.

Ужасно много пыли здесь внутри, или ей показалось? Серая и липкая, она комом застревала в горле.

– Я бы хотела воды, – сказала Анника.

Один из мужчин по имени Ханс поднялся и принес бутылку воды с бокового столика. Со вкусом лесной малины. Ужасной. Она пахла керосином.

– Катерина Уилсон, тридцать два года, британский делегат, говорящая на арабском и суахили. Она выросла в Кении и поехала со всеми в качестве секретаря, и даже успела прислать первый отчет на конференцию, прежде чем группа исчезла. Алваро Рибейро, тридцать три года, испанский делегат. Хельга Вольф, немка, шестьдесят лет. Здесь это не написано, но говорят, она вроде бы мелкий клерк в Брюсселе. Датского делегата зовут Пер Спанг, шестьдесят пять лет, член парламента своей страны, слаб здоровьем. Сорин Эначе, сорок восемь лет. Румынский делегат. Сотрудник министерства юстиции, примерно в такой же должности, как и Томас. Бегун-марафонец.

Хельга Вольф, какое избитое имя. Более немецкого не придумаешь. Шестьдесят лет, значит, речь явно шла не о ней. Будь она министром, возможно, и стройной, и с в меру подтянутым лицом, но никак не клерком.

– Он вызвался добровольно? – спросила Анника.

Халениус опустил свою бумагу на стол.

– О чем ты?

Тридцатидвухлетняя англичанка была миниатюрной блондинкой, в этом Анника могла поклясться.

– Насколько престижным считалось участие в поездке? – спросила она.

Халениус выглядел усталым.

– Ну, прокатиться по такому заданию невелика честь. Никто из других делегатов тоже не отличался высоким положением. Я не знаю, поехал он по собственной инициативе или ему приказали сделать это, но могу проверить.

Он потянулся за другой бумагой.

Анника окинула взглядом маленький конференц-зал. Здесь явно не вершились великие дела, уж точно это не Синяя комната, где собирались особые комиссии министерства. Небольшое скромное помещение, куда приводили жен исчезнувших сотрудников и где, пожалуй, готовили небольшие изменения к законам о пропавших женщинах, которых находили мертвыми за какими-то детскими садами или на парковочных площадках.

– Первый отчет секретарши состоит из краткого описания города Либой и резюме разговора делегации с начальником его полиции, – сказал Халениус. – В месте пересечения границы с Сомали явно нет никакого поста. Полицейский участок, который выполняет функцию таможни, находится в нескольких километрах от нее.

Анника наклонилась вперед:

– Почему вы утверждаете, что тяжкое нарушение неприкосновенности женщины имеет срок давности десять лет?

Андерс Шюман закрыл глаза ладонью.

– Анника… – простонал он.

Халениус молча посмотрел на нее.

– Это же неправда, – продолжила она. – Данный закон просто игра на публику, не так ли? Министерство юстиции якобы пошло навстречу феминисткам и борцам за гражданские права и создало закон, который на самом деле ничего не стоит.

Анника снова окинула взглядом комнату. Двое мужчин по имени Ханс уставились на нее, словно она внезапно заговорила на языке каких-то диких племен. Халениус внимательно изучал ее лицо, как бы пытаясь что-то в нем отыскать.

– Выживший водитель, значит, смог вкратце рассказать о произошедшем, – произнес он медленно. – Делегацию остановила у шлагбаума группа вооруженных людей, семь или восемь человек. Шофер не уверен относительно количества. По его утверждению, они были сомалийцами, но этого естественно нельзя утверждать на сто процентов.

Досаждавший ей озноб добрался до спины, она обхватила плечи руками. Вроде бы у Анны Снапхане был знакомый парень-сомалиец? Рэпер, чертовски красивый?

– Автомобили находились на проселке в нескольких километрах к югу от дороги А3 у самой сомалийской границы. По крайней мере один из охранников сотрудничал с мужчинами у шлагбаума. Он демонтировал аппаратуру отслеживания с обеих «тойот».

Один из мужчин по имени Ханс внезапно взял слово.

– «Тойота-Лендкрузер-100» неслыханно популярна в Африке, – сказал он. – Они могут пройти буквально везде, американская армия использовала эти машины при вторжении в Ирак.

Анника посмотрела в его сторону.

– И какое это имеет отношение к делу? – спросила она.

Мужчина по имени Ханс покраснел.

– Это говорит нам кое-что о людях у шлагбаума, – пояснил статс-секретарь. – Они действовали обдуманно. Нападение не было случайным. Они ждали делегацию ЕС. Знали, что на машинах стоят радиомаяки и где именно установлены. Они достаточно подкованы в данной сфере и поэтому наверняка в курсе, сколько стоят такие автомобили.

Они действовали обдуманно.

Явно не наобум.

Прекрасно знали, что делали, как делали, но почему они это делали? Анника почувствовала, что ее недоумение начинает расти.

– Аборигены постарались? – спросил Андерс Шюман.

– Судя по всему, они. Группа очень разумно выбрала место для нападения. Они взяли туда с собой другой транспорт, крытый грузовик. Водитель узнал тип, «мерседес» старой модели.

Анника подавила внезапно возникшее желание подняться и подойти к окну. Лишь стиснула руками подлокотники кресла.

– Итак, где они сейчас? – спросила она.

– Этого мы не знаем, – ответил Джимми Халениус. – Грузовика не оказалось на месте, когда полиция и военные прибыли туда, значит, его, вероятно, использовали, чтобы увезти всю группу.

Не знаем. Судя по всему. Вероятно.

– Вы, собственно, не знаете ничего, не так ли?

Анника увидела, как Андерс Шюман и оба мужчины по имени Ханс переглянулись. Главный редактор потянулся за стаканом и бутылкой с водой и завел речь о радиомаяках, установленных на автомобилях. А потом они принялись болтать о них, обсуждать разные модификации, словно это было важно, как будто играло какую-то роль, шла ли речь о немецком варианте, маленькой, но довольно мощной вещице, в которой позиционирование осуществлялось двумя методами, во-первых, через спутник, а во-вторых, традиционным отслеживанием радиосигнала.

Она чувствовала, что их слова проникают ей в уши, но не задерживаются в голове, просто уходят дальше в пространство без цели и смысла. Таким штуковинам требовалась приемная антенна, или они должны были находиться в зоне действия спутника, и наиболее миниатюрная версия, применявшаяся в данном случае, размерами не превосходила мобильный телефон и весила 135 граммов, и спрятаны эти устройства были в моторном отсеке позади емкости для охлаждающей жидкости.

Она посмотрела вдаль через Риддарфьерден. Приближался снегопад. Тучи висели над самыми крышами домов.

– Ты права, – сказал Халениус. – Мы ужасно мало знаем наверняка. Зато можем сделать кое-какие предположения. Возможно, у нас ситуация с заложниками. Членов делегации похитили. В этом нет ничего необычного в той части мира. Ты, наверное, слышала о сомалийских пиратах, захватывающих корабли в океане. Не исключено, что у нас наземный вариант из той же серии.

– Как с датской семьей на яхте? – уточнил Андерс Шюман.

– Их похитили? – спросила Анника.

– Если у нас ситуация с заложниками, то мы узнаем об этом уже в ближайшие дни, возможно, сегодня или завтра.

Анника не могла больше оставаться на месте, она поднялась и подошла к окну. В Стрёммене плавали утки, чтобы у них не замерзли лапы.

– В этом случае в принципе все уже давно отработано, – сказал Джимми Халениус. – Если нам повезет, преступники просто потребуют выкуп. Если нет, то речь пойдет о политическом похищении. Например, какая-то группа фундаменталистского толка возьмет ответственность на себя и начнет требовать освобождения их осужденных за терроризм товарищей по всему миру, или ухода США из Афганистана, или самоликвидации мирового капитализма. Это гораздо сложнее.

Анника почувствовала, как у нее задрожали пальцы – синдром чужой руки.

– И нет ни одного шанса, что пропавшие просто объявятся сами по себе? – спросил главный редактор. – Целые и невредимые, пусть и не в лучшем состоянии?

– Почему же, – сказал Халениус, – это, естественно, одна из возможностей. Поскольку нам неизвестно ничего о мужчинах у шлагбаума или их мотивах, такой сценарий остается открытым.

Халениус поднялся и встал рядом с Анникой у окна.

– Со стороны государственной канцелярии, – продолжил он, – мы будем держать тебя в курсе всей информации, которая придет к нам из Брюсселя, Найроби или от властей других государств, затронутых случившимся. Мы говорим о Великобритании, Румынии, Франции, Германии, Испании и Дании. И в зависимости от этой информации будем решать, как нам действовать дальше. Ты можешь рассчитывать на нашу поддержку при любом развитии событий. У меня есть адрес твоей электронной почты, я перешлю тебе отчет секретарши и личные данные делегатов, как только мы все проверим и уточним. Есть телефон, по которому я смогу добраться до тебя?

Она колебалась несколько секунд, потом сунула руку в свою большую сумку и достала мобильник газеты.

– Этот, – сказала она, включила аппарат и ввела свой пин-код.

Шюман встал у нее за спиной, и двое мужчин по имени Ханс последовали его примеру.

– Мы исследовали срок давности для тяжкого нарушения неприкосновенности женщины, – сказал статс-секретарь тихо. – Сделали это здесь в министерстве в 2007 году, как раз по причине заданного тобой вопроса. И наши эксперты пришли к выводу, что данное преступление не является «непрерывным», а состоит из различных отдельных деяний. В результате сроки давности необходимо разделять, все иное неприемлемо. Иначе возникает угроза для правовой определенности.

Анника развернулась и посмотрела на него. Значит, он услышал ее вопрос.

– Кое-кто из прокуроров по-прежнему называет данный закон политическим, – сказала она. – Ты знал это?

Халениус кивнул.

– А если говорить обо всех других законах? – спросила она. – Они посланы нам свыше?

Анника повернулась и покинула мало напоминавшую атрибут власти комнату.

У себя за спиной она слышала бормотание Андерса Шюмана и статс-секретаря. И точно знала, о чем они говорили. Как долго удастся держать общественность в неведении? Пока какая-нибудь группа не возьмет на себя ответственность за произошедшее, но не дольше. Слишком много стран затронуто, слишком много организаций. Когда он сможет опубликовать? Кто должен высказаться?

Она спустилась на лифте вниз, не ожидая Шюмана.

✽✽✽

Хижина состояла из одной комнаты, и в ней отсутствовали окна. Внутри все было черным от сажи. Посередине земляного пола находилась печка, которая использовалась для приготовления пищи, а также играла роль источника тепла и света, но в данный момент просто занимала место. Благодаря дыре в крыше, куда обычно уходил дым, внутри было хоть чуточку светло, и мы могли видеть размытые контуры тел друг друга. Нам снова связали руки за спиной. Но теперь также разули.

И было очень тесно.

Я лежал лицом к промежности испанца Алваро. Ему пришлось справить нужду в штаны, точно как и всем нам. И от смрада резало глаза.

У датчанина Пера явно начались проблемы с дыханием. Он не жаловался, но его шумные вдохи эхом отдавались в темноте. Немка храпела.

Мы находились в деревне, окруженной стеной из колючих веток и кустарников, она называлась маниаттой. И при лунном свете я успел насчитать восемь одинаковых построек, прежде чем нас запихнули в одну из них. Никаких других людей, кроме наших надзирателей, я, однако, не увидел. И никаких коров или коз тоже. По-моему, я поспал какое-то время утром.

Воздух был совершенно неподвижен. Стояла ужасная жара. Судя по квадратному отверстию для дыма, солнце приближалось к зениту. Соленый пот застилал мне глаза, их щипало от него, но, по сравнению с остальным, это особенно не мешало.

Мы получили еду. Угали, кукурузную кашу, главное блюдо в Восточной Африке. Я съел все слишком быстро, и у меня ужасно заболел живот.

Но это не помешало мне смотреть на будущее с оптимизмом. Скоро все должно было закончиться. Так Длинный уверял нас на своем ломаном суахили. Мы только ждали Кионгози Уюмлу, поскольку он сам явно не имел полномочий распорядиться о нашем освобождении. Решения подобного типа принимал лишь великий лидер, и подобное мы, конечно, могли понять. Если у тебя нет мандата, ничего не поделаешь, это ведь знали мы все.

Даже Себастьян выглядел довольным. И прекратил требовать, чтобы ему обработали рану на голове от удара прикладом.

Анника улыбалась мне в полумраке, я даже смог почувствовать запах ее шампуня для волос.

Наши похитители, собственно, не желали нам ничего плохого. Они, конечно, использовали нас как добычу в некой злой игре, но все равно были людьми, точно как мы. И знали очень хорошо, что мы довольно влиятельные граждане в наших уважаемых странах, и у нас есть дети и семьи. Они поступили так, пытаясь привлечь внимание к их делу, но потом собирались нас выпустить. Так Длинный объяснял множество раз.

А не сдержи они слово, это бы дорого им обошлось. Все полицейские силы Кении и Сомали наверняка уже охотились за ними, и Евросоюза тоже.

Я попытался повернуть голову, чтобы отдалиться от источника зловония.

Скоро я снова должен был оказаться дома с Анникой и с детьми.


Их дом на Агнегатан вычистили и покрасили за те годы, пока они находились в Вашингтоне. В результате непонятный грязно-коричневый фасад сегодня был настолько ужасно светлым, ярко-белым с зеленоватым оттенком, что даже в такую облачную погоду Аннике пришлось зажмуриться, когда она посмотрела на него.

Андерс Шюман отправил ее домой после встречи в Розенбаде. И честно говоря, Аннику это очень устроило.

Она набрала код на двери подъезда и поднялась по лестнице. А войдя в квартиру, сразу же сбросила с себя верхнюю одежду на пол перед дверью, прошла в гостиную с сумкой и распаковала свой компьютер на придиванном столике, потом отправилась на кухню поставить чайник и, дожидаясь, когда он закипит, посетила туалет. Пока мыла руки, ей на глаза попалось висевшее рядом с умывальником полотенце Томаса, он единственный в семье пожелал иметь собственное.

Анника вытерла им руки.

Затем принесла новый рулон туалетной бумаги с антресолей в спальне детей, подключила к линии стационарный телефон, заварила себе растворимый кофе в чашке с надписью «White House» и проверила свою электронную почту.

Никакого отчета англичанки, наверняка блондинки приятной наружности, Халениус ей не прислал.

Она уставилась на экран компьютера, судорожно обхватив колено руками. И по какой-то причине увидела перед собой полную женщину с первой страницы «Квельспрессен».

Вероятно, произошло ужасное недоразумение.

Возможно, люди у шлагбаума приняли группу с конференции ЕС за каких-то других людей, пожалуй за американцев, например агентов ЦРУ, и, обнаружив свою ошибку, они сразу же отвезут Томаса и остальных в аэропорт в этот город, Либой. Томас возьмет пиво в баре и, воспользовавшись случаем, прикупит всего понемногу в такс-фри, духи ей и несколько полукилограммовых упаковок с конфетами детям, он приедет домой усталый и грязный и будет жаловаться на сервис и качество еды в аэропорту…

Анника проверила свою почту снова.

Ничего. Никакой англичанки.

Ей стало интересно, успел ли Томас переспать с этой женщиной.

Она поднялась от компьютера и пошла в комнату детей. Калле застелил свою постель, в отличие от Эллен.

Главное – сын и дочь находились при ней. Она попробовала жить без них и чуть не сошла с ума. Год, когда Томас жил с Софией Гренборг и дети были с Анникой только каждую вторую неделю, выдался по-настоящему кошмарным. Кому-то подобное дается легче, даже большинству, многие наверняка считали такое положение вещей практичным и даже удобным, но только не она.

Анника села на постель среди подушек Эллен.

Она действительно приложила максимум усилий для этого.

Когда они с Томасом снова сошлись и переехали в США, старалась в полной мере удовлетворить его потребности в еде и сексе. Мастурбировала, будучи одна, в качестве тренировки, чтобы развить у себя желание снова, купила кулинарные книги с мексиканскими и азиатскими блюдами, ссылалась на разницу в часовых поясах, увиливая от требующего слишком много времени задания выпускающего редактора новостей, а взамен готовила печенье с шоколадными шариками для благотворительной школьной ярмарки.

И все равно она знала, что у него есть другие женщины, не кто-то особенный, а те, кого он мог завалить в койку не напрягаясь. По ее мнению, у Томаса было слишком много достоинств. Он выглядел как викинг – белые волосы, голубые глаза и широкие плечи. Легко заражался смехом и умел слушать, интересовался практически всеми видами спорта, начиная от боулинга и заканчивая хоккеем с мячом, и прекрасно вписывался в любые интерьеры.

Конференции, вроде этой в Найроби, оставались его главными охотничьими угодьями. Работа на правительство не делала его шансы хуже. Задание по линии «Фронтекс», как уже сказано, не отличалось особой гламурностью, поэтому он говорил, что занимается анализом международной безопасности. И это в какой-то мере соответствовало истине.

Анника не поддалась искушению застелить постель Эллен, вернулась к оставленному на придиванном столике компьютеру и с помощью Google попробовала узнать как можно больше о «Фронтексе».


Надо признать, раньше ее абсолютно не интересовало новое задание мужа. Она знала, что он будет ездить на междуна родные конференции несколько раз в год, и довольствовалась этим. О самой организации ей было очень мало известно.

Одной из первых ей попалась на глаза заметка из ее собственной газеты.

За охрану европейских границ уже в течение пары лет отвечал шведский комиссар ЕС, в результате чего ряд заданий по исследованию данного вопроса попал в Швецию.

Именно так, помимо прочего, на письменный стол Томаса.

На официальной домашней странице организации она прочитала, что кое-какие работы в этом направлении уже начались: самолеты и корабли патрулировали воды к северу от итальянского острова Лампедуза с целью остановить поток нелегальных иммигрантов из неспокойных регионов Северной Африки в Европу. Если верить шведскому комиссару ЕС, «Фронтекс» находился там для «спасения жизней», и, вполне возможно, так все и обстояло. Беженцы, достигавшие побережья Италии и Испании, стали столь обычным делом сегодня, что абсолютно никого не волновали. Средства массовой информации больше не реагировали на них даже крошечными заметками в средиземноморских странах, не говоря уже о Скандинавии. Дело могло зайти столь далеко, что шведские туристы просто спотыкались бы о трупы на тамошних пляжах, причем не получая компенсации от турбюро.

Ее электронная почта дала о себе знать, и там, в сообщении от Халениуса, лежал рапорт от наверняка приятной маленькой англичанки. Он был на английском и достаточно короткий и описывал ситуацию в пограничном городе.

Пункт перехода из Сомали в Кению, по большому счету, не охранялся. Вывеска перед полицейским участком в Либое с текстом «Republic of Kenya, Department of Immigration, Liboi Border Control» уведомляла о том, что в здании находилась таможня. Никакого персонала на границе не было и никаких предназначенных для него помещений тоже.

В настоящее время свыше четырехсот тысяч человек, большинство сомалийцы, жили в лагере беженцев в соседнем городе Дадааб.

Анника подняла глаза от компьютера. Где она слышала это название? Вроде дело касалось засухи на Африканском Роге.

Она вошла в Google Maps, написала в поисковик «либой, кения» и сразу же попала на золотисто-коричневую спутниковую картинку выжженной солнцем почвы. Либой, как оказалось, находился в центре большого пустого пространства и по величине не превышал булавочную головку. Желтая дорога под названием Garissa Road A3 проходила через всю карту. Она кликнула снаружи от изображения, увеличивая его. Дадааб явно располагался на юго-западе, потом Гарисса, океан и Найроби. Кения находилась точно на экваторе в окружении Сомали, Эфиопии, Судана, Уганды и Танзании, боже, какая компания. Она уставилась на спутниковую картинку, не веря своим глазам. Сколько людей жило во всех этих странах, и она абсолютно ничего о них не знала.

Где-то в квартире зазвонил телефон. Она оторвала взгляд от дисплея, вскочила и сразу не смогла понять, откуда исходит звук. Потом догадалась, что это домашний аппарат, по нему обычно никто не звонил, кроме ее матери, а такой контакт, по большому счету, ничего не значил. Она подбежала к двери в комнату детей и сняла трубку.

Это был Джимми Халениус.

– Анника, – сказал он. – С нами связались двое из группы, которая держит в плену Томаса и остальных членов делегации.

Она опустилась на пол гостиной, и во рту у нее сразу пересохло.

– Что они говорят?

– Я не хотел бы обсуждать это по телефону…

Она встала и заорала в трубку:

– Я хочу знать, что они сказали!

Статс-секретарь, похоже, сделал вдох.

– О’кей, – сдался он, – информацию такого типа обычно не передают по телефону, но хорошо… первое сообщение перехватили англичане. Некий человек на любительской видеозаписи говорит на киньяруанда, что организация «Фикх Джихад» захватила семь делегатов ЕС в качестве заложников. В остальном послание состоит из политических и религиозных лозунгов.

– Что ты сказал? На киньяр, что?..

– Язык банту, на нем говорят в Восточной Африке, прежде всего в Руанде. В сообщении, собственно, лишь то, о чем мы уже подозревали, что их увезла какая-то организация.

Анника села на пол снова, окинула взглядом комнату, маленькие лампы в окне, плед, который Томас получил в качестве рождественского подарка от своей матери, диски видеоигр Калле.

– Значит, политика, – сказала она. – Политическое похищение. Ты же сам говорил, что такой вариант хуже.

– Да, политика, – согласился Халениус. – Но здесь, пожалуй, не все столь однозначно. Также позвонили на домашний телефон Алваро Рибейро. Его друг ответил и получил короткое и четкое послание на восточноафриканском английском, что Алваро похищен и будет выпущен в обмен на выкуп в сорок миллионов долларов.

У Анники перехватило дыхание.

– Сорок миллионов долларов – это же… сколько? В кронах? Четверть миллиарда?

– Больше.

У нее снова задрожали руки.

– О боже, нет…

– Анника, – сказал Халениус, – успокойся.

– Четверть миллиарда?!

– Судя по всему, за данным похищением стоят разные пожелания, – продолжил Халениус. – Во-первых, политический мотив, если верить видео, и, во-вторых, требование о выкупе, указывающее на обычное kidnap for ransom[4]. И ты права, последнее предпочтительней.

– Но четверть миллиарда? У кого есть такие деньги? У меня их нет…

Kidnap for ransom?

Эти слова ассоциировались с чем-то для нее, но с чем конкретно?

Она прижала свою дрожащую ладонь ко лбу и покопалась в памяти.

Написанная ею статья, страховая фирма, которую она посетила в первый год своей работы корреспондентом в штате Нью-Йорк, они специализировались на K&R Insurances: Kidnap and Ransom Insurances…

– Страховка! – крикнула она в трубку. – Она же само собой есть у вас в министерстве! За счет нее можно выплатить выкуп, и все закончится!

Она даже рассмеялась, до того у нее стало легко на душе.

– Нет, – сказал Халениус. – У шведского правительства нет ничего подобного. Это принципиальная позиция.

Анника перестала смеяться.

– Страховки подобного типа – кратковременное и опасное решение. Они увеличивают риски и вздувают сумму выкупа. Кроме того, шведское правительство не ведет переговоров с террористами.

Она почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Ее руки шарили наобум в воздухе, пока она не вцепилась в дверной косяк.

– Но а я тогда? – сказала она. – Что мне делать? Как все будет сейчас? А вдруг они позвонят мне тоже, по этому телефону?

– Нас бы такое развитие событий устроило в качестве первого шага.

Она почувствовала, что ее охватывает паника, дыхание участилось, и все поплыло перед глазами. Голос статс-секретаря приходил откуда-то издалека.

– Анника, нам необходимо поговорить о твоей ситуации. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я приходил к тебе домой, но, по-моему, это было бы самым простым решением для тебя как раз сейчас.

Она назвала ему код двери в подъезд.


Француз начал свои жалобы снова. Он непрерывно орал на наших охранников и требовал от Катерины переводить все на суахили, и она делала это приглушенным голосом и потупив взгляд. Сейчас он скандалил не только по поводу раны на голове, но и из-за тех антисанитарных условий, в которых мы содержались. Никто из нас не смог нормально сходить в туалет с тех пор, как мы попали к ним в руки более двух суток назад. Из-за мочи и кала наша кожа прела и чесалась, а наша одежда окаменела.


Немка плакала.

Я заметил, как росли раздражение и неуверенность охранников. Они нервничали каждый раз, открывая деревянную дверь хижины, объясняли быстро и сердито, что у них нет права выпустить нас. Нам приходилось ждать Кионгози Уюмлу, лидера, генерала, и мы не знали, идет ли речь об одном и том же человеке или о двух разных, но только они (или он) могли принять решение о пленниках, если верить им. (А мы были пленниками, вафунгва.)

Услышав, как к хижине подъехал дизельный автомобиль, я испытал облегчение. Француз замолчал и обратился в слух, точно как и мы все. Снаружи до нас доносились голоса.

Солнце уже садилось. Внутри было почти темно.

По нашим ощущениям, прошло довольно много времени, прежде чем дверь открылась снова.

– Это совершенно неприемлемо! – заорал француз. – Вы обращаетесь с нами как с животными! Неужели у вас нет ни грамма человечности?

Черный силуэт низкого и коренастого мужчины заполнил дверной проем. У него были маленький тюрбан на голове, рубашка с короткими рукавами, широкие брюки и массивные ботинки.

И высокий, как у юнца, голос.

– You no like?[5] – спросил он.

Француз (я перестал называть его по имени, деперсонифицировал, как бы отгородился от него) ответил, что ему c’est vrai[6] не нравится наше положение.

Коротышка крикнул охранникам что-то непонятное для нас. Когда он повернулся, я увидел висевший у него на спине на шнурке большой кривой, как сабля, нож: мачете.

Сильнейший страх, причину которого я не мог понять, захватил меня в свои объятия. Все наши охранники тоже ходили с оружием, поэтому вовсе не полуметровый тесак вызвал мою реакцию, а нечто иное в этом крепко сложенном мужчине. Пожалуй, в его движениях или леденящем душу голосе. Вероятно, он и был Кионгози Уюмла, генерал.

Два охранника вошли в хижину – там было темно и тесно, и они фактически шли по нам – приблизились к французу, взяли его за ноги и под руки и поволокли на улицу. Немка вскрикнула, когда Длинный наступил ей на живот и чуть не потерял равновесие, утонув в ее мягкой плоти. Они вытащили француза через дверь, оставив ее открытой, впервые позволив нам беспрепятственно смотреть наружу. Свежий воздух устремился внутрь, и мои легкие наполнились кислородом и пылью. Я заморгал от яркого света, а перед моими глазами предстало красное, золотистое и светло-желтое небо, поразив меня своей красотой.

Они поставили француза у нас на виду, его ноги сразу же покрылись превратившейся в пыль землей. Дверной проем был настолько низким, что мы видели его тело лишь до плеч, пусть сами лежали. Коротышка встал перед ним в свете сумерек.

– No like? – спросил он снова.

Француз задрожал, либо от страха, либо от того, что ему стоило большого труда стоять после долгого лежания. Его ноги и руки по-прежнему были связаны пластмассовыми ремешками, и он странно покачивался.

– Это преступление против перегринского права! – начал он снова дрожащим голосом. – Вы нарушаете международные законы и правила.

Генерал стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

– You say?[7]

Катерина, лежавшая слева от меня, плотнее прижалась ко мне.

– Я член парламента ЕС, – сказал француз, – и требую, чтобы вы сразу же развязали и освободили меня.

– EU? Work for EU?[8]

Коротышка улыбнулся широкой и холодной улыбкой.

– You hear?[9] – сказал он, повернувшись к нам. – Work for EU?

С удивительной, если принять в расчет его телосложение, легкостью он протянул руку назад и, маховым движением развернув свое мачете над головой, направил его в живот француза.

Катерина вскрикнула и спрятала лицо у меня под мышкой, я страстно желал последовать ее примеру, но не сделал этого и смотрел широко открытыми глазами, как наш коллега сложился, словно спиленная сосна, издав шипящий звук, как будто воздух вышел из него. Я никогда нигде не слышал ничего подобного.

Быстро стемнело, словно тяжелый бархатный занавес опустили перед нами.


Анника стояла у окна в гостиной и смотрела на серое небо. Она чувствовала абсолютную пустоту внутри, словно от нее осталась одна оболочка, и пыталась каким-то образом вернуться к действительности. Одна часть ее по-прежнему считала все произошедшее ужасным недоразумением, порожденным плохой связью там, в Африке. Томас скоро должен был позвонить ей на мобильный и посетовать на то, что самолет не улетел вовремя. Другая же ее половина переживала по поводу ерунды вроде того, что ей придется оказаться наедине с Джимми Халениусом снова, как ей объяснить все матери Томаса и кто напишет о смерти мамы маленького мальчика в Аксельберге.

Джимми Халениус находился на пути к ней. Пожалуй, у нее зудело в животе из-за фотографии перед рестораном «Ярнет», сделанной несколько лет назад. Тогда она поужинала со статс-секретарем с целью получения информации, а когда они покидали заведение и Халениус на прощание поцеловал ее в щеку, проходивший мимо парень сфотографировал их. Вскоре Боссе из «Конкурента» позвонил ей и представил снимок, и она испугалась. Сама же прекрасно знала, что бывает, если средства массовой информации вцепляются в кого-то когтями, какая травля может начаться.

Или, пожалуй, она чувствовала себя не в своей тарелке из-за самого ужина. Карпаччо из оленины и антрекот для него и икра уклейки и оленье рагу для нее. Ей вечер запомнился как преступное деяние, время незаметно пролетело за разговором. О Роланде Ларссоне, например, ее однокласснике на протяжении всех лет, пока она ходила в школу в Хеллефорснесе, и кузене Халениуса. Бедняга сох по ней все годы учебы. Она хорошо помнила, что именно Халениус поведал тогда о них обоих: «Мы обычно лежали на чердаке на сеновале у бабушки в Вингокере летними вечерами, и Ролле часами рассказывал о тебе. У него была старая вырезка из газеты, где тебя сфотографировали с несколькими другими, хотя он сложил ее так, что только ты осталась на виду. И он хранил ее в бумажнике, постоянно…»

Она помнила даже, где вырос Джимми Халениус: на третьем этаже многоквартирного дома в Норчёпинге. Его отец был коммунистом. Он сам состоял в «Красной молодежи» подростком, но потом переметнулся к молодым социал-демократам из-за более веселых праздников и более красивых девушек.

Она пошла на кухню, налила себе стакан воды из-под крана, выпила половину и вылила остальное.

Они болтали о своих разводах. Халениус без обиняков поведал, как ужасно жилось с ним. Он мог начать мировую войну из-за сущей мелочи, но никогда не выставлял никаких требований при расставании.

Анника обвинила в собственном разводе Софию Гренборг, новую сожительницу Томаса.

И Халениус, не поднимая глаз от своего куска мяса, сказал:

– А разве вам с Томасом не удалось разрушить вашу семью исключительно собственными руками?

Она выронила вилку, настолько слова Халениуса шокировали ее. Уже собралась встать и уйти, когда поняла их правоту.

Анника была совершенно невыносима в качестве жены. Так, например, не рассказала Томасу, что ей известно о его отношениях с Софией Гренборг, просто мстила ему месяцами, не объясняя причины. Томас, конечно, ничего не понимал. И в конце концов, естественно, ушел, оставив ее.

Или, пожалуй, ее беспокойство имело отношение к их самой первой с Халениусом встрече, когда она и Томас еще жили на вилле в Юрсхольме?

– У тебя же был старый «вольво», не так ли? – спросил Джимми Халениус тогда. – Сто сорок четвертой модели, темно-синий, ужасно ржавый?

Анника все еще помнила, как волна крови пробежала через все ее тело и достигла лица – откуда он мог знать? Она по-прежнему находилась под впечатлением того случая, он же был статс-секретарем министерства юстиции, самым близким к министру человеком.

Она ответила, что у ее парня была такая машина и она продала «вольво» для него.

– Ну, ты молодец, – сказал тогда Халениус, – похоже, здорово умеешь сбывать автомобили. Никто не понимает, как тебе удалось получить пять тысяч за эту гору металлолома.

Она закрыла глаза и вспомнила свой ответ.

Свен не мог продать ее сам, поскольку умер.

Когда он позвонил в дверь, она вздрогнула как от удара. Поспешила в прихожую и открыла, одновременно заметив, какой у нее беспорядок. Джимми Халениус переступил порог и сразу же споткнулся о ее ботинки. Анника включила свет, убрала волосы со лба, пнула свою уличную обувь в направлении двери в ванную и подняла с пола куртку.

– А где Двойной Хассе? – спросила она.

– Они не захотели уезжать от печенюшек, – ответил Халениус и поставил свой уродливый портфель на пол. – Тебе никто не звонил?

Она повернулась к нему спиной, повесила куртку на крючок и покачала головой.

– Дети дома?

– Они придут около пяти. В это время я обычно возвращаюсь с работы. Они же не знают, что я дома.

– Ты не рассказала?

Анника обернулась и посмотрела на статс-секретаря. Он снял куртку и потянулся за вешалкой, значит, относился к тем, кто использовал вешалки для уличной одежды. Анника не верила в это.

Она покачала головой снова.

Он стоял перед ней, и сейчас до нее дошло, насколько он маленький. Всего на дециметр выше ее самой, а Томас обычно называл ее пигмеем.

– Хорошо, что ты ничего пока не сказала, но тебе придется рассказать. Информация появится в средствах массовой информации сегодня вечером или, самое позднее, рано утром, а они должны услышать это от тебя.

Анника на несколько секунд закрыла глаза руками. Ее ладони пахли солью. Голос звучал глухо, когда она заговорила.

– Что я должна сказать? – спросила она. – Их папа пленник в Африке?

Она убрала руки от лица. Халениус стоял на том же месте.

– Да, – ответил он. – Не вдавайся в подробности, не рассказывай никаких деталей о том, где они исчезли, как давно, кто стоит за этим. Можешь сказать, что некая группа людей захватила их в плен. Именно так говорит мужчина на видео, а его покажут по телевидению.

– Повтори, что он сказал?

– Что «Фикх Джихад» взял семь делегатов ЕС в заложники с целью наказать западный мир за его декадентство, примерно так. И еще немного о том, что Аллах велик.

– «Фикх Джихад»?

– Никто ничего не знает об этой группе, согласно полученным к настоящему времени данным. «Фикх» – мусульманская доктрина о правилах поведения, толкование Корана и все такое. «Джихад», конечно, известное тебе понятие.

– Священная война.

– Да, или просто «борьба» или «стремление», но здесь, по нашему мнению, оба слова используются не в буквальном смысле. Они имеют некое символическое значение. Есть пара вопросов, которые я хотел бы прояснить с тобой как можно быстрее. Может, мы пройдем в комнату и сядем?

Анника почувствовала, как у нее покраснели щеки – она действительно была плохой хозяйкой.

– Да, конечно, само собой. – И Анника показала рукой в сторону гостиной. – Хочешь кофе или чего-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

Он посмотрел на свои наручные часы.

– Домой испанцу позвонили час и десять минут назад. А как раз перед уходом с работы я узнал, что с близкими француза тоже связались. Вышли на мобильный его супруги.

Он сказал «с работы», а не «из министерства».

– У нас не особенно много времени. Тебе могут позвонить когда угодно.

Комната закачалась у нее перед глазами. Она скосилась на свой мобильный телефон и сглотнула комок в горле.

– Что они сказали жене француза?

Она была настолько шокирована, что не поняла размер выкупа. И к сожалению, во время разговора сделала одну крупную ошибку. Помимо прочего, пообещала заплатить все сразу, независимо от суммы.

Халениус сел в кресло Томаса.

– Разве это плохо? – спросила Анника. – Выражать желание к сотрудничеству?

Она опустилась в кресло. Не знала, что ей делать с руками.

Халениус наклонился к ней и перехватил ее взгляд.

– У нас нет никакого опыта по части похищений, – сказал он, – но мы побывали у парней из ФБР, и они учили нас, как вести себя в ситуациях с заложниками. Ханс и Ханс Эрик, собственно, имеют самый большой опыт, если говорить о подобных случаях, но мы не знали, добрались ли они до тебя. Поэтому меня попросили поговорить с тобой.

Анника внезапно почувствовала, что замерзает, подтянула колени к подбородку и обхватила ноги руками.

– Мы по-прежнему не совсем уверены, о похищении какого типа идет речь, – продолжил Халениус, – но если все это бизнес, а не политика, события обычно развиваются по особому шаблону. Возможно, нас ждут долгие переговоры о выкупе. Ты говоришь по-английски?

Анника закашлялась.

– Ну да…

– Где ты разговаривала главным образом? Ездила куда-то по студенческому обмену, работала за границей, приобрела какой-то особый акцент?

– Корреспондент в Нью-Йорке, – сообщила она.

– Естественно, – сказал Халениус.

Он же видел, что Томас выполнял исследовательское задание в шведском посольстве в течение этих лет.

– Говорить на языке похитителей ужасно важно для того, кто ведет переговоры при похищении, – продолжил он, – и лучше также на их диалекте. Любое недопонимание может стать роковым. У тебя дома есть какое-нибудь записывающее оборудование?

Она опустила ноги на пол.

– Для чего? Для телефона?

– Я ничего не нашел в министерстве в такой спешке…

Анника по-прежнему сидела, втянув голову в плечи и вдавив подошвы в паркет.

– Итак, я должна оставаться дома в моей гостиной и болтать по телефону с похитителями? Такой, значит, план?

– У тебя есть предложение лучше?

Не она послала Томаса в Найроби, не она заставила его лететь в Либой, но все последствия достались ей.

Анника поднялась.

– У меня есть магнитофон для телефонных интервью, хотя обычно я не использую его: уходит много времени на прослушивание всех файлов, поэтому я предпочитаю записывать.

Анника пошла в спальню, порылась на верхней полке в бельевом шкафу и нашла цифровой диктофон, далеко не последней модели, который подключался к телефону и напрямую к компьютеру через USB-порт.

Халениус присвистнул и поднялся.

– Послушай, он явно немолод. Где ты нашла его? В историческом музее?

– Ужасно смешно, – огрызнулась Анника, подтащила к себе компьютер и подключила к нему свое устройство. – Сейчас остается присоединить его к обычному телефону или мобильнику – и все готово.

– Ты хочешь сама общаться, когда позвонят?

Анника посмотрела на свой компьютер. Еще крепче вцепилась в спинку кресла.

– А ты уверен, что они позвонят?

– Иначе мы останемся не у дел. Единственный шанс – вести переговоры, и кто-то должен это делать.

Анника смахнула волосы с лица.

– О чем мне стоит заранее подумать?

– Запиши разговор, делай пометки для себя, фиксируй все специфические требования, инструкции и комментарии. Покажи, что ты очень серьезно относишься к ситуации. Попытайся создать некий код, который сможешь использовать при следующем контакте с целью убедиться, что общаешься с тем же человеком. Это крайне важно. И попытайся добиться определенного времени для следующего разговора. Но ты не должна ничего обещать, ни в коем случае не говори о деньгах и не угрожай, не вступай в конфронтацию, не будь подозрительной и нервной, и никаких слез…

Анника села.

– Что они скажут?

– Тот, кто позвонит, будет давить и угрожать. Он – чаще всего в такой роли выступают мужчины – потребует фантастическую сумму, которую надо будет передать в очень узкие временные рамки. Цель – заставить тебя выйти из равновесия и согласиться на требование, от которого ты позднее не сможешь отступить.

– Как эта французская женщина, – констатировала Анника. – Какова альтернатива? Ты возьмешь разговор на себя? Сам занимался подобным раньше? Прошел курсы в ФБР?

Халениус посмотрел на нее:

– Я могу сделать это, или Ханс, или Ханс Эрик…

В то самое мгновение входная дверь открылась, и Калле с Эллен ввалились в прихожую.

Халениус кивнул ей: «Сделай это».

Анника поймала в свои объятия сразу их обоих, целовала и обнимала, щеки у детей были красные и холодные, как замороженные яблоки. Она сняла с них куртки и шарфы, спросила Эллен, где ее варежки, и получила в ответ «нету», а потом терла холодные пальцы детей и согревала своим дыханием.

– Еда будет после детской передачи, но сначала я хотела бы кое о чем с вами поговорить.

Уголком глаза она видела, как Джимми Халениус подсоединил домашний аппарат к ее магнитофону. Он стоял в гостиной с ним, телефоном и компьютером Анники в руках и широко улыбался детям. Верхняя пуговица его зеленой рубашки была расстегнута, а волосы торчали во все стороны.

– Привет, – сказал он. – Меня зовут Джимми, и я работаю с вашим папой.

Калле замер и подозрительно уставился на статс-секретаря.

– Джимми здесь, чтобы помочь нам, – объяснила Анника и села на корточки. – В общем…

– Извини, если я перебиваю тебя, Анника, можно поговорить откуда-то, чтобы нам не мешали?

Она показала в направлении своей с Томасом комнаты.

– Там есть телефонная розетка под письменным столом, – уточнила она и повернулась к детям снова.

Эллен крутила в руке косичку и плотнее прижалась к ней, но Калле неподвижно стоял в дверях прихожей.

– Что с папой? – спросил он.

Анника попыталась улыбнуться.

– Он стал пленником в Африке, – ответила она.

Эллен развернулась в ее объятиях и посмотрела вопросительно:

– В замке?

Калле ошарашенно уставился на мать.

– Я не знаю, милая, – ответила Анника. – Мне сообщили только сейчас, после обеда. Какие-то люди в Африке взяли папу и нескольких его коллег по конференции в плен.

– Он приедет домой в понедельник? – спросила Эллен.

– Мы не знаем, – сказала Анника и поцеловала дочь в макушку. – Мы ничего не знаем, дорогая. Но Джимми с папиной работы здесь, чтобы помочь нам.

– А другие как же тогда? – поинтересовалась Эллен. – Другие пленники? Их не выпустят?

– Вряд ли тоже. Калле, подойди сюда…

Она потянулась к сыну, но он уклонился и пробежал мимо нее в свою комнату. С шумом захлопнув дверь.

Зазвонил телефон.

– Я отвечу! – крикнула Эллен и хотела вырваться из объятий матери.

– Нет! – заорала Анника громко и отчаянно и железной хваткой вцепилась в руку девочки выше локтя.

От боли и удивления слезы заблестели на глазах малышки.

Телефон зазвонил снова. Анника услышала, как дверь спальни закрылась.

– Нет, – сказала она уже почти спокойным, нормальным тоном и отпустила руку дочери. – Может, это звонят папины тюремщики. Ты и Калле не должны отвечать по телефону какое-то время, это должны делать взрослые.

Девочка потерла рукой полные слез обиженные глаза.

– Ты сделала мне больно.

Звонок прозвучал в третий раз. Трубку подняли посередине сигнала.

Анника сглотнула комок в горле и погладила ребенка по волосам.

– Извини, я не специально. Но ужасно важно, чтобы ты не отвечала на телефонные звонки, тебе это понятно?

– Но я могу поговорить с тюремщиками, – стояла на своем Эллен. – И объяснить им, что они дураки, а папа должен вернуться домой.

– Нет, – отрезала Анника. – Только взрослые должны разговаривать с ними, понимаешь ты это?

Нижняя губа девочки задрожала. Анника вздохнула незаметно. Ее настроение стало только хуже.

Халениус вышел в гостиную снова.

Анника поднялась, пол закачался у нее под ногами.

– Что они сказали? – выдавила она из себя.

– Это была женщина по имени Анна Снапхане. Она интересовалась, нет ли новостей от Томаса.

От облегчения Анника обмякла.

– Извини, – сказала она. – Мне просто необходимо было кому-то позвонить.

– Ты разговаривала с кем-то еще?

Он спросил деловым тоном, не особо сердито.

Анника покачала головой.

– Что у тебя за мобильный?

Она показала на придиванный столик, где рядом лежали оба ее телефона.

Халениус присвистнул и взял ее личный аппарат.

– Последний живой экземпляр, – сказал он. – На его фоне твое подслушивающее устройство выглядит почти современным. Впечатляет.

– Не издевайся над моим «эрикссоном», – проворчала Анника и забрала у него старый телефон.

Ей подарили новый супермобильник, когда она вернулась домой после работы специальным корреспондентом, который, судя по энтузиазму коллег, мог танцевать степ, гладить белье и прыгать в длину. Она совсем в нем не разбиралась. Возможно, он функционировал невообразимо хорошо, если кто-то хотел создавать коммерческие радиохиты или снимать лесные пожары, но в качестве телефона оказался совершенно безнадежным. Аннике почти никогда не удавалось отвечать на входящие звонки, поскольку она всегда умудрялась прикоснуться к экрану не в том месте и соединения не получалось, а отправка эсэмэс стала таким сложным и кропотливым делом, что занимала половину утра. Тайком Анника заботилась о своем настолько античном «эрикссоне», что он все еще назывался именно так, а не «сони», но было хлопотным держать заряженными два мобильника, и она надеялась, что айфон скоро сломается. Хотя и считала такой сценарий маловероятным, во всяком случае, если верить всей бесплатной рекламе, которую ее собственная газета создавала, восторгаясь новыми аппаратами.

Халениус взял со стола суперсовременную модель.

– И на какой обычно звонит Томас?

– На мой личный.

– Не на рабочий?

– По-моему, у него нет его номера.

Халениус кивнул довольно:

– Замечательно. Тогда нам известно, что на этот телефон они не позвонят.

Он возвратился в спальню и закрыл дверь за собой.


Би-би-си выложила новость о пропавшей группе представителей ЕС на своей домашней странице за несколько минут до 18.00 местного времени. Рейтер вышло с коротким и общим сообщением на ту же тему примерно пять минут спустя. Ни те ни другие не уточнили ни имена похищенных делегатов, ни их национальную принадлежность, сообщили только, что пропавшие принимали участие в конференции по безопасности в Найроби. Руководство редакции «Квельспрессен» сидело на совещании по итогам дня, что, возможно, объясняло, почему сенсация коллег сначала прошла мимо них. Впрочем, Шюману было лучше знать.

Никого не волновали новости из Африки. Этот континент выглядел черной дырой на карте новостей, за исключением тех случаев, когда речь шла о голоде, пиратах, СПИДе, гражданских войнах и безумных диктаторах, а подобным «Квельспрессен» не занималась.

Если, конечно, в беду не попадал какой-то швед. Или скандинав, вроде норвежцев, которых приговорили к смерти в Конго, например, или датской семьи, чью яхту захватили пираты.

Андерс Шюман нашел это сообщение, поскольку после встречи активно искал его. Он не стал рассказывать об исчезновении Томаса, хотел посмотреть, какой окажется международная реакция. Агентство Рейтер написало, что группа под названием «Фикх Джихад» взяла в заложники семь европейских делегатов и обнародовала не имеющее конкретного адресата политическое послание в связи с данным похищением.

Оно было на киньяруанда, и его выложили на сервере столицы Сомали Могадишо. В качестве источника они ссылались на Би-би-си, там находилась ссылка на любительскую видеозапись с заявлением похитителей.

Андерс Шюман кликнул по ней и затаил дыхание.

Темнокожий мужчина в простой военной одежде и с тюрбаном на голове выступал на экране компьютера. На непонятном темно-красном фоне. Он выглядел лет на тридцать и смотрел в какую-то точку слева от камеры, вероятно чтобы читать свое обращение вслух. К удовольствию Шюмана, Би-би-си снабдила речь незнакомца английскими субтитрами (его киньяруанда оставлял желать лучшего).

Мужчина говорил медленно и четко. Его голос был по-особому высоким и чистым.

«Фикх Джихад» взял в заложники семь делегатов ЕС в качестве наказания за зло и высокомерие западного мира. Несмотря на все оружие и ресурсы, имеющиеся в распоряжении ЕС, исламскому льву удалось похитить неверных собак. Наши требования простые: открыть границы в сторону Европы. Поделить мировые ресурсы. Отменить покровительственные пошлины. Свободу Африке! Смерть европейским капиталистам! Аллах велик!»

На том видео заканчивалось. Тридцать восемь секунд, включая трясущиеся кадры вступления и завершающую картинку.

«Да, хорошего мало, – подумал Андерс Шюман и пошел к выпускающему редактору новостей.


Телефон не звонил.

Он не звонил, не звонил и не звонил.

Анника ходила кругами по комнате и кусала ногти, пока у нее не заболели десны.

Шюман прислал письмо по электронной почте и рассказал, что Рейтер и Би-би-си вышли с новостью о похищении без имен и национальной принадлежности захваченных делегатов. О том, что шведский представитель оказался в заложниках, «Квельспрессен» собиралась эксклюзивно поведать завтра.

Патрик прислал эсэмэс и поинтересовался, нет ли у нее желания присоединиться и поплакаться в бумажной версии. Лучше с фотографией ее и детей в окружении игрушек и со слезами на глазах, в качестве заголовка предлагалось «ПАПА В ПЛЕНУ У ПОВСТАНЦЕВ» или «ПАПА, ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ!». Она ответила: «Спасибо, но нет».

Берит тоже воспользовалась имейлом и спросила, не может ли она чем-то помочь, чем угодно, достаточно лишь сказать.

Анника время от времени поглядывала в направлении спальни. Джимми Халениус исчез там со своим портфелем, пока они с детьми ели биточки с макаронами и кетчупом. Они находились каждый со своей стороны стены, он занимался освобождением заложников, а она кормила сына и дочь.

Ей не сиделось на месте. Разобрался ли он со своей задачей?

Анника сделала круг по кухне, слышала, как Халениус по соседству разговаривает по телефону.

После ужина она убрала со стола, вытерла его и подмела пол. Тихо шумела посудомоечная машина. Дети надели пижамы и почистили зубы.

Анника пошла в детскую комнату и предложила:

– Поиграем?

Лицо Калле просветлело.

– В «Монополию»!

– Это займет слишком много времени, а уже поздно. Домино? Эллен, будешь с нами?

Калле достал коробку с костяшками, сел на пол и методично разложил их, одну к одной, вверх и вниз.

– Надо взять по пять, так?

– По пять каждому, – подтвердила Анника.

Она смотрела на детей, как они возились с костяшками, расставляли перед собой. У них получалось справляться без Томаса. Все могло каким-то образом продолжаться.

– Давай ты тоже, мама, – сказал Калле.

Анника опустилась на пол, отобрала себе пять костяшек и поставила их на торец перед собой.

– У меня «дубль пять», – сообщил Калле.

– Тогда ты, конечно, ходишь, – сказала Анника.

Калле выложил свою костяшку, а Эллен подставила свою.

Анника чуть не расплакалась.

– Теперь ты, мама…

Она сделала ход и услышала, как дети простонали.

– Ты неправильно кладешь, мама…

Игра казалась бесконечной.

А телефон не звонил, не звонил и не звонил.

Джимми Халениус вышел в гостиную и встал перед телевизором.

– Могу я посмотреть «Актуэльт»?

– Конечно, – кивнула Анника.


– Как долго он будет там? – прошептал Калле и зло взглянул на статс-секретаря.

– Я не знаю, – прошептала Анника в ответ. – Все зависит от того, что скажут тюремщики, если они позвонят когда-нибудь.

– Почему ты не можешь поговорить с ними сама? – спросил мальчик.

Анника протянула руки и прижала его к себе, и сейчас он фактически ей подчинился. Свернулся в клубок в ее объятиях и засунул руку ей в волосы.

– Я не осмеливаюсь, – прошептала она. – Боюсь их. Джимми разговаривал с множеством всевозможных злодеев раньше, он гораздо лучше разбирается в этом, чем я.

Калле посмотрел на нее с новым выражением во взгляде: взрослые, значит, тоже могли испытывать страх, как маленькие.

– Сейчас вам надо спать, – сказала Анника, – а завтра пятница. Вы не хотели бы поехать и навестить ту или другую бабушку в выходные?

Калле ткнулся лицом ей в плечо.

– Скучно, – пробормотал он.

– С Щёрвеном весело, – возразила Эллен.

Щёрвен был толстым кокер-спаниелем Дорис.

«Мое любимое солнышко, – подумала Анника. – Ты всегда найдешь повод для оптимизма».

– Я поговорю с бабушками сегодня, – сказала она, – и спрошу, не сможете ли вы погостить у них.

– Вы будете разговаривать о папе?

– О папе завтра все появится в газете, – сказала Анника, – поэтому лучше, конечно, если я расскажу им это сегодня.

– Иначе они шлепнутся в обморок, – ляпнул Калле, и Анника рассмеялась и хохотала по-настоящему и искренне.

Она притянула мальчика еще ближе к себе и вдыхала его запах.

– Ну, ты скажешь, – отсмеявшись, проворчала она. – Шлепнутся в обморок! Давайте-ка быстро по кроватям!

И детям оказалось достаточно забраться под одеяло, чтобы через несколько секунд они уже спали.

Анника выключила лампу у них на окне, вышла в гостиную и осторожно закрыла за собой дверь.

– Им очень спокойно с тобой, – заметил Джимми Халениус.

– Я знаю их слишком долго, – сказала Анника и опустилась на диван рядом с ним. – «Актуэльт» в курсе.

– Нет, – ответил Халениус. – По-твоему, они читали телеграмму Рейтер?

Она пожала плечами.

– От новостных агентств приходит несколько тысяч сообщений каждый день. Большинство совершенно неинтересны почти для всех, но они всегда важны для кого-то.

Она посмотрела на него.

– Насколько обычны такие похищения?

Халениус выпрямился и потер глаза.

– На этот счет нет никакой надежной статистики. Они происходят главным образом в странах со слабой полицией, где практически не действует судебная система и царит коррупция. В Африке это наиболее распространено в Нигерии и Сомали, эти страны входят в десятку мировых лидеров по данной части. У тебя нет бутерброда или чего-нибудь перекусить?

Анника почувствовала, как кровь прилила к лицу, и торопливо поднялась.

– Извини, ты же голоден, будешь макароны с биточками? Разогретые в микроволновке?

Ей пришлось спросить. Томас не ел подобного, если только биточки не готовили вручную из лосиного фарша, а макароны не были приправлены трюфелями.

Анника пошла на кухню и открыла холодильник, достала пластиковую емкость, выложила из нее остатки ужина на фарфоровую тарелку и поставила ее в микроволновку. Потом набрала время на дисплее, трех минут должно хватить, нажала пуск. Устройство заработало.

Она пошла к мойке и вымыла банку, которую брала с собой на работу почти каждый день.

Закрытие дополнительных входов в редакцию означало, что никто больше не ел в «Семи крысах», считалось слишком долгим идти вокруг. Коробки с едой пришли на смену.

Она поставила банку на место.

Ей действительно не хватало «Семи крыс», купонов на еду и шведского стола с салатами, кофейного аппарата в углу и пыльных маленьких печенюшек рядом с пакетом с сахаром. Проблема с коробками состояла в том, что многие забывали о них, отправлялись на работу или шли в кабак и оставляли их в холодильнике навечно. В конце концов их содержимое невозможно было распознать.

Она наклонилась к двери кладовки и дала себе обещание.

Когда все закончится и Томас вернется домой, она начнет ходить в «Семь крыс» снова. Но больше никаких коробок.

Микроволновка пикнула три раза. Анника порезала помидор на куски в качестве украшения.

А телефон все не звонил, не звонил и не звонил.

– Не «Подвальчик оперы», конечно, – сказала она и поместила тарелку, столовые приборы и стакан с водой из-под крана перед статс-секретарем на придиванный столик.

– Мать Томаса еще жива, не так ли? – спросил Халениус, набивая макаронами рот. Он явно был голоден.

– Дорис, – сказала Анника. – Ну да.

– Ты должна позвонить ей.

– Да, – ответила Анника. – Или, пожалуй, тебе стоит сделать это.

Он отпил немного водопроводной воды.

– Почему?

– Она не в восторге от меня. Тебе нужна салфетка?

– Нет, и так нормально. И почему же?

Анника пожала плечами.

– Томас ведь был раньше женат на директорше банка. Я не столь хороша. Она считает, что ее сын мог найти кого-то получше. Холгер, брат Томаса, подыскал себе врача.

– А внуки?

Анника посмотрела на закрытую дверь спальни.

– У Холгера и его мужа Сверкера есть дочь по имени Виктория. Она живет у них вместе с подругами, лесбийской парой. Дорис просто обожает Викторию. Как тебе биточки?

– Немного холодные внутри. Твой отец ведь умер, верно?

Анника остолбенела. Ингвар, ее отец, был профсоюзным боссом на заводе в Хеллефорснесе, чем очень гордился, но это нисколько не помогло, когда в конце восьмидесятых данная деятельность стала невыгодной. Он начал давать волю языку и вылетел с работы вместе с сотней других, и в результате его страсть к алкоголю зашла слишком далеко. Он замерз насмерть в сугробе у дороги на Гранхед, перед развилкой на Таллхёбадет, когда Аннике было восемнадцать.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

Статс-секретарь с аппетитом жевал.

– Ролле, – сказал он и отодвинул в сторону тарелку. – У тебя есть ее номер? Ну, Дорис Самуэльссон?

– Он в телефонной книге под именем «Динозавр», – сказала Анника, протянула свой рабочий мобильник и вышла с тарелкой на кухню. Она была чистой, несмотря на отсутствие трюфелей в макаронах. Из гостиной до нее донеслись звуки нажатия на дисплей супертелефона.

– Госпожа Дорис Самуэльссон? Да, добрый вечер, меня зовут Джимми Халениус, я – статс-секретарь министерства юстиции… Да, именно, шеф Томаса… Извините, что я звоню так поздно, но у меня печальное сообщение…

Анника стояла около микроволновки и сжимала в руках мочалку для мытья посуды все время, пока Халениус говорил. После этого ее руки приобрели неприятный запах, и ей пришлось воспользоваться моющими средствами, чтобы избавиться от него.

– Наверное, она восприняла случившееся не лучшим образом? – спросила Анника и поставила тарелку с шоколадным пирожным на придиванный столик.

– Не особенно. Сама приготовила?

Почему его голос звучал так удивленно?

– А малина и сливки?

– Сейчас.

Она взбила сливки и разморозила ягоды в микроволновке и поставила все туда же на столик, а потом села на диван.

– Тебе тоже надо позвонить матери, не так ли?

– Будет очень странно, если она узнает все из средств массовой информации.

Анника сделала глубокий вдох, взяла свой рабочий телефон и набрала номер из детства. Он никогда не менялся.

Она слышала удары собственного сердца, заглушавшие все иные звуки, пока ждала.

– Мама? Это Анника. Как ты себя чувствуешь?

Ответ утонул в шуме ее собственного пульса. Она услышала что-то об ишиасе и выплатах из страховой кассы, которые не переводили вовремя.

– Мама, – перебила она, – у нас неприятности. Томас исчез в Африке.

На другом конце линии воцарилась тишина.

– Как исчез? – спросила мама. – Смылся куда-то с какой-то негритянкой?

Сейчас она поняла по голосу, что мать не совсем трезва.

– Нет, мама, его похитили. Нам пока еще неизвестно, насколько все серьезно, но я подумала, ты должна знать…

– Похитили? Как того миллионера? И почему же? У вас же нет денег!

Анника зажмурилась и положила руку на глаза. Она не представляла, кого мать имела в виду.

– Мама, – сказала Анника, – не могли бы дети побыть у тебя в выходные? Я не знаю, сколько времени это займет, но я буду занята в ближайшие дни…

Женщина на другом конце линии пробормотала что-то в трубку.

– Это очень помогло бы…

– Похитили?

– Вместе с шестью другими делегатами конференции по безопасности в Найроби. Насколько мы знаем, он не ранен. У тебя есть возможность позаботиться о Калле и Эллен? Только в один из этих дней, пожалуй…

– Ничего не выйдет, – сказала мать. – У меня Дестини.

Анника моргнула.

– Что?..

– Биргитта подрабатывает в «Ретт Прис» по выходным. Мне приходится опекать Де-э-стини.

У Барбры началась пьяная икота. А годовалую дочь сестры явно звали Дестини, бедная маленькая девочка.

– Но, – сказала Анника, – у Биргитты ведь есть муж? Разве Стивен не в состоянии позаботиться о собственном ребенке?

Мать уронила что-то на пол. Кто-то выругался на заднем плане. У нее, пожалуй, появился новый мужчина.

– Послушай, – буркнула мать в трубку, – мне н-надо идти. И потом ты должна извиниться перед Биргиттой.

– Конечно, мама, – сказала она. – Пока.

Анника закончила разговор и опустила мобильный телефон. В ее глазах стояли слезы.

– Наверное, очень стыдно, когда мама не любит тебя? – спросила она сдавленным голосом.

– Да, – сказал Халениус. – И особенно когда тебя не любят родные дети.

Анника рассмеялась.

– А это не сцена из какого-то фильма?

Халениус улыбнулся.

– Ну да, – сказал он, – со Свеном Бертилем Таубе в главной роли.

А через секунду зазвонил телефон.


Они вытащили нас наружу, и начали с меня.

Было совершенно темно. Даже луна не светила. Нигде не горел костер. Они волокли меня под руки и за ноги, точно так же, как француза, и если раньше я пребывал в полной неизвестности относительно моих перспектив на будущее, то сейчас к этому добавился пугающий оттенок. Я чуть не потерял сознание от страха, и по той же причине мой желудок расслабился настолько, что остатки его содержимого с шумом вырвались наружу. Мне показалось или я в самом деле видел, как лезвия ножей блеснули в темноте? Нет, наверное, зрение все же не обмануло меня, поскольку пластиковый ремешок перестал давить на мои ноги, кто-то стащил с меня брюки и вылил мне в промежность ведро воды. Холодной, но она все равно как огнем обожгла мою израненную кожу. Однако я не закричал, ведь это было не разрешено, no allowed, так сказал Кионгози Уюмла, и любые разговоры, кстати, также. Онемевшие, мы лежали вплотную друг к другу, и только шумное дыхание датчанина слышалось в темноте.

Температура ночью быстро упала. И вскоре наши зубы выбивали барабанную дробь.

Один из охранников, я не видел, кто именно, протянул мне кусок клетчатой материи, и я накрутил его на себя вместо брюк. Рубашку мне удалось сохранить. Ту, которую я выбирал с особой тщательностью утром перед тем, как мы полетели в Либой, светло-розовую с легким блеском. Ее еще очень не любит Анника, по ее словам, она из гардероба педиков. «Ты не мог бы не надевать сегодня свою гейскую рубашку?» – с улыбкой говорит она обычно. Потом мне пришлось идти в другой конец маниатты, и меня закрыли в другой хижине, гораздо меньшей по размерам, и пахло там совсем иначе. В ней явно никогда не было никакого очага. Когда я касался плоских стен, звук получался резкий и металлический. И отсутствовала дыра в потолке.

Они связали мне ноги снова. И вероятно, я отключился на время, поскольку, когда очнулся снова, рядом со мной лежали датчанин Пер, и румын, имени которого я не знал, и испанец Алваро. Они отделили от нас женщин.

Пер по-прежнему тяжело дышал.

Теперь нас, мужчин, осталось четверо.


– Сорок миллионов долларов, их надо заплатить в Найроби завтра рано утром, – сказал Джимми Халениус и сел в кресло перед Анникой.

Она закрыла лицо руками.

– Это вовсе не катастрофа, – продолжил статс-секретарь. – Мы хотели иметь контакт, сейчас он у нас есть.

Он говорил спокойно, деловым тоном.

Анника опустила руки и попыталась восстановить дыхание.

– Та же самая сумма, как и у испанца.

– Я объяснил, что семье неоткуда взять такие большие деньги, и уж тем более в столь короткий срок. Мужчина говорил без ошибок, на восточноафриканском английском. Высшее образование, я бы сказал. Требования были абсолютно неприемлемые, и он это знал. Я спросил, как чувствует себя Томас, но парень не ответил…

Анника подняла на него глаза.

– Кем ты представился?

– Коллегой и другом семьи.

– Не работодателем?

– Формально шведское правительство не участвует в этом.

Анника смотрела в окно. Ночное небо было красным из-за огней городской иллюминации со своеобразным оттенком, который придавал ему загрязненный воздух.

– Что еще он сказал?

Халениус с сомнением посмотрел на нее.

– Томас умрет, если выкуп не будет доставлен завтра до десяти ноль-ноль местного времени. Послушаешь запись?

Она покачала головой.

Он взял ее за руку.

– На это уйдет какое-то время. Большинство историй с похищением обычно продолжаются от шести до шестидесяти дней. Возможно, тебе придется заплатить за его освобождение.

Анника высвободила руку.

– И полиция не может ничего сделать? – спросила она.

– У Интерпола в Брюсселе есть формат JIT, Joint Investigation Team[10], они соберут и подытожат информацию обо всех случаях и передадут ее дальше во все заинтересованные инстанции. Государственная криминальная полиция направляет двух человек в Найроби для координации действий с местными властями, они будут работать через шведское посольство. Наше министерство выделяет Ханса и Ханса Эрика.

Анника кивнула, знала, что шведская полиция не может официально действовать в другой стране.

– А кенийская полиция?

Халениус сидел молча несколько мгновений.

– Кенийская полиция известна своими изнасилованиями и своей коррупцией. Я был там на Рождество несколько лет назад, и тогда, по их информации, они собирались провести облаву с целью изъятия незаконно находящегося у населения оружия на северо-западе Кении. И из всей той части страны сразу как ветром сдуло женщин и детей. Просто полиция обычно насилует всех, кто попадает им под руку при рейдах такого типа. Это приводит к ужасным проблемам, поскольку многие стражи порядка больны СПИДом, и, когда женщина оказывается изнасилованной, от нее отказывается собственный муж. Если мы сами выйдем на контакт и привлечем кенийскую полицию, очень велик риск, что они потребуют часть суммы выкупа. Тогда все получится опаснее и дороже…

Анника замахала рукой:

– Никакой кенийской полиции. А сомалийская?

– В Сомали фактически нет правительства и государственного управления начиная с 1991 года. Там имеется структура под названием Somali Police Force, но я не знаю, осуществляют ли они какую-то деятельность.

Анника потерла руки о колени.

– Мы поговорим с парой других организаций тоже, – продолжил Халениус, – но тебе необходимо оценить свои возможности. Мы можем оказаться в ситуации, когда ты будешь вынуждена заплатить выкуп. У тебя есть какие-то средства?

Она посмотрела в сторону комнаты детей.

– Страховые деньги от виллы в Юрсхольме.

Им все выплатили наконец почти через два года после пожара. Чуть больше шести миллионов крон лежали на счете в Хандельсбанке, это ведь едва ли миллион долларов. У нее имелись целых две сотни тысяч на другом счете, деньги, которые ей удалось сэкономить за год в США.

– Преступники дадут о себе знать самое раннее только завтра вечером. Но если нет возражений, я приду снова, как только проснусь. Необходимо кое-что приготовить.

– А тебе разве не надо заниматься работой? – спросила Анника.

– Ну да, – сказал он. – Именно это я и делаю.

Вешалка загремела, когда он снял свою куртку. Анника тяжело поднялась с дивана и встала в двери в прихожую. Халениус выглядел усталым. Его шевелюра казалась еще более редкой, чем она представляла себе.

– А что именно надо приготовить?

Он почесал голову так, что каштановые пряди волос встали торчком.

– Здесь все в принципе зависит от твоего желания, захочешь ты сама делать остальное или получать помощь от нас.

Анника почувствовала, как на нее нахлынула волна паники.

– Не сама, – сказала она.

Халениус кивнул.

– Нам надо организовать некий центр, где мы сможем работать, с оборудованием и всем необходимым…

– Спальня подойдет?

– Нам понадобится вести журнал всего происходящего. Распределить роли, например, я переговорщик, а на тебе будет логистика. Твоей задачей в таком случае станет смотреть, чтобы техника работала, а у нас были еда и кофе и мобильные телефоны заряжены. Так годится?

Анника даже выпрямилась от удивления, сейчас за две десятых секунды она превратилась из переговорщика в кухарку.

– Если на твой домашний телефон позвонят в мое отсутствие, ты сначала должна включить запись и только потом отвечать, – предупредил он. – Если это будут похитители, не говори, что ты жена Томаса. Назовись нянькой и объясни, что все вышли на время. Потом сразу же перезвони мне. У тебя есть все номера в моем имейле.

– Помнишь, что я сказала тебе, когда мы встретились в первый раз? – спросила она. – Самое первое предложение?

Джимми Халениус застегнул молнию на куртке и сунул портфель под мышку, а потом, тщательно натягивая перчатки, ответил.

– «Я думала, что только мелкие преступники носят имена с окончанием на «и», – процитировал он. – Так ты сказала. И «почему нет никаких беглых убийц по имени Стиг Бьёрн?».

Он одарил ее торопливой улыбкой, открыл входную дверь и ушел.

День 3

Пятница 25 ноября

ШВЕДСКИЙ ОТЕЦ МАЛЕНЬКИХ ДЕТЕЙ ТОМАС В ПЛЕНУ В КЕНИИ

Андерс Шюман протер очки рукавом рубашки и изучил первую страницу придирчивым и по возможности объективным взглядом.

Она получилась одной из лучших за весь год. Не только из-за того, что они единственные поведали сенсационную новость, но также и потому, что Томас Самуэльссон просто шикарно выглядел на фотографии. Блондин, красавец, спортивный, благородной наружности и улыбающийся, из тех, какими хотят быть все шведские мужчины, мечта любой женщины.

Конечно, заголовок чуточку не соответствовал истине. Чада Томаса и Анники ходили в школу и вряд ли могли считаться крохами, и никто, собственно, не знал, в какой стране сам Самуэльссон находился, однако составители анонсов предпочитали равные по длине строчки, а Сомали не помещалось, нижний ряд выходил слишком длинным. Хотя это уже были детали, уж точно не способные вызвать порицания со стороны парламентского уполномоченного по вопросам печати. Опять же заголовок чуточку противоречил грамматике, но на подобные языковые нюансы даже Шведская академия сегодня закрывала глаза.

Тексты в газете в основном вышли из-под пера Хеландера, ветерана, одновременно являвшегося шефом криминальной редакции, редактором выпуска, корреспондентом в США и редактором интернет-версии. Он принадлежал к когорте журналистов, идеально приспособившихся к новому времени, и мог сделать крошечный телевизионный сюжет при помощи камеры мобильника с таким энтузиазмом, словно писал о мировой проблеме. Дополнительные материалы к самой главной истории (подборку фактов, резюме, общий фон и прочее, что хорошо соотносилось с новостями) приготовила «вечерняя» команда выпускающего редактора, и, прежде всего, Элин Мичник, талантливая девочка, которая явно состояла в родстве с Адамом Мичником, главным редактором Gazeta Wyborcza, самой крупной газеты Польши.

И если верить всем этим статьям, Томас Самуэльссон был безусловно самым важным сотрудником во всей шведской правительственной канцелярии, аналитиком по вопросам международной безопасности, стоявшим на страже внешних границ Европы. В общем, судя по ним, шведы могли спокойно спать исключительно благодаря тому, что он охранял их покой из Розенбада…

Шюман вздохнул и снова пробежался глазами по текстам.

Они не отличались количеством фактов, но все, приведенное в них, соответствовало истине, хотя порой по своей значимости не выходило за рамки второстепенных данных. В совокупности же подборка выглядела просто отлично и, насколько он мог судить, не содержала ошибок, а сама главная статья о похищении была хорошо выстроена с точки зрения драматургии и без излишнего пафоса.

Он отложил газету в сторону и потер глаза.

Сегодня, конечно, стоило ожидать больших продаж, пожалуй, не так много экземпляров, как в старые добрые времена, когда газеты выходили только в бумажном варианте, но где-то рядом.

Он наклонился к компьютеру, вытащил на экран данные фирмы «Тиднингсстатистик» за последний квартал и быстро просмотрел таблицы.

«Квельспрессен», конечно, еще прилично отставала от лидера, но разрыв между двумя крупнейшими газетами Швеции никогда не был столь мал. И не играло никакой роли, насколько «Конкурент» пытался скрывать свои объемы продаж, выбрасывать на рынок бесплатные экземпляры или обжаловать статистические отчеты, факт оставался фактом: разница в тиражах между двумя монстрами Швеции за годы его работы здесь постепенно сокращалась и сейчас не превышала 6700 экземпляров в день. Если бы он только сумел сохранить данную тенденцию еще какое-то время, «Квельспрессен» вырвалась бы вперед и стала бы крупнейшей газетой в Скандинавии, а он сам вошел бы в историю.

Шюман пригладил усы.

Конечно, он стал первым, кто получил Большой журналистский приз дважды, но подобное вряд ли могло увековечить его в памяти потомков.

Зато на это он мог рассчитывать в качестве редактора, вспахавшего целину и поднявшего этику шведских средств массовой информации на новый уровень, и, пожалуй, здесь ему мог помочь Томас Самуэльссон. И ключевым словом являлся тираж бумажной версии.

Андерс Шюман окинул взглядом помещение редакции.

Патрик Нильссон уже находился на своем месте. Он мог продержаться без сна много часов. Шюман запретил редакторам спать в комнате отдыха и требовал от них по крайней мере прокатиться домой и принять душ, но он сильно сомневался относительно того, что Патрик выполнял это распоряжение. Вероятно, тот просто выходил из здания покемарить чуток на заднем сиденье служебного автомобиля.

Берит Хамрин прошествовала с портфелем и пальто в руках, она выглядела как старая учительница английского языка из гимназии. Переход на новый формат дался ей с большим трудом, для чтения закадрового текста она особенно не подходила, да и монтировать видео– и звукозаписи у нее не слишком получалось, но она была живой энциклопедией, когда дело касалось фактов и контекста. И кроме того, работала в газете с незапамятных времен, из-за чего стоила слишком дорого в части компенсации.

Появления Хеландера не стоило ждать еще много часов, он предпочитал хорошо поспать. А Элин Мичник чересчур поздно ушла с работы, он столкнулся с ней во вращающихся дверях, когда пришел утром.

Уже тринадцать лет он находился здесь, сначала в качестве главного редактора, а потом главного редактора и ответственного издателя. Можно было говорить что угодно о его деяниях, но одно не вызывало сомнения: он действительно старался. Делал именно то, что и ожидали от него, пытался избегать проторенных путей и во многих планах преуспел. Его организация функционировала как здоровое, работающее в бесперебойном ритме сердце, каналы распространения и торговые точки не вызывали нареканий с точки зрения надежности, и результаты говорили сами за себя. Он даже вырастил себе группу потенциальных преемников. А ощущение внутренней пустоты, порой гнетущее его, вероятно, возникало бы в любом случае. По крайней мере, в этом он пытался убедить себя и связывал его скорее с возрастом, чем с работой. Тело стало тяжелее, уже возникали проблемы с потенцией. Его интерес к эротике таял одновременно с тем, как он все меньше думал о журналистской этике, но у него и мысли не возникало попробовать связать одно с другим.

Он посмотрел на свои наручные часы.

Три часа до одиннадцатичасовой встречи.

У него еще хватало времени съездить домой к Аннике Бенгтзон и посмотреть, как обстояло дело с его шансом увековечить свое имя.


Анника лежала в своей кровати и таращилась в потолок. Все ее тело, казалось, было налито свинцом.

Она не могла нарадоваться своей способности спать когда угодно и где угодно, но сегодня не сомкнула глаз с 4.18. Тогда позвонил ее рабочий телефон и утренний редактор телевидения Швеции, которому на такси прямо из типографии доставили свежий номер «Квельспрессен», поинтересовался, не могла бы она приехать и посидеть у них в утренней программе и поплакать по поводу похищенного мужа. (О’кей, он не сказал «поплакать», но именно это имелось в виду.) Четверть часа спустя его примеру последовали представитель ТВ-4, и тогда Анника отключила телефон.

Она потянулась и посмотрела в окно. Небо было серым и, похоже, не предвещало ничего хорошего.

Все средства массовой информации явно намеревались позвонить ей сегодня и попытаться взять интервью, и лучше эксклюзивное. Но сама мысль сидеть и рыдать в телестудии или выворачивать наизнанку душу перед коллегой с блокнотом и диктофоном вызывала у нее глубокую неприязнь при вроде бы полной нелогичности и аморальности такого ощущения. Ведь после факультета журналистики в университете, трех лет в провинциальной газетенке в Катринехольме, а затем тринадцати в таблоиде в Стокгольме с ее стороны выглядело чуть ли не служебным проступком отказаться от участия в начинавшемся медийном шоу. Разве ей самой не приходилось брать интервью у людей против их желания? Как многие из них все-таки отказались, не уступив ее уговорам (или, честно говоря, не поддавшись на угрозы или обман)? Сколько их прошло перед ее глазами, погруженных в себя: жертв ограблений, убийц женщин, попавшихся на допинге спортивных звезд, нерадивых полицейских, жульничавших с налогами хозяев строительных фирм, с настороженными или даже испуганными глазами? Да просто бесчисленное множество.

Но она не хотела, не хотела, не хотела.

Не хотела сидеть там в окружении своих детей, оставшихся пусть даже, надо надеяться, на время без отца. Не хотела рассказывать о последнем дне накануне его отъезда (она была сердитой и грубой) и выглядеть несчастной женой, которую бы все жалели. Дети все еще спали, им предстояло провести этот день дома, иначе какой-нибудь излишне амбициозный фотограф из числа так называемых «вольных художников» обязательно отыскал бы их в школе и постарался получить их снимок со слезами на глазах.

В следующее мгновение она резко вздрогнула от звука дверного звонка. А потом быстро встала и, на ходу накинув на себя халат, вышла в прихожую и приложила ухо к двери.

Там ведь мог быть какой-нибудь неугомонный редактор, решивший поехать к ней домой и позвонить в дверь. Во всяком случае, она сама поступила бы именно так.

Но это оказался Халениус. Он вошел в квартиру, с черными кругами под глазами и непричесанный. Она плотнее запахнула халат, почувствовала себя голой и смутилась. Статс-секретарь лишь одарил ее торопливым взглядом, стянул с себя верхнюю одежду, сказал «красивая пижама» и исчез со своим портфелем в неприбранной спальне. Анника слышала, как он кашлял и наводил порядок там внутри. Вся ситуация выглядела странной. Вокруг царила тишина, словно весь мир чего-то ждал.

Анника сходила в туалет и вскипятила воду, а потом пошла к Халениусу с двумя чашками растворимого кофе, себе и ему. Он уже распаковал свой компьютер и сосредоточенно кликал мышкой по экрану.

– Где дети? – спросил Халениус, отодвинув в сторону ноутбук, когда она вошла в комнату.

– Спят.

– Парень, который звонил вчера вечером, использовал твой домашний номер. Как думаешь, Томас дал его ему или он мог получить его как-то иначе?

Анника остановилась, только переступив порог. В комнате было два стула. На одном сидел статс-секретарь, а на втором со вчерашнего дня лежала ее одежда. И вместо того чтобы начать прибирать ее, она направилась к кровати и залезла под одеяло, немного кофе пролилось на пододеяльник.

– Визитка, – сказала она и попыталась вытереть пятно. – У него лежала целая пачка в бумажнике, а там был и мобильный и домашний номер. Мы ссорились из-за этого, ведь домашний телефон секретный, и я считала, что ему там не место. Люди, ищущие его по работе, могли ведь позвонить на офисный аппарат или на его мобильник…

– Твой мобильный не был указан на той же карточке?

На его визитке? Для чего?

– Тогда мы можем исходить из того, что похитители и далее будут использовать домашний номер. И также можем не сомневаться, что ведем переговоры с правильными людьми.

Он потянулся за компьютером снова.

– Правильными людьми? – спросила Анника.

Халениус посмотрел на нее, она натянула одеяло до самого подбородка.

– Порой кое-кто выдает себя за похитителя, не будучи таковым. В ряде случаев крупный выкуп выплачивался не тому человеку. Но у нас есть свидетельские показания, что Томаса захватили, и официальное видео, подтверждающее это, и у них оказался его секретный домашний номер.

Он повернулся к компьютеру и кликнул далее. Анника отхлебнула кофе, он был крепкий и горький.

– Что произойдет сегодня? – спросила она.

– Всего понемногу, – ответил Халениус, не отрывая взгляда от экрана. – Я разговаривал с комиссаром К. из Государственной криминальной полиции по пути сюда. JIT в Интерполе трудится в поте лица. И в течение дня их собственные парни из ГКП будут на месте. Ханс и Ханс Эрик занимаются координацией действий у нас в министерстве, ведь скоро так много поваров будут варить наш суп, что они начнут спотыкаться друг о друга…

Он повернулся к ней снова:

– Тебе надо прикинуть, на какую денежную сумму ты можешь рассчитывать. Сколько сумеешь занять? У Дорис или у твоей матери есть что-нибудь в загашнике?

Она поставила кофе на тумбочку.

– Сейчас, когда вся история всплыла в средствах массовой информации, больше нет никаких причин замалчивать само похищение, – продолжил Халениус. – Тебе надо принять решение, хочешь ли ты сотрудничать с массмедиа. Если пойдешь им навстречу и позволишь интервьюировать себя, нам надо определиться, о чем ты можешь сказать, а о чем нет. И о моем присутствии здесь тебе нельзя упоминать ни при каких условиях. Тебе не следует также говорить, что у нас есть контакт со злодеями…

Она подняла руку и прервала его:

– Я не думаю, что это станет актуальным? Еще?

– Пожалуй, мы можем подождать с данным разговором до вечера, но не обязательно. Тебе необходимо продумать ситуацию для детей, прежде всего на ближайшее будущее.

– О чем ты?

– Будут ли они ходить в школу пока? Найдется кто-то, кто смог бы позаботиться о них, если нам придется уехать?

Она остолбенела.

– Куда? Куда мы поедем?

Он почесал голову.

– Нам надо планировать все из расчета, что мы будем вынуждены заплатить выкуп, а преступники не прилетят в Стокгольм забрать его.

Она увидела коричнево-желтый спутниковый снимок Либоя перед собой. Вся ситуация представлялась полностью невероятной.

– Ты просто исходишь из того, что нам придется отдать этим подонкам кучу денег, – сказала она. – Разве нет никакого другого способа?

– Видео выложено в Сети, и англичане с американцами уже, конечно, не сидят сложа руки, а ищут другие решения.

Анника моргнула.

– У американской армии есть огромная база не слишком далеко от Либоя, – сказал Халениус. – Само собой, ее нет ни на каких картах, но у них там более пяти тысяч человек у южной границы Сомали. Англичане тоже находятся там. Я пытаюсь найти их контактные данные в компьютере, но не могу, черт побери, вспомнить, где их сохранил…

Его слова вызвали у нее непроизвольную улыбку.

Халениус знал, где США имеют секретные военные базы, но не нашел их телефонный номер в своем ноутбуке.

Она потянулась за чашкой кофе и поднялась из кровати. Халат распахнулся и обнажил ее ногу вплоть до паха, но Халениус не заметил этого. Ранее статс-секретарь назвал ее наряд «красивой пижамой». И он действительно был красивым, из толстого кремового шелка, она купила его себе сама в качестве подарка на день рождения в торговом центре «Пентагон-Сити». От Томаса же получила хромированный тостер дизайна пятидесятых годов. Прибор был рассчитан на 110 вольт, поэтому им пришлось оставить его, когда они вернулись в Европу.

«Какая ерунда вспоминается», – подумала Анника и направилась в ванную принять душ. Но остановилась в гостиной и пошла назад в спальню, или, точнее, в центр по освобождению заложника.

– А твои дети тогда с кем? – спросила она.

Двойняшки, у него же двойняшки, мальчик и девочка возраста Эллен. Статс-секретарь по-прежнему неотрывно смотрел на экран.

– Моя подруга заботится о них.

Его слова обожгли ей лицо: его подруга, у него была женщина, само собой, у него была женщина.

– Я думала, ты в разводе, – услышала она свой голос.

– Новая подруга, – сказал он. – Так вот. Я позвоню им сразу.

Анника повернулась к двери и направилась в ванную, не чувствуя пола под собой.

Дети проснулись, пока она принимала душ. Калле стоял в прихожей с мрачным, как ночь, взглядом, когда она вышла из ванной с полотенцем вокруг головы.

– Почему он еще здесь? – спросил мальчик глухо.

Сквозь дверь она слышала, как Халениус болтал с кем-то быстро и громко по-английски. Анника села перед сыном и обняла его.

– Джимми разговаривает с кем-то, кто, возможно, сможет помочь освободить папу, – сказала она. – Что ты хочешь на завтрак?

– Только не scrambled eggs[11], – ответил Калле.

– О’кей, – сказала Анника и поднялась. – Тогда получишь вареные яйца. Или греческий йогурт с грецкими орехами.

– А малина есть?

Она отдала последки к пирожному Халениуса предыдущим вечером.

– Ты сможешь заменить ее вареньем, – сказала она, капитулировав.

Эллен сидела в своей постели и возилась с игрушечной зверюшкой. У нее их было восемнадцать штук, и все жили в ее кровати, хотя только Поппи (новому Поппи, прежний ведь сгорел) разрешалось спать с ней на подушке. Анника подкралась к ней и пощекотала ее по животу, потом они договорились о завтраке, и Анника отправилась на кухню накрывать на стол.

И тут ожил телефон в спальне, стационарный аппарат.

Анника замерла на полушаге. Похитители должны были позвонить, скорее всего, только вечером. Она напрягла слух, стараясь услышать, что Халениус говорил там, но ее ушей достигло только тихое бормотание, как ей показалось, на шведском. Потом он положил трубку.

– Тебе надо связаться с этой Анной Снапхане и попросить ее прекратить звонить на домашний номер, – сказал Халениус и пошел в ванную.

Анника слышала, как он справлял малую нужду за деревянной дверью, в то время как она доставала йогурт для завтрака.

– Поставьте тарелки в мойку, когда поедите, – сказала она детям, а сама вышла в гостиную с рабочим мобильником в руке.

Он был отключен после звонка с ТВ-4, и, когда вошел в контакт с оператором снова, на него обрушились сразу тридцать семь новых эсэмэс. Она нажала «сохранить как прочитанное» для всех и набрала номер Анны.

– Привет, Анника, – сказала Анна. – Это ведь просто ужасно. Чистый кошмар! А что за мужчина отвечает по твоему телефону?

Халениус вышел из ванной и проследовал мимо нее в спальню.

– Парень из телефонной компании, – ответила Анника и проводила его взглядом. – Ты читала газеты?

– Древние массмедиа? Ты такая несовременная, Анника.

Их дискуссия об интернет-революции и о средствах массовой информации была столь же древней, как и сама ежедневная пресса. Анника улыбнулась:

– Тогда что говорят правдивые свидетели в своих блогах?

– Ну, тебе известно, как обычно поступают с людьми, которых похищают там на юге? Это просто ужасно!

Анника поднялась с дивана и подошла к окну. Термометр снаружи показывал минус пятнадцать градусов.

– Да будет тебе известно, – сказала она Анне, – я на самом деле не уверена, есть ли у меня желание знать это. Я такая эгоистка, что меня как раз сейчас заботит лишь мой собственный муж. Кто-то из блогеров в курсе, где он находится?

– Кончай язвить. На странице кенийского правительства в «Фейсбуке» более пятидесяти тысяч лайков. Мы есть повсюду.

– Солидно, – заметила Анника.

– Послушай, я тут подумала об одном деле, – сказала Анна. – Она же на тебе, не так ли?

Калле вышел в гостиную с йогуртом на верхней губе.

– Я закончил, – сообщил он.

– Что? – спросила Анника. – Что на мне? Пойди вымойся, почисти зубы и оденься.

– Квартира, поскольку вы ведь не женаты? Развод совершился, но вы не поженились снова, все правильно?

– А мы не пойдем сегодня в школу? – поинтересовался Калле.

– Домовладельцы совершенно бессовестный народ, – продолжала Анна Снапхане. – Если у них появится шанс вышвырнуть тебя, они сделают это, а потом продадут контракт тому, кто заплатит больше. Всем известно, как подобное происходит.

Анна недавно купила контракт на аренду от черного маклера, поэтому, вероятно, знала, о чем говорила.

– Вы будете свободны сегодня, – сказала Анника сыну. – И пожалуй, сможете поехать и навестить кого-нибудь в выходные, одну или другую бабушку.

Эллен, чьи пальцы тоже были вымазаны в йогурте, крепко обхватила ее за ногу.

– Но я хочу остаться с тобой, мама.

– И, боже праведный, Анника, знаешь, к чему я пришла? Вы же не женаты! Тогда братец и мамаша станут его наследниками, ты подумала об этом? И может получиться ситуация как со Стигом Ларссоном, если у него нет завещания, или оно у него есть? Ты в курсе?

– Посмотри, Эллен, ты же испачкала мой халат. Пойди вымойся и оденься. Марш! – Она подтолкнула девочку в сторону прихожей.

– Ты не знаешь, у него был какой-то адвокат? Банковская ячейка? Тебе надо проверить его компьютер, личный архив…

В дверь позвонили.

Халениус вышел в гостиную и показал в направлении прихожей.

– Андерс Шюман, – сообщил он. – Я открою.

– Дети будут его наследниками, – сказала Анника в телефон. – Сейчас мне надо идти, звонят в дверь.

– Ага, да, именно. Да, у Стига ведь не было никаких прямых наследников.

– И послушай, – сказала Анника, – впредь звони только на мой мобильный, пожалуйста. У меня какие-то проблемы с домашним аппаратом. Извини, некогда…

Шюман приехал не один, его сопровождала Берит Хамрин.

Анника поспешила в спальню, закрыла дверь за собой и быстро оделась во вчерашний наряд.

По какой-то причине она не могла допустить, чтобы шеф увидел ее полуголой, хотя в случае статс-секретаря министра юстиции это было для нее в порядке вещей.


Главный редактор принес с собой целую пачку газет: собственную, «Конкурент», две утренние и пару бесплатных листков. Он бросил их на придиванный столик, и они приземлились с шумом, подняв облачко пыли. «Квельспрессен» оказалась сверху, Томас улыбался ей с первой страницы с тщательно затянутым на горле узлом галстука.

Это была официальная фотография из министерства. По его собственному мнению, он выглядел на ней как записной карьерист.

– Я хотел бы поговорить с тобой об одном деле, – сказал Шюман Аннике. – Оно не спешное, ты можешь подождать с ответом до утра.

Анника подняла свежий номер своего издания. Шведский отец маленьких детей в плену в Кении. Пол закачался у нее под ногами, и она выронила газету, словно обожглась о нее.

Берит подошла и обняла Аннику, она ничего такого никогда не делала раньше. Знала, что та не любительница подобного.

– Все будет хорошо, – прошептала Берит. – Тебе надо только справиться с этим.

Анника кивнула.

– Хотите кофе? – спросила она.

– С удовольствием, – ответил Шюман.

– Мне не надо, – отмахнулась Берит. – Я хотела спросить Эллен и Калле, нет ли у них желания прогуляться со мной в Крунубергский парк.

Дети с восторгом согласились и умчались одеваться.

Анника вышла на кухню и дрожащими руками поставила кипятиться воду. Она слышала разговор мужчин, но не понимала ни слова. Берит помогала Эллен с обувью.

– Ты, пожалуй, хочешь присоединиться? – спросила она.

Анника встала в дверях прихожей.

– Я не осмеливаюсь оставить их здесь одних, – ответила она и попыталась улыбнуться, бросив взгляд в гостиную. – Хочу знать, чем они занимаются.

– Мы вернемся примерно через час, – сказала Берит. – Это ваши санки стоят на лестничной площадке?

– Синие мои! – закричала Эллен.

Они исчезли, топая башмаками и громко разговаривая.

Сквозь шум кипящей воды она слышала, как Шюман и Халениус беседуют спокойными, но все равно довольно громкими голосами, из тех, какие облеченные властью люди обычно используют, когда хотят показать, что чувствуют себя непринужденно, но все равно сфокусированы на теме разговора.

– …Огромный интерес со стороны других средств массовой информации, естественно, – сообщил Шюман довольным тоном.

Анника открыла дверь холодильника и уставилась внутрь ничего не видящим взглядом.

– …А в Нигерии шефов иностранных нефтяных предприятий называют white gold[12] или просто АТМ, банкоматами, – сообщил Халениус уверенно, со знанием дела.

Она достала сливки, молоко и печеночный паштет, затем поставила молоко и паштет обратно.

– …Мы же хотим знать, чего нам ожидать, какие сценарии возможны, – произнес Шюман деловито.

Она включила миксер и сбила сливки, пусть их и мало осталось со вчерашнего вечера. Голоса утонули в шуме электроприбора. Она зажмурилась и стояла с закрытыми глазами так долго, что сливки почти превратились в масло. Малина, как уже было сказано, закончилась, но она подогрела немного варенья и налила его в чашу. И приготовила кофе из порошка в трех чашках. А потом поставила их на поднос, добавила к ним три тарелки, кофейные ложки, молоко, сахар, варенье, сливки, лопаточку и три вилки для торта. Блюдо с ним еле-еле поместилось на подносе и оказалось в опасной близости от края. Она остановилась на мгновение в прихожей.

– Каковы шансы? – спросил Шюман за стеной.

– Прогноз хороший. Девять из десяти жертв похищения остаются живыми, хотя, судя по ряду признаков, процент смертности растет.

«Каждый десятый, значит, погибает», – подумала Анника, крепко держа поднос.

– И они вернутся домой в приличном состоянии?

В приличном состоянии?!

– Еще двадцать процентов жертв получают тяжелые физические увечья…

Халениус замолчал, когда она вошла в гостиную.

– Ах, – сказал он. – Этот торт опасен для здоровья.

Анника просто поставила поднос на стол, а потом пошла и села в дальнем конце дивана.

– Пожалуйста, угощайтесь, – сказала она.

Халениус и Шюман обслужили себя сами. У нее же мысль о сладостях вызывала тошноту, но она взяла себе темно-синюю кофейную чашку с надписью «The White House». Она была куплена вовсе не в Белом доме, а в сувенирной лавке около него, такая же настоящая, как и китайский «вольво».

– Мы разговариваем вообще на тему похищений, – пояснил Халениус, загружая сливки и варенье в рот. – Хочешь послушать?

Словно его слова могли что-то изменить. Как будто ситуация стала бы хуже, если ее разложить по полочкам.

Анника забилась в угол дивана. Халениус старательно жевал.

– Избиения в данном случае обычное дело, – сказал он затем, не смотря на Аннику. – Хотя что произойдет в данном конкретном случае, мы, естественно, не знаем.

– Какие сценарии представляются тебе реальными? – спросил Шюман.

В дверь позвонили снова. Анника резко поднялась.

– Возможно, наши коллеги из других средств массовой информации, – сказала она.

И сначала не узнала мужчин на лестничной площадке. Они стояли молча в своих серых пальто и смотрели на нее преданными собачьими глазами.

Она закрыла дверь, ничего не сказав, вернулась в гостиную и почувствовала, что просто закипает от злости.

– В чем дело? – спросила она. – Моя квартира стала филиалом Розенбада?

Халениус поднялся, посмотрел на нее удивленно.

– Два Хассе стоят там снаружи, – объяснила Анника и показала в сторону входной двери, – но с меня хватит. Прикажи им, пусть уходят отсюда.

– Возможно, они хотят…

– Попроси их прислать имейл, – отрезала она и направилась в ванную.

Анника слышала, как Халениус вышел из квартиры и коротко переговорил с мужчинами по имени Ханс. Потом он вошел внутрь, один, закрыл за собой дверь и вернулся в гостиную снова.

– Коллеги из министерства, – объяснил он в качестве извинения Шюману.

Ножки кресла заскребли по паркету.

– А если ты попытаешься описать наш случай? – спросил главный редактор.

– Все зависит от того, о преступлении какого типа идет речь. С коммерческим похищением зачастую проще разобраться. Политические значительно более сложные и часто жестокие.

– Дэниел Перл, – напомнил Шюман.

Анника закрыла дверь ванной.

Она писала обзорную статью об этом случае во время своего пребывания в США. Журналист Дэниел Перл являлся шефом южноазиатского бюро газеты «Уолл-стрит джорнал», когда «Аль-Каида» похитила его в январе 2002 года. Девять дней спустя его обезглавили. Видео казни выложили в Сеть несколько лет спустя, оно, пожалуй, по-прежнему находилось там, тошнотворный пропагандистский ролик на три минуты и тридцать семь секунд. Ей пришлось самой смотреть его. Перл говорит в камеру голый по пояс, с фотографиями мертвых мусульман, прикрепленных к его лицу. Через минуту и пятьдесят пять секунд в кадр входит человек и перерезает ему горло. Последняя минута видеозаписи состоит из списка политических требований, которые прокручиваются над отрубленной головой журналиста. Кто-то стоял и держал ее за волосы.

– Жертв женского пола часто насилуют, – услышала она, как Халениус сказал тихим голосом в гостиной. – Мужского тоже, кстати. В Мексике отрезают ухо или палец и отправляют семейству жертвы. В бывшем Советском Союзе выдирают зубы…

– А в Восточной Африке? – спросил Шюман почти шепотом.

Она выпрямила спину и навострила уши. Халениус закашлялся.

– У меня нет никакой точной статистики, но смертность высока. У злодеев хватает оружия, заложников часто могут просто застрелить. А Сомали – страна, где нанесение увечий входило в законодательство. Традиционно отрезают все внешние части девичьих половых органов…

Она повернула кран в раковину и подставила руки под холодную воду. Голоса утонули в ее шуме. Она хотела плакать, но была слишком сердитой.

Всему есть свои пределы. Анника не жаждала слушать об изувечивании маленьких девочек. Ей требовалась помощь, но не за такую же цену. Правительство могло умыть руки, но она отказывалась брать на себя ответственность за все насилие в мире. И не собиралась предоставлять свой дом и спальню целой толпе чужих мужиков.

Она закрыла воду, вытерла руки, открыла дверь и вышла из ванной.

– Похоже, ведь есть разные пожелания в связи с данным похищением, одновременно деньги и политика, – сказал Шюман, когда она проследовала к своему углу дивана.

Халениус подобрал ноги, пропуская ее.

– Или речь также может идти о комбинации желаний, которые, собственно, не должны противоречить одно другому. При мысли о ситуации в Восточной Африке…

Анника примостилась среди подушек и посмотрела на небо, из-за холода оно выглядело как стекло. Только бы дети не замерзли в парке. Она сама отморозила левую ногу однажды зимой у бабушки в Лукебю, хуторе на землях Харпсунда, который бабушка могла арендовать все те годы, пока она числилась домоправительницей загородной резиденции премьер-министра. Еще сегодня у Анники остались проблемы с пальцами на ней, они коченели и становились бело-голубыми от малейшего холода. Когда Томас увидел их в первый раз, он по-настоящему испугался и хотел вызвать скорую. Он вообще толком не умел справляться с телесными проблемами. Хотя и не мерз, конечно, как раз сейчас в Сомали наверняка ужасно жарко. Ей вспомнилась желтая, выжженная солнцем земля на спутниковой фотографии Либоя…

–…географических и культурных предпосылках, – сказал Халениус.

– А похитители? – спросил Шюман. – Что они за люди?

– Их группы на удивление похожи по всему миру, – сказал статс-секретарь. – Зачастую одна такая состоит самое большее из восьми – десяти человек под руководством одного сильного лидера. Те, кто похищает людей в коммерческих целях, смотрят на самих себя как на обычных работяг, например на виноградниках, они ходят на работу, и берут отпуск, и занимаются семьей в свободное время. Довольно часто они фактически друзья детства, или учились вместе, или члены одной и той же политической или религиозной группы. И обычно начинают свою карьеру как заурядные мелкие воришки, с краж из бутиков и банковских ограблений и других активностей криминального свойства.

Она посмотрела на Халениуса. Он сидел в ее кресле неслыханно спокойный, в носках без тапок и в застегнутой на все пуговицы рубашке с засученными рукавами, волосы торчком.

Для Джимми Халениуса это просто был еще один рабочий день, пожалуй, чуточку более интересный, чем обычно, поскольку ему представился случай использовать свои знания, а у него их накопилось великое множество, он же фактически знал и мог все.

– Похитители, действующие по религиозным и политическим мотивам, немного отличаются, – продолжал вещать он. – Их лидер часто высокообразованный парень, пропитавшийся революционным духом, учась в университете. Он занялся данной деятельностью в попытке глобально изменить мир, но стоит ему почувствовать вкус денег, прикоснувшись к выкупу, он обычно холодеет к политике.

– Именно с таким мы имеем дело? – спросил Шюман.

Халениус допил остатки кофе из своей чашки.

– По-моему, да, – ответил он. – Звонивший злодей говорил на хорошем восточноафриканском английском, у него за плечами, очевидно, университет в Найроби.

– Откуда ты это знаешь? – поинтересовалась Анника и почувствовала, как ее глаза сузились до щелок.

Он смотрел прямо на нее, когда отвечал.

– Моя бывшая жена училась там, – сказал он. – Университеты Южной Африки были закрыты для таких, как она, во времена апартеида.

Анника почувствовала, как воздух с шумом покидает ее. Африканская женщина. Она и понятия не имела. И спросила что-то из серии «как» и «почему».

– Шведская лига социал-демократической молодежи являлась соорганизатором конгресса ANC Youth League[13]. Тогдашний президент Кении Даниель Арап Мои как раз выпустил на свободу всех политических узников и создавал себе репутацию «хорошего парня». Мы встретились там. Она родилась и выросла в Соуэто.

Он повернулся к главному редактору:

– Помимо прочего, отсюда желание поручить данное задание именно мне. Я же не коренной тамошний житель, но из тех образованных, кто лучше всего знаком с языком и диалектами.

– Выходит, ты знаешь Найроби? – спросил Шюман.

– Мы поженились там. Перебрались вместе в Сёдер после того, как она защитилась.

– Но вы развелись?

– Она работает на южноафриканское правительство, – сказал Халениус. – Фактически занимает такую же должность, как я, только в министерстве торговли.

– Как ее зовут? – поинтересовалась Анника.

– Анжела Сисулу.

Анжела Сисулу. Это звучало как песня.

– Родственница Уолтера Сисулу? – спросил Шюман.

– Дальняя.

Анника сидела с широко открытым ртом, они знали и умели все, она не могла ничего.

– А кто такой Уолтер Сисулу? – спросила она.

– Активист Африканского национального конгресса. Правая рука Нельсона Манделы, можно так сказать. Его судили вместе с Манделой в 1964-м, и он сидел с ним на острове Роббена все годы. Его выбрали вице-председателем АНК на их первом официальном конгрессе в 1991-м. Он умер в 2003-м.

Шюман кивнул, и самодовольное движение головой главного редактора лишило Аннику остатков самоуважения. Она не знала всех старых лидеров АНК наизусть, не защищалась в Найроби и не выросла в Соуэто, всего лишь со сносными результатами закончила факультет журналистики и провела детство на Таттарбакене в Хеллефорснесе. Они сидели в ее гостиной и болтали чисто гипотетически о захватах заложников и похищениях, но это ведь фактически было по-настоящему, уже случилось, затронуло ее семью, и она ничего не могла с этим поделать.

– Чего ты, собственно, хочешь? – спросила она Андерса Шюмана. – О чем ты хотел поговорить со мной?

Он повернулся к ней:

– Я проинформировал председателя правления о твоей ситуации и получил разрешение помочь тебе. Насколько я понял, в таких случаях все равно обычно приходится выплачивать какую-то сумму, и поэтому газета предлагает тебе заключить соглашение, благодаря которому ты получишь возможность выкупить Томаса.

Анника открыла рот, но не нашла что сказать. И, не произнеся ни слова, закрыла его снова. Неужели газета предлагает заплатить вместо нее?

– И как много? – единственное, что она смогла выдавить из себя.

– Сколько потребуется, – ответил Шюман.

– Они хотят сорок миллионов долларов, – сказала Анника и поймала на себе недовольный взгляд Халениуса.

Она прикусила губу, нельзя ведь рассказывать никаких подробностей о переговорах.

Шюман слегка побледнел.

– Если мы в конечном итоге договоримся о сумме выкупа, она будет значительно меньше, – сказал статс-секретарь. – Я прошу тебя не распространять эти данные дальше.

Шюман кивнул.

– А что я должна сделать взамен? – спросила Анника.

– «Квельспрессен» получает эксклюзивное право на твою историю, – сказал Шюман. – Либо ты пишешь и снимаешь все сама, либо выбираешь репортера, который пройдет с тобой весь путь. За кулисами, через все переговоры, прокатится в Африку при необходимости. Если произойдет что-то способное поставить под угрозу жизнь и здоровье других людей, мы, естественно, сможем изъять это, но в остальном речь идет о документальном описании всего развития событий. Слезы, горе, облегчение и радость.

Анника откинулась на спинку дивана. Все ясно. Сама могла догадаться. Она сразу почувствовала легкую тошноту и головокружение, хотя, пожалуй, просто из-за того, что ничего не ела.

– Мне понадобится вести и блог тоже? – спросила она. – Его можно будет назвать «Мать заложников». Иллюстрированный, пожалуй?

Она поднялась и пролила кофе на придиванный столик.

– Я могла бы делать фотографии детей каждый день и показывать, как они хиреют от тоски по папочке. И могла бы описывать, как мне не хватает мужа в постели по ночам, секс ведь хорошо продается, не так ли? Или, пожалуй, блог с брендовой траурной одеждой? Блоги о моде вроде бы самые популярные, верно?

Она вышла в прихожую и споткнулась об игровую видеоприставку Калле, ничего не видя перед собой, поскольку ее глаза заливали слезы. Шюман всплеснул руками:

– Анника…

Она направилась в ванную, закрыла и заперла за собой дверь изнутри. Стояла потом там в кромешной тьме и чувствовала, как удары ее пульса заполняют все пространство.

– Анника?.. – Шюман постучал в дверь.

– Уходи отсюда, – простонала она.

– Подумай над этим предложением, – сказал главный редактор. – Просто подумай, никто тебя не неволит.

Она не ответила.


Воздух по-прежнему при каждом выдохе с шипением и хрипами вырывался из горла датчанина, а при вдохах к ним добавлялся еще и булькающий звук. Его грудь вздымалась и опускалась судорожными рывками. Но хотя он и лежал совсем рядом со мной, я не мог различить черты его лица. Здесь было темнее, чем в первой хижине. В нашем сарае отсутствовали окна или другие отверстия, и свет проникал внутрь только сквозь щели в обшивке стен. Дверь выделялась черным прямоугольником в окружении светлых полосок и, собственно, не являлась таковой. Ее заменял лист железа, державшийся на месте за счет какой-то подпорки или нескольких каменных блоков.

Мне удалось найти положение, при котором я избежал необходимости лежать на собственных руках, тогда как лицо не оказывалось прижатым к земляному полу. Моя голова покоилась на камне, попавшемся мне случайно. А вес тела распределился между правым плечом и левым коленом, то есть я распластался немного ничком, если можно так сказать, хотя со связанными сзади руками и ногами. Мне больше не понадобилось ходить под себя, и пусть это стало облегчением, но, вероятно, не особенно хорошим, поскольку оно было связано с тем, что я не получал никакой еды или питья. Все происходившее вокруг виделось мне как во сне, наверное, я периодически терял сознание.

Испанец и румын не шевелились. Вероятно, они спали.

Железные стены раскалились от царившей снаружи жары. На нёбе постоянно присутствовал привкус песка.

Никто из нас не вспоминал француза.

Я подумал о Катерине, сейчас находившейся в другой хижине вместе с немкой. Теперь у нее не осталось никого, к кому она могла бы прильнуть, теперь она была совсем одна, или так все обстояло с ней с самого начала? Какую, собственно, поддержку она получала от меня?

Слезы жгли глаза, но они появились не только из-за земли и песка.

Лицо Анники как в тумане виделось мне в темноте, она, казалось, находилась совсем близко, улыбалась мне так, как она обычно делала, когда действительно видела меня, но немного неуверенно, словно сомневалась относительно своего права радоваться, как будто она не имела права на существование. Пожалуй, в это трудно поверить, но она очень ранимая, а я был таким бессердечным, видел, что причиняю ей боль, но от этого становился лишь злым и раздражительным. Она заставляла меня чувствовать себя попавшимся на месте преступления. Выставленным голым на всеобщее обозрение. Я могу стоять прямо перед ней, а она будет смотреть в вечность позади меня. У нее есть странная способность видеть людей насквозь, понимать их слабости, и она отказывается адаптироваться к ним. Это может тяготить или даже заставлять чувствовать себя неловко. Я не говорю, что из-за этого ходил налево, подобное напоминало бы попытку переложить вину на нее, но мои женщины (а их было не так много, пусть подобное и ни капельки не извиняет меня), что, собственно, они давали мне? Уверенность в определенной мере. Развлечение. Адреналин, охотничье счастье и неприятный осадок на душе. Они видели меня лишь короткие мгновения, да и не видели, собственно.

Что со мной не так?

Почему я причиняю боль тому, кого люблю больше всех?

✽✽✽

Берит и дети с шумом ввалились в квартиру в облепленной снегом обуви.

Анника приготовила рагу из трески с креветками, сливками, укропом и белым вином, да еще с рисом. Не самое любимое блюдо Калле, но он ел его, если ему разрешали выковыривать креветки.

Халениус обедал в спальне (центре по спасению заложников), но Берит сидела с ними за кухонным столом. Дети наперебой рассказывали о снеге и санках и о том, как здорово не пойти в школу в обычную пятницу. А в конце трапезы, когда все сидели и ждали Эллен, Калле замолчал и погрузился в себя, как он умел делать.

– Что происходит, старичок? – спросила Анника.

– Я думаю о папе, – ответил мальчик.

Она заключила его в объятия, большого парня, и качала, пока Эллен не поставила свою тарелку в мойку, и тогда Калле освободился, чтобы пойти к себе в комнату и посмотреть фильм, то есть позволить себе неоспоримую роскошь в пятницу после обеда, несмотря на все обстоятельства.

– Ты успела заглянуть в газеты? – спросила Берит.

– Не знаю, хочу ли, – сказала Анника и смыла остатки рагу с тарелки теплой водой.

– Я написала о мертвой маме около детского сада в Аксельберге, вчера смогла добраться до словоохотливого следователя.

– Они еще не забрали папочку?

– У него явно алиби. Он работает в бюро перевозок, а у них электронная система регистрации рабочего времени. Он был в рейсе в Упланс-Весбю все утро.

– По его словам, само собой, – заметила Анника.

– Мобильный телефон подтверждает эти данные.

Анника всплеснула руками, вода с тряпки для мытья посуды попала на окно.

– Но, боже, неужели так трудно положить свой мобильник в чей-то другой автомобиль? Или позаботиться о том, чтобы он не посылал никаких сигналов на вышку, пока ты находишься в пути до места убийства и обратно и расправляешься со своей бывшей?

Берит налила воды в чайник.

– Сейчас это уже из серии теории заговоров.

– Вовсе нет, – возразила Анника. – Воры и убийцы обычно тупые, но, отправляясь на дело или убивать кого-то, они соображают на время выключить мобильник.

Берит замерла с ложкой растворимого кофе в руке.

– Очко в твою пользу, – сказала она.

Анника поставила детям «В поисках Немо» на их телевизоре (у нее имелся почти новый «толстый» аппарат, по словам Томаса, наводивший на него ужас, и он купил плазменный по возвращении из США, а «толстяк» перекочевал в детскую комнату) и вернулась на кухню с настольной лампой.

– У Шюмана есть предложение, – сказала она, села к кухонному столу и подтащила к себе чашку с кофе. – Газета готова заплатить выкуп, если я пойду им навстречу и буду рассказывать все в эксклюзивном порядке.

Берит кивнула:

– Я знаю. Он просил меня попытаться уговорить тебя. Ты хочешь это сделать?

Анника бросила взгляд на мойку, где сейчас находилась ее зона ответственности в вопросе с похищением, кухня и розетка. Ее назначили логистом, и ей требовалось следить за тем, чтобы всегда имелись еда и питье и мобильные телефоны были заряжены.

– Он сказал все так, будто речь шла о щедром подарке. Словно это соответствует моему желанию, как будто я получу массу удовольствия, эксплуатируя собственную трагедию.

– Пожалуй, он хотел помочь тебе.

– Я не собираюсь делать это. Никогда в жизни.

– Если хочешь, я могу взять все на себя в качестве дополнительной работы.

Анника улыбнулась Берит.

– Будь у меня на то желание, конечно. Но спасибо, нет.

Анника услышала, как за стеной зазвонил мобильник Халениуса. Он ответил и говорил тихо вроде бы по-английски, однако она не поняла ни слова. Анника поднялась и поставила почти нетронутую чашку с кофе в мойку.

– Давай-ка расположимся в гостиной, у меня задница каменеет на этих стульях.

Берит последовала за ней на слегка одеревенелых ногах.

– Я действительно могу понять тебя. Ты не думала купить новые?

– Они из родительского дома Томаса.

– Ага, – сказала Берит и направилась за Анникой к дивану.


Голос Халениуса был еще слабее слышен в гостиной, но ей по-прежнему казалось, что в нем звучат английские интонации.

Она поудобнее устроилась на диване и вытащила «Квельспрессен» из стопки газет. Быстро перелистала статьи о Томасе, шесть страниц плюс центральный разворот с фотографиями и ее, и детей, спасибо за это, ни о чем подобном она действительно не просила.

– Хорошо сделано, – заметила Анника язвительным тоном, при мысли о том, что все это зиждется фактически на пустом месте.

Там были тексты о конференции в Найроби, о Найроби как о городе, о конференц-центре Кеньятта, о «Фронтексе», о Томасе, о видео, которое выложили в Интернет на сервере в Могадишо, о Могадишо как о городе, о Сомали, о столкновениях в Сомали, а также обзор всех других известных видео с похищенными. Правда, без истории Дэниела Перла.

– Эта Элин Мичник – настоящая звезда, – сказала Берит. – Все парни в окружении выпускающего редактора вбили себе в голову, что она родственница Адама Мичника из Gazeta Wyborcza, хотя это вовсе не так.

Анника понятия не имела, что такое Gazeta Wyborcza, да и не собиралась это выяснять.

– Дэниела Перла она забыла в любом случае, – сказала Анника и принялась листать дальше.

Статья о мертвой матери за детским садом оказалась на странице 15, а на странице 16 Берит написала о трех «уличных» убийствах женщин, случившихся в Стокгольме в течение осени.

– Ты веришь в теорию о серийном убийце? – спросила Анника и приподняла страницу с заголовком: «ТРИ УБИТЫЕ ЖЕНЩИНЫ, ВСЕ ПОЛУЧИЛИ УДАРЫ НОЖОМ В СПИНУ».

Берит, которая взяла кофе с собой в гостиную, сделала маленький глоток и поставила чашку на придиванный столик.

– Ни капельки, – ответила она. – И заголовок не соответствует действительности. Одну из женщин, молодую девушку с пляжа в Арнинге, убили пятьюдесятью четырьмя ударами ножа. Они нанесены сзади, спереди и сбоку и фактически снизу тоже. У нее располосован низ живота.

Халениус прекратил болтать в центре по освобождению заложников (спальне). В детской комнате Немо оказался в плену в аквариуме зубного врача в Сиднее.

Анника пробежала глазами статью о молодой иммигрантке.

– Ее муж все еще сидит под арестом, – сказала Берит. – Если его осудят, то, конечно, вышлют из Швеции. Он иммигрировал сюда в пятнадцать лет, но не получил вид на жительство. Когда ему отказали в нем, сбежал из лагеря беженцев и прятался. Четыре года скрывался, пока не была обнародована его помолвка с кузиной год назад.

Зазвонил домашний телефон, и Анника вся напряглась от кончиков пальцев ног до корней волос. Ее слух обострился настолько, что капельки воды, падавшие из крана на кухне, казалось, громом отдавались у нее в ушах, и она слышала, как Халениус кликнул мышкой по компьютеру и включил запись, а потом ответил: «Алло». Стук сердца Анники заглушил все другие звуки, и она не понимала, что он говорит, на каком языке, и не услышала, когда он положил трубку, а увидела только, как он вошел в гостиную с взъерошенными волосами.

– София Гренборг хочет поговорить с тобой, – прорвались его слова сквозь ее грохочущий пульс. – Я сказал, что ты перезвонишь ей.

Он оставил бумажку с телефонным номером у нее на коленях и снова вернулся в центр по освобождению заложников (сможет ли она спать там в будущем?).

Сердце успокоилось, но незначительно. София Гренборг была вторым человеком в мире после похитителей, с кем она меньше всего хотела бы говорить.

Она потянула к себе свой рабочий мобильник, увидела, что у нее четырнадцать неотвеченных звонков, и набрала номер, прежде чем успела передумать.

– Анника, – произнесла бывшая пассия Томаса надтреснутым голосом.

– И какого черта тебе надо? – спросила Анника, адреналин бурлил у нее в голове.

София Гренборг заплакала в трубку.

– Я просто места себе не нахожу, – промямлила она.

Да пошла ты!

– Бедненькая.

– Извини, что я звоню и беспокою тебя, но мне просто необходимо узнать, что происходит, это правда? Он пленник? Его захватили? Вы знаете, где он?

– Да, это правда. Нет, мы не знаем, где он.

Анника поднялась с дивана, не могла сидеть больше.

– У тебя есть еще какие-то желания?

София Гренборг высморкалась и сделала глубокий вдох.

– Я знаю, ты сердишься на меня, – сказала она, – но ведь ты победила.

Анника на мгновение потеряла дар речи. Она почти сформулировала следующее оскорбление, но чуть не поперхнулась от удивления.

– Он выбрал тебя, – продолжила София. – Тебя и детей. Я была лишь мелким эпизодом в его жизни. Я думаю о нем каждый день, но и поверить не могу, что он вспоминает обо мне. Хоть когда-нибудь. У меня нет даже права тосковать по нему.

А потом она расплакалась еще сильнее.

Анника захлопала глазами. Берит озабоченно наблюдала за ней. Анника села на диван снова.

– Права тосковать у тебя ведь никто не отнимает, – сказала она.

– Тебе помогает кто-нибудь? Что говорят на работе Томаса? У них есть какие-то данные? Ты что-нибудь слышала?

Анника скосилась в сторону спальни.

– Мы ничего не знаем, – солгала она, и ей почему-то стало стыдно.

На другом конце линии воцарилась тишина. София Гренборг перестала плакать.

– Извини за звонок, – сказала она. – Я и в мыслях не держала докучать тебе.

– Все нормально, – ответила Анника совершенно искренне.

– Как дети? Что они говорят? Очень переживают?

Здесь фактически проходила граница, дальше которой чертова София Гренборг не могла совать свой нос.

– Они смотрят фильм, – ответила Анника. – «В поисках Немо».

– О’кей, – сказала София.

Потом снова стало тихо. Анника ждала. София откашлялась.

– Если я могу что-то сделать, – произнесла она. – Если я могу чем-то помочь, чисто практически…

«Может, заложишь свой чертов каменный дом в Эстермальме за сумму выкупа?» – подумала Анника.

– Не звони на домашний номер больше, – сказала она. – Я хочу держать линию свободной на случай, если Томас позвонит.

– Понятно, – шепнула София Гренборг. – Извини. Привет детям.

Этого еще не хватало.


– Такого врага, как ты, никому не пожелаешь, – заметила Берит, когда Анника закончила разговор.

– А не надо забирать от меня моего мужа, и тогда я буду кроткой как ягненок, – проворчала Анника.

– Хм, хотя детей я, пожалуй, заберу, – сказала Берит. – За город на выходные? Тогда у вас будет больше пространства организовать все это.

Она жила на конной ферме близ Норртелье (хотя у нее не было никаких лошадей, кроме соседских, а лишь сука-лабрадор по кличке Сорайя). Калле и Эллен бывали у Берит много раз. Аннике и детям даже пришлось несколько лет назад жить там в гостевом домике, когда сгорел их дом в Юрсхольме.

Анника почувствовала, как будто у нее гора свалилась с плеч.

А в детской комнате Немо как раз воссоединился со своим отцом в океане около Сиднея.


Комары на острове Ёлльнё были большими и громкими. Их жужжание напоминало звук маленьких адских реактивных самолетов, когда они кругами летали по моей детской комнате летними ночами. Бизззз, биззз, биззз, слышалось в темноте, но это было совсем не опасно, а когда наступала тишина, приходило время зажигать лампу и выходить на охоту за крохотными вампирами, а я знал в ней толк и бил их по наполненным кровью животам, в результате чего оставались пятна диаметром в сантиметр. Мама обычно ругала меня и говорила, что я порчу стены, и в этом она, конечно, была совершенно права, со временем обои с узором из роз вокруг моей кровати приобрели ржаво-коричневый оттенок.

Комаров в нашей новой обшитой железом хижине оказалось гораздо больше, чем в предыдущей, однако они по размерам значительно уступали тем с Ёлльнё и летали совершенно бесшумно. Кружились как пылинки в темноте, и их удавалось услышать, только если они порой залетали прямо в ухо, а это случалось несколько раз. Их укусов я не чувствовал. Но некоторое время спустя места укусов распухали до размера теннисного мяча. И чесались просто невыносимо. Я пытался тереть их о земляной пол, где получалось, но данная мера мало помогала.

Мне было неслыханно жарко, пот лился с меня ручьями, и жар приходил изнутри и вырывался наружу через поры в коже подобно пару.

– Здесь есть малярийные комары? – спросил румын. – Это малярийный район?

Я по-прежнему не знал, как его зовут, но не мог спросить сейчас, тем самым мне пришлось бы признаться, что я так и не понял его имя или, еще хуже, забыл.

– Ну да, – сказал испанец, – но те, которые находятся внутри как раз сейчас, уж точно не anopheles, не малярийные. Аnopheles не активны в дневное время, только в сумерки, в темноте и на рассвете. Но здесь есть малярийные комары. Не так много, пожалуй, слишком уж сухо, но достаточно тепло. Здесь есть малярийные…

Мы воспрянули духом. Смогли поесть – нам дали угали и воду и какой-то овощ, напоминавший шпинат, вареный и соленый. Еда была достаточно вкусной, но вода не особенно чистой. Только датчанин не захотел ничего есть. Он выпил немного воды, а потом лежал неподвижно и дышал спокойнее и ровнее, чем раньше. По крайней мере, не хрипел так сильно, и это стало для нас облегчением.

По одному, с помощью остальных, мы вставали и справляли нужду в стоявшее в углу ведро. Я чувствовал сильное жжение и очень неприятный запах, когда мочился в него. И ни один из нас не смотрел в сторону ведра, когда кто-то другой был там, следуя некой молчаливой договоренности.

– Ее вызывает паразит, не так ли? – спросил румын. – Малярию вызывает паразит, попадая в кровь?

– Плазмодия, – подтвердил испанец. – Заболевание является результатом взаимодействия комара и человека, оно распространяется через комариную слюну и распространено, по большому счету, во всей Африке к югу от Сахары.

– Как много времени проходит, прежде чем человек заболевает? – поинтересовался я и подумал о горячем паре в моем теле.

– Через полчаса после укуса паразит оказывается в печени. Хотя проходит по меньшей мере шесть дней, прежде чем проявляются симптомы, а порой и значительно большее время, пара лет даже…

– Хакуна майядилиано! – крикнул один из охранников снаружи, и я подумал, что, судя по голосу, это Длинный.

Мы переглянулись, никто не понял смысла услышанного, а Катерины не было с нами, чтобы перевести. Это звучало почти как хакуна матата, вроде так пели в каком-то мультике Диснея? У детей он был на DVD, или, возможно, в «Короле Льве»? Хакуна матата, значит, все хорошо, хакуна матата, значит, будет нам радость?

В хижине воцарилась тишина, даже дыхание датчанина стало бесшумным. Все лежали неподвижно в темноте.

Потом с грохотом и скрежетом служивший дверью лист железа убрали в сторону, и свет ворвался внутрь лазерным лучом площадью в один квадратный метр. Он полностью ослепил меня, но я слышал, как несколько охранников вошли в хижину.

– Мойя ни хапа, – сказали они, а затем: – Ниакуа найе ква мигуу.

А потом я почувствовал по вибрациям воздуха, что они схватили румына. Подняли его за ноги и под руки и потащили к выходу, а он ныл немного, пожалуй, поскольку они причиняли ему боль, когда несли, или просто от страха.

Мы до этого никогда не говорили о французе. Совсем. Ни слова.

Как будто ничего не случилось.

А сейчас румына уносили тоже, и я по-прежнему не знал, как его зовут.

Они вернули на место железную дверь. Снова нас окружила темнота, более непроницаемая и гнетущая, чем раньше.

Холодная дрожь пробежала по моему телу.


Андерс Шюман почесал бороду.

Они не могли сейчас выпустить инициативу из рук. Им удалось запустить две хорошие истории, и требовалось продолжать с обеими, прежде всего с похищением, естественно, но также с потенциальным серийным убийцей в пригородах Стокгольма. Патрик задействовал свои старые связи и нашел инспектора полиции, который признал, что «есть определенное сходство» между тремя убитыми женщинами: они принадлежали к слабому полу, встретили свою смерть вне дома и все были из Большого Стокгольма. Разговор с ним записали и сохранили на главном сервере газеты. Шюман послушал его и не смог понять, либо полицейский позволил себе пошутить таким образом, либо от недостатка ума говорил совершенно серьезно. В любом случае они тем самым получили право рассматривать всех трех покойниц как жертв маньяка в завтрашнем номере газеты, и, если бы не произошло ничего сенсационного в истории со шведским заложником, гипотетический серийный убийца вполне мог заменить его на первой полосе.

Главный редактор пригубил кофе. Обычно он пил нормальный напиток до четырех часов дня, а потом ему приходилось заканчивать с ним или переходить на бескофеиновую версию, иначе он не мог заснуть вечером.

С продолжением эпопеи с похищением у них уже возникла проблема. В общем, они сожгли лучший порох в сегодняшнем выпуске. И собственно, не оставалось ничего другого, кроме как еще раз пережевывать те же самые сведения, но под другим соусом, в чем не было ничего необычного, да это и не составляло большого труда, но требовался фундамент, чтобы построить на нем некое подобие новости.

Естественно, Шюман не мог ссылаться на свой долгий разговор с Халениусом, он ведь не подлежал разглашению. Слишком часто журналисты знали гораздо больше, чем они писали в газетах или обнародовали в электронных средствах массовой информации: осужденные за мошенничество жены политиков, употребляющие наркотики знаменитости, полицейские расследования, которые продолжались, продолжались и продолжались…

Одним из его первых заданий, когда он во время летних отпусков подменял сотрудников редакции в Эльвсбюне, стало наблюдать за тем, как полицейские охотились за преступниками, взорвавшими несколько банковских сейфов в лесном поселке. Вскоре после первого взрыва купюры с очень странным цветом и неприятным запахом начали появляться в магазинах и ресторанах в районе Норботтена. И речь шла не о следах патронов с краской, применяемых, например, в качестве меры безопасности при перевозке денег, а о чем-то совсем другом. Полиция растерялась, и это было лишь началом. В следующие месяцы очень большие суммы коричневых и вонючих шведских банкнотов всплыли по всей Европе, и помимо прочего в Греции. У стражей порядка ушел примерно год, чтобы все выяснить, но в конце концов в самой истории почти не осталось белых пятен: грабители, группа людей, за которыми полиция начала следить несколько раньше, хранили и перевозили деньги в тушах мертвых животных. А свой коричневый оттенок и тошнотворный запах они получали, следовательно, из-за крови и мясного сока. Молодой репортер Андерс Шюман получал текущую информацию по ходу расследования в обмен на обещание, что сможет обнародовать ее, только когда наступит подходящий момент, но тот так никогда не наступил. Вся история не стала достоянием общественности ни через него, ни через кого-то другого. Почему он был столь лоялен? И почему у полиции так и не возникло желания, чтобы он обо всем написал? Хотели ли они просто скрыть, что опозорились? Действительно ли? И в таком случае каким образом? Тем, что так и не поймали преступников?

Он потряс головой, почему из всех дней ему об этом вспомнилось именно сейчас.

Его мысли вернулись к представлению редакции о том, как должен выглядеть завтрашний номер (или мечтам, если кому-то угодно).

Конечно, никто не мешал им написать об остальных заложниках, прочих делегатах ЕС, но похищенные иностранцы были примерно так же интересны читателям «Квельспрессен», как подогретая геркулесовая каша. Только смерть одного из них могла удостоиться упоминания на первой странице, да и то с точки зрения того, что угрожало их общему достоянию – Томасу Самуэльссону, человеку, на чьих плечах покоилась безопасность всей Европы.

Он просмотрел обзор того, что прочие европейские средства массовой информации опубликовали на сей счет. Пожалуй, определенный интерес представляла жена румына. Ее снимок сейчас продавался через некое фотоагентство в Париже. Можно было бы опубликовать его и сделать вид, что это Анника и дети, а пока люди прочитают текст под ним, изящный заголовок сверху, они уже окажутся на какой-то из внутренних страниц.

Он посмотрел на свой ручной хронометр.

До критической черты оставалось еще много часов, но Шюман не верил в чудеса. Сейчас им требовалось самим позаботиться о том, чтобы события не стояли на месте.

Он выпил кофе, поднялся и направился к выпускающему редактору новостей.


Анника принялась жадно хватать ртом воздух, как только вышла на улицу. Было действительно ужасно холодно. На голубом и абсолютно чистом небе солнце быстро опускалось за здание местного муниципалитета. В тени домов сумерки уже начали вступать в свои права.

Снег хрустел под ее подошвами. Голова чесалась от шапки. Улицы по-прежнему не убрали от снега.

Контора Хандельсбанка находилась всего в двух кварталах от их квартиры, на Флеминггатан у старого детского сада ее детей. Она открыла счет в ней всего пару лет назад и ни разу не появилась там больше. А сейчас договорилась о приватной консультации на 15.15. И дама, ответившая ей по телефону, сначала разговаривала довольно высокомерным тоном и объяснила, что у них на ближайшее время все занято.

– Но тогда так, – решительно перебила ее Анника. – Я сейчас приду и переведу все мои деньги в банк, где всегда найдут для меня время.

И тогда внезапно для нее отыскали лазейку в 15.15.

Она даже зубами заскрежетала от злости, поняв, что как человек ничего не значит и получила поблажку лишь благодаря своему жирному вкладу. Но потом взяла себя в руки.

– Кончай ныть, – сказала она себе. – И зачем вообще понадобилось вспоминать чертов счет? И угрожать им, как дубиной, бедной консультантше по кредитам?

На вычищенной от снега, но не посыпанной песком дорожке с тыльной стороны станции метро «Родхусет» она поскользнулась и чуть не упала и прилично потянула мышцы в паху с правой стороны.

Поэтому остановилась и перевела дух, в то время как боль постепенно стихла, пока не пропала совсем, а пока она стояла там, от выдыхаемого ею воздуха образовалось белое облачко вокруг лица.

Откуда взялась эта злость? Почему она вела себя столь неразумно? Восприняла щедрое предложение Андерса Шюмана как оскорбление? С чего вдруг захотела убить дамочку из Хандельсбанка, явно уставшую к концу дня в пятницу и не жаждавшую консультировать еще одну идиотку?

Она сняла варежку и положила руку на глаза.

Ей требовалось держать себя в руках, иначе она могла сорваться.

Пока они больше не услышали ничего нового.

Халениус постоянно находился в контакте с близкими и работодателями других жертв похищения, но им больше никто не звонил.

Ее пальцы начали терять чувствительность от холода. Она надела варежку и осторожно пошла дальше. Потом резко остановилась от ощущения, что за ней наблюдают. И тогда повернулась и окинула взглядом все вокруг: вход в метро, фасады домов, въезд в здание парковки, несколько строительных вагончиков и припаркованные автомобили. На глаза ей попалась пожилая пара, вышедшая из кафешки на углу. Но никто не смотрел в ее сторону. Она абсолютно никого не интересовала.

Анника сглотнула комок в горле и пошла дальше в направлении Флеминггатан.


Банк находился на перекрестке двух оживленных транспортных артерий Шеелегатан – Флеминггатан, плоское, коричневое кирпичное здание с оранжевыми шторами. Оно вполне могло претендовать на титул самой уродливой постройки Стокгольма.

Консультант по кредитам оказался мужчиной. Дама, говорившая с ней по телефону, вероятно, сидела на коммутаторе или не захотела иметь с Анникой дела.

И Анника не могла порицать ее в любом случае, если учесть, в каком состоянии она находилась сегодня.

Они сидели в закутке в одном из углов большого офисного помещения. И Анника отказалась от кофе, но приняла стакан воды, который принимавший ее мужчина принес из автомата.

Судя по всему, в банке было не особенно много клиентов, но тем больше сотрудников. Повсюду вокруг нее сидели с иголочки одетые мужчины и женщины. Они разговаривали с помощью телефонных гарнитур тихими голосами и поднимались порой с бумагами в руке, а потом осторожно маневрировали между наставленными близко друг к другу письменными столами.

– Насколько я понимаю, речь идет о большом кредите, – сказал консультант и поставил пластиковую чашку с водой перед ней.

Он расположился с другой стороны стола и смотрел на нее усталыми глазами.

– Да, – подтвердила Анника. – Ну. Возможно.

– У тебя на депозите довольно большая сумма.

Она внимательно изучала выражение его лица, узнал ли он ее? Понял ли он, что перед ним находится женщина, мужа которой похитили гангстеры в Либое на границе между Кенией и Сомали?

Догадался ли он, что она пытается наскрести на выкуп?

Нет, ничего подобного.

– Ну, – сказала Анника. – Я в курсе относительно суммы. Речь идет о кредите помимо тех денег.

Мужчина откашлялся и кликнул мышкой.

– Помимо них у тебя ведь есть кредитный счет, – напомнил он. – Он дает тебе дополнительную возможность делать покупки в случае неожиданных трат, посудомоечная машина, например, сломается или тебе надоест твой диван… Ты переживаешь, что этого может не хватить?

– Речь идет о гораздо большем кредите, – сказала она.

Он кивнул понимающе.

– Давай посмотрим тогда… Мы одалживаем деньги частным лицам в несколько большем объеме, на ремонт дома, новый отопительный котел, на пристройку, пожалуй…

– Как много смогу я занять в этом случае? – спросила она.

– Все зависит от того, какие гарантии мы получим взамен, закладную на недвижимость, квартиру, возможно, есть кто-то, готовый выступить в качестве поручителя…

Анника покачала головой.

– Никакого поручителя, – сказала она, – и никакой недвижимости. Во всяком случае, сейчас. Сколько я смогу получить тогда?

Мужчина снова посмотрел на экран. Его лицо было совершенно бесстрастно. Он интенсивно читал. Служащие сновали вокруг них подобно рыбам в воде, она уголком глаза скосилась на них.

Они проживали здесь всю свою жизнь. Приходили сюда каждый день и сидели с утра до позднего вечера. Перекладывали с места на место свои бумажки, клацали по клавишам, и только на пороге ночи спускались в метро и ехали домой в квартиры где-то в пригороде и смотрели телевизор, пожалуй положив ноги на диван, поскольку они дьявольски болели после постоянной ходьбы по твердому полу банка. Их не требовалось похищать, они уже получили свой пожизненный приговор, оказались в плену условностей и надежд…

– Итак, у нас есть «Кредит для организации досуга», – сказал банковский служащий. – До 300 тысяч крон, и решение о его выдаче мы принимаем в течение двадцати четырех часов. Это, наверное, подходит лучше всего, если ты собираешься купить машину, например, или, пожалуй, прогулочный катер. Тогда ты сможешь использовать свою покупку в качестве залога, и процент устанавливается нами индивидуально для каждого в твоей банковской конторе. Ты заполняешь ходатайство, мы проверяем твою кредитную историю, ты и продавец подписываете договор на автомобиль и катер, или какой-то там еще может быть объект, и продавец, когда получает деньги, отправляет оформленные бумаги к нам в офис…

Аннике показалось, что стены повалились внутрь и соединились вокруг нее, а она начала проваливаться куда-то в темную пустоту. Она отхлебнула немного воды – та имела вкус денег и плесени, но не помогла, и Анника все падала и падала.

– И потом у нас еще есть «Быстрый кредит», до 150 тысяч без залога…

– Извини, – сказала она и поднялась так резко, что стул со скрежетом отъехал назад, – извини, но мне надо тщательно все обдумать, спасибо, извини…

Мужчина приподнялся со своей стороны письменного стола и сказал что-то, но она уже выскочила из банка и оказалась на широком тротуаре, мимо которого на высокой скорости проносились машины, устремляясь от моста Барнхусбрун к площади Кунгсхольмсторг и от площади Фридхемсплан к Центральному вокзалу и Стокгольмскому Сити. Они спрятали и скрыли ее от всего мира своими ревущими моторами и визжащими тормозами, а она вдыхала их ледяные выхлопные газы и чувствовала, как земля перестает уходить у нее из-под ног.


Когда торговый центр «Консум» на углу Кунгсхольмсгатан – Шеелегатан только открыл свои двери, Анника просто пришла в восторг от уровня обслуживания и ассортимента. Ее мать ведь была кассиршей (ну да, она подменяла ее и подрабатывала порой) в «Консуме» в Хеллефорснесе, и Анника считала себя понимающей в розничной торговле, а «Консум Родхусет» казался просто гигантским магазином. Возможно, он даже претендовал на титул «Торгового учреждения года».

А потом все пошло по спирали вниз.

Автоматические двери с шумом разошлись в стороны, она шагнула в «предбанник», и ее ботинки утонули в снежном месиве. Она пошла направо, вытащила себе продуктовую тележку и сразу же натолкнулась на большую вывеску над прилавком с овощами с текстом: «Огурцы, шведские, сделай хороший айоли 19,90/килограмм».

«Они верны себе. Наверное, не смогли написать без ошибок тзатзики», – подумала она, а потом пробежала взглядом по фруктам и овощам и попыталась представить, как ее холодильник выглядел внутри. Увидела там печеночный паштет, и йогурт, и яйца, но полка для молока явно была пуста, отсутствовали также сливки и малина.

Что они будут есть вечером? Дети ведь уехали с Берит, но ей явно предстояло ужинать с Халениусом? Она ведь была логистиком и отвечала за еду и зарядку мобильных телефонов.

Анника знала содержимое всех стеллажей как свои пять пальцев, двигалась вперед со скрипучей тележкой между подгузниками и собачьим кормом, рождественскими открытками и холодильными прилавками. Она купила свиное филе и брокколи, салат с рукколой и томаты черри, а также французский козий сыр и малиновый бальзамический уксус. Плюс морковь и батарейки разного размера, растворимый кофе и маркеры.

А на кассе обнаружила, что морковь заплесневелая, и попросила поменять ее.

– Она экологически чистая, – ответил ей сидевший там парень с таким видом, словно был полностью уверен в своей правоте.

Она проверила томаты и поменяла их тоже.

– Я надеюсь, все разрешится с твоим мужем, – сказал кассир.

Она глубже надвинула шапку на глаза.

Пакеты оказались тяжелыми, пусть она и пыталась ограничиться самым необходимым. Ей пришлось идти осторожно по обледеневшим тротуарам. Но покупки хорошо нагрузили руки и плечи и помогли ей приобрести устойчивость, как бы связали ее с землей.

У нее была мокрая от пота спина, когда она, наконец, поднялась в свою квартиру на Агнегатан.

– Собственно, Ай-си-эй на площади Кунгсхольмсторг ближе, – сказала она, тяжело дыша, Халениусу, который встретил ее в прихожей, – но я не осмеливаюсь покупать там. «Консум Родхусет», конечно, хуже некуда, но они, по крайней мере, не изображают из себя магазин деликатесов для высшего общества…

Она замерла, встретившись с ним взглядом, руки разжались и выронили пакеты.

– Что? – спросила она.

– Речь идет не о Томасе, – сказал Халениус, – но у меня плохие новости об одном из других заложников.

Анника схватилась за дверной косяк.

– Кто?

– Француз. Войди и закрой дверь. Дай мне пакеты. Хочешь кофе?

Она покачала головой.

– Сядь в гостиной, – сказал Халениус.

Она сняла верхнюю одежду и выполнила его указание.

Он зажег маленькие лампы в окне и включил телевизор без звука. Там показывали новости с сурдопереводом. Танк ехал по стеклу, пожалуй, сюжет касался Каддафи, или Афганистана, или боев в Йемене.

Анника опустилась на диван. Халениус вошел в комнату с чашкой кофе в руке и сел рядом с ней.

– Себастьяна Магури нашли мертвым, – сообщил он.

Француз, член парламента ЕС, вроде бы Томас упоминал его как-то. Он имел привычку болтать о прочих участниках своих конференций, когда звонил домой (но никогда о женщинах, молодых и красивых), из-за чего Анника чаще всего начинала злиться, какое ей было дело до высокомерия некоего бельгийца или до того, что некий эстонец вызывал у ее мужа исключительно положительные эмоции?

– Томас не любил его, – сказала Анника.

– Он лежал на улице в Могадишо. Неизвестный позвонил в посольство Джибути и сообщил, где находится тело.

– Джибути?

– Соседняя страна к северу от Сомали, по-моему, сегодня единственная нация в мире, у которой еще есть открытое посольство в Могадишо. Здания западных представительств покинуты и постепенно ветшают. Шведский посол в Сомали сидит в Найроби.

– Как он умер?

Халениус колебался, а она поднялась, не дожидаясь ответа.

– Анника… – начал он.

– Ты всегда так поступаешь, – сказала она, попятившись от него. – Предпочитаешь молчать, если тебе надо сказать что-то по-настоящему неприятное. Я не кисейная барышня.

Халениус по-прежнему сидел на диване, отклонившись назад. Правую руку он вытянул в сторону для поддержки спины.

– Тело нашли в мешке для мусора на улице у дома, где раньше размещалось французское представительство. Он находится у порта в старой части Могадишо, в районе, у которого отныне явно совсем другая судьба. Это всего в километре от посольства Джибути…

– Ты не ответил на мой вопрос. Как он умер?

Халениус сделал глубокий вдох, а потом резко выдохнул.

– Мачете, вероятно. Тело разрублено на куски. Нет стопроцентной уверенности, что действительно нашли француза, но все указывает на это.

– А именно?

– Остатки одежды, находившиеся в мешке, совпадают с описанием той, которая была на нем, когда он исчез. На руке осталось его обручальное кольцо. Шрам от аппендицита сходится с его медицинской картой.

– Но?..

– Голова отсутствует.

У Анники подкосились ноги, и она опустилась на диван.

– По всему выходит, наша ситуация хуже, чем мы думали, – сказал Халениус. – Значит, вопреки всему, похищение политическое. Жена француза полным ходом искала деньги на выкуп, сорок миллионов долларов, но преступники не захотели ждать. И вероятно, остальные заложники также находятся в Сомали, а не в Кении, что также затрудняет дело для нас. Кения ведь нормально функционирующее государство, а Сомали – логово преступников…

Анника окинула взглядом погруженную в полумрак комнату, декоративный светильник, DVD-фильмы на полке рядом с телевизором, книги, лежащие в беспорядке перед радиатором отопления.

– Как его разрубили? – спросила она. – И почему?

Халениус какое-то время изучал ее лицо.

– Руки, ноги, низ живота, – сказал он.

– При обычном убийстве с расчлененкой тело чаще всего изувечивают по той причине, что убийца не может избавиться от него незаметно для окружающих, – сказала Анника. – Хотя вряд ли речь идет о чем-то подобном в данном случае.

Халениус наморщил лоб.

– О чем ты?

– Тогда почему его разрубили на куски? Это ведь не указывает на избыточное насилие, неслыханную агрессивность?

– Кто знает, что движет этими сумасшедшими?

– Если они обычные сумасшедшие, – сказала Анника, – из тех, которые убивают людей здесь, в Швеции, зачастую избыточное насилие означает, что убийцей движут очень личные мотивы. Француз бывал в Кении раньше?

Халениус покачал головой:

– Прежде чем стать политиком, он трудился на атомной станции в Ажене. Едва ли выезжал за границу раньше.

«Убийце, возможно, не нравится атомная энергия?» – подумала Анника.

– Вряд ли ведь жена чиновника могла раздобыть сорок миллионов долларов, – заметила она. – Похитители, пожалуй, понимали это и решили не вести переговоры с ней.

Халениус покачал головой.

– Они не лишили бы его жизни столь рано в таком случае, – сказал он.

Анника выпрямилась на диване.

– У похитителей было семь заложников, не так ли? Они, наверное, пожертвовали одним из них с целью надавить на нас, остальных? Возможно, рассматривали это как хорошую инвестицию? Убить одного сенсационным образом, и тогда переговоры пойдут быстрее и лучше?

Халениус внимательно смотрел на нее, ожидая продолжения.

– Иначе они не позвонили бы в посольство Джибути и не рассказали бы о теле, – продолжала Анника. – Они хотели, чтобы его нашли, намеренно расчленили и сообщили, хотели сказать нам что-то. И они оставили мешок перед бывшим французским…

Она поднялась.

– О чем говорит мужчина в тюрбане на своем видео? Что «Фронтекс» надо упразднить, и открыть границы, и отменить покровительственные пошлины? Когда Франция была особенно заинтересована во «Фронтексе»?

– Один их президент говорил, что им надо вычистить всякий сброд с улиц, то есть выбросить из страны иммигрантов, и у них есть Ле Пен, который ходит на выборы, вооруженный идеологией расизма, но все средиземноморские страны были примерно одинаково мотивированы.

– Штаб-квартира находится в Варшаве, значит, это не может являться причиной, – продолжила Анника размышлять вслух, ходя взад и вперед перед телевизором.

Она села снова.

– Политика здесь ни при чем. Нам известно, кто человек в тюрбане?

Халениус покачал головой:

– Его нет ни в каких базах данных, будь то у янки, англичан или французов.

– Это с ним ты разговаривал по телефону?

Халениус запустил пальцы в волосы.

– Не знаю, – сказал он. – Вполне возможно. На видео он вещает на киньяруанда, но у звонившего злодея был безупречный найробийский английский. Хотя голос высокий и звонкий в обоих случаях, возможно, это тот же самый человек.

– Что говорят французы?

– Их правительство не вмешивается. Лягушатники всегда держатся с краю. Я не знаю, страхуют ли они своих сотрудников на случай похищения, но у парламентариев ЕС ничего подобного нет.

– А другие?

– У испанцев есть какой-то переговорщик, у немцев тоже. Относительно румын я не в курсе и датчан тоже. Кто-то из британцев дал интервью и сообщил «Скай ньюс», что они никогда не ведут переговоров с террористами, пусть это выглядит не особенно умно при мысли о ситуации заложников. Какие новости из банка?

Анника откинулась на спинку дивана и положила ноги на стол.

– С кредитом в сорок миллионов долларов без залога есть определенные сложности, – ответила она. – Но со стапятьюдесятью тысячами вполне может повезти, если Господь Бог и их руководство получат квитанции и договор на то, что я точно собираюсь покупать, или если оставить залог в форме недвижимости или автомобилей, или если имеется поручитель…

– А никто не может поручиться за тебя? Мать Томаса, например?

Анника покачала головой:

– Мы просили ее стать гарантом, когда встал вопрос об изменении формы собственности нашего жилья, поскольку тогда нам не понадобилось бы брать заем. По ее словам, она решила никогда не брать на себя никаких обязательств такого рода. Алвар, ее свекор, выступил в качестве поручителя для своего брата когда-то, и все ужасно закончилось. Семья лишилась и усадьбы, и земли.

– Печально. А твоя мать?

– Она обычно спрашивает меня раз в год, не могу ли я выступить в такой роли для нее. Чаще всего она откуда-то узнает о каком-нибудь ужасно выгодном инвестировании в Интернете…

Он поднял руку.

– Я понимаю. Как много у тебя денег?

– Едва ли шесть с половиной миллионов, – сказала она. – Крон, я имею в виду.

Халениус вытаращил на нее глаза.

– Вот как. Можно спросить?..

– Страховые деньги. Наша вилла в Юрсхольме сгорела, да ты ведь был там когда-то.

– Кошечка, – сказал он.

– Точно, – подтвердила она. – Кошечка.

Профессиональную киллершу с таким прозвищем, которую все-таки удалось привязать к пожару в доме Анники, экстрадировали в США на довольно сомнительных основаниях (по крайней мере, Анника так считала), а потом им (наконец! очень вовремя!) выплатили страховку. На тот момент Анника и Томас уже находились на пути в США, поэтому деньги смогли пролежать на счете в Хандельсбанке столь долго.

– Томас знает, сколько там?

– Нет, точную сумму нет. Она неизвестна и мне тоже. В любом случае в кронах. А в чем дело?

– Но он ведь знает приблизительную сумму? Что там где-то миллион долларов?

– Ну, могу это предположить.

Халениус сделал пометку в своем блокноте.

– У вас есть какие-то другие ценности, которые можно продать? Из тех, чем владеет Томас?

– У него была яхта, но ее получила его бывшая жена. И потом он купил катер с Софией Гренборг, но она смогла забрать его, когда он оставил ее. Это же все крохи… Почему ты спрашиваешь?

– Почему Хандельсбанк? – поинтересовался Халениус.

– Они выплачивают самые маленькие бонусы своим директорам, – ответила Анника.

Статс-секретарь рассмеялся коротко и от всего сердца.

– Я также перешел к ним, – сказал он, – по той же самой причине. Финансисты считают само собой разумеющимся, что они по-прежнему имеют право на свои миллиарды в виде бонусов, пусть весь финансовый кризис собственная их заслуга.

– Сначала им нужны были многомиллионные годовые зарплаты, чтобы ходить на работу. Потом они потребовали столь же большие бонусы для выполнения ее, – заметила Анника.

– Для данной братии деньги нечто гипотетическое, – поддержал ее Халениус. – До них не доходит, что всегда кто-то должен платить, и чаще всего это какой-то парень с самого нижнего конца экономической цепочки.

– Или девица, – добавила Анника.

Они улыбнулись друг другу.

– Один миллион, значит, – констатировал Халениус. – С этим мы можем играть.

– Один миллион, – подтвердила Анника.


Принадлежавшая миссионерскому приходу (хотя в те времена это называлось Миссионерским союзом, Шведским миссионерским союзом) церковь Святого Андрея в Ваксхольме своей белизной не уступала крылу ангела. А я был одним из многих ягнят Поля Петера Валденстрёма, маленьким, белым и невинным (по крайней мере, сначала).

В воскресной школе было очень забавно. В приходском зале всегда светило солнце, совершенно независимо от погоды снаружи. Сначала мы пели песни и молились все вместе, а потом более взрослые дети могли идти в заднюю комнату изучать Библию, и не обычным образом, а в форме комиксов! Каждое воскресенье нам вручали новый лист бумаги, сложенный посередине, в результате чего получались четыре газетные страницы, а сама бумага была такого плохого качества, что в ней попадались вкрапления дерева. И при попытках стереть с нее следы карандаша она просто разрывалась на кусочки. Если очень везло, комиксы могли оказаться со всех сторон, но подобное случалось крайне редко. На четвертой, то есть последней, странице, а также порой и на третьей всегда находились вопросы, на которые требовалось ответить, плюс обязательный для решения кроссворд с христианскими словами, а также догмы, которые мы потом обсуждали, и это было, конечно, скучно, но я все равно ходил туда каждое воскресенье, поскольку комиксы представляли собой интереснейшую историю в картинках, казалось не имевшую конца.

Хотя она, само собой, закончилась, как ведь бывает всегда.

Все когда-нибудь кончается. Это касалось и происходившего с нами.

Они забрали и испанца тоже. Он носил имя Алваро Рибейро, я запомнил его, поскольку моего отца звали Алваром, и был еще многообещающий теннисист Францис Рибейро одно время, он тренировался в Финляндии, интересно, что стало с ним?

Они пришли, когда уже стемнело. Он ничего не сказал на прощание. Даже good-bye.

А румын не вернулся.

Я пытался понять, что происходит в моей душе.

Ягненок, которому исполнялось тринадцать и добившийся приличных успехов в изучении Библии, мог стать пастырем своих младших собратьев, фактически это произошло со всеми, кроме меня. Не знаю, почему я не удостоился такой чести, и минуло уже немало лет с тех пор, когда я последний раз думал об этом. Но помню, что в свое время размышлял на сей счет – почему все смогли стать пастырями, а я нет. Пожалуй, мне не хватало набожности. Возможно, я слишком много играл в хоккей. Или большие пастыри знали, что я и Линус обычно покуривали тайком за заправкой для катеров и допивали легкое пиво, которое отец Линуса прятал в багажнике своей машины.

Комаров стало гораздо больше. Они непрерывно кусали мои пальцы, руки, уши, щеки, веки.

Смех Анники эхом отдавался вокруг, она не верит в Бога. По ее словам, это обычный сексистский блеф, созданный мужчинами с целью держать в руках плебеев и женщин. Я знаю, это нерационально, но каждый раз, когда она говорит такие вещи, меня охватывает страх, в моем понятии она зря так делает, существуй Он на самом деле, по-моему, Ему не понравилось бы, что о нем отзываются подобным образом, называют сексистским блефом. Кому такое пожелаешь? Однажды я сказал ей это, и тогда она посмотрел на меня с очень странным выражением в больших глазах. И ответила: «Если Бог есть на самом деле, Ему ведь известно, о чем я думаю, не так ли? Иначе ведь грош Ему цена? Тогда Ему, пожалуй, нравится, что я не лицемерю перед Ним».

Сейчас остались только я и датчанин. Он лежал очень близко ко мне. И к счастью, не хрипел и не стонал теперь. Его грудная клетка больше не дергалась судорожно. Стало совсем темно. Охранники развели костер снаружи хижины, я видел свет от языков пламени в щелях вокруг служившего дверью листа железа.

Нас снова перестали кормить. Я опустошил желудок на пол один раз.

Мне стало интересно, видит ли Бог меня сейчас.


Домашний телефон зазвонил в 23.44.

Анника почти заснула на диване и вздрогнула, словно кто-то пнул ее ногой. Чисто рефлекторно она села прямо и повернула голову в сторону источника звука.

– Хочешь принять участие и послушать? – спросил Халениус. У него были красные глаза, а рубашка вылезла из брюк.

Анника покачала головой.

Хотя ей следовало, наверное. Она могла бы поприсутствовать в спальне в качестве моральной поддержки, показывать на листки бумаги на стенах и напоминать ему различные аспекты и ключевые слова, о которых они договорились, следить за работой записывающего оборудования и чтобы все, как и требовалось, сохранялось на жестком диске.

– Лучше нет, – сказала она.

Телефон зазвонил во второй раз.

Халениус не без труда поднялся, пошел в спальню и закрыл за собой дверь. Сейчас он включил запись. Теперь проверил, идет ли сигнал. И ждал следующего звонка, а потом собирался поднять трубку.

И он прозвучал и прервался посередине, Анника слышала, как Халениус говорил что-то, но не различала слов.

Дисплей DVD-проигрывателя показывал 23.45, это точно совпадало с углом наклона земной оси.

Она потратила вечер, отвечая на эсэмэс, голосовые сообщения на автоответчике и имейлы от журналистов, желавших побеседовать с ней. Текст был абсолютно одинаковым для всех. «Спасибо за твой запрос на интервью о ситуации с моим мужем. У меня, однако, нет никаких комментариев в настоящий момент. Если что-то изменится, я сама сообщу. Прошу с пониманием отнестись к моему решению».

Боссе из «Конкурента» единственный из всех напомнил о себе еще раз длинным и агрессивным эсэмэс, где настойчиво просил ее по крайней мере просветить, как развиваются события, даже если сам и не писал никакой статьи для завтрашнего номера. По его мнению, они могли бы обсудить все в любом случае и, пожалуй, прийти к соглашению. Анника ответила одной строчкой: «Я похожа на торговку коврами?»

«Пожалуй, немного резковато получилось», – подумала она, когда сидела и таращилась на дисплей DVD-проигрывателя. Честно говоря, общение с Боссе давалось ей с трудом. Это ведь он пытался раздуть скандал из снимка, где Халениус на прощание поцеловал ее в щеку у ресторана, что, в свою очередь, могло рассматриваться как месть с его стороны, поскольку она в зародыше прервала роман между ними примерно сто пятьдесят лет назад.

А Халениус все говорил, говорил и говорил в спальне.

Андерс Шюман стал единственным, кому она не ответила. Понимала, что среагировала слишком эмоционально и иррационально на его предложение. В нем ведь не было ничего плохого. Вопрос состоял в том, какая сумма за ним скрывалась. Едва ли сорок миллионов долларов, но также вряд ли, ведь выкуп мог оказаться столь большим, если верить теориям Халениуса.

23.51. Сейчас он общался с похитителями уже шесть минут. Примерно столько времени занял первый разговор. Халениус за вечер прослушал его запись несколько раз и также сделал распечатку, а потом спросил, нет ли у нее желания прочитать. «Нет, лучше потом», – ответила Анника совершенно искренне, не хотела слышать голос похитителя, но, пожалуй, могла бы познакомиться с его словами в письменном варианте, выслушать аргументы, не отождествляя их с каким-то конкретным человеком, но не сейчас, не этим вечером.

Теперь в центре по освобождению заложников воцарилась тишина, но телефон не звякнул, значит, разговор не прервался. Чем он занимался там в спальне? Ждал чего-то? Чего тогда? Что-то пошло не так?

– Yes? – услышала она, и вздох облегчения непроизвольно вырвался у нее из груди.

Ей придется еще поговорить с Андерсом Шюманом и подробнее выяснить, в чем его предложение, собственно, заключалось. Как много денег газета была готова вложить? Что ей понадобится раскрыть из ее и Томаса отношений? Секс, какой еде и телевизионным программам они отдают предпочтение? Необходимо ли втягивать детей?

Она отправилась на кухню, а приглушенный голос Халениуса неотрывно следовал за ней. Они поужинали салатом из козьего сыра с рукколой, кедровыми орешками, томатами черри, медом и малиновым бальзамическим уксусом (старая классика) в качестве закуски, а также свиным филе с жареным картофелем и соусом из лисичек (она собственноручно собирала и отваривала их) в виде основного блюда. Халениус вдобавок доел остатки вчерашнего торта вместо десерта.

– Я выкачусь отсюда круглый, как мячик, – сказал он, отодвигая от себя измазанную шоколадом тарелку.

Анника сунула ее в посудомоечную машину, ничего не ответив.

От шести до шестидесяти дней, так долго обычно продолжались истории, связанные с коммерческим похищением. На политическое могло уйти гораздо больше времени. Терри Андерссон, шеф бюро Ассошиэйтед Пресс в Бейруте, просидел почти семь лет у Хизбаллы. Ингрид Бетанкур примерно столько же у повстанцев Революционных вооруженных сил Колумбии.

Она слышала, как Халениус все еще тихо разговаривал с другой стороны стены, значит, у них хватало о чем порассуждать. Она вытерла мойку еще раз. Ее нержавеющая поверхность блестела. Затем открыла холодильник, достала маленький помидор и впилась в него зубами, он лопнул с тихим треском у нее во рту.

Почему он говорит так долго?

Анника вернулась в гостиную и села на диван.

23.58. Почти четверть часа.

Телевизор работал без звука, она выключила его.

В новостях всех каналов весь вечер крутили сюжет о Томасе Самуэльссоне, похищенном в Кении шведе. Остальных заложников едва упоминали. О том, что француза нашли мертвым, пока знал только очень узкий круг лиц, но так не могло продолжаться долго. Ночью, самое позднее утром, эти данные должны были попасть в средства массовой информации. И она не сомневалась, что тогда все коллеги, которым она ответила сегодня вечером, дадут знать о себе снова с вопросом, не хочет ли она прокомментировать тот факт, что заложников начали казнить.

Анника закрыла глаза.

Что ей делать, если Томас умрет? Если они убьют его? Как она отреагирует? Сломается? Сойдет с ума? Испытает облегчение? Стоило ли ей согласиться и порыдать публично? Леттерман, пожалуй, мог позвонить, следовало ли ей поехать тогда? Или Опра? Интересно, у нее осталась еще какая-то программа или она завязала? Кого требовалось пригласить на похороны? И какими их сделать? Закрытыми, только для самых близких членов семьи, или, пожалуй, позвать газеты и телевидение и всех из землячества Упсалы, и Софию Гренборг, и высокомерную директоршу банка Элеонору, его первую жену?

Анника открыла глаза.

Он же еще не умер.

Жил и дышал, она могла ощущать его дыхание совсем рядом с собой.

Или вообразила это сейчас? Как случается, когда старые люди теряют мужа или жену, и их внезапно начинает посещать его или ее дух, они внушают себе, будто видят образ своей потерянной второй половины, и общаются с ним словами и мысленно?

00.07.

Как невероятно долго они болтают. Двадцать три минуты. О чем они говорят?

Анника обратилась к своей памяти, попыталась воскресить ощущение того утра в Пуэрто-Банусе, когда переспала с Томасом снова, осознание того, что она могла бы жить с ним, несмотря на развод, каким оно было? Могло ли победить смерть?

Телефон звякнул, 00.11. Они разговаривали двадцать семь минут.

Вся квартира погрузилась в тишину. Ее дыхание участилось.

Сейчас он проверил, получилась ли запись, и сохранил ее на сервере.

Казалось, ее ноги налились свинцом. Халениус вышел из двери спальни, Анника смотрела, как он пересекал комнату.

– Он жив и в состоянии общаться, – сказал статс-секретарь и опустился в кресло.

– Тебе удалось поговорить с ним? – спросила Анника и заметила, что во рту нее у пересохло. Зернышко от томата застряло между зубами.

Халениус покачал головой и провел пальцами по волосам, он выглядел выжатым как лимон.

– Похитители редко звонят из того места, где находятся заложники. Они видели так много детективных телесериалов, что, по их мнению, полиции и властям достаточно нажать кнопку, и они мгновенно отследят все телефонные разговоры.

– В Сомали есть детективные сериалы? – спросила Анника.

– Звонивший явно контактирует с охранниками пленников каким-то образом, вероятно при помощи мобильного телефона. Я задал один из контрольных вопросов, о которых мы договорились: «Где жила Анника, когда вы встретились?» – и пару минут спустя получил ответ Across the yard from Hanvergata, 32.

Через двор от Хантверкаргатан, 32.

Ей вспомнилась ее убогая конура на самом верху в многоквартирном доме без горячей воды и ванны, освещение от уличного света и сквозняк от рассохшегося окна в кухне. Диван в гостиной, на котором они занимались сексом в первый раз, она сверху на нем.

– Можно отследить их разговоры? Известно, откуда они выходят на связь?

– Англичане проверили это дело. Они звонили отчасти через мачту в Либое и отчасти через другую по ту сторону границы, в Сомали. Обе перекрывают огромные пространства.

– И где тогда Томас? Известно, в какой он стране?

Халениус покачал головой:

– Разговоры не дают ответа на этот вопрос.

– Француза ведь нашли в Могадишо, – напомнила Анника.

– Вовсе не обязательно его убили там. Процесс разложения идет быстро при тамошней жаре, но, по мнению врача из посольства в Джибути, смерть наступила по меньшей мере за сутки до обнаружения тела. А насколько нам известно, в распоряжении преступников имеется машина. Или машины. Минимум три.

– Грузовик и две «тойоты», – констатировала Анника.

Халениус улыбнулся еле заметно.

– Значит, ты слушала, несмотря ни на что.

– Toyota Take Away, – сказала Анника. – О чем вы болтали так долго?

Он потер глаза.

– Строили доверительные отношения, – сообщил он. – Обсуждали политику. Я по большому счету согласен со всем, что говорил этот парень, и фактически мне почти не понадобилось лгать. С моей точки зрения, «Фронтекс» – зло, но у себя в министерстве я ничего такого не говорю. Нам удалось бы ликвидировать бедность в третьем мире завтра утром, прими мы действительно такое решение, но у нас нет желания. Мы слишком много зарабатываем на этом.

Анника не ответила.

– Я сказал, что у тебя нет возможности заплатить выкуп в размере сорока миллионов долларов. Объяснил, что ты живешь в съемной квартире и у тебя двое детей и обычная работа, но сообщил также, что у тебя есть небольшая сумма, полученная в виде страховки за сгоревшую виллу, и что ты сходишь в свой банк в понедельник и узнаешь, как много сможешь получить от них.

Анника резко выпрямилась на диване.

– На кой черт ты рассказал это? Сейчас ведь ему известно, что у нас есть деньги!

– Томаса спросят обо всех ваших средствах, и он проговорится.

– Ты так думаешь!

Халениус поднял на нее глаза.

– Не сомневайся.

Анника встала и вышла на кухню. Халениус последовал за ней.

– Они никогда не должны уличать нас во лжи. Тогда переговоры начнутся снова, и не с нуля, а с минус ста.

Она прислонилась к мойке и скрестила руки на груди.

– Выходит, сейчас ты и похититель лучшие друзья, не так ли?

Халениус подошел вплотную к ней, его глаза налились кровью.

– Я буду стоять на голове и петь «Марсельезу» задом наперед, если это поможет Томасу вернуться домой к тебе и детям, – ответил он, направился в прихожую, надел куртку и ботинки. – Компьютер пусть останется, – сказал он. – Я вернусь завтра рано утром.

И прежде чем Анника успела произнести еще хоть слово, попросить прощения или поблагодарить, исчез за дверью.

День 4

Суббота 26 ноября

Я проснулся от вони. Она не имела ничего общего с другими неприятными амбре, когда-либо достигавшими моего обоняния, ни испортившейся салаки или креветок, ни бытовых отходов, и была тяжелой и едкой, с привкусом аммиака.

– Эй, – прошептал я датчанину. – Чувствуешь запах? Что это такое?

Он не ответил.

Снаружи уже рассвело. Заменявший дверь лист железа четко выделялся на фоне стены благодаря яркому желтоватому ореолу. Мне стало интересно, который сейчас час. У экватора солнце встает рано, значит, наверное, где-то шесть или семь часов. А с учетом двухчасовой разницы дома только четыре или пять утра. Анника наверняка еще спит. А дети, пожалуй, лежат с ней в нашей большой кровати. Собственно, мы договорились, что каждый должен спать в своей, но, насколько мне известно, Анника отступает от данного правила порой, когда я в отъезде, особенно с Калле. У него случаются просто ужасные кошмары время от времени, и тогда она обычно берет его в нашу постель и укачивает, пока он не засыпает.

От недостатка влаги у меня кружилась голова и сердце стучало как заведенное. Рот был полон земли. Руки онемели, я повернулся на живот, стараясь вернуть их к жизни. Меня связали веревкой на сей раз, возможно, у них закончились пластиковые ремешки.

Тогда среди ночи Длинный внезапно ввалился в хижину, осветил мое лицо карманным фонариком, перевел меня в сидячее положение и заорал «сома, сома», а потом дал мне листок бумаги с текстом «Where did Annika live when you met her?».

– What?[14] – спросил я и почувствовал, как мой пульс подскочил до потолка, луч света ослепил меня, и я видел только белые точки перед собой. Откуда он мог знать об Аннике? Это какой-то трюк? Чего он хотел?

Я повернулся к датчанину, но не смог увидеть его из-за белых точек.

– Андика! – крикнул Длинный. – Андика йибу.

Он наклонился вперед с большим ножом в руке, и у меня потемнело в глазах, но он не полоснул им меня, а разрезал ремешок, связывавший мои руки за спиной, и бросил карандаш мне на колени.

– Андика йибу, – повторил он, держа передо мной листок бумаги.

Он хотел, чтобы я написал ответ?

Руки не повиновались мне, я попытался взять карандаш, но выронил его. Длинный заорал у меня над головой «харака, харака», мне удалось крепко зажать карандаш между большим и средним пальцами, и я написал ответ прыгающими буквами. Потом охранник связал мои руки толстой веревкой, выключил фонарь и исчез в темноте, которая стала еще более плотной, чем раньше.

– Что происходит? – прошептал я датчанину, но он не ответил.

Я был ужасно измотан и заснул почти сразу же.

Потом наступило утро, и я старательно пытался найти ответ на мучивший меня вопрос.

Откуда они знали про Аннику? Я же не называл ее никому, ни охранникам, ни кому-либо из прочих заложников. Откуда они могли знать? Мой мобильник был отключен, когда они забрали его у меня, и я не давал мой пин-код, поэтому из него они не могли получить такие данные. Бумажник?

Мне стало не по себе. Точно. Там находились фотографии ее и детей с именами и датами на обратной стороне.

Но почему они хотели узнать, где она жила, когда мы встретились? Зачем понадобилось задавать столь странный вопрос? Что они могли сделать с такой информацией? Она ведь ничего не стоила, ее ведь знал еще только один человек и…

У меня перехватило дыхание. Они разговаривали с ней. Боже, они разговаривали с ней, и она захотела проверить, жив ли я, действительно ли они держат меня у себя в плену… Скорее всего, так и есть! Волна облегчения нахлынула на меня, и я громко рассмеялся.

Но как они добыли ее номер? Все наши телефоны засекречены, за исключением моего мобильного, а по нему они не могли до нее добраться.

Я посмотрел в направлении света, пробивавшегося внутрь из-под листа обшивки стены. И в поле зрения попал маленький паук. Мы минуту смотрели друг на друга в полутьме, паук и я, а потом он быстро подбежал к моему лицу и вскарабкался на него, словно это был небольшой валун. Я зажмурился и почувствовал, как его быстрые маленькие ножки засеменили по моему веку. А после того как он миновал мое ухо и исчез в волосах, я не чувствовал его больше и, пусть даже не верил, что он ядовит, решил подстраховаться на всякий случай и с силой потряс головой с целью сбросить его.

Потом я лежал неподвижно и прислушивался к звукам, доносившимся со стороны света. Слышал, как охранники ходили туда-сюда снаружи, один сказал что-то другому. Запах здесь внутри был действительно ужасным.

– Послушай, – прошептал я датчанину и кое-как сел. – Чем так воняет?

Из моего нового положения я довольно хорошо видел своего товарища по несчастью (по-моему, его звали Пер). Он лежал на спине и таращился в потолок глазами, как бы покрытыми сероватой пленкой, с серым лицом. И все его тело было серым, а серые губы широко раздвинуты, словно он кричал кому-то вверх, кто-то заполз к нему в рот и шевелился там, и он закричал, и его крик устремился к потолку, а затем наружу сквозь щели вокруг двери и через маниатту к горизонту, но кричал не датчанин, не Пер, а я, и я кричал и кричал, пока дверь не отодвинули в сторону, и тогда свет резко осветил тело, и я увидел всех муравьев на нем.


Анника рассматривала свое лицо в зеркале в ванной, провела пальцами по черным кругам под глазами. Они стали последствием одиночества, отсутствия детей, неспособности работать, измен мужа…

Жизнь вокруг нее шла своим чередом, она слышала, как Линдстрем, сосед, открыл кран с другой стороны стены, у кого-то работал вентилятор, лифт с шумом пошел вверх или вниз.

Но эти звуки больше не имели непосредственного отношения лично к ней, ее жилище оккупировали похитители и государственные служащие.

Хотя нормальным домом это ведь не было и раньше, по крайней мере по мнению Томаса. Он считал их квартиру тесной и плохо меблированной, такой она стала, когда он переехал в нее и потребовал другую мебель, чем от ИКЕА. Больше всего ему не нравились ванная, пластиковый коврик на полу, занавески душа, дешевая маленькая раковина. В Ваксхольме они с Элеонорой имели в своем распоряжении целое спа-отделение с баней и джакузи. Анника развела руки в стороны перед зеркалом, словно просила прощения.

Хотя квартира была ни в чем не виновата, да и она сама тоже.

Это ведь он сидел в чертовом самолете до Либоя, в пропавшей «тойоте». Сам так решил, но в результате расплачиваться приходилось ей.

Анника приняла душ, постояла, сколько смогла, под ледяной водой.

Оделась, застелила постель и позавтракала.

Когда Халениус позвонил в дверь, она уже успела навести чистоту на кухне. У него были влажные волосы, словно он также только что вышел из душа, те же джинсы, что и вчера, но голубая рубашка, прямо из-под утюга.

«Интересно, он гладит рубашки сам или его подруга делает это?» – подумала Анника, когда Халениус повесил свою верхнюю одежду.

– Извини, – сказала она. – Я никогда больше не буду ставить под сомнение твои методы и твое мнение. Я не справлюсь без тебя. Спасибо за все, что ты делаешь. Я это очень ценю. Действительно. Если два Хассе нужны тебе здесь, без проблем. Абсолютно.

Анника перевела дух и замолчала. Ее монолог прозвучал совсем не так хорошо, каким представлялся, когда она мысленно репетировала. Тогда в нем вроде было гораздо больше покорности, и фразы лились рекой. Сейчас же она произнесла их несколько натужно и чуточку резким голосом, слова наталкивались друг на друга и рвались наружу слишком быстро и в неправильном порядке.

Она смотрела в пол и кусала нижнюю губу, но успела увидеть, что Халениус улыбнулся.

– Все нормально, – сказал он. – Меня можно подкупить кофе и тортом.

Анника улыбнулась в ответ, удивленная тем, какое облегчение испытала.

– Я чувствовала себя настоящей задницей, когда ты ушел, – призналась она и поспешила к плите кипятить воду. – Черный или как?

Халениус встал в дверях кухни.

– Семьи румына и испанца получили proof of life, – сообщил он. – Каждая свой видеофильм, который по электронной почте прислали прямо близким.

Он сказал это как бы между делом, ничем не выразив своих эмоций, но Анника почувствовала, что ему это стоило немалых усилий.

– Я не проверяла имейл сегодня, – сказала она.

– Я это сделал за тебя, – сообщил Халениус. – Ты ничего не получила.

Анника даже не позаботилась спросить, как ему это удалось.

– И потом, французский пассажирский самолет сегодня упал в Атлантике, – сказал он. – Никаких шведов на борту.

– Террористы? – спросила Анника.

– Гроза, – ответил Халениус и исчез в спальне, она слышала, как он включил компьютер и возился с мобильным телефоном.

Она прислонилась к мойке и простояла так где-то минуту, перерабатывая полученную информацию.

Proof of life. Доказательство жизни. Конечно, есть фильм с таким названием, с Мег Райан и Расселом Кроу. Вполне приличный, насколько ей помнилось. И вроде Мег и Рассел сошлись во время его съемок? И она развелась с Деннисом Куэйдом потом?

Анника включила духовку на 175 градусов, положила большой кусок масла в микроволновку, чтобы растопить его, достала миску и разбила в нее несколько яиц, добавила муку, сахар, ваниль, немного соли, сахарный сироп, какао, расплавленное масло и в довершение всего приличную порцию молока, и смешала все вместе.

«Итак, испанец и румын живы. Интересно, что француз сделал не так», – подумала она.

А потом промазала маслом и просыпала молотыми сухарями форму для торта со съемным днищем, залила в нее тесто и поставила в духовку. Подождала четверть часа, пока все приготовилось, достала из холодильника ванильное мороженое, подогрела ежевику и пошла в спальню, или центр по освобождению заложников, с кофе, тортом, мороженым и ягодами.

– Я поймала тебя на слове и приготовила карамельный бисквит, – сказала она.

Халениус одарил ее растерянным взглядом, явно глубоко погруженный в мысли, не имеющие никакого отношения к ее кулинарному творчеству. И она почувствовала себя по-дурацки. Вдобавок не знала, куда поставить поднос. Все пространство письменного стола было занято компьютером с аксессуарами, звукозаписывающим оборудованием и листами со всевозможными пометками, а на втором стуле все еще лежал ворох одежды (почему она не убрала ее после себя? что с ней не так?), она смущенно сглотнула комок в горле и почувствовала, как краснеют щеки.

– Мы разберемся с этим в другой комнате, – сказал Халениус и поднялся.

Она поблагодарила его в душе, развернулась и поместила поднос на стол в гостиной, а потом забралась в угол дивана с фальшивой чашкой из Белого дома в руке, волосы упали ей на лицо.

– Что это были за фильмы? – спросила она.

– Я не видел их, – ответил Халениус и опустился в кресло. – Семьи не пожелали их обнародовать, но я попробую, может, удастся получить неофициально. Это явно видеоролики не лучшего качества, где заложники сидят в темном помещении при свете, падающем только на лицо, и говорят, что с ними обращаются хорошо, и просят близких как можно быстрее заплатить требуемый выкуп. Все как всегда.

Анника почувствовала, как у нее участился пульс, proof – of – life, выстукивал он, proof – of – life…

– Как они выглядели? – спросила она.

– Вполне ожидаемо: бородатые и грязные, но сравнительно бодрые. Никаких следов жестокого отношения, в любом случае видимых.

Анника глубоко вдохнула.

– Как думаешь, мы тоже получим такой ролик?

– Вероятно.

– Когда?

– В течение дня или, пожалуй, завтра. Похоже, наши злодеи действуют строго по порядку. Ты была последней, с кем у них состоялся первичный разговор. Пожалуй, Томас имеет номер семь в их списке.

Она кивнула и прикусила щеку изнутри.

– Как будут развиваться события дальше?

– Если говорить о моих догадках, – сказал Халениус, – по-моему, они особо не настроены на разговоры сегодня. Им ведь известно, что ты не сможешь пойти в банк раньше утра понедельника, а они хотят держать нас в напряжении.

Анника подула на кофе.

– Сидеть и ждать телефонного звонка гораздо хуже, чем получить его?

Он кивнул.

– У похитителей два оружия: насилие и время. Они уже продемонстрировали, что используют первое из них, и, вероятно, не будут сомневаться насчет второго тоже.

Она бросила взгляд в окно. Насилие и время. Насколько хватит Халениуса проводить практически сутки напролет, кроме отведенного на сон времени, в ее спальне. Как долго средства массовой информации смогут поддерживать интерес к данной теме?

– Мне надо встретиться с Шюманом сегодня, – сказала она.

– Хорошая идея, – поддержал ее Халениус.

– Данные о французе еще не выплыли наружу?

– Нет, насколько я видел, но это, конечно, произойдет уже сегодня.

Она вспомнила свою старую мысль.

– Интересно, что он сделал не так?

– Почему его убили? Ничего, пожалуй. Возможно, причина в переговорщике, или в близких, или обе стороны виноваты. Возможно, он попытался бежать. Или вообще нет никакой причины. Преступники просто решили наказать его в назидание другим.

Анника пододвинула к нему бисквит.

– Поешь, – сказала она.

Он откинулся на спинку кресла (ее кресла) и рассмеялся. Просто расхохотался громко и безудержно, так что его рот растянулся до ушей, а глаза превратились в узкие щелочки.

– Ты действительно не такая, как я думал, – сказал он, когда наконец взял себя в руки.

– Это хорошо или плохо?

Халениус улыбнулся и покачал головой и сделал глоток из своей кружки. Анника пошла на кухню и приготовила еще растворимого кофе, взяла пачку салфеток и вернулась в гостиную.

– Что означает для нас обнародование смерти француза? – спросила она и поставила новую чашку перед статс-секретарем, положив рядом с ней салфетки.

– Интерес к истории резко возрастет, – ответил он. – Охота за преступниками активизируется, американцы и англичане уже в деле, так что будет жарко.

Он отрезал приличный кусок от еще горячего бисквита и с аппетитом принялся за него.

– Все сгорающие от любопытства редакторы, которые рвались пообщаться со мной вчера, захотят получить новый комментарий сегодня, – констатировала Анника.

Халениус кивнул с набитым ртом.

– Черт, как вкусно с мороженым, – сказал он.

Анника посмотрела на мороженое и прикинула, надо ли поставить его в холодильник снова, или оно могло простоять еще немного на том же месте без особого ущерба для внешнего вида и вкусовых качеств, а потом до нее внезапно дошла вся абсурдность подобных мыслей в ее положении: она тратила свои силы и время на размышления о такой ерунде плюс сидела и гадала, закончил мужчина с противоположной от нее стороны стола есть или нет. Ее муж исчез в Восточной Африке, а она беспокоилась о том, понравится ли Халениусу бисквит. Анника задрожала и закрыла руками лицо.

– Извини, – промямлила она. – Извини, это просто…

– Тебе не обязательно отвечать, если нет желания, – сказал он.

Она заморгала от удивления, смотря на него.

– Сгорающим от любопытства редакторам, – пояснил он.

Анника попыталась улыбнуться, потянулась за салфеткой и высморкалась.

– Это все так болезненно, – сказала она.

Халениус кивнул и снова принялся за бисквит. Она посмотрела время на мобильнике.

– Мне надо встретиться с Анной. У нее йога в двенадцать.

– Поговори с Шюманом о его предложении, – сказал он. – А я внимательно проштудирую вчерашний разговор и сделаю распечатку. Потом позвоню К., ты не хочешь с ним пообщаться?

Она поднялась с пакетом мороженого в руке.

– Для чего?

Халениус пожал плечами. Она пошла на кухню и поставила мороженое в холодильник, а потом направилась в прихожую одеваться.

– Твои дети, – сказала она, натягивая варежки. – Что они говорят, когда ты отсутствуешь так долго? Не беспокоятся?

– Ну да, – ответил Халениус. – Но они улетают к Энжи ночью, у них в школах там на юге сейчас летние каникулы. Теперь ее очередь встречать Рождество с ними.

Анника на несколько секунд задержалась в дверях.

– Они поедут одни?

Халениус еле заметно улыбнулся и поднялся со своей чашкой и тарелкой из-под торта в руке.

– Моя подруга летит с ними, – ответил он, пошел на кухню и поставил тарелку и чашку в посудомоечную машину.

Анника попыталась улыбнуться, развернулась, открыла дверь и покинула квартиру.


Анна Снапхане ждала ее в кафе на Кларабергсгатан, перед ней стоял бокал сока, а рядом лежал бутерброд с хлебом грубого помола. Она явно собрала все газеты, которые смогла найти на пути сюда. Их гора на шатком маленьком кофейном столике была еще больше той, что Шюман принес с собой вчера.

– От истории с серийным убийцей просто мурашки по коже бегают, – сказала Анна и протянула Аннике «Квельспрессен». – А ты слышала про самолет, упавший в Атлантике? Боже праведный, террористы повсюду сегодня…

Анника поставила свой кофе на единственный свободный клочок поверхности стола, опустила сумку на пол, сняла куртку и взяла газету.

– Разве там дело не в грозе? – спросила она и развернула ее.

Три женщины улыбались ей с фотографий на первой странице. Над ними хитрая строчка «Полиция подозревает» для защиты от возможных обвинений в нагнетании страстей, дополненная двоеточием. Она позволяла публиковать любой бред под зловещими заголовками далее, если какой-то представитель полицейских властей сказал нечто похожее.

И под снимками действительно красовались слова

СЕРИЙНЫЕ УБИЙСТВА.

– Равные строчки и все такое, – сказала Анника и перелистала шестую и седьмую страницы.

Там помещалась статья их талантливого врио Элин Мичник, где говорилось, что некий источник в полиции подтвердил теорию из вчерашнего номера «Квельспрессен», согласно которой эти убийства в пригородах Стокгольма имели «некое сходство». По его словам, «сейчас проводились объективные расследования».

А значит, написала Мичник, полиция вполне могла бы сопоставить все три дела и поискать общий знаменатель.

– Боже мой, – пробормотала Анника. – Такие формулировки ведь ни к чему не обязывают.

– О чем ты? – спросила Анна Снапхане, отправляя в рот бутерброд.

– Само собой, есть сходство между данными убийствами. Все жертвы женщины, их всех зарезали, и все они из Стокгольмского региона, и поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, любое расследование проводится объективно, да, за исключением убийства Улофа Пальме, конечно. И само собой, полиция, пожалуй, может сопоставить эти дела, черт…

Анна Снапхане наморщила лоб.

– А при чем здесь Улоф Пальме?

Анника вздохнула и перевернула газетный лист.

– Расследование его убийства потерпело полную катастрофу, поскольку глава полиции Стокгольма сидел в своем кабинете и решил, что премьер-министра застрелили курды. Это, как потом выяснилось, оказалось полной ерундой, но к тому времени прошел уже год, и было слишком поздно.

Она принялась листать дальше.

Восьмая и девятая страницы содержали материал о близких убитых женщин. «Мамы больше нет» – гласила надпись над всем разворотом. Томасу досталась десятая страница. На ней красовалась уже другая фотография, из той поры, когда он играл в хоккей, вероятно имевшаяся в их архиве, дополненная невинным текстом о том, что «охота продолжается».

Одиннадцатую занимала реклама.

Следующий разворот, однако, оказался более интересным.

На цветастом диване сидела красивая блондинка, со слезами на глазах смотрела в камеру и держала двух малышей с такими же белыми волосами, сверху красовался туманный заголовок «Папа, приезжай домой!». А ниже она прочитала: «В плену у похитителей в Восточной Африке вместе со шведом Томасом».

Анника вздохнула и прищурилась, чтобы разобрать набранный мелким шрифтом текст под фотографией. Жена румына. Она сложила газету и отложила ее в сторону.

– Как дела у Миранды?

У Анны Снапхане была дочь на год старше Эллен.

– Я не имею никакого влияния на ее жизнь, – ответила Анна коротко. – Если она чувствует себя хорошо, то и я тоже. Миранда просто обожает новых малышей Мехмета…

– Своих сестричек, ты имеешь в виду?

– Да, и я не должна добавлять ложку дегтя в бочонок с медом. Прекрасно, если она может находиться там неделями, у нас ведь хорошие отношения – у меня, Мехмета и его новой. Мы приходим и помогаем друг другу, и так будет всегда.

– Ого, – заморгала от удивления Анника.

– А что тут странного, не понимаю? – пожала плечами Анна Снапхане.

Анника закашлялась.

– Ты хотела о чем-то со мной поговорить?

Анна Снапхане подалась вперед, в результате чего майонез с бутерброда оказался на одной ее груди. Недавно она сделала себе операцию – увеличила бюст до размера D и еще по-настоящему не привыкла к своим новым прелестям.

– У меня есть идея относительно фантастической программы, которую я собираюсь продать шефам «Медиа тайм» в понедельник.

Анника еще не успела толком познакомиться со всеми новыми цифровыми каналами, возникшими за время ее отсутствия в стране.

– Это серьезный телевизионный канал, – сказала Анна Снапхане. – У них есть также новостной портал в Сети, mediatime.se. И программа, которую я придумала, относится к стилю ток-шоу, но с более глубоким содержанием, не какая-то там развлекательная, а серьезная, и поэтому еще более развлекательная, если ты понимаешь, о чем я говорю…

– Примерно как у Опры или Скавлан? – спросила Анника и отодвинула от себя чашку с кофе.

– Точно! – кивнула Анна Снапхане и вытерла майонез со свитера из овечьей шерсти. – Ты могла бы помочь мне с этим, как думаешь?

Анника убрала волосы со лба.

– Анна, – сказала она, – ты же знаешь, что случилось с Томасом…

Ее подруга подняла обе руки в протестующем жесте.

– Конечно, это ужасно, и, по-моему, тебе надо приготовиться к худшему. Похитители вряд ли застрелили охранников и переводчиков исключительно ради того, чтобы потом отвезти остальных куда-нибудь попить кофе.

Анника пожала плечами и покачала головой: что, собственно, здесь добавишь?

– Только скажи, что ты придешь ко мне, – не сдавалась Анна. – Будешь там и поддержишь меня.

– Само собой.

Анна Снапхане потянулась за своим мобильным телефоном.

– Почему ты так уверена, что дело в грозе? – спросила она, обновив страницу в «Фейсбуке».

Анника окинула взглядом тесное кафе. Столы стояли вплотную друг к другу, воздух пропах сырой тканью, выходившее на улицу окно было заляпано грязью. Никто не смотрел на нее. Никто, похоже, ее не жалел. Она была самым обычным человеком в самом заурядном заведении, спряталась за немытыми стеклами и пыльными коврами.

– Наверное, какой-нибудь террорист взорвал самолет при помощи тюбика с блеском для губ, – продолжила Анна Снапхане, отложив в сторону свой мобильник. – Или теней для век, или чего-то другого из тех опасных для жизни препаратов, которые надо засовывать в маленькие прозрачные пластиковые пакеты, когда поднимаешься на борт.

Анника покачала головой.

– У «Эйр Франс» и раньше падали самолеты, – сказала она. – У них что-то было не так с указателями скорости или, возможно, с высотомерами, я не помню…

– Ты так хорошо думаешь обо всех, – проворчала Анна. – По-твоему, «Аль-Каида», пожалуй, просто хочет сделать мир лучше.

– На счету «Макдоналдса» гораздо больше жертв, чем у Бен Ладена, не говоря уже о тех, кто погибает на дорогах. Или из-за природных катастроф…

– И посмотри, чем все закончилось для Бен Ладена, – сказала Анна. Она собрала со стола газеты и протянула Аннике. – Хочешь взять себе?

Анника покачала головой. Анна Снапхане сунула всю пачку в свою спортивную сумку.

– Может, присоединишься? Аштанга-йога, техника дыхания, умение контролировать свое тело и концентрация. Тебе пригодится немного такого. Бандха, дришти и виньяса…

Анника посмотрела на часы.

– Мне надо зайти к себе в редакцию и поговорить с Андерсом Шюманом.

Анна Снапхане вздрогнула и уставилась на нее:

– И о чем же?

Анника кивнула в сторону спортивной сумки.

– «Серийный убийца», – солгала она и натянула на себя куртку.


Запах еще сохранился в обшитых железом стенах и в земляном полу, пусть они и унесли датчанина. Мне казалось, что на месте, где он лежал, осталось темное пятно. Пожалуй, след от физиологических жидкостей или тени были чернее всего именно там.

Я передвинулся как можно дальше, в противоположный угол, переполз на боку, при этом мое бедро постоянно терлось о землю. Укусы насекомых чесались, одно веко распухло, мелкие камни скребли по ранам на моих руках, причиняя сильную боль.

Ветер пробивался внутрь сквозь щели между листами обшивки.

Я поболтал немного с датчанином вечером до того, как мы отправились в нашу поездку, он сидел рядом со мной в баре отеля и завел разговор о своих детях и внуках. У его сына только что родилась дочь, он показывал их фотографии, а я пытался отделаться от него всевозможными способами, поскольку с другой стороны от меня сидела Катерина и у нас имелась другая тема для обсуждения…

Я ничего не слышал о Катерине или немке после того, как нас переселили в железную хижину, никаких разговоров, или криков, или других звуков. Я вглядывался в темноту, старался не обращать внимания на страшное пятно, и пытался отыскать ее лицо у себя в памяти, но ничего не получалось, я не находил его там, не мог вспомнить, как она выглядела. Взамен внезапно увидел перед собой Эллен, мою маленькую дочку, очень похожую на меня. Мне стало трудно дышать, и я даже не заметил, как заменявший дверь стальной лист убрали в сторону.

Длинный приподнял меня от земли и потащил в направлении пятна от тела датчанина. Я инстинктивно уперся, только не туда, к еще не высохшей до конца луже, но Длинный ударил меня по уху, и я перестал трепыхаться. И, повинуясь его воле, в конце концов оказался прижатым спиной к железной стене, зловоние обступило меня, и я почувствовал, как сырость начинает проникать сквозь одеяло, которым они обернули нижнюю часть моего тела.

– Субири хапа, – сказал Длинный и вышел наружу, не задвинув за собой «дверь». Свет ворвался внутрь, все пространство вокруг стало белым, я зажмурился и поднял глаза к потолку.

Потом прямоугольную дыру в стене заполнила чья-то тень, и небеса исчезли, когда кто-то широкоплечий и приземистый наклонился в темноте и наморщил нос.

– You stink[15], – сказал он.

Это оказался мужчина с мачете, Кионгози Уюмла. Он мог стоять прямо в хижине, таким маленьким был. Его лицо пряталось в облаке пыли, висевшем под потолком, но я мог видеть, как сверкают белки его глаз.

– Who Yimmie?[16] – спросил он.

Я почувствовал, как мое дыхание участилось, он задал мне вопрос, что он имел в виду? Йимми? Кем был Йимми? Человеком? Я не знал никакого Йимми.

– Кто? – переспросил я.

Он пнул меня в грудь, я услышал треск ребер и повернулся на бок.

– Yimmie Allеnius, – сказал мужчина с мачете.

Йимми Алениус? Он имел в виду Джимми Халениуса?

– Секретарь? – спросил я. – Статс-секретарь? С моей работы?

Ряд белых зубов сверкнул надо мной.

– Very good! Colleague at work. Your secretary? Research secretary[17].

Он наклонился и нажал на то место, куда ранее ударил меня ногой, я услышал собственный стон.

– You rich man?[18] – прошептал он в направлении стены за моей спиной.

– Нет, – пробормотал я в ответ, – вовсе нет.

Он сильнее надавил пальцами на мою грудную клетку.

– You rich man?! – заорал он мне в ухо, и я просто взвыл от боли в ответ.

– Да, – крикнул я, – да, да! I’m rich man![19]

Он выпрямился и повернулся к отверстию, заменявшему вход. «Пча вифаа», – сказал он, и Длинный вошел в хижину с большой лампой и видеокамерой, и мне вспомнился журналист, о котором Анника писала, когда мы находились в США, американец, ему еще отрубили голову и видео об этом выложили в Интернет, и у меня от ужаса помутилось сознание.

✽✽✽

Сегодняшний номер бумажной версии газеты получился далеко не блестящим, это с сожалением приходилось признать.

История с потенциальным серийным убийцей, которую они придумали для первой страницы, была откровенно притянутой за уши, но что оставалось делать редактору, претендовавшему на увеличение тиража.

Кроме того, по-настоящему Кошмарный сценарий (именно так, с прописной «К») разыгрался под утро. Сенсационная новость о рухнувшем в Атлантику французском пассажирском самолете пришла ровно через две минуты после того, как процесс печати газеты зашел столь далеко, что они уже не успевали сверстать новые страницы. Конечно, могли приготовить новое издание для городских тиражей (существовала опасность, что «Конкурент» сделал это), но, по мнению Шюмана, серийный убийца в пригородах Стокгольма, каким бы потенциалом он ни обладал, уж точно по меньшей мере не уступал разбившемуся лайнеру без единого шведа на борту. Естественно, они отдали приоритет самолету в интернет-версии, и в блогосфере самозваные эксперты уже поделились своими заключениями относительно причин катастрофы, и все они придерживались единого мнения: лайнер взорвали исламские фундаменталисты. Они явно чему-то научились после Норвегии.

Интернет-версия пошла еще дальше в своих размышлениях и опубликовала обзор известных терактов, поместив его в рамке на поле статьи об авиакатастрофе. Чтобы дистанцироваться от сетевой братии, они напечатали подборки фактов, как об Усаме бен Ладене, так и об Андерсе Брейвике.

Сам Андерс Шюман очень сильно сомневался относительно теории со злым умыслом. Он проходил военную службу в ВВС, на Ф-21 в Лулео (конечно, в качестве рядового, но все равно) и обладал по крайней мере хоть какими-то базовыми знаниями по данной тематике, в любом случае после армии у него появился интерес к авиационной промышленности и крушениям самолетов. «Эйр Франс» во второй раз в двадцать первом столетии постигла похожая катастрофа. Несколько лет назад аэробус А-330 с 228 людьми на борту, совершая полет из Рио-де-Жанейро в Париж, рухнул в океан. Только этим летом удалось найти местоположение его черных ящиков на дне. До сих пор никто точно не знал, что же с ним произошло. Возможно, речь шла об ошибке пилота или сыграли свою роль погодные условия, гроза, турбулентность или сильные ветры. Версия же о том, что какой-то чокнутый мусульманин с взрывчаткой в каблуках или, например, христианин-скандинав стал причиной аварии в тот раз, представлялась ему крайне маловероятной.

Уголком глаза он увидел знакомое лицо, заполнившее экран телевизора, без звука парившего на дальней стене. Это была шведский комиссар ЕС, молодой талантливый либеральный политик, бегло говорившая на пяти языках и отвечавшая за иммиграцию и внутреннюю безопасность Европы. Сейчас у нее брали интервью в студии «Скай ньюс». Он потянулся за пультом дистанционного управления и увеличил громкость.

«– Абсолютно, – ответила она на вопрос, который он не слышал. – Конференция в Найроби получилась очень успешной. Никакие соглашения, конечно, еще не подписаны, но наше сотрудничество с Африканским союзом углубилось, и они с гораздо большим пониманием отнеслись к нашим потребностям и тем обязательствам, которые мы готовы принять на себя.

– Значит, вы не собираетесь прислушаться к требованию похитителей открыть границы в направлении Европы?

Комиссар ЕС отрицательно мотнула головой.

– После недавних беспорядков в Северной Африке и на Ближнем Востоке «Фронтекс» нам необходим более чем когда-либо ранее, – ответила она. – Не только для защиты собственного населения Европы, но также для поддержки беженцев из вовлеченных в эти события стран и оказания им всевозможной помощи. «Фронтекс» работает ради спасения жизней. Без «Фронтекса» поток беженцев…

– Спасения жизней? Но в данном случае похитители ведь угрожают убить заложников?

– Контроль на пограничных пунктах с Сомали необходимо усилить, это наше категорическое требование…»

Его мобильный телефон дал о себе знать, он всегда вздрагивал при звуке его короткой резкой мелодии.

– К тебе поднимается посетитель, – сообщил охранник – тот новый парень, у которого, похоже, есть голова на плечах.

– Спасибо, – сказал главный редактор и отключил телефон, а потом взял пульт дистанционного управления и выключил комиссара ЕС.

Он окинул взглядом свою вотчину и увидел, как Анника Бенгтзон нарисовалась среди офисного пейзажа, двигаясь в своей обычной манере, словно парила на несколько сантиметров над полом. Она, пожалуй, делала так, стараясь меньше привлекать внимания, но сейчас эффект получился прямо противоположный. Стоило ей шагнуть в помещение редакции, как оно погрузилось в тишину, будто вакуум образовался вокруг нее, весь свет концентрировался на ней, и все на мгновение оторвались от своих дел и одаривали ее торопливыми короткими взглядами, как бы проверяя, что нарушило нормальный ход событий.

Она постучала в его стеклянную дверь, и он сделал вид, словно увидел ее только сейчас.

И жестом пригласил ее войти.

– У нас коммунальные службы прекратили убирать снег во всей Швеции или только в Стокгольме? – спросила она, стащив с себя куртку и кинув ее кучей на пол.

– Когда живешь в демократическом обществе, приходится мириться с тем, что твои пожелания осуществляются только в половине из всех случаев, – сказал Шюман. – Ничего не поделаешь, ведь народ в своей бесконечной мудрости проголосовал именно за такой политический порядок.

Анника опустилась на стул для посетителей, ее волосы были собраны резинкой в воронье гнездо на голове.

– Я тут подумала, – сказала она. – И по-моему, я немного поспешила, когда отвергла твое предложение вчера.

У нее под глазами залегли темные тени, но взгляд оставался ясным и сфокусированным. Она выглядела спокойной. И поменяла наряд на красную кофту и черные джинсы.

– Я же говорил, что тебе стоит подумать над ним, – проворчал он.

Анника заерзала на стуле.

– Как-то уж очень противно рассказывать о подобном всенародно, – сказала она. – Это словно тебя раздевают публично.

Он кивнул и ждал. Если бы перед ним сидел кто-то другой, по большому счету кто угодно, он рассматривал бы уже прозвучавшую реплику как начало трудных переговоров относительно условий и суммы. Но в словах и поступках Анники не стоило искать скрытые мотивы. Она не обладала способностью хитрить и притворяться с целью добиться некой цели. И своей манерой работы скорее напоминала танк: шла вперед напролом до победного конца.

– Я еще не знаю, понадобятся ли мне деньги, – сказала она. – Сколько у меня есть времени для принятия решения?

– Ответ необходим правлению в понедельник утром, – сообщил Шюман.

Он солгал, поскольку мог поступать с деньгами по собственному усмотрению и ему даже не требовалось никого информировать. Ведь средства были заложены в бюджете, как прочие внешние расходы, о чем правление не имело ни малейшего представления. Однако сорока миллионов долларов он, конечно, не имел в своем распоряжении. Верхняя граница для подобных трат находилась на уровне трех миллионов крон, что являлось максимальной суммой для всевозможных эксклюзивных инвестиций наиболее сенсационного рода.

Взгляд Анники остановился на сегодняшнем номере газеты, который лежал у него на письменном столе первой страницей вверх.

– Ты сам в это веришь? – спросила она.

Он почувствовал, как его настроение резко пошло вниз.

– Анника…

Она показала на фотографию Линны Сендман.

– Она четырежды заявляла на своего мужа об избиении, ты знал это? И дважды ходатайствовала о запрете для него приходить и доставать ее, но ничего не получила, ты проверял это?

– Возможно, есть причина, почему все ее заявления ни к чему не привели, – сказал Шюман довольно резким тоном. Он сделал это не преднамеренно, но по какой-то причине всегда поддавался на провокации Бенгтзон. Сейчас она села на край стула и наклонилась над его письменным столом.

– Похоже, по мнению прокурора, она была истеричной дурочкой, которой следовало искать точки соприкосновения, а не заводиться из-за всякой ерунды.

– А что мне, по-твоему, требовалось делать? Мы же не можем обвинять человека в подобном без достаточных оснований, – ответил Шюман и почувствовал, что вступил на тонкий лед.

Бенгтзон и в самом деле захлопала глазами, как она всегда делала, когда он позволял себе ляпнуть какую-то глупость.

– А как же упавший самолет, который взорвали террористы? – поинтересовалась она.

Шюман поднялся, не в силах сдержать раздражение; какое, собственно, это имело отношение к его предложению заплатить выкуп за ее похищенного мужа?

– Мы не указываем ни на кого конкретно, – сказал он.

Она откинулась на спинку стула.

– Ты читал рапорт Европола о терроризме, опубликованный несколько лет назад?

Шюман закрыл глаза и попытался взять себя в руки.

– За год в Европе произошло четыреста девяносто восемь терактов, – затараторила она. – По подозрению в самых разных действиях террористического характера задержали сотни людей. Большинство из них были мусульмане. Но тебе известно, как много из этих четырехсот девяноста восьми провели исламские террористы?

– Анника…

– Один.

Он посмотрел на нее.

– Один?

– Один. Остальные четыреста девяносто семь на совести всевозможных сепаратистов, ЭТА и безумцев с Корсики, немалая часть на счету неонацистов и защитников прав животных, в нескольких случаях отличились коммунисты, и еще в нескольких внесли свою лепту полные психи. Но каждый раз, когда мы писали о террористах, имели в виду мусульман.

– Там речь идет о…

– Посмотри только, что произошло после бомбы в Осло и выстрелов на острове Утёйя. Даже самые изысканные утренние газеты приказали своим корреспондентам писать аналитические статьи о том, как международный терроризм пришел в Норвегию, чему якобы не следовало удивляться, раз сами влезли в Афганистан.

Шюман не ответил, что, собственно, он мог сказать?

– Мы распространяем мифы и страхи, которые большей частью совершенно необоснованны, – продолжала она, – но, когда речь идет об убитой матери маленького ребенка, требования к доказательной базе внезапно становятся столь высокими, что мы не можем принять заметку, если нет обвинительного приговора апелляционного суда. Если только нам не удастся создать фиктивного серийного убийцу, конечно. Тогда без проблем.

Шюман снова сел, на него внезапно навалилась усталость.

– Последнее сообщение с самолета касалось короткого замыкания в электропроводке, его выдала система автоматического оповещения о неисправностях, – сказал он. – Ничто не указывает на взрыв или террористический акт.

Анника долго молча смотрела на него. Он не мешал ей, даже не попытался понять, что творится в ее голове. Когда-то, достаточно много лет назад, он думал о ней как об одном из своих потенциальных преемников. Наверное, тогда у него помутился рассудок.

– Француз – мертв, – сказала она. – Разрублен на куски. Его тело нашли перед посольством Джибути в Могадишо. Голова отсутствует.

Шюман почувствовал, как волосы встали дыбом у него на голове.

– Его казнили?

Анника не ответила.

– Я не слышал об этом, – признался он.

– Я не знаю, почему они медлят с данным сообщением, – сказала она. – Вероятно, есть какая-то серьезная причина, например они не могут найти его близких или что-то похожее. Но сейчас у тебя есть преимущество. И у меня к тебе один вопрос.

– Вопрос?

– Какой денежной суммы касается твое предложение?

Он не сумел сдержаться и ответил точно в ее манере, по инерции, прямо и совершенно безграмотно с точки зрения правил ведения переговоров:

– Три миллиона.

– Крон?

Судя по тону, она с недоверием отнеслась к его сообщению, и оно разочаровало ее.

– Самое большее, – ответил он.

Анника какое-то время жевала щеку изнутри, обдумывая полученную информацию.

– А я могла бы получить эти деньги в форме кредита? – спросила она наконец.

– И возвращать вплоть до пенсии, постоянно читая мне лекции о том, что такое этика профессиональной журналистики?

Он увидел, как она сгорбилась на стуле. Чем он, собственно, занимался? Зачем ему понадобилось давить на репортера, у которой похитили мужа и которая как раз сейчас сидела и вела с ним переговоры о продаже своей чести?

– Извини, – сказал он. – Я не это имел в виду…

– Когда надо опубликовать статьи и выпустить все в интернет-версии? Одновременно? Или можно подождать, пока все закончится?

– С этим можно подождать, – услышал он свои слова, хотя принял прямо противоположное решение.

– Детей надо втягивать?

– Ну да, – подтвердил он, – это одно из требований.

– Если только все закончится счастливо, – сказала она. – Если он умрет, буду одна я.

Он кивнул, это вполне устраивало.

– Я напишу сама, – сказала Анника. – Дневник, который начнется с того момента, когда я узнала об исчезновении Томаса. Видеокамеры у меня нет, поэтому ее придется одолжить. Я будут писать и снимать беспристрастно, а потом, когда все закончится, мы отредактируем материал. Что касается обычной работы, я отойду от нее пока.

Ему оставалось только кивать снова и снова.

– Я сошлюсь на тебя и возьму камеру у Пелле Фотографа под расписку, – сказала Анника и подняла свою куртку с пола.

Потом она встала.

– Я пришлю тебе данные моего счета по имейлу. Как скоро ты сможешь перевести все деньги?

Переговоры о размере суммы явно начались и закончились так, что он этого не заметил.

– Мне понадобится один банковский день или два, – сказал Шюман.

Анника оставила его закуток, даже не оглянувшись, и Шюман не мог решить, чувствовал ли он себя довольным или обведенным вокруг пальца.

✽✽✽

Она купила с собой индийской еды в индийском ресторане и поднялась в квартиру с раскрасневшимися щеками и еще теплыми пакетами. Халениус позаботился о продуктах, пока Анника снимала верхнюю одежду.

– Есть видеофильм? – спросила она.

– Нет. Как дела? – поинтересовался он из кухни.

– Шюман так и не разобрался во мне, – сказала Анника и повесила куртку на крючок. – По его мнению, у меня немного не хватает мозгов, он считает, что я, подобно другим истеричным особам, слишком импульсивна и иду на поводу у своих эмоций. В результате мне удалось добиться того, чего я хотела.

Халениус встал в дверях.

– Мои поздравления. И с какой суммой он согласился?

– Больше, чем ты предполагал, – сказала Анника. – Три миллиона.

Халениус присвистнул.

– Ты голоден? Давай поедим, пока все теплое, – предложила Анника и протиснулась мимо него на кухню.

Ей было немного не по себе от того, что он находился у нее дома, посещал ее кухню и ванную, пока она прогуливалась по городу и пила кофе в кафе, сидел у нее в спальне во время ее пребывания в редакции. Его присутствие ощущалось слишком явно, словно он излучал тепло, был как бы немного сродни электрокамину.

– Я не знаю, сколько Шюман заплатил, когда любовница короля решила открыть душу нашему изданию приблизительно год назад, – сказала она и достала две тарелки из шкафа, не глядя на Халениуса, – но наверняка речь шла примерно о такой же сумме.

Он все еще стоял, прислонившись к дверному косяку, она чувствовала, как его глаза неотрывно следовали за ней, пока она накрывала на стол.

– Ты в это веришь? – спросил он. – Что газета заплатила за интервью?

Анника остановилась и посмотрела на него.

– Конечно, мне неизвестно наверняка, – сказала она, – я же находилась в Вашингтоне тогда. Но почему мадам иначе согласилась бы?

– Всеобщее внимание? – предположил Халениус.

– Будь у нее желание оказаться на виду, она уж точно отметилась бы во всех бульварных изданиях, а не только в «Квельспрессен». Шустрая дамочка. Цыплята тандури или баранина?

Он наклонился над упаковками.

– Что где?

Анника сомневалась, хочет ли есть, но в конце концов села и положила немного курицы себе в тарелку. Халениус расположился напротив нее, их колени столкнулись под столом.

– Ты была права, – сказал он. – Томас сам вызвался прокатиться на рекогносцировку в Либой. Откуда ты это знала?

Анника какое-то время молча жевала курятину. Полученная информация не слишком взволновала ее, она все уже поняла ранее.

– Томас прохладно относится к выездам на природу, – сказала она. – Ему нравятся выдержанные вина и сложные блюда. Он мог отправиться в такую поездку по одной из следующих причин: престиж, обязаловка и женщина.

Первую причину Халениус отверг уже во время встречи в министерстве, сейчас также отпал вариант с принуждением. Ее ответ явно чем-то смутил статс-секретаря.

– Что? – спросила она и вцепилась зубами в пшеничную лепешку.

Халениус покачал головой, но ничего не ответил.

Она прожевала кусок лепешки и проглотила его.

– Это не твоя вина, – сказала она. – Томас не моногамный. Я думаю, он пытается как-то с этим справиться, но у него не выходит.

– Но кто-то в этом, наверное, виноват? – спросил Халениус с еле заметной улыбкой.

Анника покачала головой, внезапно почувствовав себя невероятно усталой. Потом впихнула в рот последний кусок курятины, соскребла остатки риса с помощью лепешки и встала.

– Я пойду и отдохну немного, – сказала она.


Анника проспала час в постели Калле. Когда проснулась с тяжелой, точно налитой свинцом головой, на улице уже стемнело, небо было серым без луны и звезд. Халениус тихим голосом разговаривал по мобильному в спальне. Она незаметно пробралась в ванную в одной футболке и трусиках и выпила две таблетки от головной боли, почистила зубы и, посидев немного на унитазе, проснулась окончательно. Когда она вышла в прихожую снова, Халениус стоял там с взъерошенными волосами и с чашкой кофе в руке.

– Приходи, – сказал он коротко и направился в сторону спальни. – Похитители выложили в сеть новое видео.

– Томас?

– Нет. Парень в тюрбане.

Она поспешила в детскую комнату, натянула на себя джинсы и кофту и последовала за Халениусом босиком. Он сидел у компьютера с поставленным на паузу видеофильмом на экране.

– Новость с французом выплыла наружу, – сообщил Халениус. – Они, похоже, специально ждали, когда ее обнародуют, поскольку это видео выложили всего через пару минут после сообщения Франс Пресс.

Анника наклонилась над плечом Халениуса. На мониторе она увидела одетого в военную униформу мужчину в тюрбане из предыдущего фильма. Темно-красный фон и прочая обстановка вроде бы остались теми же самыми.

– Они снова использовали тот же самый сервер? – спросила Анника.

Статс-секретарь почесал голову.

– Нашла кого спросить, мне стоит труда войти в собственный компьютер… В Сомали явно есть два-три интернет-провайдера, самый крупный называется «Телком», но они использовали не его серверы, а какой-то из небольших фирм. Хочешь посмотреть?

– Понятно, что он говорит?

– Это ссылка Би-би-си, они сделали субтитры. Ты, пожалуй, можешь взять стул…

Анника выпрямилась, поняла, что ее волосы лежали у него на плече. Быстро убрала одежду со стоявшего у окна стула, бросила ее на кровать и подтащила стул к письменному столу, где разместила его на должном расстоянии от кресла на колесиках Халениуса. Халениус кликнул мышкой по экрану, и картинка ожила. Аннике пришлось вытянуть шею, чтобы все видеть, Халениус сместился немного в сторону, и она пододвинулась ближе. Мужчина в тюрбане таращился прямо в камеру, его глаза были очень маленькими. Он представил свое послание на том же языке, что и раньше, так же медленно и четко, содержание оказалось примерно тем же самым, но он ужесточил свои требования.

«Зло и высокомерие западного мира не останутся безнаказанными. Час возмездия приближается. «Фикх Джихад» убил французскую собаку за его грехи. Но еще есть возможность найти консенсус. Наши условия просты: открыть границы в направлении Европы. Упразднить «Фронтекс». Поделить мировые ресурсы. Отменить покровительственные пошлины.

Еще многие разделят судьбу француза, если мир не прислушается к нам. Свободу Африке! Аллах велик!»

Картинка задрожала, как бывает, когда человек напрягается немного, чтобы выключить видеокамеру. Ее место занял черный квадрат. Халениус закрыл Интернет.

– Обращение и на сей раз длится тридцать восемь секунд, – сказал он.

– Это играет какую-то роль? – спросила Анника.

– Не знаю, – пожал плечами Халениус.

Потом они молча сидели рядом и смотрели на темный экран.

– Итак, что это означает? – спросила Анника.

– Определенные выводы можно сделать, – сказал статс-секретарь. – Данная группа берет на себя убийство француза, это ясно. Причину труднее понять. Чем он им не угодил?

– Он занимался вопросами «Фронтекса» в ЕС?

Халениус покачал головой:

– Нет, абсолютный новичок в данной связи, конференция в Найроби была его первым вкладом по данной части. Лично он также не демонстрировал никаких расистских или экстремистских воззрений. Его жена вообще родилась в Алжире.

Анника наклонилась вперед к компьютеру.

– Прокрути ролик снова, – попросила она.

Халениус неправильно кликнул несколько раз, но в конце концов запустил видео. Анника смотрела на глаза неизвестного мужчины, пока тот говорил. Он косился влево неоднократно, как бы обращаясь за помощью к письменному тексту.

– Он образован, – сказала Анника. – По крайней мере, умеет читать.

Картинка дернулась и пропала.

– Их минимум двое, – продолжила она. – Во-первых, этот в тюрбане, и, во-вторых, кто-то другой, который стоит сзади или около камеры и выключает ее. Разве нельзя проверить интернет-фирму, чей сервер они используют?

– Юридическая ситуация непонятная, – пояснил Халениус. – Интернет-провайдеры не могут открывать информацию о своих пользователях без особой причины. В данном случае, конечно, речь идет о преступлении, но запрос о выдаче данных должен исходить от властных структур, а такие вряд ли есть в Сомали…

– А разве подобное обычно волнует американцев или англичан? – спросила Анника.

Халениус кивнул:

– Все правильно. В начале двухтысячных янки вбили себе в голову, что бен Ладен использовал сомалийские серверы для денежных трансакций, и тогда они просто-напросто прикрыли интернет-трафик по всей стране. Так продолжалось в течение многих месяцев.

Анника прикусила губу.

– Он говорит о «собаках» и «консенсусе». По-настоящему высокопарный слог, не так ли? Символично, пожалуй? Грехи француза, наверное, символизируют нечто иное? Грехи Франции или всей Европы?

– Есть другой и более серьезный аспект в его послании, – сказал Халениус.

Анника бросила взгляд в окно, ну да, она уже все поняла.

– Он угрожает убить остальных заложников, если его требования не выполнят.

Халениус кивнул.

Анника поднялась.

– Пойду и переключу мобильные на беззвучный режим.


Ее рабочий мобильник ожил уже четыре минуты спустя. Она не стала трогать его, и разговор переключился на автоответчик. Звонили из Телеграммного газетного бюро и хотели получить ее комментарий относительно последних событий в драме с заложниками в Восточной Африке.

Не дожидаясь, пока другие средства массовой информации начнут охоту на нее, Анника оставила телефоны в прихожей, а сама закрылась в детской комнате со своим компьютером. Ей требовалось написать самую высокооплачиваемую статью в ее жизни в качестве вольного художника: «Что ты чувствуешь, когда твоего мужа похитили». И относительно необходимости быть политически корректной у нее и мысли не возникало. Она решила писать честно и подробно, строго придерживаться фактов, но такими дозами и в таком формате, какой сама для себя определила. И в настоящем времени, пусть данный прием считался совершенно неприемлемым для таблоидной журналистики, но в ее формате это вполне могло сработать, да и в любом случае чтобы пойти наперекор общепринятым нормам. Анника не собиралась загонять себя ни в какие рамки, просто исходила из принципа «пусть слова льются рекой», ведь никто не знал, будут ли ее текст когда-либо читать, и если да, то кто, и у нее не было необходимости фокусироваться на чем-то конкретном сейчас, она всего лишь изливала на бумагу то, что накопилось у нее на душе с четверга, разделяла весь этот временной отрезок на дни и часы, а порой даже на минуты.

Она писала много часов, пока не проголодалась.

Тогда поставила видеокамеру на треногу, направила ее на кровать Эллен, включила record и, расположившись среди игрушечных зверюшек, сделала пробную запись, потом вернулась к камере и проверила результат – она оказалась слишком высоко в кадре, значит, фокус находился у нее на животе. Анника чуточку подняла камеру вверх и оказалась слишком низко. После пары попыток она наконец сидела посередине картинки, точно как мужчина в тюрбане, и говорила в объектив.

– Сегодня суббота 26 ноября, – сказала она черной линзе. Та таращилась на нее, как глаз циклопа, неземное или ископаемое существо, холодным и подозрительным взглядом. – Меня зовут Анника Бенгтзон. Моего мужа похитили. Его зовут Томас. У нас двое детей. Он исчез около города Либой в Северо-Восточной Кении четыре дня назад…

Она заметила, что плачет, пусть сама не знала, как это произошло, зажмурилась, не отворачиваясь от объектива, и дала волю слезам.

– Я только сейчас узнала, что заложников казнят, если требования похитителей не будут выполнены, – прошептала она.

Потом какое-то время сидела молча, при этом запись продолжалась, после чего вытерла слезы тыльной стороной руки. Тушь потекла и жгла глаза.

– А требования сводятся к тому, чтобы открыть Европу для третьего мира, – продолжила она в сторону линзы, – нам предложено отказаться от наших привилегий, сделать что-то в отношении несправедливостей на земле. Похитители выдвигают неприемлемые условия. Это все понимают. Европейские правительства не изменят свою политику из-за того, что нескольких чиновников низкого ранга угрожают казнить.

У нее заложило нос, она дышала ртом.

– Пожалуй, пришла наша очередь платить, – сказала она в направлении окна. – Тех в этом старом свободном мире, кто находится по правильную сторону стены. Почему мы должны получать все бесплатно?

Анника посмотрела в сторону объектива, запутавшаяся в собственных мыслях. Вряд ли ведь Шюман ожидал от нее чего-то подобного. Впрочем, она не получила никаких инструкций относительно своего поведения. Значит, ей требовалось полагаться исключительно на себя, не так ли?

Она поднялась с кровати и выключила камеру, возможно, после того, как картинка дернулась, точно как в фильме с мужчиной в тюрбане.

В прихожей зазвонил дверной звонок.

Анника посмотрела на свои наручные часы: ничего странного, что ее уже мучил голод.

Халениус приоткрыл дверь в детскую комнату.

– Ты ждешь посетителей?

Анника рукой смахнула волосы со лба.

– Полдевятого в субботу вечером? На мою дискотеку для взрослых? Пришел какой-то фильм?

– Нет. Я пойду и спрячусь, – сказал Халениус и исчез в спальне.

Анника сделала глубокий вдох. Методом исключений она пришла к выводу, что на лестничной площадке стоял кто-то из «Конкурента». У них хватало времени приготовить текст о том, что заложников в Восточной Африке начали убивать, и сейчас им требовалась только фотография пребывавшей в отчаянии жены похищенного шведа. Как только она откроет дверь квартиры, сразу же получит вспышку в лицо. Совершенно независимо от того, какие аргументы она готова была привести в отношении неприкосновенности личной жизни и в части журналистской этики, ей тогда пришлось бы красоваться в виде большого портрета в их завтрашнем номере. Если это пришли от «Конкурента», конечно. И если бы она открыла.

Сама виновата, давно следовало поставить глазок.

Анника подошла к входной двери и приложила к ней ухо. Снаружи доносились шорохи, громом отдававшиеся в ее голове.

Звонок зазвонил снова.

– Анника? – услышала она голос Боссе снаружи.

Он постучал по двери точно там, где находилось ее ухо, и она сделала маленький шаг назад.

– Анника? Я видел свет у тебя. Нам нужен только короткий комментарий. Неужели ты не можешь открыть?

Откуда он мог знать, какие окна принадлежат ее квартире? Пожалуй, амбиции Боссе связаться с ней зашли слишком далеко.

– Анника? Я знаю, что ты дома.

Он вжал до конца кнопку звонка и давил, давил и давил на нее. Звук разрезал воздух и пронизывал весь этаж. Анника не трогалась с места и старалась держать себя в руках. Они хотели, чтобы она открыла, и попросила их завязывать, и предстала перед ними, как и требовалось, – расстроенная, с вытаращенными глазами и вроде как безутешная.

Халениус высунул голову в прихожую, его волосы стояли торчком.

«Ты не должна открывать?» – спросил он с помощью жестов.

Анника покачала головой.

– Чем это вы тут занимаетесь? – прогремел бас на лестничной площадке.

Это был Линдстрём из соседней квартиры. Комиссар полиции на пенсии, с таким не поспоришь.

Звонок резко оборвался.

Анника снова приложила ухо к двери.

– Мы из средств массовой информации… – начал Боссе тихо.

– Ваше поведение подпадает под шестнадцатый параграф шестнадцатой статьи уголовного кодекса. Исчезните отсюда, пока я сильно не огорчил вас.

Она услышала шум шагов по каменному полу и вой ветра, когда лифт пришел в движение. Дверь Линдстрёма захлопнулась.

Анника перевела дух и посмотрела на Халениуса.

– Легкий ужин? – спросила она и направилась на кухню.


Андерс Шюман уже стоял в дверях, собираясь домой, когда подтвердились данные об убитом французе и обнародовали новое видео похитителей. Обстановка сразу резко накалилась, он развернулся на 180 градусов и снял куртку снова. Честно говоря, это не играло особой роли. Его жена проводила выходные в спа-отеле в женской компании, и дома его ждала только замороженная рыбная запеканка и биография Пальме «Нас ждут прекрасные дни», написанная Хенриком Берггреном. Конечно, дьявольски хорошее описание шведского двадцатого столетия на примере фамилии Пальме вообще и Улофа в частности, но оно вполне могло подождать.

Он расположился у своего компьютера и пробежался по Интернету, чтобы посмотреть, как в мире отреагировали на второе послание похитителей, в ожидании возвращения Хеландера, который выехал на Кунгсхольмен, где в постирочной нашли безжизненное тело пожилой женщины. Судя по полученной информации, ее смерть вряд ли удалось бы связать с их серийным убийцей, но нельзя выиграть войну за тираж, полагаясь исключительно на случай.

Стоило ему увидеть, как репортер появился вдалеке у входа, он сразу же поднялся и отодвинул свою стеклянную дверь в сторону.

– Хеландер? Зайди сюда на минуту.

Репортер повесил сумку с компьютером и куртку на стул около выпускающего редактора и направился к его закутку.

– Становится тяжеловато добираться, – сказал он и закрыл дверь за собой. – Семидесятипятилетняя дама, без внешних признаков насилия, она раньше перенесла два инфаркта. Когда мы прибыли, тело уже увезли, но нам удалось сделать фотографию помещения и взволнованной соседки на переднем плане…

Шюман поднял руку.

– Ты слышал, что сомалийские похитители начали лишать жизни заложников?

Хеландер кивнул и сел на стул для посетителей.

– В Северном Судане и в Нигерии вчера вечером прошли демонстрации в поддержку их требований открыть границы, снизить или отменить покровительственные пошлины, – сказал Шюман и махнул рукой в направлении своего компьютера. – Концентрационные лагеря в Ливии необходимо распустить и «Фронтекс» ликвидировать.

– Вот черт, – буркнул Хеландер и поднялся, чтобы лучше видеть изображение на мониторе.

Шюман повернулся, давая репортеру возможность читать.

– Пока еще речь не идет о каких-то масштабных волнениях, но кто знает, чем все закончится, – сказал Шюман.

Хеландер молча просмотрел несколько телеграмм.

– У мятежников нет серьезных лидеров после того, как убили Бен Ладена, – сказал он и снова опустился на стул. – Хотя наш парень, пожалуй, сумеет поднять упавшее знамя.

Шюман вздохнул скептически.

– Думаешь? Никто, похоже, не знает ничего о нем, даже ребята из Лэнгли. Паладины обычно не возникают ниоткуда. Бен Ладен был учеником Абдуллы Аззама, он принимал активное участие в борьбе с Советским Союзом в Афганистане, прежде чем основал «Аль-Каиду».

Хеландер положил в рот порцию жевательного табака.

– Наш парень тоже, возможно, воин, – сказал он. – То, что мы ничего не слышали о нем, не имеет никакого значения, в Африке происходит масса вооруженных конфликтов, на которые всем наплевать. И риторике он где-то ведь научился.

– Видел я чуть раньше нашу комиссаршу по телевизору, – сказал Шюман. – Она, похоже, не особенно настроена упразднять «Фронтекс».

Хеландер ухмыльнулся и затолкал табак под губу.

– Шутишь? Это же ее фундамент, и совершенно правильно. Подумай сам, какой хаос начался бы на Средиземном море при всех восстаниях в Северной Африке без патрульных судов «Фронтекса», черт, можно было бы добраться, не промочив ноги, до Ливии по головам потока беженцев. Нам всем еще дьявольски повезло, что она столь непреклонна.

Крики в редакции заставили Шюмана и Хеландера оторвать глаза от экрана.

Патрик спешил к стеклянной клетке главного редактора, размахивая над головой, как флагом, только что распечатанным сообщением.

– Сейчас, черт! – закричал он, отодвигая стеклянную дверь в сторону. – У нас мать маленького ребенка, убитая на тропинке в Сетре ударами ножа сзади в шею.


Мое первое воспоминание – море. Я качался в нем и с его помощью отдыхал, как в колыбели. Надо мной скользили белые облака, я лежал на спине в корзине и смотрел на них, по-моему, считал очень забавными и знал, что вокруг море. Понятия не имею, сколько мне тогда было лет, однако я знал, что нахожусь в лодке, и не спрашивайте меня откуда. Пожалуй, по запаху солоноватой воды, звуку волн, бивших о корпус утлого суденышка, свету, отражавшемуся от водной поверхности.

Оно нашло меня и здесь, в темноте, царившей в железной хижине. Шумел прибой, и водоросли обвивали мои ноги.

Я уже забыл, как сильно любил море.

И почему-то заплакал при этой мысли.

Как много всего я растранжирил в жизни, но особенно любви и счастья.

Сколь многих я обманывал, не только себя самого, как привык внушать себе, но тех, кто стоял ближе всего ко мне.

Я рассказал о деньгах, Анника. Знаю, ты собиралась купить на них квартиру, но я был слишком напуган, и правый бок, куда он ударил меня ногой, причиняет мне такую сильную боль. Я знаю о твоем желании обеспечить наше будущее на компенсацию, полученную по страховке, но ты должна помочь мне, Анника, о боже, я не выдержу больше, помоги мне, помоги…

И я сразу оказался в море снова в лодке на пути на остров Ёлльнё, в старом баркасе, унаследованном моим отцом от своего дяди Кнута, под пропахшим сыростью парусом, на который набрасывался ветер. Позади остался причал с ведущей в деревню грунтовой дорогой, некрашеный скотный двор, ржавый лодочный сарай. Низкие красно-серые дома, наклонившиеся друг к другу, как бы в поисках опоры в шторм. Серые скалы, чахлые сосны, крики чаек над головой. Усадьба Сёдербю, луга и пастбища, постоянно жующие коровы, заслонявшие небо тучи мух. Я плавно качался, казалось, это будет продолжаться вечно, и чувствовал, как слезы высыхают у меня на щеках.

Снаружи костер у охранников горел на последнем издыхании. Я слышал, как один из них храпел. Было очень холодно, я замерз так, что меня трясло. А может, лихорадило? Неужели малярийные комары занесли паразита мне в печень? И речь шла о первых симптомах?

Я стал плакать снова.

И был так голоден.

Они дали мне угали вечером, вдобавок с одним кусочком мяса. Но в нем ползали белые черви, и я не смог есть его, а Длинный кричал на меня и засовывал мясо мне в рот, но я крепко сжал зубы, и тогда он зажал мой нос и держал так, пока я не потерял сознание, а когда очнулся, он уже исчез и забрал угали с собой.

От голода у меня сводило живот.

Я дышал в темноте и чувствовал привкус солоноватой воды на губах.


Телевидение Швеции показывало романтическую комедию с Мег Райан из той поры, пока она еще была невероятно привлекательна и выглядела нормально, до Proof of life, когда она уже успела «пуститься во все тяжкие», и увеличила губы, и исхудала настолько, что напоминала скелет. Анника сидела рядом с Джимми Халениусом на диване и смотрела на экран телевизора, толком не вникая в происходящее там. Статс-секретарь зато, похоже, по-настоящему увлекся фильмом, посмеивался, и фыркал, и качал головой в грустные моменты.

Похитители пока больше не давали знать о себе. Никакого видео, никаких телефонных разговоров.

Зато все шведские и частично зарубежные средства массовой информации непрерывно звонили на мобильный телефон Анники, с тех пор как новость о французе произвела эффект разорвавшейся бомбы. Сначала она положила его на шкафчик в прихожей, с выключенным звуком в режиме виброзвонка, но примерно через час он съехал на пол и валялся сейчас, вероятно, где-то среди уличной обуви.

Она скосилась на Халениуса. Он наклонился вперед к телевизору, поскольку там, наверное, происходили интересные события. Просто не верилось, что он пришел на помощь к ней и Томасу таким образом. Разве ее собственные шефы сделали бы то же самое? Шюман или Патрик Нильссон? Аника ухмыльнулась.

Ей стало интересно, каким Халениус был отцом. Она никогда не слышала, как он разговаривал по телефону со своими детьми. Скорее всего, занимался этим, когда сидел в спальне за закрытой дверью. Анника знала, что самолет в Кейптаун улетел ранее вечером, но он ничего не сказал об этом, а она не хотела показаться любопытной. А сейчас начала строить догадки, кем была его подруга. Вероятно, одним из юристов министерства. Где иначе одинокий отец двоих детей с такой должностью, как у него, успел бы познакомиться с кем-то, если не на рабочем месте?

«Интересно, она красивая и умная?» – подумала Анника, понимая, что это редкая комбинация.

Фильм явно закончился, поскольку Халениус встал и сказал что-то. Анника вопросительно приподняла брови.

– Кофе?

Она покачала головой.

– Не возражаешь, если я приготовлю себе?

Анника резко вскочила.

– Сиди, – сказала она. – Я же у нас логистик.

Она принесла тарелку с магазинными булочками, оставшимися от ее вчерашнего похода в «Консум», а потом сидела молча и наблюдала за ним, пока он жевал и пил. Телевизор работал без звука. Показывали повтор английского детективного сериала.

– А ты не слишком молод для статс-секретаря? – спросила она.

Халениус проглотил кусок булочки.

– Тебя интересует, с кем я переспал, чтобы получить эту работу?

Анника подняла глаза к небесам. Он ухмыльнулся еле заметно.

– Здесь есть только одна возможная кандидатура: сам министр. Ведь он лично назначает своего статс-секретаря, а не партия, – улыбнулась она в ответ. – И чем ты занимаешься, когда твой персонал не похищают?

– Если в двух словах, то можно сказать, что министр работает снаружи своего департамента, а статс-секретарь внутри. И они находятся в очень тесной спайке, есть по-настоящему ужасающие примеры того, когда это не срабатывало…

– Вы, наверное, действительно переспали. Ты говоришь сейчас точно как он. Итак, чем ты конкретно занимаешься?

– Порой принимаю вопросы от средств массовой информации, но только когда дело касается чего-то по-настоящему трудного и дьявольского.

Он широко улыбнулся.

– И министр выбрал именно тебя, поскольку…

Халениус запил булочку большим глотком кофе.

– Я знал его не особенно хорошо, мы встречались на одном банкете и играли в футбол несколько раз, но ему, вероятно, требовался человек с такой компетенцией, как у меня.

– Которая состоит…

– Я защитил докторскую по административному праву в двадцать восемь лет, работал в Верховном суде, когда его секретарша позвонила и попросила меня прийти на собеседование.

Анника посмотрела на него и прищурилась, попыталась представить в качестве юриста-бюрократа Верховного суда. Это оказалось нелегкой задачей. В ее понятии такие оставляли после себя облако пыли, ходили в заношенных костюмах и с перхотью, а не в потертых джинсах и с прическами, как у панков.

– Если вы проиграете следующие выборы, тебе придется уйти в отставку?

– Да.

– А потом ты станешь генеральным директором в какой-нибудь странной сфере деятельности?

Халениус замер, вытянул шею и посмотрел в сторону прихожей.

– Похоже, лифт остановился здесь наверху, – произнес он тихо.

Анника поднялась, напряглась всем телом, словно стальная пружина, и подошла к двери в прихожую в чулках и не дыша. Судя по звукам, кто-то действительно двигался на лестничной площадке, оттуда слышался шум шагов и бормотание. Лифт снова пошел вниз. Секунду спустя в дверь позвонили. Она встала вплотную к ней и прислушалась.

– Анкан?

От удивления Анника сделала шаг назад.

– Кто это? – прошептал Халениус.

– Моя сестра, – ответила она. – Биргитта.

В звонок позвонили снова, кто-то надавил на дверную ручку.

– Я удалюсь в центр по освобождению заложников, – сказал Халениус.

Анника подождала, пока он исчезнет, прежде чем открыла дверь.

Ее младшая сестра, превосходившая Аннику на несколько размеров, стояла, покачиваясь, в темноте на лестничной площадке вместе с крупным парнем в джинсовой куртке.

– Привет, Анкан, – сказала Биргитта. – Long time no see[20]. Можно войти?

Оба, и сестра и мужчина, вероятно ее муж Стивен, были прилично навеселе. Анника колебалась.

– Или я должна писать здесь, на лестнице? – спросила Биргитта.

Анника сделала шаг назад и показала на дверь ванной. Биргитта быстро проскользнула туда и с шумом справила нужду. Анника закрыла дверь за ними. Крупный мужчина заполнил всю прихожую, он слегка покачивался во всех направлениях, Анника обошла его и встала в двери, ведущей на кухню, скрестив руки в жесте, обозначавшем готовность к защите и недоверие, но она не могла иначе. Они стояли молча, пока Биргитта не вышла из ванной. Несмотря на полумрак в коридоре, она могла видеть, что сестре не только удалось сбросить лишний вес, ставший последствием беременности. Ее волосы также оказались длиннее, чем когда-либо, доходили ей до пояса.

– Это немного неожиданно, – сказала Анника. – Чему я обязана такой чести?

– Мы были на концерте, – сообщила Биргитта. – «Раммштайна». В Глобене. Просто фантастика.

«У нее такой же голос, как и у меня, – пронеслось в голове у Анники. – Мы говорим очень похоже. Она блондинка, а я брюнетка, но все равно сходство есть. Я ее темная тень».

– Я думала, ты работаешь в выходные, – сказала Анника. – По словам мамы, она собиралась позаботиться о твоей… девочке.

Она засомневалась относительно имени, вроде Дестини? Или Кристал? Или Честити?

– Я не работаю вечерами, а когда Стивен по дешевке достал два билета через Интернет, осталось только воспользоваться случаем.

Ее муж, Стивен, вошел в гостиную. Анника вздрогнула и поспешила за ним. Продолжи он в том же духе, притопал бы в спальню и нашел там Халениуса с компьютерами и записывающей аппаратурой и множеством листочков на стенах с записями для памяти, когда похитители позвонят: там находились предложения с суммами выкупа, альтернативные варианты для переговоров, данные, которые Халениус предоставлял, распечатки разговоров с похитителями…

– Чего вы, собственно, хотите? – спросила Анника и встала на пути крупного мужчины.

Он был на голову выше ее, с начавшими редеть волосами и родимыми пятнами на лбу. Пока он не произнес ни звука.

– Нас интересует, не могли бы мы переночевать здесь, – сказала Биргитта. – Последний поезд во Флен ушел, а у нас нет денег на отель.

Анника посмотрела на сестру и попыталась определиться со своей собственной реакцией. Они черт знает сколько времени не виделись (три или четыре года?), а сейчас она заявляется в разгар драмы с заложниками, поскольку опоздала на поезд?!

– Я не знаю, слышала ли ты, – сказала Анника и почувствовала, что ее голос дрожит, – но моего мужа похитили. Он находится в плену где-то в Восточной Африке. Его грозятся казнить.

Биргитта окинула взглядом гостиную.

– Мама говорила об этом. Какой ужас. Бедняжка.

Мужчина с шумом сел на диван. Верхняя часть его туловища сразу же начала подозрительно клониться в сторону, он мог заснуть там, где сидел, и на Аннику нахлынула волна беспокойства.

– Вы не можете оставаться здесь, – сказала она громко, – и тем более этой ночью.

Мужчина разлегся на диване, положил ноги в уличной обу ви на подлокотник и запихал декоративную подушку себе под голову. Биргитта села рядом с ним.

– А что такого случится, если мы…

Анника крепко зажала уши ладонями на несколько секунд.

– Вы должны уйти, – сказала она и потянула мужчину за руку. – Оба!

– Успокойся, – буркнула Биргитта явно немного испуганно. – Не тяни его, он может рассердиться.

– Неужели у вас нет ни толики порядочности? – не сдавалась Анника, с трудом держа себя в руках. – Врываетесь ко мне среди ночи, поскольку по пьяни не смогли уехать домой. Уходите отсюда!

– Не разговаривай так со Стивеном, это нехорошо, – пропищала Биргитта.

Мужчина открыл глаза и уставился на Аннику.

– Ты, черт тебя… – начал он.

У Анники перехватило дыхание, когда дверь спальни открылась и Джимми Халениус встал ровно позади нее, она чувствовала его грудь своей спиной.

– У тебя мужчина в спальне? – сказала Биргитта.

– Андерссон, криминальная полиция, – представился Халениус и показал свой пропуск в Розенбад. – Эта квартира считается местом преступления, сейчас мы занимаемся здесь его расследованием. Я должен попросить вас удалиться отсюда немедленно.

Слова статс-секретаря произвели на мужчину поразительный эффект. Он мгновенно протрезвел и довольно проворно поднялся с дивана.

– Стивен, пошли, – сказала Биргитта и взяла его за руку.

«Это не впервые, – подумала Анника. – Он имел дела с полицией раньше, что наложило свой отпечаток на него, подобное случается с хроническими пьяницами».

– Туда, – сказал Халениус и взял мужчину за другую руку.

Анника видела, как они исчезли в прихожей, слышала, как входная дверь открылась и закрылась и лифт пришел в движение. Она еще какое-то время стояла неподвижно при свете телевизора и слышала барабанный стук своего сердца.

Биргитта, любимая дочь, блондинка-красавица, услада маминого сердца, принцесса со средним интеллектом, которую всегда выбирали школьной Люсией.

Анника была папиной дочкой, темная и угловатая, но с рано появившейся грудью и большими глазами и самыми высокими отметками по всем предметам, пусть и не открывала учебник.

Халениус вернулся в гостиную.

– Андерссон, криминальная полиция? – сказала Анника.

Он вздохнул и сел в кресло.

– Присвоение полномочий должностного лица, – констатировал он. – Я признаюсь. Штраф в десять дневных заработков, если бы я попался. Итак, это были твоя сестра и зять.

Анника почувствовала, как у нее подкосились колени, и села на диван.

– Спасибо за помощь, – сказала она.

– Я помню ее по школьной фотографии, – сказал статс-секретарь. – Она училась на класс младше тебя, не так ли? Ролле был немного влюблен в нее тоже, но не как в тебя.

– Все сходили с ума по Бигган, – ответила Анника и прислонилась затылком к стене гостиной. – Я думаю, она как-то переспала с Ролле в старших классах.

– Все так, – подтвердил Халениус. – Хотя за неимением тебя.

– Это ее природный цвет волос, – сообщила Анника. – Они у нее как бы полосатые, с различными оттенками белого. Люди платят приличные деньги, чтобы выглядеть как она.

– Сколько ей сейчас? Тридцать семь? Она кажется старше.

Анника выпрямилась и посмотрела на Халениуса.

– Как, черт побери, ты можешь помнить, что Бигган переспала с Ролле? Я думаю, она сама этого не помнит.

Он улыбнулся и покачал головой.

Анника наклонилась к нему.

– Как хорошо ты знал Ролле? – спросила она. – Как много вы общались?

– Много.

– И он рассказывал о нас, обо мне и Бигган?

– Главным образом о тебе. Постоянно фактически.

Анника посмотрела на Халениуса. Их взгляды встретились.

– Я вырос вместе с тобой, – сказал он. – Ты была утопией, миражом, девочкой-мечтой, которую нельзя получить. Почему, по-твоему, я приехал тогда на ужин к тебе домой в Юрсхольм?

У нее пересохло во рту.

– Хотел посмотреть на тебя, – сказал Халениус тихо. – Увидеть, какой ты стала взрослой.

– Разрушить картинку из снов? – спросила она сухо.

Халениус смотрел на нее несколько секунд, потом поднялся.

– Увидимся утром, – сказал он, взял свою верхнюю одежду и покинул квартиру.

День 5

Воскресенье 27 ноября

Я проснулся оттого, что Длинный шагнул в хижину. Его запах нахлынул на меня, как волны около Ёлльнё. На несколько секунд я попал во власть паники, прежде чем понял, чего он хотел.

Он принес с собой чай, воду, угали и свежий помидор. Улыбался и говорил необычайно много. Наклонился надо мной и развязал веревку, стягивавшую мои руки за спиной. Таким образом я получил возможность помассировать суставы, попытаться восстановить кровообращение в пальцах. Когда я осторожно потянулся за помидором, он кивнул ободряюще. Сказал «кула визури» и ушел. Оставил меня с несвязанными руками, но они обычно делали это, пока я ел.

Чай оказался крепким и сладким и отдавал мятой. Я никогда не пил такого вкусного с тех пор, как прибыл сюда. Вода была прохладной и явно свежей, а угали еще теплой.

Пожалуй, я вел себя правильно. Наверное, они поняли, что я не хотел доставлять им проблем, действительно жаждал сотрудничать, и в результате получил награду, и далее со мной будут гораздо лучше обращаться.

Эта мысль наполнила меня надеждой.

Пожалуй, Анника внесла свою лепту. Насколько я понял, они связались с ней, а я знал, что она сделает все для моего освобождения. Вероятно, выкуп уже заплатили. Скоро они подгонят большую «тойоту» и отвезут меня к самолету в аэропорт Либоя.

И надо признать, я заплакал от облегчения.

Если подумать, охранники ведь не сделали мне ничего особенно плохого. Кионгози Уюмла, крепыш в тюрбане, конечно, прилично ударил меня ногой, но ведь из-за моего вранья. Само собой, я богатый человек в их глазах, сказать что-то другое, естественно, ни в какие ворота не лезет. Мне досаждала сильная боль с правой стороны груди, возникавшая каждый раз, стоило мне сделать глубокий вдох, но ничего не поделаешь. К смерти датчанина они в принципе не имели отношения, у него же была астма, и француз… Да, что я могу сказать о нем? Время от времени у меня самого возникало желание лишить его головы.

Испанца и румына я не видел и не слышал о них ничего с того момента, как эту парочку забрали из хижины. Пожалуй, их ждала дорога к аэродрому в «тойоте» вместе со мной. Наверное, наши правительства совместными усилиями договорились о нашем освобождении в обмен на какое-то политическое обязательство.

Помидор я истребил первым. Затем доел последние крошки угали, выпил воду и облизал изнутри чашку из-под чая, чтобы добраться до остатков сахара. И сейчас, судя по ощущениям, набил живот до отказа. И если бы не чесались места укуса насекомых и не болел правый бок, мог бы сказать, что чувствую себя достаточно хорошо.

Я сидел в углу, прислонившись к железной стене по диагонали от темного пятна, оставшегося в месте, где умер датчанин. Фактически я превратил тот конец хижины в туалет. Не из неуважения, а чисто по санитарным причинам.

Металлический лист был все еще прохладным за моей спиной. Он мог очень сильно нагреться за день.

Потом я услышал какие-то звуки и голоса снаружи в маниатте. Мужские и женские, ну да, это же говорила Катерина, по-английски, громко, вроде бы о чем-то молила.

Я сел прямо и напряг слух. Не было ли там других голосов? Испанца? Румына?

Пожалуй, Катерине тоже предстояло составить нам компанию в «тойоте» до аэропорта.

– Please, please[21], – услышал я, как умоляла она и, похоже, плакала.

Я встал, насколько это получилось в низкой хижине, и повернулся лицом к стене.

На самом ее верху, как раз под крышей, находилась приличная щель. Я зажмурил один глаз, прижал другой к ней и сформировал из рук некое подобие круга у лба, чтобы лучше видеть. Но сначала ничего не получилось из-за проникавшего внутрь через щель ветра, который нес с собой массу песка и остатков высохшего коровьего навоза. Мне пришлось поморгать, и я попытался снова. И увидел три хижины, но не из железа, а из потрескавшейся глины, и почувствовал запах костра и плесени. Люди, чьи голоса доносились до меня, однако, не попали в поле моего зрения, но они наверняка находились где-то снаружи, скорее всего, за одной из лачуг, слишком уж хорошо их было слышно. Я посмотрел во всех направлениях, но не обнаружил ничего. Тогда сел и прислушался снова, попытался разобрать слова Катерины, понять, чего она хотела, и вроде там в разговоре участвовал еще какой-то мужчина, отвечавший ей? Но вдруг она воскликнула: «No, no, no!» – а потом раздались крики.


Женщину убили четырьмя ударами ножом в шею сзади. Она лежала на лесной опушке, рядом с тропинкой с тыльной стороны домов, выстроившихся вдоль Кунгсетравеген в южном Стокгольме. Недалеко оттуда находилась игровая площадка. Ее около шести вечера нашел мужчина, прогуливавшийся со своей собакой. Сходство с убийством Линны Сендман бросалось в глаза, конечно, если верить «Квельспрессен», на всякий случай разложившей все по полочкам, то есть по пунктам, с большими фотографиями:

● Орудие убийства: нож (снимок финки, текст под которым объяснял, что в данном случае именно она не являлась орудием убийства).

● Причина смерти: раны с тыльной стороны шеи (проиллюстрировано анонимным женским затылком, вероятно репортера Элин Мичник).

● Место преступления: рядом с игровой площадкой (фото покинутых качелей).

● Район: оба места преступления разделяли всего лишь пять километров (карта со стрелками).

Убитую женщину звали Лена Андерссон. Ей было сорок два года, одинокая мать с двумя дочерьми подросткового возраста. Она смеялась Аннике с газетной страницы, рыжие волосы развевались на ветру.

Сейчас, похоже, теория о серийном убийце в пригородах Стокгольма пустила корни также и в полиции. Два поименно названных детектива подтвердили, что расследования смерти Лены и Линны будут проводиться совместно.

– Откуда у вас все эти снимки убитых людей? – поинтересовался Халениус, пережевывая бутерброд с хлебом из цельного зерна. – Я думал, мы давно закрыли все такие архивы.

Анника сложила газету и отложила в сторону, у нее не выходили из головы две оставшиеся без матери девочки. Они сидели дома и ждали маму субботним вечером, прислушивались, не ее ли шаги слышны на лестничной площадке? Или они где-то гуляли с друзьями, даже не задумываясь о ней, пожалуй, и представить не могли, что ее больше нет, пока какой-то полицейский не позвонил в дверь и не сказал «нам ужасно жаль…».

– Каким-то образом стало труднее, когда ты закрыл архивы, – сказала Анника, – но в новом цифровом мире бесконечно много источников, где можно покопаться.

– Вроде…

– Блоги, «Твиттер», ночные газеты, дискуссионные форумы, информационные страницы различных предприятий и властных структур и «Фейсбук», конечно. Даже террорист-смертник с Дроттнинггатан имел там свою страницу.

– А как же тогда авторское право? – спросил Халениус. – Мне казалось, вам не безразличны подобные аспекты?

– Серая зона, – ответила Анника и попробовала есть.

Образ рыжеволосой женщины стоял у нее перед глазами. Она жила одна со своими девочками уже три года, если верить статье Элин Мичник, работала мануальным терапевтом, принимала больных в Шерхольмском торговом центре. И возвращалась домой с занятий по йоге в зимних сумерках, когда встретила своего убийцу.

Анника пригубила апельсиновый сок и откусила кусок бутерброда.

Халениус не выглядел столь же ухоженным сегодня, и это усилило ее подозрения относительно того, что именно подруга стирала и гладила для него одежду.

– Твои дети уже добрались? – спросила она.

Он заерзал на стуле обеспокоенно и посмотрел на часы.

– Они приземлились час назад. Могу я взять газету?

Анника передала газету через стол и поднялась – если он не хотел разговаривать о своих детях, его дело.

– Я пойду позвоню моим, – сказала она, взяла свой мобильник, вышла в детскую комнату и беззвучно закрыла за собой дверь.

Она не стала зажигать лампу.

На улице стоял серый день, и света, пробивавшегося в окно, не хватало, чтобы хоть как-то осветить оказавшиеся в тени пространства. Анника свернулась клубком на покрывале Калле, обняла подушку сына и вдохнула его запах. Честно говоря, он оказался слишком явным. Ей требовалось поменять постельное белье, прошло уже две недели с тех пор, когда она делала это в последний раз… И пройтись по их гардеробу не мешает, она толком не занималась им с тех пор, как они приехали домой, а тогда просто сунула одежду из дорожных сумок вместе со всем тем, из чего они уже выросли, что хранилось в кладовке. Анника села в кровати.

И потом ей требовалось проверить, не выросли ли дети из своих нарядов, предназначенных для праздника Люсии. За день до 13 декабря вся Швеция старательно пылесосила платья Люсии и костюмы гномов, и ей обязательно следовало купить новые как можно быстрее. Хотя Калле, пожалуй, не захочет больше быть гномом. И в их новой американской школе, наверное, не отмечали этот праздник таким же образом, как в шведских школах.

Она взяла мобильник и позвонила на домашний номер Берит. Ответил ее муж Торд.

– Не приезжай и не забирай их слишком рано, – сказал он. – Мы собираемся на рыбалку.

Потом трубку взял Калле.

– Ты не знаешь, у вас будет шествие Люсии в школе в этом году? – спросила Анника.

– Мама, – сказал Калле, – папа сто раз обещал, что мы поедем в Норвегию и будем ловить форель в Рандсфьордене, если он больше не вернется домой, можно я съезжу с Тордом тогда?

Анника вздохнула и сказала:

– Конечно.

– Ура-а! – закричал Калле и передал трубку Эллен.

– Мама, давай возьмем собачку? Она просто золото, ее зовут Сорайя.

– Вам хорошо у Берит и Торда? – спросила Анника.

– Пожалуйста! Только одну маленькую собачку.

– Я скоро приеду и заберу вас. Воспользуйся случаем и пока поиграй с Сорайей. И мы сможем приехать и навестить ее еще много раз.

– Нам надо на рыбалку сейчас, – сказала девочка и с шумом положила телефон.

Она слышала звук приближавшихся шагов, а потом шум, когда трубку подняли снова.

– Здесь все идет своим чередом, – сказала Берит.

– Чем я могу отблагодарить тебя? – спросила Анника устало.

– Как там у вас дела?

– Не знаю, – ответила Анника. – Мы не слышали ничего больше. Я договорилась с Шюманом, что буду записывать и снимать все, а потом мы посмотрим, что можно опубликовать, когда эта жуткая история закончится.

– Звучит как хорошая сделка, – констатировала Берит. – Скажи обязательно, если тебе понадобится помощь.

Анника заметила, что кто-то рисовал мелом на обоях.

– Где они будут ловить рыбу? Разве озеро не покрыто льдом?

– У Торда есть лунка около окуневой отмели, он не дает ей замерзать всю зиму…

Они закончили разговор, но Анника еще какое-то время сидела с телефоном в руке. Потом она поднялась на свинцовых ногах и подошла к бельевым шкафам, открыла первый из них, стояла и смотрела на беспорядок внутри. Вся старая детская одежда сгорела, однако Калле и Эллен успели прилично вырасти и после этого. В самом низу лежал маленький наряд Бэтмена, Анника достала его и подержала перед собой, надо же, он остался. Она положила его на кровать Калле, в кучу того, что собиралась сохранить. Потом извлекла свитер с поездом, его Биргитта связала на день рождения Калле, когда тому исполнилось три года. Ее сестра была невероятной рукодельницей. Он лежал у бабушки в Ваксхольме и поэтому пережил пожар и сейчас попал в компанию к наряду Бэтмена. Платье принцессы, которое купила София Гренборг, Анника выбросила. Старые пижамы, непарные носки и застиранные футболки также отправились в кучу, предназначенную в мусор, кое-что смогло вернуться назад на вешалки и в ящики.

Она до половины разобралась с первым шкафом, когда Халениус постучал в дверь.

– Ролик пришел, – сказал он.

Он предложил Аннике сесть в офисное кресло в спальне, компьютер стоял на письменном столе перед ней. Экран был черный. Маленький белый треугольник в белом кругу показывал, что видео загружено и поставлено на паузу.

– Ничего опасного, – сказал Халениус. – Я посмотрел его. Все по стандартной схеме, коротко и ясно. Ничего странного или неприятного. Съемку сделали вчера, это ты увидишь.

Анника вцепилась руками в крышку стола.

– Это точно то, чего мы и ожидали, – продолжил Халениус и опустился на колено рядом с ней. – Наши злодеи явно учились в школе похитителей. Они занимались подобным и раньше. Томас спал практически под открытым небом и в спартанских условиях провел почти неделю, это сразу бросается в глаза. Не пугайся его небритого вида. Сам текст послания, собственно, не играет никакой роли, главное, он жив и выглядит сравнительно хорошо. Я включаю?

Анника кивнула.

Картинка задрожала, экран осветился, а потом на нем появилось испуганное лицо.

У Анники перехватило дыхание.

– Боже, что они с ним сделали? – сказала она и показала на левый глаз Томаса. Он полностью заплыл, абсолютно красное веко распухло до неимоверной величины.

Халениус кликнул по экрану и остановил изображение.

– Выглядит как укус насекомого, – сказал он. – Пожалуй, москита или какой-то другой летучей твари. Но у него нет следов насилия на лице. Ты видишь, что он небрит?

Анника кивнула снова. Она вытянула руку и прикоснулась к экрану, провела по щеке мужа.

– На нем гейская рубашка, – сказала она. – Он действительно хотел произвести впечатление на нее.

– Мне продолжать?

– Подожди, – сказала Анника.

Она отодвинула стул и побежала в детскую комнату, взяла позаимствованную в редакции видеокамеру и быстро вернулась с ней в спальню.

– Снимай меня, пока я буду смотреть видео, – сказала она Халениусу и протянула камеру. – Ты сможешь это сделать?

Халениус моргнул от удивления.

– Зачем?

– Ради трех миллионов. Или мне принести треногу?

– Давай сюда камеру.

Она села прямо перед компьютером, поправила волосы и снова уставилась на испуганный взгляд Томаса. Он выглядел напуганным до смерти. Его волосы были темными от пота, лицо бледное, глаза налиты кровью и широко открыты. Он сидел на фоне темно-коричневой стены, чего-то полосатого. Ковер? Или сырость позаботилась о краске?

– Он напоминает Дэниела Перла, – сказала Анника. – Думает, что они обезглавят его. Ты включил камеру?

– Ах, я не знаю толком, как это делают…

Анника взяла камеру и нажала на кнопку «Play».

– Просто направь и держи, – сказала она и снова повернулась к картинке на экране.

Она встретилась взглядом с Томасом.

«Я делаю это, – подумала она, – для нас».

– Утро воскресенья, – громко сказала она в пространство. – Мы только сейчас получили видеофильм от похитителей, так называемое proof of life, доказательство жизни, которое показывает, что муж по-прежнему жив. Я еще не смотрела фильм. Сейчас я запускаю его…

Она наклонилась вперед и кликнула мышкой.

Картинка немного дергалась. Томас заморгал, когда сильный свет осветил его лицо. Он скосился вверх, вправо, пожалуй, кто-то стоял там. Возможно, направлял на него оружие. В руках он держал лист бумаги. Его кисти выглядели красными и опухшими.

«Сегодня 26 ноября», – сказал Томас по-английски.

Анника наклонилась и максимально увеличила громкость. Звук оставлял желать лучшего, слова было трудно разобрать. Их сопровождал треск и гул, словно дул сильный ветер. Она слышала, как видеокамера жужжала рядом с ней.

«Сегодня утром в Атлантику упал французский самолет», – продолжил Томас.

Халениус нажал на паузу.

– В распоряжении грабителей нет никаких свежих газет, – сказал он. – Иначе это же самый обычный способ доказать, что заложник жив в конкретный момент времени. Взамен они явно приказали ему рассказать о том, о чем он иначе не мог бы знать.

– Ты снимаешь? – спросила Анника.

– Да, черт побери, – ответил Халениус.

Видео продолжилось.

«Я чувствую себя хорошо, – произнес Томас хриплым голосом. – Со мной хорошо обращаются».

Анника показала на точку на лбу Томаса:

– Кто-то ползает там, по-моему, паук.

Он водил пальцем по бумаге, в то время как паук прогуливался у самой кромки его волос, и читал про себя несколько секунд.

«Я хотел бы призвать все европейские правительства прислушаться к требованиям… – Он поднес листок ближе к лицу и прищурился от сильного света лампы. – «Фик… Фикх Джихад», прислушаться к требованиям… об открытии границ и разделе ресурсов. Мы стоим на пороге нового времени».

– Это политическое послание, – пробормотал Халениус.

«Я хотел бы также подчеркнуть, что очень важно быстро договориться относительно суммы выкупа. Если европейские лидеры не прислушаются, я умру. Если вы не заплатите, я умру. Аллах велик».

Он опустил листок и посмотрел вверх, вправо. Картинка стала черной.

– Там кто-то стоит, – сказала Анника и показала в правую сторону от того места на экране, где мгновение назад находился Томас.

– Могу я закончить снимать сейчас?

– Еще немного, – ответила Анника и повернулась к Халениусу.

У нее возникло странное ощущение, что объектив камеры управляет ею, ее словно втянуло в эту черную дыру, и она оказалась в параллельной реальности, где конечный результат зависел не от каких-то абсолютно сумасшедших сомалийских пиратов, а от нее самой, где главную роль играла ее собственная способность сконцентрироваться на выполнении стоявшей перед ней задачи.

– По его словам, с ним обращаются хорошо, – сказала она тихо, – но я не верю ему. Его заставили так говорить. По-моему, ему ужасно плохо.

Она посмотрела на Халениуса.

– Сейчас ты можешь закончить.

Он опустил камеру. Анника выключила ее.

– Англичане проанализируют этот фильм, – сказал Халениус. – Они попытаются вытащить максимум информации из того, что не видишь и не слышишь в первый момент, из фоновых звуков, деталей на картинке, всего такого.

– Когда он пришел? – спросила Анника.

– В одиннадцать двадцать семь. Двадцать минут назад. Я посмотрел его, переслал англичанам и привел тебя.

Она отложила камеру в сторону.

– Я поеду и привезу детей, – сказала она.


Одиннадцатичасовая встреча подошла к концу. Настроение, на взгляд Шюмана, было излишне возбужденное, слишком много похлопываний по спине, перебор плохих шуток, но так случалось всегда, когда у них в руках оказывалось нечто по-настоящему реальное, и под этим он обычно подразумевал не тщательное отслеживание крупных мировых событий или трагических природных катастроф, а сенсации из тех, какие появлялись в недрах его собственной редакции, в головах шефов новостей или в ходе встреч вроде этой. И конечно, причиной их оживления стал серийный убийца, приобретавший все более конкретные очертания. Не потому, что женщин убивали, естественно, а поскольку газета попробовала выдать желаемое за действительное и оказалась права. «Конкурент» еще не сказал своего слова, но это было только вопросом времени. Они там на своем конце города наверняка сейчас волосы на себе рвали и отчаянно искали, как им пристроиться ко всей истории и одновременно не показать, что они безнадежно отстали.

– О’кей, – сказал он, стараясь придать строгости своему голосу. – Давайте быстро повторим, что у нас на первых позициях?

Компанию ему составляли шефы всех версий его издания и всех разделов, включая спорт, новости и прочих, а также его заместитель. И первой подала голос маленькая девица из «Развлечений», чье имя он никак не мог запомнить.

– Слухи о том, что Бенни Андерссон возглавит Евровидение, – сказала она.

Шюман кивнул и вздохнул про себя, почему, черт побери, Бенни из группы АББА должен взвалить на себя такую ношу? Которая вообще-то сейчас покоилась на плечах бывшего шефа спортивного раздела «Квельспрессен»?

Он призывно посмотрел на «главного спортсмена» своей газеты, Хассе.

– «Милан» встречается с «Ювентусом» сегодня вечером, и Златан Ибрагимович играет, а это всегда событие, – сообщил тот.

Слабовато, но ладно.

– Новости?

Патрик потянулся:

– Помимо серийного убийцы у нас есть парень, который пролежал мертвым в своей квартире три года, и никто не заметил этого и не хватился его. И потом сигнал о том, что министр финансов обновил свою шикарную квартиру, используя незаконную рабочую силу.

Он хлопнул ладонью по ладони своего зама, молодого дарования по имени Брутус, и Шюман постучал по столу.

– Нам также необходимо отслеживать развитие событий в истории с похищением в Восточной Африке, – сказал он, и Патрик простонал.

– Там же ничего не происходит, – возразил он, – пока тема исчерпана, никаких фотографий, никакой информации, пустой номер.

Шюман поднялся и, покинув совещательную комнату, направился в свой стеклянный закуток.

Его беспокоила история с мертвыми женщинами.

Едва он пришел на работу утром и еще не успел снять с себя куртку, позвонил офисный телефон: это была мать убитой Лены. Раздраженная, шокированная, расстроенная, она плакала, однако не впадала в истерику и говорила дрожащим голосом, но ясно и довольно связно.

– Это никакой не серийный убийца, – заявила она. – А Густав, лентяй, с которым она была одно время. Он преследовал ее, пока она окончательно его не отшила, с той поры прошло уже много месяцев, все произошло в июле, в конце июля.

– Это, значит, отец девочек, который…

– Нет, нет, не Оскар, у Лены всегда были замечательные отношения с Оскаром, я имею в виду парня, пришедшего к ней на прием, он еще проходил длительный курс лечения, проблемы со спиной… Он отказывался понимать, что их отношения закончились. И что Лена делала бы с ним? Еще одна статья расходов, вот и все, на что он…

– Он бил ее? – спросил Шюман, вопреки всему читавший брошюрки кризисных центров для женщин.

– Если бы он только осмелился, – сказала мать. – Тогда Лена сразу же посадила бы его. Она была не из тех, кто спускает подобное.

– Она заявляла в полицию на этого мужчину?

– За что?

– Ну, по твоим словам, он ведь преследовал ее?

Мать убитой женщины всхлипнула.

– Она и слушать не хотела об этом, говорила, что в конце концов ему надоест и здесь не о чем беспокоиться. И видишь, чем все закончилось!

Мать Лены разрыдалась. Шюман слушал. Отчаявшиеся люди нисколько не беспокоили его. Пожалуй, сочувствие к пострадавшим исчезло у него за все годы работы. В каком-то смысле он стал жертвой профессионального заболевания в результате того, что слишком долго обличал и призывал к ответу, да и административные обязанности требовали определенной черствости.

– Мы поделились только подозрениями полиции, – сказал он. – Естественно, расследование будет проводиться объективно. Если виноват данный мужчина…

– Его зовут Густав.

–…его арестуют, и он получит по заслугам, но если речь идет о ком-то другом, то того осудят…

Мать высморкалась.

– Ты думаешь?

– Большинство убийств раскрывают, – сказал Шюман уверенным голосом и понадеялся, что он прав.

На этом месте они прекратили разговор, но беспокойство по-прежнему не покидало его.

А вдруг все убийства женщин относились к самым обычным историям? Статистика упрямо указывала в этом направлении. Жертва, оружие, способ действия, мотив: мужчина не может больше распоряжаться женщиной, убивает ее хлебным ножом дома или в непосредственной близости от него. Сейчас даже не понадобились разглагольствования Анники Бенгтзон о журналистской этике, чтобы посеять сомнения в его душе.

По какой-то причине ему вспомнилось высказывание одного из известнейших государственных экспертов, Стига Бьёрна Льюнггрена: «Одна из самых обычных претензий в политических дебатах состоит в том, что средства массовой информации искажают действительность. И основной постулат в этих стенаниях сводится к тому, что они должны служить чем-то вроде зеркала, отражающего жизнь общества. Но это же ложное представление. Ведь массмедиа, будучи частью индустрии переживаний, обязаны скорее развлекать, чем информировать нас… Их задача – не отображать действительность, а драматизировать ее…»

Шюман посмотрел на часы.

Если уехать сейчас, он приедет домой одновременно с тем, как его жена вернется из спа-отеля.


Въезд во двор был расчищен от снега, а площадка перед домом посыпана песком. Анника припарковалась на ней, выключила зажигание и сидела в машине несколько минут. На замерзшем озере вдалеке на юге она увидела три точки: одну большую и две поменьше. И понадеялась, что рыбаки поймали несколько окушков. Тогда они смогли бы вместе поджарить их в масле и съесть с хлебом. Это было невероятно вкусно, пусть и при большом количестве костей.

Она поднялась на крыльцо и постучала ввиду отсутствия дверного звонка.

Потом повернулась и посмотрела на озеро снова.

Берит и Торд продали виллу в Тебю и купили усадьбу после того, как дети покинули родительский кров. Анника знала о существовании и другой причины для их отъезда: Берит в свое время завела интрижку с комиссаром К., переезд стал их последним шансом спасти брак. И это явно сработало.

Берит открыла дверь.

– Почему ты стоишь здесь? Почему не входишь?

Анника слабо улыбнулась:

– Слишком уж, наверное, я городская жительница.

– Они все еще на рыбалке. Вы будете есть окуней целую неделю. Кофе?

– Да, спасибо, – сказала Анника и шагнула в большую деревенскую кухню. Казалось, она сошла со страниц журналов «Красивый дом» или «Поместья и усадьбы»: сосновые полы из широких досок, дровяной камин, стеновые панели жемчужного цвета, раздвижной стол, напольные часы, газовая плита фирмы «Илве» и холодильник с машиной для производства льда.

Анника расположилась за столом и наблюдала, как Берит возилась с кофейным перколятором. Она ходила дома в таком же наряде, как и в редакции: черные брюки, блузка и кофта. И ее движения были спокойными и размеренными, нацеленными на экономию сил и времени, а никак не на то, чтобы произвести впечатление на возможного зрителя.

– Ты никогда не рисуешься, – сказала Анника. – Ты всегда… такая, как есть.

Берит удивленно посмотрела на нее, замерла с ковшом для кофе в руке.

– Да брось ты. Мне тоже не чуждо это порой. Хотя не столь часто на работе. Я уже вышла из такого возраста.

Она закончила готовить кофе, выключила кофейник и поставила его на стол вместе с ложками и двумя чистыми чашками.

На нем также лежали свежие газеты, «Квельспрессен» и «Конкурент», и оба крупных утренних издания с их массивными воскресными приложениями. Анника дотронулась до них, но не стала открывать.

– Мы получили видео, – сообщила она тихо. – Proof of life. Томас выглядел просто ужасно.

Анника закрыла глаза и увидела перед собой его лицо, выпученные глаза, испуганный взгляд, мокрые от пота волосы. Ее руки задрожали, и она почувствовала, что паника вот-вот охватит ее. «Если европейские лидеры не прислушаются, я умру, если вы не заплатите, я умру». Он умрет, он умрет, он умрет, а она ничего не сможет сделать.

– О боже, – сказала она, – о боже…

Берит обошла вокруг стола, вытащила из-под него стул, села рядом с ней и заключила ее в свои объятия, а потом долго не отпускала.

– Все пройдет, – сказала она. – В один прекрасный день это закончится. Ты справишься.

Анника заставила себя дышать нормально, чтобы воспрепятствовать перенасыщению крови кислородом и тем самым избежать дрожи в руках, головокружения и учащенного сердцебиения.

– Это так омерзительно, – прошептала она. – Я абсолютно беспомощна.

Берит протянула ей кусок бумажного полотенца, и Анника высморкалась в него громко.

– Я, пожалуй, в состоянии представить это, – сказала Берит, – но не понять.

Анника закрыла глаза костяшками пальцев.

– Я сломлена, – пробормотала она. – Я уже никогда не стану прежней. Даже если смогу как-то прийти в себя, все равно не буду прежней.

Берит поднялась и направилась к кофейнику.

– Знаешь, – сказала она, – в Национальном музее в Кардифе в Уэльсе есть японская тарелка, которую сознательно разбили и склеили. Старые японские мастера часто били дорогой фарфор, поскольку, по их мнению, он становился гораздо красивее, если его восстановить.

Она налила кофе в чашки и села напротив Анники.

– Я действительно хотела бы, чтобы случившееся обошло тебя стороной, но оно не убьет тебя.

Анника погрела руки на кофейной чашке.

– Оно, пожалуй, убьет Томаса.

– Возможно, – согласилась Берит.

– Он ведь поехал туда добровольно, – сказала Анника. – Сам вызвался отправиться в Либой.

Она посмотрела в окно. Озера ей было не видно отсюда.

– Причину зовут Катерина. Англичанка.

Она видела ее фотографии в Интернете. Блондинка, милая, стройная, вроде Элеоноры или Софии, черт бы ее побрал. Как раз в его вкусе.

Она снова обратила взор на Берит.

– Я знаю, что можно идти дальше, знаю…

Берит еле заметно улыбнулась. Анника помешала ложкой кофе.

– Мы думали переехать, но сейчас страховые деньги испарятся. Хотя, может, и к лучшему. Они ведь на самом деле были не мои, а Рангвальда…

Анника нашла мешок, полный еврокупюр, в электрощите, когда разоблачала Красную Волчицу. Вознаграждение в размере десяти процентов от суммы находки позволило ей купить и виллу в Юрсхольме, и квартиру у Анны Снапхане, которые к настоящему моменту уже испарились (вилла сгорела, а квартира была продана).

– Ты останешься с ним? – спросила Берит. – Если он вернется?

Анника закрыла руками рот и почувствовала, как слезы снова побежали у нее из глаз. Берит оторвала еще кусок бумажного полотенца и вытерла ей щеки.

– Так-так, – сказала она. – Только не предпринимай ничего на скорую руку. Развестись ты всегда сможешь, если в будущем у тебя появится причина. Не хочешь пообедать? Я собиралась приготовить котлеты с луком.

Анника улыбнулась свозь слезы:

– Звучит фантастически.

Берит направилась к холодильнику и извлекла из него картошку и упаковку с готовым фаршем. Почистила картофелины и положила их в кастрюлю, зажгла газовую горелку на плите и поставила кастрюлю на огонь. Потом зажгла еще одну горелку и достала сковороду.

Анника сидела на своем месте, не в состоянии пошевелиться. За окном ветер пытался пригнуть к земле голую березу, синица клевала семечки с кормушки. Скоро темнота должна была воцариться снаружи. Масло зашипело в сковороде. Анника потянула к себе «Квельспрессен».

– Ты знаешь о новом убийстве? У той женщины остались две дочери-подростка.

– Страшное дело, – вздохнула Берит. – Хотя я по-прежнему не верю ни в какого серийного убийцу, однако в последнем случае речь явно не идет об убийце-муже. Ее бывший сейчас в командировке в Германии, по-моему, в Дюссельдорфе, и прерывает ее с целью приехать домой и позаботиться о девочках. Это уж точно не история с угрозами и насилием.

Анника прочитала текст еще раз и покачала головой.

– Что-то здесь не сходится, – сказала она. – Она ведь не случайно попалась под руку. Ранний вечер, совсем близко к жилым домам, сильные удары в шею. Слишком бесцеремонно, такое впечатление, что имеет место личный мотив.

Берит сполоснула руки под краном и начала лепить из фарша котлеты.

– Парень из Хаги, в течение многих лет насиловавший женщин в Умео, выбирал свои жертвы случайно и действовал одновременно грубо и бесцеремонно. И у жилых домов иногда тоже…

Она включила вытяжку и положила первые котлеты на сковороду.

– Или это подражатель, – предположила Анника. – Кто-то вдохновился идеей Патрика Нильссона и стал претворять ее в жизнь.

– Если мне память не изменяет, это была твоя идея, – заметила Берит и улыбнулась через плечо.

Анника почесала голову.

– Я решила тогда подшутить над тобой, – возразила она. – Неужели надо помечать специальной печатью все мои шутки?

– По-моему, наши рыбаки на подходе. – Берит кивнула в сторону прихожей.


Дети ввалились в дом с раскрасневшимися щеками и горящими от восторга глазами. Они принесли четырнадцать окуней и щуку, попавшихся в мережу. И говорили, перебивая друг друга, и размахивали связкой рыбы, так что Анника в конце концов получила рыбьим хвостом по глазу. Они договорились разделить добычу, семь окуней Калле и Эллен и семь Торду, и еще он получил право оставить себе щуку, поскольку снасть принадлежала ему.

Котлеты были просто замечательными.

✽✽✽

В сумерки погода переменилась: потеплело, и повысилась влажность. Дело явно шло к дождю.

Дети смотрели фильм в гостиной вместе с Тордом и Сорайей. Берит разгадывала кроссворд, а Анника спала на гостевой постели в комнате для прислуги.

Когда она проснулась, уже начал накрапывать дождь.

– Осторожней, будет ужасно скользко всю дорогу до города, – предупредил ее Торд через опущенное боковое стекло, махая детям рукой на прощание.

«Слава богу, у меня машина-убийца», – подумала Анника. Томас купил подержанный «гранд-чироки», когда они вернулись из США, большой американский городской джип, который представлял опасность для других участников дорожного движения, но гарантировал безопасность сидевшим в нем.

– Мама, давай возьмем маленькую собачку?

Анника проигнорировала вопрос и сосредоточилась на том, чтобы удержать автомобиль на дороге.

Они остановились у «Макдоналдса» в Хегернесе и купили два хеппи-мила и два бигмака, а потом покатили дальше в направлении Стокгольма. Она достигла Северной заставы без каких-либо проблем и даже смогла припарковаться на Бергсгатан прямо напротив своего дома. Вероятно, на ночь была намечена уборка снега, и ей явно грозил приличный штраф, если она не уберет автомобиль до полуночи.

Они поднялись в квартиру. Халениус сидел в спальне и разговаривал по своему мобильному телефону. Анника едва слышно спросила: «Кто-нибудь звонил?» – и, когда он покачал головой, поставила один гамбургер возле его компьютера, а сама отправилась есть вместе с детьми на кухню. Они оба были настолько уставшими, что едва смогли осилить свою картошку фри.

Калле расплакался, прежде чем заснул.

– Папа когда-нибудь вернется домой?

– Мы занимаемся этим, – сказала Анника и погладила его по волосам. – Как только мне что-то будет известно, я первому расскажу тебе.

– Он умрет в Африке?

Анника поцеловала сына в лоб.

– Я не знаю. Люди, захватившие папу в плен, хотят получить деньги за его освобождение, и у нас есть немного в банке, поэтому я собираюсь заплатить как можно быстрее. Что ты думаешь об этом?

Мальчик отвернулся от нее.

– Лампу оставить зажженной?

Он кивнул не поворачиваясь.


– Гамбургер был просто отвратительный, – сообщил Халениус, выйдя из спальни с мусором, засунутым в бумажный пакет.

– Неужели? – сказала Анника. – Случилось что-нибудь?

– Да, есть новости, – ответил статс-секретарь.

– Разговаривайте потише! – крикнул Калле из детской комнаты.

Они пошли в спальню и закрыли за собой дверь. Халениус расположился на своем обычном месте (в офисном кресле), а Анника открыла окно с целью немного проветрить комнату, а потом забралась на кровать и подогнула под себя ноги. Снаружи накрапывал нудный зимний дождь, отчего город становился более серым, а темнота непрогляднее. Халениус выглядел усталым. Волосы торчали во все стороны, а рубашка была наполовину расстегнута.

– Удалось идентифицировать мужчину в тюрбане, – сообщил он. – Грегуар Макуза, тутси, родился в Кигали в Руанде. Ты не ошиблась, он достаточно хорошо образован, изучал биохимию в университете Найроби. Благодаря чему его и опознали.

Анника несколько мгновений жевала нижнюю губу.

– И что дальше?

– Результат деятельности англичан, но их сведения достаточно скудные, пусть и позволяют сделать ряд выводов, отчего возникает еще больше вопросов…

– Геноцид в Руанде, – сказала Анника. – Где он был тогда? Как там его зовут, Грегориус?..

– Грегуар Макуза, – подсказал Халениус и кивнул. – Точно. Подросток-тутси в Кигали в 1994-м…

– Если сейчас он находился там, – сказала Анника, – он, пожалуй, уже жил в Кении.

– Правильно.

Анника поежилась, поднялась с кровати, пошла и закрыла окно.

– Биохимик, – сказала она. – Что заставило его стать похитителем?

Она села на стул.

– Он так и не закончил, – сообщил Халениус. – По какой-то причине бросил учебу, когда ему оставался только один семестр. Особо звезд с неба не хватал, но имел хорошие оценки и отзывы. В будущем мог стать ученым в фармацевтической промышленности.

Анника поднялась и подошла к компьютеру Халениуса.

– Покажи мне его, – попросила она.

Халениус занялся поисками нужного файла, кликая по различным посланиям и папкам. Анника стояла у него за спиной и изучала его шевелюру. Кое-где уже пробивалась седина, и она обнаружила несколько совершенно белых волосков. Его плечи были действительно огромными, широкими и мускулистыми, ей стало интересно, не занимается ли он, случайно, штангой. Анника сжала руки в кулаки, чтобы подавить внезапно возникшее желание прикоснуться к ним, почувствовать, на самом ли деле они такие твердые, какими казались сквозь ткань рубашки.

– Здесь, – сказал статс-секретарь и запустил воспроизведение фильма.

Анника подтянула к себе стул и села рядом с ним.

Видео оказалось первым из двух, выложенных в Сети. Лицо мужчины появилось на экране, нечеткое изображение немного дрожало. Халениус поставил его на паузу.

– Родился в начале 1980-х, – сказал он.

– Где-то тридцать сейчас, – констатировала Анника.

– Возможно, старше, – сказал Халениус и скосил глаза, внимательно изучая картинку.

– Или моложе, – предположила Анника.

Они какое-то время молча рассматривали грубые черты мужчины на экране.

– Тутси, – нарушила тишину Анника. – Вторая народность называется хуту, не так ли? В чем, собственно, отличие между ними?

– Никто не знает больше, там все менялось со временем. Речь идет о классовом разделении в какой-то мере.

– И тутси были привилегированными?

– Бельгийцы, получившие Руанду в качестве протектората в 1916 году, усилили различия между обеими народностями, введя паспорта с «расовой принадлежностью» и дав тутси лучшую работу и более высокий статус.

Анника нажала воспроизведение, и высокий голос зазвучал снова.

«Фикх Джихад» взял в заложники семь делегатов ЕС в качестве наказания за зло и высокомерие западного мира…»

Она закрыла глаза. Без английского перевода звучавшие сейчас слова ничего для нее не значили. Они напоминали песню на языке банту, которую ей вряд ли еще когда-либо было суждено услышать в жизни, оду о преступлении, которое могло преследовать ее вечно. «Аллах Акбар», – закончилась песня, а потом воцарилась тишина.

– Последнее не на киньяруанда, а по-арабски, – объяснил Халениус.

– Аллах велик, – сказала Анника.

– Собственно, «величайший» или «самый великий». Первая фраза всех исламских молитв, введенная самим пророком Мухаммадом.

Анника прищурилась на черный экран.

– Руандийцы ведь не мусульмане?

Халениус немного отъехал на кресле от стола и почесал голову.

– Их было мало до геноцида, но христианские лидеры собственноручно изменили ситуацию. Множество священников, монахов и монахинь принимали участие в убийствах тутси, тогда как мусульмане защищали их.

– Хотя их же крестили? – сказала Анника.

– Определенную часть, но это особо не помогло возродить доверие к христианству. Люди стали массово переходить в ислам, сегодня примерно пятьдесят процентов населения Руанды мусульмане.

– Отмотай фильм немного назад, – попросила Анника.

– Я фактически не знаю, как это делается… – признался Халениус.

Анника потянулась вперед и взяла у него мышь. С ее помощью она передвинула квадратик на пару секунд от конца, туда, где мужчина в тюрбане таращился в камеру маленькими бесстрастными глазами.

Действительно ли она видела зло перед собой? В чистом виде, без прикрас? Орудие власти и подчинения, которое домашние тираны, и диктаторы, и террористы использовали с одинаковой для всех маньяков уверенностью в собственном праве распоряжаться чужими жизнями: «Ты сделаешь, как я говорю, иначе я убью тебя». Или речь шла о чем-то ином, апатии, скуке, желании заниматься хоть чем-то за неимением другого? Как в случае Усамы бен Ладена, худого как мощи сына саудовского богача, хоть немного воспрянувшего духом, когда выиграл борьбу с Советским Союзом в горах Афганистана, когда война уже подходила к концу, стал военным героем, толком не понюхав пороха, и поэтому ему пришлось искать для себя нечто новое, в чем он преуспел, начав абсолютно самостоятельно войну против врага, о котором он знал не слишком много, окрестив его «Великим Сатаной». Или других молодых людей без цели и смысла жизни, в один прекрасный день получавших стимул вставать по утрам, когда у них, например, появлялась возможность сражаться за Бога, которого они сами себе придумывали.

– Этот фильм также выложили на сервере в Могадишо?

– Нет, – ответил Халениус. – Он появился из Кисмайо, сомалийского города, расположенного на побережье Индийского океана. Этот город находится в двухстах – двухстах пятидесяти километрах от Либоя.

– Так в чем разница? Что это означает чисто практически? Похитители находились в разных местах, выкладывая фильмы? Или они могут управлять подобным на расстоянии? Что они используют в качестве средства связи – спутниковые телефоны, или мобильники, или какой-то беспроводной Интернет?

Халениус почесал голову снова.

– Мне объясняли это дело, но я, честно говоря, не в состоянии воспроизвести…

Анника не смогла сдержать улыбку.

– Попробуй своими словами.

– Нельзя даже приблизительно локализировать местоположение похитителей, исходя из того, какие серверы они использовали. Их разговоры также не удалось отследить, по крайней мере согласно полученным мною данным. Честно говоря, я не верю, что янки рассказали все известное им, у них есть привычка придерживать информацию…

Халениус прервался, поскольку кто-то начал неистово звонить в дверь. Анника рукой смахнула волосы со лба.

– Начинается кино, – сказала она.

Халениус вопросительно посмотрел на нее.

Анника вышла в прихожую. Звонок надрывался не переставая. Столь бесцеремонно и назойливо в половине одиннадцатого воскресного вечера могли вести себя только две категории людей: занимающиеся опросами общественного мнения репортеры с телевидения или журналисты вечерней газеты, и она сильно сомневалась, что кто-то из первых решил потревожить ее именно сегодня. Звонок не унимался. Она скосилась в направлении детской комнаты, Калле и Эллен могли проснуться в любую минуту. А потом сделала глубокий вдох, отперла дверь и шагнула на лестничную площадку. Фотовспышка ударила ей по глазам и на мгновение лишила зрения.

– Анника Бенгтзон, – сказал Боссе, – мы просто хотели дать тебе шанс прокомментировать статью в завтрашнем номере, которая касается…

– Будь ты проклят, Боссе! – буркнула она. – Кончай полоскать мне мозги. Тебя меньше всего интересует мой комментарий, вам нужна моя свежая фотография, как я выгляжу убитая горем.

Она повернулась к фотографу, прятавшемуся за своей аппаратурой.

– Я была достаточно несчастна? – спросила она.

– Ах, – ответил он, – может, сделаем еще одну попытку?

Она посмотрела на Боссе, чувствуя себя на удивление спокойной, тогда как у него, казалось, челюсти свело от напряжения.

– У меня нет желания вообще ничего комментировать, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты и твоя газета оставили меня в покое. Свобода слова дает мне право высказывать собственное мнение, но также и право отказаться это делать. Все правильно?

Она развернулась, собираясь вернуться в квартиру. Вспышка сверкнула у нее за спиной.

– Журналисты обязаны все выяснять, – бросил Боссе возмущенно.

Она остановилась, оглянулась через плечо и получила еще одну вспышку в лицо.

– Журналисты единственные сегодня, кто может безнаказанно преследовать и третировать других людей. Наверное, вы ведь будете снимать меня тайком тоже? Это запрещено для полиции и всех прочих, но только не для тебя.

Боссе заморгал, сбитый с толку.

«Сейчас я подкинула ему идею, – подумала она. – Неужели так никогда и не научусь держать язык за зубами?»

Она вошла в квартиру и закрыла дверь за собой.

Халениус шагнул в прихожую с бледным как снег лицом. Анника почувствовала, как кровь отхлынула у нее от головы и устремилась вниз, в ноги.

– Что? – спросила она и обессиленно привалилась к стене. – Что?!

– Англичанка, – сказал он. – Катерина Уилсон. Ее на шли мертвой около лагеря беженцев в Дадаабе.

Сердце Анники бухало, как большой барабан, не по этому ли поводу Боссе хотел получить ее комментарий?

– Как?..

Халениус закрыл лицо руками, потом позволил им упасть вдоль тела.

– Ее выпотрошили. Как рыбу.


Ночью любые звуки казались гораздо громче, чем днем. Они эхом отдавались от обшитых железом стен, приобретая самые разнообразные новые оттенки. Костер охранников своим грохотом не уступал водопаду, складки их одежды скрежетали, а от их шагов дрожала земля. Я лихорадочно искал угол, где мог бы спрятаться от всего этого, отыскать место, куда не долетали бы окружавшие хижину шумы, шорохи и разговоры. Они связали мне руки и ноги снова, но я все равно старался хоть как-то двигаться, катиться или ползти, однако звуки охотились за мной, преследовали меня, я не мог найти от них спасения. В конце концов, изможденный, я приземлился на темное пятно, где умер датчанин, зловоние экскрементов окружило меня, но тише не стало и здесь, пусть расстояние и увеличилось. Я же находился сейчас дальше всего от закрытого стальным листом отверстия в стене, от других хижин маниатты, от крови, которую сразу же впитала земля и которая мгновенно стала коричневой и свернулась.

Земля здесь на ощупь казалась твердой как камень, но не имела с камнем ничего общего, поскольку она жила и пожирала все, что попадало на нее, кровь, и мочу, и рвотные массы. Она глотала их и прятала в себе, не делая ничему исключения, хранила все в своих недрах и превращала в яд и желчь. Они попытались заставить меня есть, но я швырнул еду на землю. Они не принудят меня больше ничего делать. Ничего. Ничего. Я вернул еду и воду земле, в ее вонючее чрево, и никогда больше не прикоснусь к их дерьму, к их подлостям. Ее глаза неотступно преследовали меня, остекленевшие от боли, но все равно полные презрения и осуждения. Они смотрели на меня из каждого угла.

А звуки были такими громкими, и я не мог найти спасения от них.

День 6

Понедельник 28 ноября

Анника стояла в прихожей, когда зазвонил стационарный телефон. Она замерла с рукой на дверной ручке и прислушалась в направлении спальни.

– Мы разве никуда не идем, мама?

Она почувствовала, как дети перестали суетиться около ее ног, они уже начали потеть в своей уличной одежде. Почему он всегда ждал так долго, прежде чем ответить?

Второй сигнал.

– Да нет, идем, конечно, совсем скоро…

Может, речь шла о какой-то хорошо отработанной стратегии ведения переговоров с похитителями: подождать по меньшей мере до третьего сигнала и только потом поднимать трубку, тогда сумма выкупа уменьшится и события пойдут быстрее?

– Нам же в бассейн сегодня, мама, разве не надо взять с собой купальные принадлежности?

Черт. Тренировка по плаванию. Она отпустила дверную ручку.

И тогда он прозвучал, третий звонок.

– Само собой, – сказала она и поспешила назад в детскую комнату, разворошила белье в гардеробе Эллен и нашла купальник среди чулок.

Четвертый сигнал. Халениус ответил. Анника замерла посередине комнаты и вся обратилась в слух.

Она плохо спала ночью, что было непривычно и не прошло для нее даром. Она просыпалась несколько раз, ходила к детям, сидела неподвижно в темноте и прислушивалась к их дыханию, потом еще, примостившись у окна в гостиной, пыталась найти на небе известные всем звезды и созвездия. Но без успеха. Усталость волнами накатывала на нее, затуманивая сознание.

– Можно я возьму этот мешок, мама?

Дочь нашла пластиковый пакет из «Консум Родхусета». Она стояла потная и до ужаса деловая перед ней, маленький педант в плане времени, ненавидевшая опаздывать. Калле нетерпеливо пинал ногой двери лифта на лестничной площадке.

– Конечно, – ответила Анника и сунула в мешок купальник и первое попавшееся под руку полотенце из ванной, лелея надежду, что оно не испачкано менструальной кровью и что на дне пластикового мешка не было никаких липких остатков еды.

Халениус тихо говорил по-английски по телефону, когда она покидала квартиру.

На улице ее встретил ужасно унылый и серый день. Снег на тротуарах спрессовался в лед, но большинство владельцев магазинов на Хантверкаргатан по собственной инициативе удалили его и кое-где посыпали песком, что сделало пешие прогулки чуть менее опасными для жизни.

– У нас география сегодня, – сообщил Калле. – Ты знаешь, что Стокгольм находится на пятьдесят девятом градусе северной широты и восемнадцатом восточной долготы?

– Все правильно, – подтвердила Анника. – На одной параллели с Аляской. А почему тогда климат лучше здесь?

– Гольфстрим! – сказал мальчик и прыгнул обеими ногами в снежное месиво.

Либой располагался на нулевой широте. Там обещали 38 градусов сегодня, это Анника посмотрела в Интернете во время бессонной ночи.

Анника крепко держала детей за руки, когда переходила улицы. Их путь все время лежал вверх, а навстречу дул сильный ветер. Когда они подошли к школьной калитке, она присела и притянула детей к себе. Смущенный Калле попробовал сопротивляться, но она крепко держала его.

– Если кто-то спросит о папе, вы не обязаны отвечать, – сказала она. – Если захотите рассказать, можете, конечно, это сделать, но вовсе не обязательно. О’кей?

Калле освободился от нее, но Эллен заключила в объятия. Анника вытянула шею, чтобы не потерять детей из вида, когда они протискивались в здание школы вместе с другими детьми, но перед самой дверью оба затерялись среди леса из вязаных шапочек и рюкзаков. Взгляды других родителей не задерживались на ней, задевали вскользь, словно ветер.

Она бегом вернулась назад на Агнегатан. Лифт был занят, поэтому ей пришлось воспользоваться лестницей, и она вошла в квартиру, судорожно хватая ртом воздух. Халениус сидел у письменного стола в спальне, с наушником в ухе и смотрел куда-то вдаль. Когда Анника вошла в комнату, он кликнул по экрану, вытащил провод из уха и повернулся к ней. Она, тяжело дыша, опустилась на кровать и впилась взглядом в его серьезное лицо.

– Они готовы уменьшить сумму выкупа, – сообщил Халениус. – А это уже определенно прорыв.

Анника закрыла глаза.

– Он жив?

– Они не дали никакого proof of life.

Она завалилась назад и приземлилась спиной на подушки. Потолок парил над ней, серый от проникавшего снаружи света. Было просто замечательно лежать так, болтая ногами на краю постели, и слушать дыхание своего дома.

Когда они занимались любовью в последний раз? Само собой, все ведь происходило в этой кровати, авантюры в душе, на диване и на кухонном столе принадлежали далекому прошлому.

– Ты должна разузнать, как можно переправить приличную денежную сумму в банк Найроби, – сказал Халениус. – И я думаю, тебе надо сделать это сегодня.

Она слегка приподняла голову и вопросительно посмотрела на него.

– Немецкий, румынский и испанский переговорщики говорят, что они близки к соглашению. Все быстро пошло вперед, но не абсурдно быстро.

Анника села снова.

– Обычно это занимает от шести до шестидесяти дней, – повторила она его собственные слова.

Халениус посмотрел на нее, словно было важно, что она услышала сказанное им когда-то и запомнила.

– Суммы во всех других случаях находятся в окрестностях миллиона долларов, – сообщил он. – Нам, конечно, не удастся опуститься ниже.

– По-твоему, это мужчина с видео? Кто звонит и ведет переговоры?

– Янки проанализировали голоса каким-то цифровым способом. По их мнению, они совпадают.

– И какую технику они используют?

Халениус приподнял брови.

– Ты меня об этом спрашиваешь?

– Почему он тогда не говорит по-английски в фильмах?

Халениус поднялся и отошел к оконной нише, где поместил небольшой лазерный принтер.

– Разговор получился достаточно коротким, – сказал он. – Девять с половиной минут. Я перевел и распечатал его. Хочешь почитать?

Халениус протянул ей распечатку на двух неполных листах формата А4. Она покачала головой. Он положил бумаги на письменный стол и сел на свое место снова.

Анника смотрела в окно поверх верхушек деревьев.

– Англичанка мертва, – сказала она. – Француз мертв. Румын, испанец и немка ведут переговоры, подобно нам. Но был ведь еще один, датчанин?

– Датчане ведут переговоры, они находятся на той же самой стадии, что и мы.

Халениус выглядел подавленным сегодня, более уставшим, чем обычно. Ему удалось провести слишком мало часов дома этой ночью, и сейчас, кроме того, приходилось спать одному. Его подруга ведь уехала в Южную Африку. Пожалуй, ему стоило труда заснуть, когда она не лежала рядом. Наверное, он переместился на ее половину кровати и на время присвоил одеяло и подушки, хранившие ее запахи и отдельные волоски со всех частей тела. Скорее всего, они занимались любовью каждую ночь или, пожалуй, по утрам. Возможно, его физическое состояние оставляло желать лучшего, если он не получал свою порцию любви перед началом дня.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Халениус удивленно посмотрел на нее.

– Хорошо, – ответил он. – Просто хорошо. А ты сама?

У нее появилось ощущение, что кровать качается под ней.

– Банк открылся, – сказала она, пошла в гостиную и упаковала видеокамеру и треногу.

✽✽✽

Она не записалась на консультацию заранее, из-за чего дамочка из отдела обслуживания клиентов Хандельсбанка нахмурила брови при ее появлении. Аннике пришлось стоять и ждать, пока та прогулялась по сотрудникам с целью выяснить, не сжалится ли кто-нибудь над ней, хотя ей вряд ли стоило большого труда решить данную задачу, поскольку Анника оказалась единственным клиентом в зале. Она потрогала свою видеокамеру и снова обратила внимание на то, как осторожно двигались все сотрудники, как тускло поблескивали их драгоценности и как сразу же бросались в глаза все недостатки: складки со стороны спины на рубашках, спущенные петли на чулках. Мужчины с усталыми глазами, обслуживавшего ее в последний раз, нигде не было видно. Ее вопросы, пожалуй, настолько достали его, что он слег с тяжелым недугом. Пожалуй, впал в глубокую депрессию из-за того, с каким нежеланием она реагировала на все его предложения.

У Анники болели ноги от усталости, она топталась на месте, пытаясь избавиться от неприятного ощущения.

Взявшая на себя заботу о ней женщина появилась снова и жестом подозвала ее к себе. А потом ей пришлось прошествовать через все помещение, чтобы добраться до угла, где сидел другой усталый мужчина в очках в металлической оправе за не слишком хорошо прибранным столом. Он был моложе своего коллеги, с которым она общалась в пятницу.

– Не обращай на это внимания, – сказала Анника и установила треногу рядом со стулом для посетителей. Она закрепила на ней камеру, направила ее на ошарашенного банковского служащего и включила запись.

– Ну? – спросил он. – И в чем дело?

Анника села напротив него.

– Я просто хочу быть уверена, что ничего не забуду, – сказала она. – У тебя же нет возражений, не так ли?

Мужчина бесстрастно посмотрел на нее.

– Не разрешается делать звуко– и видеозапись здесь, внутри, ни при каких условиях. Убери ее. О’кей?

Анника вздохнула, поднялась снова, демонтировала камеру с треноги и убрала ее в свою сумку.

– Мне, пожалуй, придется отправить деньги в Найроби, – сказала она. – Я хотела бы знать, как это происходит?

– В Найроби? В Кении?

– А разве есть где-то еще?

Анника наклонилась вперед к очкарику и понизила голос:

– Либо я закрываю мой счет в Хандельсбанке, либо ты отвечаешь на мои вопросы. О’кей?

Мужчина сделал глубокий вдох и кликнул по экрану компьютера.

– В любом случае мне придется спрашивать, – сказал он. – В зависимости от размера суммы все данные должны пойти в шведский налоговый департамент. Тогда заполняется код, соответствующий типу платежа, который ты собираешься делать, например импорт чего-то. Если он не указан, платеж сделать невозможно. С этим кодом потом данные автоматически поступают к налоговикам при осуществлении платежа…

Она откинулась на спинку стула, внезапно почувствовав себя совершенно измотанной.

– Расскажи просто, как все происходит, – попросила она.

– Тебе необходим IBAN-номер или SWIFT-адрес банка, куда должны прийти деньги, и счет, конечно.

– Счет? Банка в Найроби?

– Ты, естественно, можешь отправить деньги, кому хочешь, при условии, что код заполняется правильно. Деньги посылаются как заграничный платеж. Обычная транзакция занимает три дня и стоит сто пятьдесят – двести крон. Срочная – один день, но она дороже.

– Сколько я могу послать?

Он улыбнулся кисло.

– Все зависит, естественно, от того, какими средствами ты располагаешь.

Она наклонилась вперед снова и положила свое водительское удостоверение перед носом банковского служащего.

– Я хочу перевести деньги в Найроби, но у меня нет счета ни в одном из тамошних банков. И в Найроби я хочу иметь доступ к ним сразу же, в американской валюте, мелкими купюрами.

Мужчина набрал ее персональный код на своем компьютере и моргнул глазами несколько раз, вероятно не готовый увидеть такую сумму. Деньги Шюмана пришли туда утром, а значит, там сейчас находилось почти девять с половиной миллионов крон.

– И ты хочешь послать их в Кению? Всю сумму?

– Сколько это будет в долларах? – спросила она.

– Американских? Девять миллионов четыреста пятьдесят две тысячи восемьсот девяносто шведских крон, включая начисленные проценты…

Он забарабанил по клавиатуре.

– Один миллион четыреста девяносто четыре тысячи триста четырнадцать долларов и восемьдесят центов. Если ты будешь покупать доллары по сегодняшнему курсу, шесть крон и тридцать три эре.

Почти полтора миллиона. У нее закружилась голова.

– Но если у меня нет никакого банковского счета в Кении, как я заберу деньги там? А вы не можете переслать их в какое-то другое место, в офис Western Union, например?

– Нельзя отправить деньги из Хандельсбанка в Western Union в Кении. Если тебе надо отправить деньги им, ты должна использовать одного из их доверенных лиц, но для сумм подобного размера это далеко не лучший вариант. Тебе придется посылать семьдесят пять тысяч крон зараз, самое большее дважды в день…

Она вцепилась руками в письменный стол, чтобы не упасть.

– Значит, мне необходимо иметь счет, – сказала она. – В банке в Найроби.

Он бесстрастно смотрел на нее.

– Я могу взять их с собой? – спросила она. – В сумке?

– Одна долларовая купюра весит один грамм независимо от номинала. Миллион банкнотами по двадцать долларов, следовательно, потянет пятьдесят килограммов.

Он все посчитал в уме, впечатляет.

– И ты не сможешь вывезти так много денег из ЕС, не уведомив таможенные органы, – сказал банковский служащий. – Тебе понадобится заполнить особый бланк ЕС, где ты укажешь цель вывоза, кто является владельцем денег и кто вывозит их, откуда они пришли, о какой валюте и купюрах какого достоинства идет речь…

– Пятьдесят килограммов, – сказала Анника. – Это будет трудно взять с собой как ручную кладь.

Когда она летела в последний раз, мужчина на регистрации был непреклонен как скала и позволил ей взять с собой в кабину только шесть килограммов груза. Но в конечном счете ей разрешили достать роман Джонатана Франзена из сумки и сунуть его в карман, и тогда все прошло хорошо.

– Я не рекомендовал бы сдавать их в багаж, – сказал очкарик. – Вещи просвечивают. Однако есть другой способ.

Анника наклонилась вперед.

– Cash card, – сказал он громко, почти презрительно. – То же самое, что и предоплатная карта для мобильного телефона, хотя для денег.

Ей показалось, что сидевшая рядом с ними работница банка скосилась на них.

– Как телефонная карта, – повторил он, – с номером, но без какого-либо владельца. Ты кладешь деньги на счет карты и можешь снять их где угодно в мире в обычном банкомате.

– Банкомате?

– Да, – подтвердил он, – приходится повторять операцию неоднократно. Теневые фигуры, предпочитающие данную услугу, обычно имеют в своем распоряжении целый штат людей, которые бродят кругом и за сотни подходов добывают нужную сумму, но если ты не хочешь, чтобы тебя фиксировали банковские камеры, то эта альтернатива…

Теневая личность, неужели она стала такой? Оказалась среди полумифических фигур, ходящих по краю действительности и пытающихся подражать настоящим людям и их жизням? Настоящим, реальным людям, работающим в этом банке, например, которые приобретали себе наряды и драгоценности и наверняка ужинали с хорошими друзьями и пили дорогое красное вино?

Она поднялась, шатаясь, взялась за треногу, чтобы восстановить равновесие, потом собрала ее и повесила свою сумку через плечо.

– Спасибо от всего сердца, – сказала она, – я получила массу полезной информации.

Она чувствовала, как взгляд очкарика жег ей спину, когда ковыляла к выходу. Где-то по пути тренога случайно задела кофейную чашку, и та упала на пол, но Анника сделала вид, что не заметила этого.


Шюман сложил последнюю за утро газету и откинулся на спинку офисного стула. Тот заскрипел подозрительно, но это было в порядке вещей.

Он посмотрел на приличную гору макулатуры перед собой, все те издания, которые он штудировал каждый день из года в год, летом и зимой, в будни и в выходные, трудясь в поте лица или находясь в отпуске. С годами он делал это все с большей скоростью, но с все меньшей эффективностью, что ему приходилось признать. И не читал столь же внимательно больше. Честно говоря, зачастую только пробегал глазами, особенно утренние газеты.

Сегодня у него были все основания остаться довольным результатом.

Их серийного убийцу сейчас «подняли на щит» все средства массовой информации страны, пусть они и представляли его более или менее гипотетически в зависимости от свойственного им подхода. В любом случае полиция объединила расследования, что уже само по себе давало главному редактору повод для радости. Он не обманул своего читателя и на сей раз.

История с похищением уже близилась к завершению. То, что похитители выступили снова и сказали еще что-то непонятное на киньяруанда, естественно, было новостью, но не того разряда, чтобы из-за нее опрокидывать газетные киоски. «Конкурент» дополнил информацию об их очередном видеоролике достаточно жуткой фотографией Анники Бенгтзон, которая с полуоткрытым ртом и растрепанными волосами таращилась широко раскрытыми глазами в объектив камеры перед дверью своей квартиры. Она якобы сказала: «У меня нет никаких комментариев».

Ужасно информативно, конечно. Подлинный триумф в области журналистских расследований.

Шюман вздохнул.

Хотя в свежих изданиях хватало и других, пусть не сенсационных, но интересных материалов. Его лично глубоко затронула история о старике, пролежавшем мертвым в своей квартире несколько лет, – никто не обратил внимания на его отсутствие. Беднягу обнаружили, только когда понадобилось установить скоростной Интернет в доме, где он жил. Входная дверь оказалась незапертой, монтажники перешагнули через гору почты и нашли мужчину на полу в ванной.

Еда в холодильнике, штампы на письмах в прихожей и зашедший очень далеко процесс разложения тела позволили полиции сделать вывод, что он умер по меньшей мере три года назад. Пенсия приходила ему на счет, оттуда же автоматом оплачивались его счета. И никто не хватился его, ни соседи, ни сын, ни бывшие товарищи по работе. Полиция не подозревала никакого преступления.

«Незапертая дверь в течение трех лет, – подумал Шюман. – Он оказался даже недостойным того, чтобы его ограбили».

В его стеклянную дверь постучали, и он поднял глаза.

Берит Хамрин и Патрик Нильссон стояли снаружи и выглядели далеко не радостными. Это не предвещало ничего хорошего. Он жестом пригласил их войти, и они расположились перед его письменным столом с какими-то бумагами, распечатками и пометками в руках.

– Нам необходим совет по одному вопросу, – сообщила Берит.

– Все теперь усложнится, – сказал Патрик.

Шюман показал на стулья для посетителей.

– Умопомрачительный ремонт, затеянный министром финансов в его шикарной квартире по-черному, с использованием незаконной рабочей силы, – уточнила Берит. – Это хорошее дело, если все сходится, но есть проблемы по ключевым моментам.

Патрик скрестил руки на груди. Шюман кивнул ей продолжать.

– Во-первых, – сказала Берит. – Сам министр не устраивал никакого ремонта, этим занималась консалтинговая фирма, совладельцем которой он являлся.

– Не играет ведь никакой роли, – заметил Патрик.

Берит проигнорировала его слова.

– Во-вторых, речь шла вовсе не о шикарной квартире, а об офисе для пяти сотрудников сего предприятия.

– И?.. – буркнул Патрик.

– В-третьих, это никакой не умопомрачительный ремонт, а замена стояков, проводимая во всем доме. Сразу в тридцати семи офисах поменяли канализационные трубы.

– Это просто детали, – проворчал Патрик.

– В-четвертых, у консалтинговой фирмы был заключен контракт с подрядчиком, и ему заплатили в официальном порядке. А тот, в свою очередь, нанял субподрядчика для небольших строительных работ и сам тоже расплатился официально. Субподрядчика проверяли, к нему нет претензий со стороны профсоюза, союза строителей и налогового департамента.

– Все зависит от того, как преподнести, – сказал Патрик.

Берит положила свой блокнот на колено.

– Нет, Патрик, – возразила она. – Это нонсенс.

– Но mediatime.se взяли ведь интервью у парня, который утверждает, что получил зарплату по-черному, когда работал в шикарной квартире министра!

Шюман взялся рукой за лоб.

– Mediatime.se! Черт, Патрик, мы ведь уже беседовали с тобой о всяких таких бульварных сайтах…

– Если сейчас источник mediatime.se говорит правду, здесь есть о чем писать, – сказала Берит. – Как так получается, что людей заставляют работать за рамками системы социальной защищенности, пусть всем вовлеченным в процесс подрядчикам платят официально? Кто зарабатывает на этом? И кто эти вкалывающие за наличку рабочие? Шведы? И получают ли они в таком случае пособие по безработице одновременно? Или незаконные мигранты, которые живут в подвалах и пашут не разгибаясь за рабскую зарплату?

Патрик неистово грыз свою шариковую ручку.

– Как сей господин может руководить консалтинговой фирмой, будучи одновременно высокопоставленным госслужащим? – сказал он потом. – Как такое происходит? В результате должен ведь постоянно возникать конфликт интересов. Мы могли бы проверить, не подкидывал ли он работу из министерства своему собственному предприятию. Здесь есть почва для скандала, если только мы копнем достаточно глубоко…

У Берит был совершенно пустой взгляд.

– Ремонт выполнялся семь лет назад, то есть за три года до того, как Янссон стал министром. Он продал свою долю в фирме ради нынешнего поста.

– Но он, пожалуй, все еще покровительствует им? Подкидывает работу старым друзьям…

Шюман поднял руку и наклонился вперед над письменным столом.

– Патрик, – сказал он. – Нам надо оставить эту тему. Нет никакой истории о сногсшибательном ремонте Янссона. Зато сделать серию статей о махинациях в строительной индустрии – не такая уж глупая идея. Сколько жульничают с налоговыми скидками на ремонт жилья, например?

Патрик швырнул испачканную слюной ручку на письменный стол Шюмана и поднялся. Стул въехал в стену позади него. Он покинул стеклянный закуток главного редактора не произнеся ни слова.

– Не всякая действительность подходит для таблоидного формата, – заметила Берит. – Ты всерьез говорил о серии статей о строительной индустрии?

Шюман почесал лицо.

– Это хорошая идея, конечно, – сказал он, – но у нас нет ресурсов для воплощения ее в жизнь.

Берит встала.

– Я пойду и посмотрю, не нашел ли он еще кого-нибудь страдающего синдромом чужой руки, – сказала она и покинула офис шефа.

Шюман сидел на своем месте и смотрел им вслед.

Если его жена оставит этот мир раньше его, есть ли опасность, что он пролежит в своей ванне мертвым три года, прежде чем кто-то найдет его? Какой-нибудь старый товарищ по работе, пожалуй…


Анника избавилась от треноги и бросила сумку с видеокамерой на диван в гостиной. На улице стало чуточку светлее, порой сквозь серые облака даже проглядывало солнце. Она на цыпочках прошла в спальню.

Халениус спал на ее кровати. Он лежал на боку, подтянув под себя колено и засунув руки под одну из декоративных подушек. И дышал беззвучно и ровно.

Он открыл глаза и удивленно уставился на нее.

– Уже вернулась, – сказал он и сел.

И почесал голову, у него на рубашке была не застегнута одна пуговица.

– Есть единственный способ переправить туда деньги, – сообщила Анника. – Зарубежный платеж на счет в Найроби. Все другие варианты никуда не годятся.

Халениус поднялся, немного покачиваясь.

– Хорошо, – сказал он и вышел из комнаты. – Тогда мы это устроим.

Анника села на кровать и слышала, как он вошел в ванную и поднял крышку унитаза. Звук его струи был слишком явным, вероятно, он оставил дверь открытой. На полу около кровати валялась кипа газет, наверное, он читал лежа, пока не заснул. Вода из смывного бачка зашумела раньше, чем в раковине, значит, он потом вымыл руки.

Его волосы были более или менее в порядке, когда он вернулся, вероятно, причесал их перед зеркалом, хотя прореха в рубашке осталась, пуговица явно оторвалась.

– И каким образом? – спросила Анника. – У меня же нет счета ни в одном из кенийских банков.

Он сел рядом с ней на кровать, а не в офисное кресло.

– Наверное, тебе придется поехать туда и открыть его, или мы найдем кого-нибудь, кому ты сможешь переслать деньги.

Анника изучала его лицо. Его голубые как небо глаза имели красную окантовку.

– Ты знаешь кого-то, – констатировала она. – Думаешь о ком-то.

– Фрида Арокодаре, – ответил он. – Она делила с Энжи комнату, когда они учились в университете. Нигерийка, работает в ООН в Найроби.

У него были самые голубые глаза, какие она когда-либо видела, чуть ли не светящиеся. Откуда краснота вокруг них? Он плакал? С чего бы это? Или, пожалуй, причина в аллергии? В таком случае на что? Она протянула руку и коснулась его щеки. Халениус напрягся, его реакция передалась матрасу под ней. Она убрала руку.

– Неужели мы действительно можем сделать это?

Он посмотрел на нее.

– Что? – спросил тихо.

Анника открыла рот, но оставила вопрос Халениуса без ответа. Вовсе не потому, что не знала, как ответить на него, она прекрасно знала, чего именно они не могли позволить себе, чувствовала это всем своим телом и наиболее интимными его частями, знала совершенно точно.

«О нет, – подумала она. – О нет, неужели так бывает?»

Халениус поднялся и отошел к компьютеру, и Аннике показалось, что одной рукой он специально прикрывал промежность.

– Грегуар Макуза написал полемическую статью в «Дейли нэшнл» пять лет назад. Когда еще числился в университете. И в ней он резко критиковал «Фронтекс», то, как несколько стран, учитывая лишь собственные интересы, превратили закрытые границы во что-то вроде всеобъемлющего предписания сверху вниз, лицемерие расцвело пышным цветом, ведь уровень эксплуатации нелегальных мигрантов в Западной Европе не знает аналогов во всей мировой истории…

– «Дейли нэшнл»?

– Восточноафриканская газета. И надо признать, его статья дает повод для размышления. Приведенные им аргументы разделяют многие критики «Фронтекса» сегодня. В будущем он смог бы преуспеть как полемист, если бы пошел по этой дороге.

Халениус сел в офисное кресло и отъехал на нем назад так, что оказался у порога.

– Взамен он выбрал стать новым бен Ладеном, – сказала Анника, потянулась к куче газет и выловила оттуда последний номер «Конкурента». Первую полосу украшала картинка из видеоролика, где мужчина в тюрбане пялился прямо в камеру.

– Твое сравнение несколько хромает, – заметил Халениус. – Бен Ладен происходил из ужасно богатого семейства. Семейство же Грегуара Макузи принадлежало к тутси, хотя, похоже, не занимало высокого положения в обществе. Его отец учительствовал в деревенской школе, а мать вела домашнее хозяйство. Он был самым младшим из четырех детей, его родители и два брата исчезли в связи с геноцидом. Они, вероятно, лежат в какой-то братской могиле.

– Ты предлагаешь мне пожалеть беднягу? – спросила Анника.

Краснота на глазах Халениуса вроде начала спадать.

– Это нисколько не извиняет его, но, возможно, как-то объясняет происходящее. Он, конечно, сумасшедший, но вовсе не глуп.

Халениус протянул ей распечатки, она взяла бумаги у него осторожно и нерешительно, словно боясь обжечься.

– Здесь он перед тобой как на ладони. Ты должна воспринимать весь разговор буквально. Я общался с ним уже несколько раз, и именно так все выглядело. Мы как бы ходили по кругу.

Анника бросила взгляд на бумаги:

– Что означает «Х» и «П»?

– Халениус и Похититель. Помни, моя цель – уменьшить сумму выкупа и договориться как можно быстрее. Под занавес он внезапно уступает. Ты можешь читать отсюда.

Он показал отрезок в конце текста.


«П: Вы были в банке?

Х: Сначала мы хотели бы получить proof of life.

П: Не испытывай мое терпение. Что говорят в банке?

Х: Анника, жена Томаса, как раз сейчас там. Но откуда мы можем знать, что Томас жив?

П: Ты должен просто-напросто положиться на меня.

Х: Она пока не вернулась. Еще рано здесь, в Швеции. Но если мы не получим proof of life, то не сможем заплатить ничего совсем, ты же понимаешь…

П (кричит): Сорок миллионов долларов, или мы отрубим голову этому идиоту! (Он использовал слово «asshole».)

Х (шумно вздыхает): Ты же знаешь, она не в состоянии достать так много денег, это совершенно неприемлемо. У нее обычная работа, и она имеет двух маленьких детей и живет в съемной квартире…

П (спокойнее): У нее есть деньги от страховки после пожара.

Х: Да, все правильно. Но их же не хватит ни в коей мере. Где она возьмет остальное?

П: Ей надо поднапрячься немного.

Х: О чем ты?

П: Она же баба, как все другие? Вот пусть и использует себя по прямому назначению. Насколько она, собственно, хочет получить назад своего мужа?

Х (шумно вздыхает): Ей тридцать восемь лет. Ты видел, как она выглядит?

П (громко смеясь): Ты прав, мой друг, данный путь не принесет слишком много денег. Хорошо еще, что она имеет работу, иначе ее детям пришлось бы голодать».


Анника подняла глаза от текста и посмотрела на Халениуса:

– «Ты видел, как она выглядит»?

Он был очень серьезным.

– Я считаю тебя красивой, – сказал он. – И всегда так считал.

У нее перехватило дыхание, она снова опустила взгляд на текст.


«Х: Она действительно жаждет получить его назад. Скучает и переживает из-за его отсутствия. По моим оценкам, она целиком и полностью готова заплатить выкуп, максимально возможную для нее сумму, но она ограничена в средствах.

П (усмехается): Это не моя проблема. Вы разговаривали с полицией?

Х: Ты же знаешь, что мы не разговаривали с полицией. Я понимаю твою дилемму, но ты должен, наверное, попытаться войти в ее положение тоже. У нее нет сорока миллионов долларов. А также никакой возможности достать такую сумму.

П (раздраженно): Либо она добудет деньги, либо этот идиот умрет. Ей выбирать.

Х: Тебе виднее. Если у вас и мысли не возникает о том, чтобы снизить размер выкупа, вы не получите совсем ничего. Мы хотим прийти к какому-то решению. Разобраться со всей ситуацией. И готовы пойти вам навстречу, но вы должны смягчить требование относительно сорока миллионов.

(Тишина.)

П (очень деловито): Сколько она готова заплатить?

Х: Как я уже говорил, она женщина с обычной работой, без других доходов…

П: Сколько у нее в банке?

Х: Не так много, но она готова отдать вам все, что у нее есть. Она не была особенно успешной, если можно так сказать.

П: Неужели она не может занять?

Х: Под какие гарантии? Ты же знаешь капиталистическую банковскую систему. У нее нет ни дома, ни акций, ни шикарного автомобиля, это же обычная шведская женщина из рабочего класса. Они оба из рабочего класса…

П: Разве не может заплатить шведское правительство? Он ведь трудился на него.

Х (с усмешкой): Ну да, в качестве научного секретаря. Да будет тебе известно, шведское правительство не заботится о своих гражданах независимо от того, работают они или голосуют за него. Им ближе собственные интересы, они беспокоятся о своей власти и своих деньгах.

П: Это одинаково повсюду. Всякие подонки постоянно насилуют собственный народ.

Х: Правительствам наплевать, если их люди умирают.

П: Они мочатся на их могилы.

Х: Все правильно.

(Тишина.)

П: Сколько всего у нее? Пара миллионов?

Х: Долларов? Нет, господи, нет, значительно меньше.

П: По словам ее идиота, у нее пара миллионов.

Х: Шведских крон, да. Но это же совсем другое дело. Крона больше, чем кенийский шиллинг, но никак не доллар.

(Короткая тишина.)

П: Что это был за пожар?

Х: Благодаря которому у нее деньги? У них был маленький домик, они получили страховку, когда он сгорел. Это немного, но все, чем она располагает.

(Тишина.)

П: Мы созвонимся.

(Конец разговора.)


Анника опустила бумаги на колено и почувствовала, как ей все больше становится не по себе. Она не знала, куда смотреть. У нее создалось ощущение, словно он продавал ее, унижал, словно обманывал своего шефа, и свое правительство, и фактически всю Швецию. Он объединился с подонком, превратил ее в старую и некрасивую бабу без каких-либо средств и возможностей добыть их, в настоящего лузера, единственно способного хныкать и надеяться, что сей подонок в конечном итоге сжалится над ней, пусть это и представлялось крайне маловероятным.

– Помни цель разговора, – сказал Халениус. – Ты же знаешь, куда мы хотим прийти.

Она не могла поднять взгляд, почувствовала, как ее руки начали дрожать, мелко и лихорадочно. Бумаги упали на кучу газет. Он поднялся из своего кресла и сел рядом с ней на кровать, обнял ее за плечи и притянул к себе. Ее тело напряглось, как стальная пружина, и она с силой ударила его в бок.

– Как ты мог? – сказала Анника сдавленно и почувствовала, что не может больше контролировать себя. Слезы полились рекой, и она попыталась оттолкнуть его от себя. Но он крепко держал ее.

– Анника, – сказал он. – Анника, послушай меня, послушай…

Она уткнулась носом ему в плечо.

– Я просто лгу, – продолжил он. – Я думаю совсем не так, как говорю, ты же знаешь это. Анника, посмотри на меня…

Она залезла лицом ему под мышку, от него пахло стиральным порошком и дезодорантом.

– Это же просто стратегия, – сказал он. – Я буду говорить всякую чушь, лишь бы помочь тебе.

Она дышала открытым ртом несколько секунд.

– Почему ты показал мне распечатки? – спросила она, слова приглушила ткань его рубашки.

– Я здесь по твоему заданию. И важно, чтобы ты знала, чем я занимаюсь, что говорю. Так все звучит. Анника…

Халениус отклонился назад, и она скосилась на него, он убрал прядь волос с ее лица и улыбнулся.

– Эй, – сказал он.

Она зажмурилась и не смогла удержаться от смеха. Он отпустил ее плечи и отодвинулся в сторону, сразу же стало светло и холодно вокруг нее.

– Я ненавижу это, – сказала она.

Халениус поднялся и отошел к компьютеру, расположился перед экраном и читал. В комнате воцарилась тишина, настолько глубокая, что она скоро стала невыносимой для нее. Она взяла стопку газет с пола и поднялась.

– Я пойду и обновлю мои знания в части ситуации в мире, – сказала Анника и покинула комнату.


Убийства женщин в пригородах Стокгольма заполняли все свежие газеты, и сейчас внезапно сам ход событий стал важным в мельчайших подробностях. Убийца Линны Сендман стоял в ожидании своей жертвы за елью у тропинки позади детского сада, прочитала Анника. Он, вероятно, преследовал ее вверх по холму и орудовал ножом сзади неимоверно жестоко, фактически перерубив позвоночник в районе шейного отдела. Анника попыталась представить себе всю сцену, но не сумела. Взамен из памяти всплыли другие картинки: сапог в снегу, торчащий в небо каблук.

Сандра Эрикссон, пятидесяти четырех лет, бежала через парковочную площадку, когда на нее напали со спины и она получила удар прямо в сердце. Лезвие прошло в зазор между ребрами и попало в его верхушку. Она умерла в течение нескольких секунд, оставив сиротами четырех детей, самой младшей девочке исполнилось тринадцать лет.

Еву Нильссон Бредберг, тридцати семи лет, убили четырнадцатью ударами ножа, большинство прошло сквозь тело. Орудие убийства, следовательно, было длинным и массивным. Жертва, вероятно, пыталась забежать в многоквартирный дом, но упала, и ее зарезали сзади на улице.

Для наглядности совпадения перечислялись и в статьях, и в отведенном для фактов огороженном рамкой пространстве на их поле: орудие убийства, способ действия, близость к детскому саду или игровой площадке, а также отсутствие свидетелей в качестве важного общего момента. И из текста любой умный читатель мог понять, что сейчас охота велась за особо хитрым и хладнокровным преступником, пусть этого и не указали напрямую.

Анника взяла свой мобильный телефон, пошла в детскую комнату и закрыла за собой дверь. Она набрала прямой рабочий номер Берит, и ей сразу же ответили.

– Да будет тебе известно, – сообщила Берит на вопрос Анники о происходящем в мире, – я потратил полдня на высосанную из пальца историю из mediatime.se о том, как министр финансов сделал сногсшибательный ремонт в своей шикарной квартире по-черному, с использованием незаконной рабочей силы.

– Звучит как сенсация, – заметила Анника.

– В лучшем из миров, – буркнула Берит. – Сейчас они снова бросили меня на твоего серийного убийцу.

– Извини, – сказала Анника. – Именно поэтому я и звоню. У тебя, возможно, есть адреса, по которым проживали все пять убитых женщин?

– А в чем дело?

– Проблема в месте преступления, – сказала Анника.

– Что ты имеешь в виду?

– Женщин в Сетре, Хессельбю и Аксельберге убили точно перед их домами. Но как все обстоит в Наке и Тебю? Там та же ситуация?

Берит зашуршала бумагами.

– В Наке все сходится, жертва умерла, по большому счету, перед своим подъездом. Однако это не относится к девушке из Тебю.

Анника сделала глубокий вдох.

Если мужчина задумал с гарантией убить женщину, ему легче всего сделать это в помещении. Проще всего добраться до нее там и меньше свидетелей. Но если он не имеет доступа к ней домой, тогда у него может возникнуть необходимость переместиться на улицу.

Так поступил Свен. Она не пускала его больше к себе, поэтому он поджидал ее в лесу. Преследовал до заброшенного завода в Хеллефорснесе, до доменной печи, где преградил ей путь, и кот помешал ему, малышка Вискас…

Она убрала волосы с лица и вспомнила желтую шерстку кота, как он мяукал и тихо мурлыкал.

– Чем дальше от дома женщина умирает, – сказала Анника, – тем меньше ее связь с мужчиной-преступником в плане личных отношений, так вроде все выглядит.

– Я знаю, – ответила Берит. – Сама просмотрела статистику. Есть, конечно, несколько факторов, которые, чисто теоретически, говорят в пользу варианта с чокнутым серийным убийцей, но, точно как ты и сказала, если верить ей, мы, с огромной долей вероятности, имеем дело с чисто бытовыми преступлениями.

– Отчет Микаэля Рюинга?

– «Корень смертельного насилия над женщинами в близких отношениях», – подтвердила Берит. – Этим цифрам, конечно, уже несколько лет, но они говорят сами за себя. Начиная с 1990 года и далее убитые женщины были знакомы со своими убийцами в девяноста четырех процентах из всех раскрытых случаев.

Мобильный телефон Анники подал голос, она получила новое сообщение. Но проигнорировала его, отклонилась назад на подушки Эллен и подтянула ноги под себя. Она знала эти данные наизусть. Почти половина убийц приходилась жертвам бывшими мужьями. Она серьезно занималась этой тематикой уже много лет, зачастую несмотря на явное недовольство своего начальства. Нож служил орудием убийства в тридцати восьми процентах таких преступлений. Потом шло удушение, огнестрельное оружие, топоры и прочие режущие и рубящие предметы, просто избиение с использованием рук и ног и, наконец, извращенные методы, когда в ход пускали, например, электрический ток или инструмент со скотобоен.

– Жертвы чокнутых убийц разделяются на три категории, – сказала Берит. – Речь идет о массовом убийстве, убийстве на сексуальной почве и убийстве вследствие другого преступления, чаще всего ограбления.

– Это нельзя напрямую отнести к нашим случаям, – констатировала Анника.

Она взяла «Моргонтиднинген» и изучила фотографии пяти убитых представительниц слабого пола: Сандры, Налины, Евы, Линны и Лены. Обычные, самые заурядные лица разного возраста, женщины, которые красились и носили разные прически, и все, возможно, использовали разнообразные диеты для поддержания своего веса в норме и переживали стрессы в связи с учебой, детьми и отношениями, выходившими из-под контроля.

Могли ли они стать жертвами одного убийцы? А вдруг она попала в точку со своими раздраженными комментариями в отношении Патрика?

– Что ты должна написать? – спросила Анника.

Берит вздохнула.

– Я получила приказ взять интервью у мужей жертв, за исключением того, который арестован, под тем углом, что полиция сейчас наконец сфокусировала свое внимание на настоящем убийце.

– Пожалуй, не слишком трудная работа, – заметила Анника.

– Ничуточки. Пока я успела поговорить с мужчинами из Наки и Хессельбю, и оба оказались невероятно словоохотливыми.

– Почему меня это не удивляет? – спросила Анника.

– Они не стеснялись в выражениях, рассказывая о том, какими безалаберными были их бывшие супруги. Смерть жен для обоих, естественно, стала страшным ударом, но при мысли об их поведении они ничего другого и не ожидали.

– И все разговоры о том, что они распускали руки и угрожали своим благоверным, само собой, просто ложь и пустая болтовня, – констатировала Анника.

– Естественно. Муж, осужденный за избиение своей жены, фактически абсолютно невиновен, а если он и ударил ее несколько раз, то вовсе не так сильно, как она утверждала.

– В общем, она была сама во всем виновата, – сказала Анника.

Мобильник пискнул снова, оповещая еще об одном эсэмэс. На улице начало темнеть, вероятно, все небо закрыло облаками или день подошел к концу. Она не знала точно причину.

– Вопрос в том, о чем я, собственно, могу написать. Не годится ведь просто позволить мужикам распинаться об их невиновности. Тогда пришлось бы раскладывать все по полочкам, а на это нет места.

– Главная проблема со всеми убийствами, – поддержала ее Анника. – У нас есть доступ только к одной версии каждого дела.

– Я могу дать читателям возможность самим сделать выводы, – предложила Берит.

– В большинстве своем они поверят мужьям, – заметила Анника и развернула газету. – Сколько из них арестованы, ты говоришь?

– Только Бархам Сайфур, кузен Налины Барзани. Если его выпустят, то вышлют, поскольку родственная связь, благодаря которой он находился здесь, исчезла.

– Ничего себе, – сказала Анника. – Я и не подумала об этом.

Ее телефон осторожно подал голос, ей звонил еще кто-то.

– У меня вторая линия, – сообщила она. – Мне надо ответить.

– А я должна писать, – сказала Берит. – Балансировать на тонкой проволоке.

Анника отключила Берит и ответила на вызов.

Это была Анна Снапхане.

– Я стою как раз напротив твоего дома. Могу подняться?


Анна Снапхане сверкала и переливалась, когда шагнула в прихожую, и все благодаря топику с блестками, браслету со стразами и спрей-блесткам в волосах.

– Ну, вот и на моей улице праздник! – воскликнула она и обняла Аннику. – Наконец все срослось.

Анника обняла ее в ответ и улыбнулась:

– Поздравляю. И что у тебя срослось?

– Сейчас мне действительно надо бы выпить, но я довольствуюсь только кофе.

Анна Снапхане уже много лет не употребляла алкоголь.

Анника пошла на кухню и поставила кипятить воду.

– Как только мне в первый раз заплатят за мою новую серию интервью, я куплю тебе настоящую кофейную машину, – заявила Анна Снапхане, расположившись за кухонным столом.

Анника удивленно посмотрела на нее.

– Зря сомневаешься, – сказала Анна. – Они ухватились за мою идею.

Анника лихорадочно попыталась вспомнить, говорила ли Анна об этом раньше?

Ее подруга всплеснула руками:

– Ты рассеянная, как старая коза. «Медиатайм»! Сама же обещала помочь мне. Только не говори, что забыла об этом.

– Само собой, нет, – ответила Анника и насыпала растворимый кофе в чашки.

Анна взяла свою сумочку, многоцветную вещицу с золотистыми заклепками и ужасно дорогим логотипом, выловила оттуда блеск и подкрасила губы. Анника тем временем налила воду в чашки и поставила их на стол.

– Шефы «Медиатайм» просто бьют копытами от нетерпения. Они хотят, чтобы я начала немедленно. Тебя это устроит?

Анника улыбнулась ей и достала молоко из холодильника. Анна следила за своим здоровьем и не употребляла ни сахар, ни сдобные булочки.

– Звучит просто замечательно. И что это за фирма?

– Современный медиаконцерн, у них есть цифровой телеканал, который вещает через Интернет, цифровой радиоканал с музыкой и новостями и бюро новостей в Сети.

Анника замерла посередине кухни с молоком в руке.

– Mediatime.se?

– У них действительно журналистика нового типа, они осмеливаются публиковать такое, чем никто другой не хочет заниматься.

– Это ведь они обнародовали данные о том, как министр финансов шикарно отремонтировал свою квартиру с помощью незаконной рабочей силы?

Анна всплеснула руками снова:

– Я же всегда говорила, что соцдемы только и делают, что гребут под себя и мошенничают.

Анника осторожно опустилась на стул около стола. У нее создалось ощущение, словно на кухне внезапно невесть откуда появился слон, что-то большое и серое, забравшее весь кислород.

– Анна, – сказала она. – Какую идею ты им продала?

– Серию интервью, – ответила Снапхане. – Серьезную программу с интересными людьми. Под названием «Анна уладит все». Это же здорово? Я буду беседовать и помогать людям. И ты мой первый гость.

Анника обхватила руками чашку и почувствовала, как кипяток обжег ей пальцы.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, хотя уже прекрасно знала ответ.

– Ты расскажешь о похищении, – сказала Анна. – У нас будет куча времени, двадцать пять минут. Ты будешь говорить только о том, о чем сочтешь нужным, и я не стану подталкивать тебя.

Она нагнулась через стол и взяла Аннику за руки.

– Все будет на твоих условиях, – продолжала она. – Мне же придется приспосабливаться к тебе. И тебе не понадобится делать это в какой-то анонимной телестудии, мы можем расположиться у тебя дома. Здесь, за кухонным столом или в детской комнате…

Анника высвободила руки. Слон заполнил все пространство комнаты, все шкафы и ящики, холодильник с морозильником и микроволновку, он угрожал вмять ее в стену и выдавить стекло выходившего на Бергсгатан окна.

– Анна, – сказала она. – Ты же все это не всерьез?

Слон перестал дышать. Воцарилась тишина, но ненадолго.

– Это же здорово и для тебя тоже, – произнесла Анна Снапхане вроде бы непринужденным тоном, но с явным напряжением в голосе. – Ты нигде не получишь лучших условий, сможешь увидеть окончательный результат заранее, и я вырежу все щекотливые моменты или ответы, о которых ты пожалеешь…

Анника схватилась руками за голову.

– Не могу поверить, что ты сделала это.

Анна вытаращила на нее глаза:

– Неужели так страшно дать интервью? Ты же просто раскрываешь душу. Подумай, как много существует стран и культур, где невозможно высказать свои мысли. Ты еще должна благодарить за то, что о тебе беспокоятся. Подумай, а если бы все наплевали на тебя и Томаса и на ваши проблемы?

Ваши проблемы? Ваши проблемы?!

Анника сразу же мысленно вернулась на лестничную площадку Анны Снапхане, когда стояла там вместе со своими испачканными сажей детьми и просила разрешения войти. Ее дом сгорел, у нее совсем не осталось денег, и ей было некуда идти. Она спустила Калле и Эллен вниз из огня и сама спрыгнула со второго этажа. И такси стояло и ждало внизу, но Анна сказала «нет». Она встречалась с парнем, и у нее не укладывалось в голове, как Анника могла вести себя столь бесцеремонно и требовать, чтобы она впустила их при столь деликатных обстоятельствах, неужели ее не заботило будущее Анны?

– Разве так можно? – сказала Анника. – Ты продала меня, лишь бы стать телезнаменитостью.

Анна Снапхане вздрогнула, как от пощечины. Ее глаза потемнели, и лежавшая рядом с кофейной чашкой рука задрожала.

– Ты хочешь подвести меня сейчас? – прошептала она. – Когда я наконец получила свой шанс?

– Можно подумать, я действительно все забираю у тебя, – парировала Анника с возрастающим удивлением. – Твоих мужчин, и твой успех, и твою дочь. То, что Миранда живет у Мехмета, тоже моя вина?

Сидевшая напротив нее Анна Снапхане чуть не задохнулась от возмущения.

– Твой эгоцентризм не знает границ! – взорвалась она. – Но сейчас тебе некуда деваться. Ты обещала помочь мне. И я сделаю передачу с тобой или без тебя.

Анника отодвинула чашку в сторону.

– Ты вправе поступать как хочешь, – сказала она. – Я целиком и полностью за демократию и свободу слова.

Анна Снапхане резко поднялась, кофе пролился на стол, стул со скрежетом проехался по деревянному полу. Она выскочила в прихожую и схватила свою верхнюю одежду, не спуская с Анники взгляда.

– Ты забыла, как я поддерживала тебя, – произнесла она сдавленным голосом. – Как я слушала и утешала тебя. Если бы я не тратила так много сил на помощь тебе, у меня все сложилось бы совсем иначе, я делала все ради тебя, и такова твоя благодарность?

Анника сглотнула комок.

– Подобное ты уже говорила раньше и, вероятно, просто уверилась в этом.

– Ты еще пожалеешь, – прошипела Анна и покинула квартиру.

Анника осталась сидеть за кухонным столом и слышала, как лифт устремился вниз по чреву дома. Неприятное ощущение, возникшее в животе, подступило к горлу. Ее руки и ноги онемели. Неужели Анна говорила все это всерьез? Собиралась ли она осознанно навредить ей?

Анника закрыла глаза, постаралась мыслить рационально.

Анна не имела никакого влияния. Никому не было до нее дела. Она пыталась застолбить себе участок на задворках средств массовой информации, но так и не смогла ничего добиться. И не представляла ни малейшей угрозы.

Анника восстановила дыхание, расслабила плечи, попробовала оживить руки.

Потом она услышала, как лифт пришел в движение снова, и напряглась в ожидании. Может, Анна что-то забыла? Или захотела извиниться?

Но это Калле и Эллен пришли домой с продленки.

– Мама, я сдала зачет по плаванию и имею право на первый значок. Давай купим его, ну пожалуйста!

Анника заключила детей в объятия и крепко прижала к себе.

– Как все прошло сегодня?

– Хорошо, – ответили дети механически.

– Никто не спрашивал о папе?

Эллен покачала головой.

– Давай купим значок. Они есть в Интернете.

– Только один парень, – сказал Калле, стащил с головы шапку и бросил ее на пол в прихожей.

Неприятное ощущение вернулось к Аннике снова.

– Какой парень?

– Из газеты. У него еще была огромная камера.

Халениус появился в дверном проеме гостиной.

– Привет, – сказал он детям, а потом посмотрел на Аннику. – Не могла бы ты прийти ко мне?

Она была не в состоянии сдвинуться с места.

– Говори, – сказала она. – Говори же.

Халениус бросил взгляд на детей.

– Испанец, – сказал он. – Они отпустили его.


Шюман неистово пробовал различные программы перевода. Сейчас он впервые пожалел о том, что не стал вместе с женой посещать курсы испанского языка. Она уже успела отучиться в учебном союзе АБФ, Институте Сервантеса и испанской школе «Энфорекс», а он постоянно отнекивался, ссылаясь на работу, отсутствие времени, и теперь попытался прочитать заметку в «Эль Паис» при помощи программы Babel Fish. Получалось не особенно хорошо. Он проверил Гугл, и результат оказался лучше: «Испанца обнаружили в городе Кисмайо сегодня во второй половине дня» – это, по крайней мере, было правильно на сто процентов.

Ситуация с заложниками в Африке явно стала развиваться по наихудшему сценарию. Француза разрубили на мелкие кусочки, англичанку нашли мертвой. Освобождение испанца стало первой хорошей новостью во всей трагедии.

Потом он метался по разным новостным порталам, постоянно прибегая к помощи онлайн-переводчиков, но, когда обнаружил у Рейтер заголовок Urgent – Hostage Free In Kismayo[22], сразу же отключил их и кликнул по телеграмме.

Пробежал глазами короткий и сухой текст.

Алваро Рибейро, тридцати трех лет, нашли исхудавшим и обессиленным перед университетом в сомалийском портовом городе Кисмайо после полудня в понедельник. У него были сломаны два ребра, и, судя по внешнему виду, в последнее время ему пришлось голодать, но в остальном он находился в достаточно хорошем состоянии. Рибейро удалось одолжить мобильный телефон у одного из студентов, и он позвонил своей семье и другу, работавшему репортером в «Эль Паис». Материал Рейтер, похоже, представлял собой прямой перевод испанской статьи (слава богу, были и другие, кто посещал все курсы). И после короткого обзора случившегося (делегацию с конференции «Фротекса» в Найроби тормознули у шлагбаума около сомалийской границы) в ней приводился рассказ испанца о том аде, через который ему пришлось пройти. Он поведал, как их остановили и увезли в неизвестном направлении, а потом заставили идти пешком ночь напролет, держали пленниками в грязной хижине, не давали им еды и воды и не позволяли нормально сходить в туалет.

Последнее откровение вызвало у Шюмана неприятные ассоциации, он сам страдал запорами и всем таким.

Условия содержания в импровизированной тюрьме описывались как невыносимые, заложники мучились от жары и голода, и их заставили смотреть, как французского делегата сначала убили, а потом четвертовали.

«Как гротескно», – подумал Шюман и бегло просмотрел, как там все происходило.

Потом испанца переселили в другую халупу, и с тех пор он больше не видел ни датчанина, ни немецкого делегата Хельгу Вольф. Однако с прочими заложниками встретился снова утром в воскресенье 27 ноября, когда их вывели на открытое место между хижинами. Англичанка, Катерина Уилсон, лежала обнаженная перед одной из них. Ее большими гвоздями прибили к земле через руки и ноги. Сначала ее изнасиловали три охранника, но не их лидер, Великий Генерал, а потом к ней подводили заложников, одного за другим, и приказывали насиловать ее тоже. Когда они отказывались, им угрожали отрубить руки. И все они, в конце концов, тогда выбирали овладеть несчастной, но он сам потерпел неудачу с этим, поскольку жил с мужчиной и его никогда не привлекали ни женщины, ни садизм. Однако из страха за свою жизнь он притворился, что надругался над ней. Затем Великий Генерал убил англичанку, изнасиловав ее при помощи своего мачете.

Далее следовал рассказ об освобождении испанца, как его везли, петляя, в большом автомобиле и, наконец, выбросили из него.

Шюман отодвинул от себя экран и бросил взгляд в сторону стола выпускающего редактора новостей.

Данные об англичанке представлялись ему невероятными по своей жестокости. Стоило ли публиковать такие детали? Они ведь превращали их шведского отца маленьких детей Томаса в насильника? Одновременно Рейтер уже обнародовало жуткие подробности и распространило по всему миру. А принуждать кого-то к насилию тоже ведь было нарушением всех норм человеческой морали.

Он почесал свою бороду. Нигде ни словом не упоминалось, заплатили ли за испанца какой-либо выкуп, но он исходил из того, что так все и обстояло. Судьба англичанки выглядела просто ужасной, однако какое он, собственно, имел право оценивать причины смерти? Разве было бы лучше, если бы она умерла от укуса осы или от инфаркта?

И все мировое зло ведь не было его виной или его проблемой. Зато от него требовалось рассказывать, как в действительности все происходило, обо всей порочности мира.

Шюман изучил телеграмму снова. Она показалась ему на удивление безвкусной, сухой, почти стерильной. В таком виде ее не годилось публиковать в «Квельспрессен». Они могли посмотреть на нее с точки зрения тезисов Стига Бьерна и драматизировать немного с целью придать «живость» материалу.

Он услышал крики Патрика со стороны его стола и понял, что шеф новостей нашел тот же текст.

Шюман ухмыльнулся довольно.

Передовица и сенсационный заголовок на завтра им в любом случае были уже обеспечены.


Томас всегда занимался любовью осторожно. Сначала Аннике казалось странным, что он был нежным и деликатным, пожалуй, из-за слишком долгого общения со Свеном и его чересчур грубой манеры. Но с годами легкие прикосновения Томаса все больше оставляли ее равнодушной, и она все чаще хотела, чтобы он занялся ею всерьез, держал крепко, жестко, действительно продемонстрировал желание овладеть ее телом.

Анника сделала глубокий вдох и нажала «ring up» на дисплее мобильного телефона. Она звонила на виллу в Ваксхольме. Долгие сигналы эхом отдавались от паркетного пола и заставляли блестящие призмы в хрустальной люстре танцевать.

– Дорис Самуэльссон, – ответила мать Томаса. Ее голос звучал слабее, чем всегда, несколько менее решительно, словно она чуточку разуверилась в себе и утратила часть своего обычного высокомерия.

– Привет, – сказала Анника. – Я не помешала тебе?

Дорис закашлялась.

– Привет, Анника, – наконец ответила она. – Нет, ты не помешала мне. Мы как раз поужинали, так что все хорошо. У тебя есть какие-то вести от Томаса?

– Никаких после видеофильма, о котором я рассказывала в субботу, – сказала Анника. – Но мы получили новости, касающиеся его. Одного из других заложников, испанца Алваро Рибейро, похитители отпустили, и он в нормальном состоянии.

Дорис перевела дух.

– Остается только радоваться, что они взялись за ум. Нельзя ведь держать людей в плену в таком месте. Слава богу, они поняли…

Анника схватилась свободной рукой за голову.

– Дорис, – сказала она, – по описанию Алваро Рибейро ситуация заложников хуже не придумаешь. Их подвергали насилию, мучили голодом. Томасу… также угрожали, заставляли его делать отвратительные вещи.

Дорис молчала несколько секунд.

– Рассказывай, – приказала она, а потом явно обратилась в слух, поскольку Анника не слышала даже ее дыхания.

– Они угрожали отрубить ему руки, если он не выполнит то, что они ему сказали.

Пыхтение на другом конце линии.

– И они сделали это? Искалечили его?

– Нет, – ответила Анника. – Насколько нам известно. Испанец ничего такого не говорил. Я не знаю, как много деталей опубликуют завтра, но…

Она замолчала, не в силах продолжить. «Твой сын изнасиловал распятую женщину, фактически ту, ради которой он потащился в Либой с целью переспать с ней».

– Его вынудили совершить сексуальное домогательство, – сказала она. – Их подвергали избиениям, испанцу сломали два ребра, пиная его ногами. Им приходилось есть еду, кишащую червями…

– Достаточно, – сказала Дорис тихо. – Я понимаю. Если ты извинишь, то я должна…

– У меня к тебе еще одно дело, – поспешила добавить Анника. – Дети больше не могут оставаться в городе. Журналисты не дают им покоя, и я не хочу, чтобы они находились в школе, когда данные испанца обнародуют.

– Угу, – буркнула Дорис в своей неподражаемой недовольной манере.

– Кроме того, мы надеемся скоро договориться о сумме выкупа, – продолжила Анника, – а значит, нам придется отправиться в Кению…

– О сумме выкупа? Ты серьезно? Ты собираешься платить деньги этим убийцам?

Анника сглотнула комок.

– Сожитель испанца находится сейчас в Кении. Он оставил миллион долларов в мусорном контейнере на окраине Найроби вчера вечером. Именно поэтому испанца выпустили. Нам, скорее всего, придется выехать туда, и, надо надеяться, уже на этой неделе…

– У меня так много дел, – заныла Дорис. – У нас обеды по средам и пятницам, и, кроме того, мне необходимо убирать дом. Полагаю, ты понимаешь.

Анника крепко зажмурила глаза.

«Детьми Элеоноры ты с удовольствием занималась бы, – подумала она, – но Элеонора не хотела никого иметь, боялась испортить свое тело и карьеру, но этого она никогда не рассказывала тебе, не так ли? Лишь улыбалась немного печально, когда ты спрашивала, как дела с потомками, не планировали ли она и Томас завести их, и тогда ты поверила, что она не могла, и чувствовала сострадание, не правда ли? И поэтому заявила Томасу: «Завести детей может и собака, но заботиться о них – совсем другое дело». Именно так ты смотришь на меня, как на суку, не так ли? А твои собственные внуки, конечно, не столь хороши, чтобы играть у тебя на персидских коврах».

– Само собой, – сказала Анника. – Я все прекрасно понимаю. Я сообщу, если будут новости.

Она отключила телефон, дрожа от злости.

– Ничего не получилось с Дорис? – спросил Халениус из спальни.

Он, вероятно, подслушал часть разговора.

– И догадайся, насколько это стало сюрпризом для меня, – ответила Анника и набрала номер своей матери.

Та, судя по голосу, была трезвой, но уставшей.

– Я работаю как ломовая лошадь всю неделю, – сказала она, – с девяти до шести.

И чего здесь сверхъестественного? Обычный полный день? Она оставила это до лучших времен.

– Мама, я могу попросить тебя об одном деле?

– Не подумай, что жалуюсь, но обычно ведь всегда нужны деньги в такое время, перед Рождеством.

Это называется «перед Рождеством».

– Мы получили новости о Томасе, – сказала она. – С заложниками обращаются ужасно плохо там, в Африке. Мы должны попытаться возвратить его домой как можно быстрее, и поэтому я хотела спросить, не могла бы ты позаботиться о Калле и Эллен несколько дней.

– И по вечерам я караулю Дестини, ведь Биргитта подрабатывает в «Ретт Прис», в вечернюю смену…

Анника три раза стукнулась лбом о придиванный столик – на что она, собственно, рассчитывала?

– О’кей, – сказала она. – У тебя есть номер Биргитты?

– Ты наконец решила попросить прощения?

Анника села на диван и тихо перевела дух.

– Да, – сказала она.

Мать дала ей номер, на этом разговор закончился.

Анника вся дрожала. Царившая в комнате прохлада захватила в полон ее тело. У нее закоченели пальцы и ноги, ее трясло как в лихорадке. Халениус вошел в гостиную.

– Здесь действительно ужасно холодно? – спросила она.

– Нам, пожалуй, понадобится отправиться в дорогу уже завтра или в среду, – сказал он.

Анника подняла руку.

– Я знаю, – ответила она. – Я постараюсь. И готова унижаться, сколько потребуется, лишь бы куда-то пристроить детей. О’кей?

Он повернулся и ушел назад в спальню.

Она набрала номер мобильника своей сестры. Биргитта ответила сразу же.

– Прежде всего, – сказала Анника и посмотрела в видеокамеру, которая стояла на треноге рядом с телевизором и фиксировала все, что она говорила и делала. – Прежде всего я хотела бы извиниться за то, что не приехала на твою свадьбу. Было моей ошибкой ставить работу на первое место. Люди всегда важнее статей, я понимаю это сейчас. И раз сказала так, значит, уверена в своих словах.

– Ого, – сказала Биргитта. – Госпожа Непогрешимость начала работать головой. И что тебе от меня надо?

Не было смысла ходить вокруг да около.

– Мне нужна помощь, – призналась Анника. – Кто-то должен позаботиться о детях, пока я поеду в Восточную Африку и постараюсь вернуть домой моего мужа. Ты не могла бы взять это на себя?

– Точно как ты удружила мне в субботу, ты имеешь в виду?

Анника закрыла глаза рукой.

– Биргитта, – сказала она, – в моей квартире центр по освобождению заложников. Здесь находятся люди из министерства юстиции, которые пытаются вести переговоры с похитителями так, чтобы Томаса освободили. У нас компьютеры и записывающая аппаратура и еще много всякого, и мы поддерживаем контакты с другими переговорщиками и их уважаемыми правительствами…

– И сейчас я должна прийти в восторг от того, насколько ты важная и умная?

Анника не нашлась что ответить. Конечно, Биргитта в чем-то была права, само собой. В течение последних тридцати лет она постоянно пыталась превзойти сестру умом и значимостью, и ей это удалось, и как удалось! Сначала был Свен и факультет журналистики, а потом ее прекрасная работа, вершиной которой стал титул специального корреспондента в США, работавший в Розенбаде муж и двое детей в международной частной школе. Гонку по части статуса в обществе она выиграла, вне всякого сомнения.

Но у Биргитты остались все друзья. Она ездила домой к маме и смотрела фестиваль шлягеров, купила старый хутор около Люкебю и смогла развести там яблоневый сад.

– Извини, – сказала Анника. – Извини, что позвонила. Зря я это сделала. Я не заслужила помощи, во всяком случае от тебя.

– Ах, оставь ты это, – перебила Биргитта. – Просто я работаю с двенадцати до закрытия всю эту неделю и следующую тоже, иначе они могли бы побыть здесь.

В комнате вроде немного потеплело. Плечи перестали дрожать.

«Иначе они смогли бы ведь побыть здесь». Иначе. Они смогли бы.

– Предрождественский ажиотаж? – спросила Анника.

– И все дополнительные деньги, которые я заработаю, уйдут на рождественские подарки, то есть это вместе лишь ходьба по кругу…

Анника рассмеялась: оказывается, все было так просто.

– Конечно, за ними может присмотреть Стивен, но он не слишком ладит с детьми.

Анника бросила взгляд на диван и вспомнила, как голос Биргитты стал тише, когда Стивен не хотел подниматься с него в субботу вечером. «Не тяни его так, он может рассердиться. Не разговаривай так со Стивеном, это нехорошо».

Нет, конечно, пусть дети побудут где-то в другом месте.

– Все нормально, – сказала Анника. – Я найду кого-нибудь другого. Спасибо в любом случае…

– Чем вы будете заниматься на Рождество? Приедете в Хеллефорснес?

Голос Биргитты звучал радостно и деловито.

– Как получится, – сказала Анника. – Мы встретимся, если Томас…

– Тебе надо увидеть Дестини. Она просто золото.

Они закончили разговор, и Анника опустила свой мобильник на колено. Она не могла просить Берит снова, всему есть свои границы, они с Тордом работали целыми днями и постоянно мотались в Стокгольм и обратно.

Халениус опять высунул голову в гостиную.

– Получилось? – спросил он.

Анника не ответила.

– Ты не могла бы выключить камеру? – поинтересовался он и сел рядом с ней на диван.

– Зачем? Я должна все документировать украдкой.

– Пожалуйста, – попросил он.

Она поднялась и поставила запись на паузу.

– Я думаю, злодеи позвонят вечером, – сказал Халениус. – Они наверняка хотят покончить с этим поскорее. Как у тебя дела?

– Еще никого не нашла, – ответила она.

– Это важно, – сказал Халениус и наклонился к ней. – Ты должна выйти за пределы насиженных мест. Какой-нибудь школьный учитель, сосед, кто-то желающий подработать в свободное время.

Анника закрутилась на месте.

– Значит, в Сомали есть университет, – сказала она.

Халениус сидел молча несколько секунд.

– Речь явно идет о маленьком частном университете, где готовят медицинский персонал и учителей. Насколько хорошо он функционирует, мне остается только догадываться.

– По-твоему, Томас находится там? В Кисмайо?

Халениус откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Вовсе не обязательно. От Либоя до Кисмайо двести – двести пятьдесят километров. По словам испанца, он пролежал в машине по меньшей мере восемь часов, поэтому они, вероятно, проделали долгий путь. Мы же говорим не о прямой автостраде…

– И где он сейчас?

– Испанец? На базе янки в Южной Кении. Они доставили его туда на «блэк хоке».

У нее и мысли не возникло спросить, как американские военные получили разрешение пролететь на военном вертолете через сомалийское воздушное пространство, чтобы перевезти к себе иностранного гражданина. Куда там.

Анника кашлянула.

– Мне надо позвонить еще в одно место, – сказала она.

Халениус поднялся с дивана и ушел назад в спальню.

Она глубоко вздохнула несколько раз, потом начала набирать номер, который знала наизусть, казалось, пальцы прикасались к раскаленному железу, когда она нажимала на цифры.

Прозвучали три сигнала, четыре, пять.

Потом на другом конце линии ответили.

– Привет, – сказала она. – Это Анника Бенгтзон.

✽✽✽

В раннем детстве я запускал воздушного змея за усадьбой Сёдербю, на лугу, где осенью паслись коровы. Он имел вид орла, с головой, крыльями и клювом желто-коричневого цвета, нарисованного краской на толстом полиэтилене. Птицы, высиживавшие птенцов там, просто с ума сходили от моего змея. Они выскакивали из гнезд, и махали крыльями, и старались защитить свое потомство, поскольку верили, что это настоящий орел.

Змей был просто фантастический. Он летал высоко, даже среди облаков, и порой забирался в такую высь, что выглядел маленькой точкой на синем небе, а я здорово умел управлять им, мог заставить его камнем падать к земле, а в последнее мгновение устремиться вверх. Он обладал силой крупного зверя, но всегда подчинялся моему малейшему желанию.

Холгер ныл постоянно и хотел позаимствовать у меня мое сокровище, но я пожелал его в качестве подарка на день рождения и ужасно берег, тщательно следил за веревками и всегда вытирал его от грязи.

Однажды, когда я болел корью, Холгер все равно взял моего змея. Он пошел с ним к лесу за турбазой, поскольку там его нельзя было увидеть из нашего дома. И змей зацепился за вершину сосны, полиэтилен порвался, веревка лопнула.

Я так никогда и не простил Холгера за то, что он взял моего змея.

Я никогда не был так свободен, как когда запускал его. Он уносился ввысь в светлое белое пространство, простиравшееся до самой вечности. Я все еще вижу его перед собой, вижу моего змея между облаков, он парит там, и танцует, и подлетает все ближе. На земле царит темная ночь, но вокруг змея светят звезды, они искрятся и сверкают. Он открывает дверь к истине, и скоро он будет здесь.

День 7

Вторник 29 ноября

АД НА ЗЕМЛЕ

«Инферно голода, физического и сексуального насилия.

Внимание! не для впечатлительных читателей»

Андерс Шюман кивнул довольно сам себе, им удалось удержать равновесие и не свалиться в крайности. Хеландер и Мичник разобрались со всеми гротескными деталями из рассказа испанца без того, чтобы упиваться мерзостями (в любом случае это не бросалось в глаза).

«Алваро Рибейро, 33 лет, вернулся к нормальной жизни. Он совершил путешествие в ад и обратно. Вместе с прочими заложниками в Восточной Африке, включая шведского отца маленьких детей Томаса Самуэльссона, ему пришлось выживать в ситуации немыслимой жестокости…»

Шюман почесал свою бороду. Подобное вряд ли могло претендовать на Пулитцеровскую премию, но выглядело вполне прилично. И по-настоящему удачным ходом он посчитал предупреждение впечатлительным читателям относительно содержания текста, оно вызывало интерес и способствовало созданию доверительных отношений. Групповое изнасилование и убийство англичанки описывалось как «садистское домогательство, изощренное по своей грубой жестокости». И иллюстрации также были хороши: во-первых, «подретушированный» техническими средствами снимок грязного и искусанного комарами лица испанца, вероятно сделанный камерой мобильного телефона (они купили права на него у «Эль Паис»), а во-вторых, фотография пыльной улицы в Кисмайо (с другой стороны, доставшаяся почти бесплатно).

Статья занимала четыре страницы: шестую, седьмую, восьмую и девятую.

А на десятой и одиннадцатой доминировал взятый с видеоролика портрет похитителя, Грегуара Макузы.

«МЯСНИК ИЗ КИГАЛИ» – гласил заголовок.

Находившаяся же там статья не содержала никаких его персональных данных (главным образом ввиду отсутствия таковых, за исключением того факта, что он происходил из пригорода столицы Руанды) и была сфокусирована прежде всего на геноциде в этой центральноафриканской стране, имевшем место уже скоро двадцать лет назад, поскольку случившееся сейчас явно стало продолжением тех жутких событий. И именно они, пожалуй, объяснили, как человек мог стать таким монстром, ведь, чтобы понять подобное, порой требовалось всего лишь узнать, в каких исторических и социальных условиях происходило его становление как личности.

Шюман прочитал текст еще раз. Тот произвел на него такое же сильное впечатление, как и при первом знакомстве, когда он видел его в форме макета полосы вчера вечером.

937 тысяч человек, в основном тутси, приняли смерть от рук хуту с 6 апреля до начала июня 1994 года. Большинство из них зарубили мачете. А изнасилования были скорее правилом, чем исключением. Почти полмиллиона женщин и девочек (даже очень маленьких) подверглись им во время конфликта, и не только со стороны милиции. Милиция сплошь и рядом заставляла членов семейств насиловать друг друга, это стало частью их террора. И соседи зачастую менялись местами, благодаря чему представительницы слабого пола по крайней мере не становились жертвами собственных отцов и братьев (поиск в Гугле по признаку rwanda forced incest[23] давал более 5,6 миллиона совпадений). Членов семейств заставляли также есть друг друга (так называемый forced cannibalism[24], с добавкой rwanda, давал 2,7 миллиона совпадений). Людей калечили как бы между делом. Им отрубали не только руки и ноги, но также груди и пенисы, а женщинам к тому же вырезали наружные половые органы, а беременным вспарывали животы. Вдобавок изнасилованных женщин насаживали на копье, пока они не истекали кровью…

Он отложил газету в сторону, наевшись тошнотворным чтивом. Взамен взял в руки свежий номер «Конкурента» и быстро его перелистал.

Они предлагали читателям примерно такой же разворот с похожими заголовками (правда, называли Грегуара Макузу «Палачом из Руанды») – но в самом конце всей подборки находился материал, ставший эксклюзивным для них. Фотография детей Анники в школьном дворе (судя по качеству снимка, сделанная с помощью длинного телеобъектива) и текст о том, как они скучают об отсутствующем папе. Если верить «Конкуренту», Калле, 11 лет, сказал: «Я надеюсь, он вернется домой к Рождеству» – и это также стало заголовком статьи. (На самом же деле мальчик, естественно, не говорил ничего такого, а репортер сам спросил: «Ты надеешься, что папа вернется домой к Рождеству?» – и получил «хм» в ответ.)

Главный редактор потеребил свою бороду. Он увидел во всем этом один крайне неприятный момент. События вроде тех, когда африканских женщин тысячами насаживали на мачете, обычно не вызывали бурных дебатов в шведском обществе, но если двух (шведских) детей показывали на сделанной тайком фотографии, это могло привести апологетов Хорошей Журналистики в ярость. Конечно, он сам ничем не провинился, но и полемисты, и обычные читатели очень часто путали два крупных таблоида. И уже через несколько недель половина из них ругала бы «Квельспрессен» за публикацию злосчастной иллюстрации. Поэтому вообще не имело смысла критиковать «Конкурент». Это напоминало выстрел себе в ногу, а подобного он старался избегать.

Хотя, возможно, он сгущал краски, поскольку мальчик также сказал, что «Джимми с папиной работы» находился у них дома и помогал вызволить его отца, а данный факт вполне мог отвлечь внимание общественности от неудачного снимка. Далее репортер просвещал читателей, что в министерстве юстиции есть только один человек с таким именем, статс-секретарь Джимми Халениус, ближайший к главе департамента человек, и вопрос состоял в том, не занялся ли соцдемовский министр юстиции лично историей с заложниками, приказав своему высокопоставленному чиновнику вести переговоры с террористами…

Шюман откинулся на спинку стула.

Пожалуй, следовало ожидать, что какой-нибудь парламентарий из умеренных напишет на министра заявление в Комитет по вопросам конституции уже во второй половине дня, а его правые члены будут громко вопить на эту тему, пока не поступит разъяснение, что группа похитителей не является властной структурой и, следовательно, министр не мог позволить себе ничего подобного…

Воображение Шюмана как раз успело нарисовать ему раскрасневшиеся лица деятелей из Конституционного комитета, когда спинка его офисного стула сломалась и он упал назад на книжную полку.


Лифт скользил беззвучно мимо отделанных мрамором лестничных площадок и остановился, слегка дернувшись, на самом верху, на этаже «пентхауса», как владелица квартиры, куда лежал их путь, высокопарно называла свое жилище.

Анника и представить не могла, что ей когда-либо придется посетить этот дом снова, воспользоваться этим лифтом, снова звонить в эту дверь. Здесь ничего не изменилось за три года, с той поры, когда она приходила сюда в последний раз, все та же холодная элегантность, тот же каменный белый пол, те же двери из благородного дерева, толстые ковры.

– Мама, – сказала Эллен и дернула ее за руку. – Почему мы должны быть у Софии?

– ГРЕНБОРГ, – прочитала Анника на латунной табличке у входной двери в подъезд. Ей все еще удалось различить отверстия от другой примерно такой же, которую украшала фамилия САМУЭЛЬССОН.

Она погладила девочку по голове.

– София спрашивала о вас много раз, – сказала она. – Она скучала по вас, пока вы находились в Вашингтоне, и хотела, чтобы вы пришли и навестили ее.

– Я называю ее Софой, – сообщил Калле.

Анника открыла раздвижные двери лифта и вытащила детей за собой на лестничную площадку вместе с их маленькими дорожными сумками. Они были теми же самыми, которые Эллен и Калле использовали все те годы, пока кочевали между ней и Томасом, одного взгляда на них хватило, чтобы у нее возникло неприятное ощущение в животе.

– И как долго нам придется оставаться здесь? – спросила Эллен.

– Почему мы не должны ходить в школу? – поинтересовался Калле.

Она сжала зубы и позвонила, потом услышала торопливые шаги, и дверь открылась.

София Гренборг подстриглась. Ее белые волосы стали еще короче, сейчас она со своей прической напоминала мальчишку и была одета в черное и почти не накрашена. Ее рука немного дрожала, когда она убирала челку со лба.

– Добро пожаловать, – сказала София и отступила в квартиру (пентхаус), пропуская их.

Дети теснились позади ног Анники, и ей пришлось подтолкнуть их, чтобы они вошли. София Гренборг опустилась на колени перед ними, Анника увидела, как ее глаза стали влажными от слез.

– Какие большие, – сказала она удивленно и подняла руку в направлении Эллен, но не коснулась ее. – Какие вы большие…

Потом Калле шагнул прямо ей в объятия и крепко прижался к ней, а Эллен опустила свой рюкзак на пол и тоже подошла к Софии, которая сразу же обняла и ее, и так они стояли все трое, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, и Анника услышала, что София плачет.

– Я так скучала по вас, – сказала София сдавленно, не поднимая головы.

Анника тихо дышала через рот, и у нее было такое чувство, будто ее руки и ноги растут, они стали тяжелыми и неуклюжими и могли бы, казалось, столкнуть с места стены и столик для телефона, если бы она сделала хотя бы шаг.

Томас оставил ее и детей в горящем доме и уехал сюда, в этот замок изо льда с видом на городские крыши. Он обитал здесь, в то время как она жила во временном офисе, куда никогда не проникало солнце, и знала, что это не только его вина.

– Я очень тебе благодарна, – сказала Анника.

София подняла заплаканные глаза и зашмыгала носом.

– Это я… – промямлила она, – я должна благодарить тебя.

✽✽✽

Где-то за белыми облаками пряталось бледное солнце. Анника медленно шла через Стокгольм к своей квартире на Агнегатан, по Кунгсгатан от Остермальма вверх к станции метро «Хёторгет». Вроде на этой улице АББА записывала свое видео, «I Am the Tiger»? Когда Агнета ехала на открытой американской машине, а Анни Фрида сидела рядом с ней с платком на голове.

Аннике в детстве нравилась эта песня, от нее исходил дух большого города, опасности, асфальта и приключений. Возможно, именно поэтому ей не нашлось места в мюзикле «Мамма Миа!», она не подходила к его идиллической греческой атмосфере.

Анника сошла с тротуара, собираясь пересечь улицу. Рядом резко затормозил автобус, а водитель нажал на клаксон. Она отскочила назад на тротуар и толкнула детскую коляску. Мамаша что-то крикнула ей в спину.

Она подождала, пока автобус проедет мимо, и перешла на другую сторону так осторожно, словно ступала по стеклу.

Вообще Анника предпочитала этот путь, пусть даже он был далеко не самый близкий. Просто не хотела идти мимо торгового центра на Хамнгатан, где земля всегда начинала качаться под ее ногами.

Именно там она впервые увидела, как Томас целовал Софию Гренборг. Тогда, как сейчас, витрины магазинов украшали рождественские сюжеты – одетые в красный наряд гномы в свете мерцающих люминесцентных ламп, от которых как будто становилось теплее на продуваемых холодными ветрами улицах при всей иллюзорности этого впечатления.

Она быстро миновала остаток пути, лавируя между мамашами с детьми, бездомными, бизнесменами и прочей публикой.

Халениус ждал ее в прихожей, когда она вошла в квартиру. Он протянул ей распечатку, и, заметив прописные буквы П и Х, она покачала головой.

– Расскажи, как все обстоит, – попросила Анника и прошла в гостиную.

Она не жаждала опять слышать писклявый голос похитителя, пусть даже в форме письменного перевода.

– Мы почти договорились, – сообщил Халениус. – Я думаю, до конца дня он согласится на миллион долларов.

Анника села на диван, запрокинула голову на спинку и закрыла глаза.

– Я разговаривал с Фридой, – продолжил он. – Мы можем использовать ее счет. Ты можешь отправить деньги прямо сейчас.

Анника надавила ладонями на веки.

– Миллион долларов нигерийке, которая живет в Найроби? И по-твоему, мы когда-нибудь увидим их снова?

Она слышала, как он сел в кресло.

– Ее дядя нефтяной магнат в Абудже. Семейство, мягко говоря, не бедствует. Если бы я не сказал ей, что деньги придут, она и не заметила бы их. И отправь чуть больше миллиона, просто на всякий случай.

Анника оторвала голову от спинки дивана и вопросительно посмотрела на Халениуса. Он протянул ей другую распечатку.

– Многие африканцы живут в хижинах, но не все. Здесь номер ее счета и прочие банковские реквизиты.

Анника забрала у него бумагу, встала, взяла свой компьютер и пошла в детскую комнату. Зарубежный платеж можно было сделать через Интернет.

Она перевела всю находившуюся в ее распоряжении сумму, 9 452 5890 шведских крон, в Кенийский коммерческий банк неизвестной ей Фриде Арокодаре. Заполнила все необходимые номера, адреса и коды, выбрав 462 (означавший «Прочие услуги») для налогового департамента, подтвердила данные транзакции и нажала «Выполнить».

Деньги мгновенно исчезли с ее счета.

Сальдо высветилось ей красными цифрами: 0,00 кроны.

Анника моргнула, смотря на экран, попыталась представить себе, как сгоревший дом вихрем кружится по киберпространству, парит в виде комбинации единиц и нулей в электронном тумане. А потом попыталась заглянуть себе в душу и проверить, какие ощущения у нее вызывала случившаяся с ее капиталом метаморфоза, но не обнаружила там никаких эмоций.

– Как прошло? – спросил Халениус от двери.

– Прекрасно, – ответила Анника, встала и вышла из комнаты. Вся процедура заняла менее десяти минут.

✽✽✽

Она вздремнула немного в кровати Эллен, одолеваемая тяжелыми снами. Проснулась мучимая неясным беспокойством и потная, долго стояла под холодным душем. Затем приготовила обед себе и Халениусу (итальянскую лапшу с вегетарианской подливкой из свежих томатов, паприки, лука и чеснока).

А потом закрылась в детской комнате и несколько часов писала свою статью о похищении и снимала саму себя на камеру (на кровати Калле на этот раз), после чего вышла в гостиную на, казалось, налитых свинцом ногах и села на диван.

Снаружи уже стемнело. Уличные фонари отбрасывали тени на потолок.

Халениус сидел в ее кресле с кипой газет на коленях. Он махнул самой верхней из них.

– Здесь есть хорошая статья о Кибере, – сообщил он. – Районе в центре Найроби, ранее считавшемся самым большим в мире по части трущоб, но сейчас это мнение уже не актуально.

– Могу я спросить тебя об одном деле? – поинтересовалась Анника, изучая его лицо в полутьме.

Халениус недоуменно поднял брови.

– Оно немного личного характера, – продолжила она.

Он отложил газету в сторону. Анника проводила ее взглядом, это было какое-то африканское бизнес-издание.

– Если бы ты получил возможность выбирать, родиться тебе или нет, как бы ты поступил?

Халениус сидел молча какое-то время.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Так сразу и не скажешь… вероятно.

Она посмотрела в его сторону.

– Мой вопрос показался тебе странным?

Он задумчиво посмотрел на нее.

– Почему тебя это интересует?

Анника сжала руки в кулаки.

– Я размышляла, как поступила бы сама, и пришла к мысли, что лучше не стала бы. Наверное, подобное звучит ужасно. Мама страшно разозлилась бы, услышь она меня сейчас. Назвала бы вечно недовольной, избалованной и неблагодарной. Томас сразу скис бы и принялся ныть, что он любит меня и детей, но речь ведь не об этом. Само собой, я люблю их, но дело в другом… Если человек считает, что его жизнь имеет смысл…

Халениус кивнул:

– Я примерно понимаю, о чем ты говоришь.

Она села прямо на диване.

– Я знаю, нет смысла размышлять, почему мы здесь. Знай мы это, у нас были бы ответы на все вопросы, не так ли? Следовательно, бессмысленно ломать голову. Мы не должны знать.

Анника замолчала.

– Но… – нарушил тишину Халениус.

– В любом случае это ощущается не как награда, – сказала она. – Скорее как испытание. Человек должен пройти через все и показать себя с наилучшей стороны. Понятно, есть просто фантастические вещи, вроде детей и работы и некоторых погожих летних деньков, но имей я возможность выбирать…

Она смахнула рукой волосы с лица.

– По-твоему, я избалованная?

Халениус покачал головой.

– Я понимаю, так может показаться, – сказала она. – Особенно когда знаешь, как живется другим.

Анника показала на одну из газет на придиванном столике. По виду напоминавшую «Квельспрессен», но с таким же успехом это мог быть и «Конкурент». «Мясник из Кигали» – кричал заголовок, а с фотографии на Аннику смотрел похититель Томаса, Грегуар Макуза.

Халениус потянулся за газетой.

– Англичане раскопали его прошлое, – сообщил он.

Анника посмотрела в окно. Серое небо было подсвечено темно-красным.

– В международном трибунале по Руанде, в городе Аруша в Танзании, хватает свидетельских показаний, которые описывают, как проходил геноцид в пригороде Макузы в мае 1994 года.

Анника удобнее устроилась на диване.

– Там убили много тысяч человек, изнасиловали немереное количество женщин и маленьких девочек, юношей заставляли есть собственные яички…

Она приложила руку ко рту и отвернулась к стене.

– Отсюда, пожалуй, его неестественно высокий голос, – продолжил Халениус тихо.

– Я не хочу этого знать, – сказала Анника.

– У него была сестра во Франции, самая старшая из всех детей в семье. И она покинула Кигали уже осенью 1992 года. Работала нелегально на текстильной фабрике около Лиона и явно скопила немного денег. Именно она платила за его учебу в университете Найроби, почти до самого последнего семестра.

– Как жаль, что она не продолжила делать это, – пробормотала Анника.

– На фабрике случился пожар, и она сгорела вместе с ней. Аварийные выходы оказались заблокированными, отсутствовали какие-либо средства пожаротушения. Макузе пришлось прервать обучение. Но он не вернулся в Руанду, а отправился в Сомали.

Анника встала с дивана, зажгла люстру на потолке и все декоративные светильники на окне.

– Когда случился пожар? – спросила она и забрала свой компьютер из детской комнаты.

Провод для подключения к Интернету волочился за ней, извиваясь как змея.

– Примерно пять лет назад, – уточнил Халениус.

Анника набрала в Гугле factory fire lyon[25], и ей пришлось повозиться, прежде чем она нашла то, что искала. Само событие явно считалось заурядным. По информации Внешней службы Би-би-си, шесть швей сгорели заживо, двадцати восьми удалось спастись. Предприятие шило фирменные сумочки, стоившие в бутиках десять тысяч крон за штуку и имевшие маркировку Made in France. Сестра Макузы и другие спали там же в фабричных помещениях. Они не успели выбраться наружу. Все умершие были нелегальными мигрантами, шесть из сотен тысяч в Западной Европе, которые жили на положении рабов, людей, приехавших туда ради лучшей жизни и залезших в огромные долги, лишь бы оплатить себе поездку в старый свободный мир.

В статье отсутствовали какие-либо фотографии.

– Это, конечно, не может служить оправданием, – сказал Халениус, – но хоть что-то объясняет.

Его мобильный ожил, и Аннике сразу стало очень холодно, словно она почувствовала беду. Он исчез в спальне, подсоединил телефон к записывающей аппаратуре и разговаривал тихо, как всегда делал, когда ему звонили из JIT в Брюсселе, из задействованных в истории разведслужб, другие переговорщики или люди из Государственной криминальной полиции. Сейчас он разговаривал по-шведски, поэтому, скорее всего, речь шла о последних.

Или, пожалуй, о ком-то из министерства. Парламентарий из умеренных, довольно известная дамочка, где-то около полудня написала на министра юстиции заявление в Комитет по вопросам конституции, обвинив его в личном участии в ситуации с заложниками. Наверное, о чем-то таком они и разговаривали. Или, возможно, посольство в Найроби захотело узнать о состоянии дел, или какие-то другие участники событий дали знать о себе…

Анника пошла на кухню и приготовила две чашки кофе.

Когда вернулась в гостиную, Халениус стоял там с белым как мел лицом.

Она опустила чашки на придиванный столик.

– Анника…

– Он мертв?

Халениус подошел к ней и взял ее за плечи.

– Перед полицейским участком в Либое нашли коробку, – сказал он. – В ней была отрезанная левая рука.

У нее подогнулись колени, она опустилась на диван.

Халениус сел рядом с ней, перехватил ее взгляд.

– Анника, ты слышишь меня? Я должен был рассказать тебе это.

Она вцепилась руками в край дивана.

– Это рука белого человека, – продолжил он. – На безымянном пальце осталось золотое кольцо.

Комната закачалась перед ее глазами, она начала судорожно хватать ртом воздух. Они вспомнили о гравировке на кольцах слишком поздно, все происходило как раз перед Рождеством, у ювелиров было по горло работы, но им удалось найти здорового парня в кожаном переднике на Хантверкаргатан, сделавшего ее в их присутствии. Это как бы придало значимости их помолвке, что им так повезло в последний момент.

– Гравировка на внутренней стороне кольца состоит из слова «Анника» и даты «31/12»…

Она оттолкнула статс-секретаря от себя, шатаясь, прошла через прихожую в ванную и упала на колени перед унитазом, стукнувшись о него головой. А потом ее долго рвало, пока желудок не освободился от всего, оказавшегося в нем в течение дня. Но когда это закончилось, она еще долго оставалась в том же положении, не видя ничего, кроме текущей из смывного бочка воды, и не слыша ничего, кроме собственного воя.

Но потом она постепенно стала приходить в себя, стояла на коленях, тяжело дыша, наклонившись над унитазом, почувствовала руки Халениуса на своих плечах.

– Тебе нужна помощь?

Она покачала головой.

– Дата, канун Нового года, 31/12?..

– День нашей свадьбы, – прошептала она.

Халениус опустился на пол ванной и притянул ее к себе. Ее зубы выбивали барабанную дробь, словно она промерзла до костей, она тихо плакала, и рубашка на его плече скоро стала темной и мокрой от ее слез. Он медленно качал ее, и она крепко держалась за его плечи. Когда она немного успокоилась и более или менее восстановила дыхание, помог ей подняться.

– Он мертв? Он умрет? – спросила она хриплым голосом.

– Пойдем на диван, – сказал Халениус.

Анника оторвала полосу туалетной бумаги, высморкалась и вытерла лицо.

Гостиная почему-то выглядела точно так же, как и прежде. Лампа на потолке и маленькие светильники горели, и газеты кучей лежали на придиванном столике. Чашки стояли на тех же местах, на кофе в них образовалась пленка.

Они сели рядом на диван.

– Еще неизвестно точно, о руке ли Томаса идет речь, – сказал Халениус. – Кольцо его, но это ведь ничего не значит. Парни из Государственной криминальной полиции, которые звонили, ждут известия о проверке отпечатков пальцев. Потом мы все будем знать наверняка.

Она несколько раз беззвучно втянула в себя воздух.

– Проверке?

– Все, кто приезжают в Кению, должны оставить отпечатки пальцев на таможне.

Анника закрыла глаза.

– Но даже если рука принадлежит Томасу, это же не самая страшная трагедия, – сказал Халениус. – Он ведь правша?

Анника кивнула.

Он провел рукой по ее волосам.

– Томас поправится, – сказал он. – Люди не умирают, если у них ампутируют одну руку.

Она закашлялась.

– Но рана ведь сильно кровоточит? Он может истечь кровью?

– Конечно, крови хватает, через руку проходят две артерии, но кровеносные сосуды как бы сжимаются рефлекторно. Если помочь им и держать оставшуюся часть высоко и перетянуть чем-нибудь, кровотечение прекращается через десять – пятнадцать минут. Правда, есть опасность инфекции.

– Разве это не больно? – прошептала Анника.

– Ну, от боли можно потерять сознание, и реально болит где-то два-три дня.

– И люди из криминальной полиции знали все это? Об артериях и рефлексах?

– Я позвонил одному товарищу, врачу из больницы в Седере.

Анника посмотрела ему в лицо: он действительно подумал обо всем. Сейчас вокруг его глаз снова появилась красная окантовка, словно он тоже плакал. Она убрала прядь волос у Халениуса со лба, он улыбнулся ей. Она подтянула ноги под себя и свернулась в клубок, положив голову на колени Халениуса. Свет маленьких декоративных ламп отражался в оконном стекле красными и зелеными пятнами на фоне холодного зимнего неба, бахрома занавесок медленно шевелилась от сквозняка.

Анника заснула.


«Наша офисная мебель по своему качеству сравнима с нашей журналистикой и нашей пунктуальностью», – подумал Андерс Шюман и осторожно прошелся пальцами по повязке у себя на голове.

Их шестичасовая встреча начала все больше перемещаться на начало седьмого и еще позднее, но ее по-прежнему называли шестичасовой чисто по привычке. Сейчас было уже без четверти семь. Шюман поднял глаза и огляделся. У него создалось ощущение, словно он просидел за этим столом несколько столетий все в той же компании своих помощников, создающих хаос и истребляющих запасы кофе в его комнате на пути к их навечно закрепленным местам.

Он глубоко вздохнул.

– Закройте дверь и садитесь, чтобы мы в конце концов смогли начать…

Редакторы расселись, замолчали, и все в ожидании уставились на него. Словно он обещал вытащить кролика из шляпы или устанавливал порядок во всем мире.

Он кивнул Патрику, новости стояли на первом месте, он всегда старательно подчеркивал это. Шеф новостей энергично поднялся со своего стула.

– У полиции есть подозреваемый по пригородным убийствам, – сообщил Патрик Нильссон с триумфом. – Мы пока еще не получили формального подтверждения, но Мичник и Хеландер разберутся с этим за вечер.

Шюман кивнул задумчиво сам себе. «Пригородные убийства» выглядело далеко не глупым термином для данной серии преступлений, его вполне можно было использовать в качестве общего заголовка.

– Нам известны какие-то подробности? – спросил он и щелкнул своей шариковой ручкой.

– Есть свидетели, которые могут привязать его по крайней мере к одному из них, и его мобильник оставил электронный след по соседству минимум с одним из других. У нас есть первая полоса на завтра.

Патрик Нильссон хлопнул ладонью по ладони своего помощника.

Шюман снова потрогал пальцами повязку, ему на затылок наложили четыре шва. Он залил кровью годовой финотчет.

– Хорошо, – сказал он. – Подождем и посмотрим, где окажемся. Но нам необходимо поддерживать интерес и к истории с похищением. Там явно вот-вот наступит развязка.

Джимми Халениус позвонил ему как раз перед встречей и поведал, что Томасу Самуэльссону, скорее всего, отрубили левую руку, но главный редактор не собирался рассказывать это здесь.

– Испанец вчера пришелся очень кстати, – сказал Патрик. – Но сейчас нам ведь придется просто топтаться на месте.

– У нас есть фотографии, где он соединяется со своим другом и матерью, – вставил слово Пелле Фотограф.

– Он не сказал ничего больше? О Томасе Бенгзтоне?

– Бенгзтоне? – спросила девица, отвечающая за интернет-версию.

Шюман обреченно закрыл глаза. Патрик застонал.

– Ни звука. Только передал через кого-то вроде своего пресс-атташе просьбу оставить его в покое. У нас есть еще что-нибудь о парне в купальной шапочке?

Шюман моргнул непонимающе.

– Или в полотенце на голове, – уточнил Патрик. – Мяснике из нашего собственного фильма ужасов.

Андерс Шюман увидел перед собой стильного Томаса Самуэльссона, в пиджаке, но без галстука, и попытался представить его без левой руки.

Халениус не смог оценить, хотели ли похитители таким образом выдавить из них выкуп или лишь в очередной раз продемонстрировали свою жестокость и садистские наклонности. Вероятно, речь шла и о том и о другом одновременно, во всяком случае, так они с Халениусом в конце концов решили.

– Я хочу иметь разворот о похищении, – сказал Шюман. – Фотографии жертв, пожалуй, с жирным заголовком наискось внизу: УБИТ, В НЕВОЛЕ, НА СВОБОДЕ. Вытащите исходные факты на свет божий еще раз, кто оказался в заложниках, как они умерли, все такое…

Он не думал бросать это дело, в выходные вся история вполне могла стать главным козырем. Передача денег и освобождение заложников, если верить Халениусу, являлись критической фазой в подобных драмах. Когда злодеи получали свое, жертва становилась балластом, она не выполняла больше никакой функции. Большинство смертей среди заложников случалось именно после выплаты выкупа. Либо они так никогда нигде не появлялись, либо их находили мертвыми.

Патрика, судя по его виду, особо не вдохновила идея шефа.

– Но, черт побери, я понимаю, будь там какое-то движение. А так ведь это просто переливание из пустого в порожнее.

– Поскреби по сусекам, – сказал Шюман. – Что у нас еще?

Патрик с недовольной миной опустил глаза в свои бумаги.

– Самое время для похудения снова, – предложил он. – Я посадил одного из временных сотрудников на это дело.

Шюман пометил у себя и кивнул: хорошая мысль.

Раньше чаще всего писались статьи, чтобы люди связывались с редакцией и рассказывали о самых разных явлениях, например о том, как им удалось сбросить вес при помощи нового, фантастического метода. Но так было в старые времена. Сегодня большие заголовки и первые полосы с оглядкой на тираж планировались заранее в определенном ритме (если только ничего исключительного не случалось: если кто-то не похищал шведского отца маленьких детей или серийный убийца не объявлялся в пригородах Стокгольма). Когда же приходило время для истории с похуданием, сначала делали анонс:

СБРОСЬ ВЕС С ПОМОЩЬЮ НОВОГО ВОЛШЕБНОГО МЕТОДА

Далее начинались поиски самого чудесного рецепта, а их всегда имелось целое море на выбор. Потом находили профессора, способного объяснить, чем же данный рецепт особенно привлекателен. И в итоге оставалось только подыскать какой-нибудь по-настоящему хороший случай с фотографиями до и после, лучше приятной молодой женщины, за три месяца поменявшей размер 48 на 36.

– Еще что-то? – спросил Шюман.

– Завтра день смерти Карла XII, и нацики, как обычно, выйдут на улицы проветрить свои свастики. У нас есть люди для этого, потом двадцать пять лет назад закрыли первый блок в Чернобыле, день рождения Уинстона Черчилля и Билли Айдола и именины у тебя.

Главный редактор с трудом удержался, чтобы не зевнуть.

– Может, пойдем дальше?

– Звонили из mediatime.se, – продолжил Патрик. – Они спрашивали, нет ли у тебя желания прокомментировать собственную черепно-мозговую травму.

Андерс Шюман осторожно отклонился назад на спинку офисного стула, всем своим существом ощущая, что для него пришло время заняться чем-то другим.


– Мы были в скансене, – сообщила Эллен по телефону, – и знаешь, мама, мы видели лося! Коричневого-коричневого! И с огромными рогами на голове, и у него был маленький лосенок тоже, super cute…[26]

Анника вздохнула: пожалуй, они все-таки зря отдали детей в американскую школу, несмотря ни на что.

– И это действительно был лось с рогами и с лосенком? – спросила она в учительской манере (а сама ведь где-то читала, что нельзя указывать детям на ошибку, просто все повторяют снова, используя правильные слова). – Обычно рога бывают у лосей-самцов, а лосята ходят с лосихами.

– Знаешь, мама, София купила нам попить. Калле кока-колу, а мне фанту с лимоном.

– Хорошо, что у вас все нормально…

– А вечером мы будем смотреть фильм «Ледниковый период-2: Глобальное потепление». Ты видела его, мама?

– Нет, по-моему…

– Здесь Калле подошел.

Девочка передала телефон брату.

– Привет, парень, как дела?

– Я скучаю по тебе, мама.

Анника улыбнулась в трубку и почувствовала, что ее глаза стали влажными от слез. Мальчик постоянно старался демонстрировать ей свою безграничную преданность. Скорее всего, он не думал о ней весь день, но как только представился случай, сразу же машинально уверил ее, что она важнее всего для него.

– Мне тоже не хватает тебя, – сказала Анника, – но я ужасно рада, что вы сможете погостить у Софии несколько дней, пока я попытаюсь вернуть домой папу.

– Вы разговаривали с киднеперами?

У кого он научился всем этим понятиям?

– Джимми общался с ними. Мы надеемся, что они скоро его отпустят.

– Они убили женщину, – напомнил он.

Анника закрыла глаза.

– Да, – признала она, – все правильно. Мы не знаем почему. Но они выпустили одного из мужчин вчера, испанца по имени Алваро, и, когда он в последний раз видел папу… тот чувствовал себя хорошо.

Она не смогла сказать «он был жив».

Мальчик всхлипнул.

– Я тоже скучаю по папе, – прошептал он.

– И я, – сказала Анника. – Надеюсь, он скоро вернется домой.

– Но подумай, а вдруг нет? Вдруг они убьют его?

Анника сглотнула комок в горле. Еще в детской поликлинике, когда она только стала матерью, ей объяснили, что детям никогда нельзя говорить о чем-то на самом деле приносящем боль.

– Знаешь, людей похищают порой, но обычно они возвращаются домой к своим семьям. Мы надеемся, что сейчас все закончится столь же хорошо.

– А если нет?

Она вытерла глаза.

– В любом случае есть мы друг у друга, – прошептала она. – Ты, и я, и Эллен, и София.

– Мне нравится София, – сказал Калле.

– И мне, – согласилась Анника, пожалуй, совершенно искренне.


Анника еще долго сидела на диване с мобильником в руке, погруженная в тяжкие думы. Потом приготовила ужин, который не смогла есть, и писала свою статью, пыталась раскрыть собственные чувства так, чтобы они не оставили никого равнодушным. Потом посмотрела «Раппорт» и «Путешествие в мир старины», не понимая, о чем там идет речь.

Халениус разговаривал в спальне по-английски, она не знала с кем.

Анника сделала глубокий вдох, поднялась и пошла в детскую комнату. Гладила рукой игрушки и постельное белье, подняла пижаму Калле с пола. Вещи, которые она вытащила из гардероба, когда хотела отобрать ненужное, кучами лежали у торцевой стены. Она долго просто стояла там, впитывала в себя остатки детского присутствия из стен и прочих окружавших ее предметов, чувствовала дыхание сына и дочери, словно они находились рядом, невидимые и неслышимые.

И думала, думала, думала.

Инвалидность ничего не говорила о человеке сама по себе. Ее характер и душевные качества не зависели от левой руки, или ног, или глаз. Инвалидность была обстоятельством, условием, но никак не качеством.

– Анника! Ты можешь подойти?

Она уронила пижаму на пол и пошла к Халениусу в спальню. Он уже успел отложить в сторону мобильный телефон и, сидя в наушниках, печатал что-то на своем компьютере.

– Я слышала, ты называл имя немки, – сказала она и села на кровать.

Он выключил звуковой файл, снял с головы наушники и повернулся к ней.

– Ее выпустили, – сообщил он, – у шлагбаума, где их похитили. Она пошла назад в сторону Либоя, и ее нашел один из военных патрулей прямо перед городом.

Анника засунула ладони себе под бедра и попыталась разобраться, какое чувство испытала от услышанного известия. Облегчения? Несправедливости? Безразличия? Но так и не поняла.

– С ней отчасти обращались так же, как и с англичанкой. Охранники изнасиловали ее и оставшихся заложников-мужчин заставляли… хотя Томас отказался. И вожак похитителей отрубил ему левую руку своим мачете.

Анника посмотрела в сторону окна. Но увидела в нем лишь собственное отражение, как в зеркале.

– Утром ее посадили в автомобиль, катали несколько часов и выбросили у шлагбаума.

– Когда это случилось?

– Изнасилование? Вчера утром.

Томас потерял левую руку уже сутки с половиной назад.

Анника встала, пошла в гостиную и принесла видеокамеру.

– Ты можешь повторить это еще раз, пожалуйста?

Халениус посмотрел на нее. Она подняла камеру, проверила его изображение на откидном дисплее и подняла большой палец, чтобы он начинал.

– Меня зовут Джимми Халениус, – сказал он и посмотрел в объектив. – Я сижу в спальне Анники Бенгтзон и пытаюсь помочь ей вернуть мужа.

– Я имела в виду, что касается немки, – вмешалась в его монолог Анника.

– Я раньше часто представлял себя здесь, – продолжил он, – в ее спальне, но не при таких обстоятельствах.

Она не опускала камеру, ждала.

Халениус отвел глаза в сторону, но только на короткое время, а потом их взгляды встретились через дисплей.

– Хельгу Вольф нашли около Либоя вчера вечером, изможденную, исхудавшую, но без других физических повреждений. Пока неясно, выплачивался ли выкуп за ее освобождение, но именно такой вывод напрашивается.

– Очень уж скучно у тебя все звучит, – констатировала Анника и опустила камеру.

Халениус выключил свой компьютер.

– Пожалуй, я пойду домой и посплю немного, – сказал он.

– Но что случится, если они позвонят? – спросила Анника, держа видеокамеру в одной руке сбоку от себя.

– Я подсоединю твою стационарную линию к моему мобильнику.

Халениус поднялся и стал собирать свои вещи. Она повернулась и пошла в гостиную, выключила камеру и положила ее на придиванный столик.

– Ты разговаривал со своими детьми сегодня? – поинтересовалась она.

Он вошел к ней в комнату и надел пиджак.

– Дважды. Они купались на пляже в Кэмпс-Бэйе.

– Твоя подруга, – сказала Анника, – кто она?

Халениус остановился перед ней.

– Таня? Аналитик Института внешней политики, а что?

– Вы живете вместе?

Он помрачнел.

– Ей никак не расстаться со своей квартирой.

От него исходил жар, как от камина. Она не уступала ему дорогу, пусть, казалось, сама вот-вот вспыхнет огнем.

– Ты любишь ее?

Халениус сделал шаг в сторону в попытке обойти ее, Анника повторила его движение и положила руку ему на грудь.

– Не уходи, – попросила она.

Его грудная клетка опускалась и поднималась под ее ладонью.

– Я хочу, чтобы ты остался.

Анника положила вторую руку ему на щеку, ощутила шершавость его щетины, шагнула к нему и поцеловала. Он не шевелился, но она чувствовала, как сердце колотится у него в груди. Она стояла вплотную к нему, обнимая за плечи.

Если бы он оттолкнул ее от себя сейчас, она бы умерла.

Но он обхватил ее за талию обеими руками, а потом одной из них прижал к себе, а другой взял за затылок. Ее пальцы впились ему в плечи, и у нее перехватило дыхание. Она провела пальцами ему по волосам и поцеловала его в губы, и он ответил ей. Она перевела дух и встретила его взгляд, тяжелый и хмурый. Он рукой убрал волосы с ее лица, а она расстегнула пуговицы на его рубашке, стащила с него пиджак, и тот приземлился на видеокамеру.

– Мы не можем, – прошептал он.

– Можем, – сказала она.

Если она и была в чем-то уверена как раз сейчас, то именно в этом. Она стащила с себя блузку и расстегнула бюстгальтер, уронила их на пол и стала гладить ему спину, его кожа оказалась сухой и горячей. Она почувствовала, как он коснулся ее груди, сжал сосок, и у нее потемнело в глазах. Джимми, Джимми, Джимми с Химмельсталундсвеген в Норчёпинге, кузен Роланда, постоянно носившего ее фотографию в своем бумажнике. Он стащил с нее джинсы и мягко подтолкнул к дивану, стал ласкать ей бедра и лоно сильными и теплыми пальцами, а когда вошел в нее, она напряглась на мгновение, а потом полностью расслабилась и просто купалась в океане удовольствия, которому, казалось, не будет конца.

День 8

Среда 30 ноября

Мужчину задержали у него дома на Бюэльвсвеген в Баггармоссене в 6.32. Он как раз собирался расправиться с тарелкой овсяной каши с брусничным вареньем и молоком, двумя бутербродами с копченой колбасой и чашкой кофе с тремя кусочками сахара, когда полиция позвонила в дверь. Операция прошла без эксцессов. В качестве единственного возражения на предложение последовать за ними мужчина посетовал, что его завтрак успеет остыть, прежде чем он вернется.

«Он, конечно, успеет более чем остыть, – подумал Андерс Шюман и отложил в сторону гранки статьи. «Квельспрессен», что касается создания самого серийного убийцы и репортажа о его аресте, подошла к делу основательно и скрупулезно. Главный редактор уже распорядился о дополнительных бумажных тиражах, как для столицы, так и для соседних с ней муниципалитетов, остальным регионам страны приходилось довольствоваться подробностями о бутербродах и кусочках сахара через Интернет.

Он взял распечатку фотографии с первой полосы: Густава Холмеруда, 48 лет, выводили на улицу шесть одетых в униформу полицейских в тяжелом снаряжении. Выражение лица серийного убийцы, пожалуй, можно было описать как удивленное. Напряженные мины полицейских, по мнению фотографа «Квельспрессен», прежде всего свидетельствовали об опасности задержанного преступника.

Шюман не сомневался в своей правоте. Они назвали мужчину по имени, с указанием возраста и места жительства, а также привели все подробности относительно его личной жизни и здоровья (незаконченное гимназическое образование, проблемы со спиной, временная нетрудоспособность). Их, естественно, ждали дебаты на предмет того, что нельзя раскрывать личность человека до тех пор, пока его официально не признали виновным, но он мог повторить свои контраргументы даже во сне.

При отсутствии возможности называть преступников до вступления обвинительного приговора в законную силу мы еще сегодня не знали бы имени того, кого суд первой инстанции осудил за убийство премьер-министра Улофа Пальме. Андерс Шюман увидел морщинистое лицо Кристера Петерссона перед собой, этого старого пьяницу позднее оправдал апелляционный суд, и он так никогда и не попал за решетку.

Кроме того, в техническом плане события обычно развивались столь стремительно, что серьезные и заслуживающие доверия средства массовой информации просто не успевали за ними, слухи и обвинения и чистая ложь начинали распространяться по Сети уже в следующее мгновение после того, как людей задерживали и арестовывали. «Квельспрессен», по крайней мере, проверяла свои источники, прежде чем обнародовала собственную информацию, и у нее имелся полноправный издатель, которого можно было призвать к ответу в случае возможной ошибки, то есть он сам. И газета вдобавок неоднократно подчеркивала, что данный мужчина пока еще только подозреваемый.

Шюман внимательно изучил лицо (подозреваемого) серийного убийцы, и ему вспомнился разговор с матерью убитой Лены.

«Это Густав… Он преследовал ее, пока она окончательно не отшила его…»

Он осторожно откинулся на спинку своего нового офисного стула. Их медсестра обещала ему снять повязку после обеда и заменить небольшим пластырем. Однако приходилось признать, что голова по-прежнему немного болела, пусть он обычно и не страдал от такой беды. Он потрогал рану, и ему показалось, что он почувствовал узлы швов под бинтом.

Его взгляд остановился на описании парня, которого видели идущим со стороны лесной опушки в Сетре, где произошло убийство: рост примерно сто семьдесят пять сантиметров, обычное телосложение, волосы пепельного цвета, гладко выбрит, темная куртка и темные брюки.

Честно говоря, оно подходило к восьмидесяти процентам всех мужчин среднего возраста в Швеции.

Мысль о том, что его газета выдавала желаемое за действительное, внезапно посетила Шюмана и оставалась в его больной голове столь долго, что он нашел достаточно аргументов, опровергавших ее, а также сумел развить ее в нужном ему направлении.

От полиции требовалось расследовать преступления. А от средств массовой информации – отслеживать ход событий и драматизировать его.

А потом, в ожидании развязки истории с похищением в Восточной Африке, он составил официальное заявление правлению и прочитал его начало еще раз:

«Настоящим письмом я прошу вас освободить меня от должности главного редактора газеты «Квельспрессен».


Ее разбудило солнце, на рассвете робко и как бы извиняясь нашедшее себе лазейку среди туч, и, открыв глаза, она уже знала, что они проспали слишком долго. Кения по времени на два часа опережала Швецию, и утро могло преподнести им любые сюрпризы.

Что-то было слишком поздно, но она не знала что.

Ее тело еще не успело толком отдохнуть от бурной ночи и остыть после пожара страсти, пожалуй охватившего в самый неподходящий момент. Анника повернула голову и уперлась взглядом в каштановые кудри на подушке рядом с ней. Она протянула руку и провела пальцами по ним, они оказались на удивление мягкими, как у маленького ребенка.

Слишком поздно или, пожалуй, все еще слишком рано. Она не знала. Прижалась к нему, обвила ногами его ноги и погладила рукой по плечам. Он проснулся и поцеловал ее. Они долго лежали неподвижно и смотрели друг на друга.

– Уже восемь, – прошептала она в его глаза.

Халениус крепко прижал ее к себе, и она почувствовала, как он вошел в нее опять, и еще раз, и ее по-прежнему влажное лоно почти сразу же приняло его, тогда как ему понадобилось время, чтобы набрать силу. Анника чувствовала, как его член увеличивался в размерах, и встречала его снова и снова, пока плечи Халениуса не расслабились и он не застонал, громко и протяжно.

– Боже праведный, – сказал он, – как я хочу отлить.

Она рассмеялась, пожалуй немного смущенно.

А потом они завтракали вместе за кухонным столом, йогуртом с грецкими орехами и бутербродами с печеночным паштетом, кофе и соком из красных апельсинов. Он сидел напротив нее в джинсах и рубашке нараспашку и читал «Дагенс нюхетер», шаря рукой в поисках своей кружки и роняя крошки на пол.

Анника не поднимала глаз от своего йогурта. Последние события представлялись сейчас приятным сном, который мог растаять как дым от одного неловкого взгляда, движения: его волосы при утреннем свете, вздымающаяся при дыхании грудная клетка, то, как он ушел с головой в передовицу, что он находился здесь, так близко к ней.

Она дышала открытым ртом, словно из опасения задохнуться от переполнявших ее чувств.

Халениус сложил газету и отложил ее в оконную нишу.

– Мне пора заняться делами.

И прошел мимо, не прикоснувшись к ней.


Анника долго принимала душ одна, казалось чувствуя каждую клеточку своего тела. Капли воды впивались в ее кожу, как иголки.

Она воспользовалась случаем и прибралась в ванне, смыла остатки блевотины с унитаза, вытерла зеркало, раковину и кафельный пол. Халениус в спальне говорил по-английски по своему мобильнику.

Анника надела чистые голубые джинсы и шелковую блузку. Халениус закончил один разговор и начал новый. Она пошла в комнату детей и продолжила разбираться с их гардеробом.

Десять минут десятого зазвонил домашний телефон, и ее сердце остановилось.

Она поспешила в спальню, проскользнула мимо Халениуса и забралась на неприбранную кровать. Он действовал четко, со знанием дела, включил записывающую аппаратуру, проверил ключевые слова, свои записи и ручки, закрыл глаза и глубоко вздохнул два раза, прежде чем поднял трубку.

– Алло? Yes, это Джимми.

Его губы побелели, глаза лихорадочно зашарили по сторонам.

– Да, мы получили сообщение о руке.

Он замолчал и крепко зажмурился, запустил руку в волосы. Его плечи застыли в верхнем положении.

– Ну, я знаю, что мы должны заплатить, это…

Он прервался и сидел молча какое-то время, она слышала, как писклявый голос похитителя буйствовал в трубке.

– Ей удалось собрать деньги на выкуп, но эта сумма ведь несравнима…

Снова тишина.

– Я понимаю, что ты говоришь, – сказал Халениус, – но ты должен попытаться посмотреть на это с ее точки зрения. Она собрала каждое эре из полученных по страховке денег и заняла, сколько смогла, у родственников и друзей, и сейчас ей больше неоткуда…

Он замолчал снова, поток слов обрушился на него с другого конца линии.

– Сначала мы хотели бы получить proof of life. Да, это непременное условие.

Анника заметила, что у Халениуса выступил пот на лбу, а ведь раньше не понимала, каких усилий стоили ему эти разговоры, насколько неприятны они были для него. Волна нежности нахлынула на нее, ничто ведь не обязывало его, но он все равно занимался этим делом, как ей отблагодарить его за все?

– Ты уже отрубил ему руку. Откуда мне знать, может, ты поступил так же с его головой?

Халениус говорил нейтральным тоном, но его руки дрожали. Она услышала, как похититель громко расхохотался, а потом что-то ответил.

Халениус поднял глаза на Аннику.

– Ее имейл? Сейчас?

Он кивнул ей и в сторону своего компьютера, она перебралась через матрас к письменному столу, повернула к себе его ноутбук, по Сети вошла в свою редакционную почту и нажала «получить».

К ней в почтовый ящик сразу же пришли четыре послания, в самом верху находилось одно от отправителя unknown[27]. Она почувствовала, как ее пульс резко зачастил, и кликнула по нему.

– Оно пустое, – прошептала она.

– Пустое? Но…

– Подожди, здесь есть приложение.

– Открой его, – сказал Халениус тихо.

Там была фотография не лучшего качества. Томас лежал на чем-то темном, голова повернута таким образом, что его изящный профиль выделялся на его фоне. С закрытыми глазами, словно он спал. Анника испытала сильное облегчение, к которому добавилось чувство вины, а потом увидела огрызок его левой руки. Там, где должна была находиться кисть, предплечье сливалось с полом. Она услышала собственный стон и отпрянула от компьютера.

– Это уж точно не proof of life, – сказал Халениус в трубку. – Он выглядит как покойник.

Похититель в ответ смеялся долго и громко, его визгливый голос заполнил всю комнату, и Анника поднялась и открыла окно, чтобы проветрить ее.

На улице похолодало, но до настоящего мороза было еще далеко. Снежинки кружились в воздухе, не зная, должны ли они падать или летать. День так толком и не смог победить ночь, сейчас было темнее, чем когда она проснулась.

Она повернулась. Холод обнял ее сзади.

Халениус говорил в трубку снова, наклонившись вперед.

– Ей удалось собрать один миллион сто тысяч долларов. Именно. 1,1 миллиона.

Снова наступила тишина. Похититель также ждал на другом конце линии.

Потом он начал что-то говорить тонким голоском.

Халениус ждал с открытым ртом.

– Так не получится, – сказал он. – Стокгольм находится у самого Северного полюса, а Найроби на экваторе… Нет, мы не сможем оставить деньги сегодня. Мы… Нет, мы… Да, мы готовы прилететь в Найроби очень быстро, пожалуй, уже ночью… Номер моего мобильного?

Он назвал свой номер, похититель сказал что-то, и разговор прекратился. Анника услышала щелчок, когда похититель отключился.

– У нас есть двадцать четыре часа, – сообщил Халениус и положил трубку.

✽✽✽

Он усадил Аннику на диване, сам расположился в кресле и взял ее руки в свои.

– Нас ждет нелегкое испытание, – сказал он.

Она кивнула, как будто поняла.

– Он принял мое предложение о миллионе ста тысячах долларов. Но хотел невозможного: чтобы деньги оказались в Найроби через два часа.

– Почему миллион сто тысяч? – спросила она.

– Это показывает, что ты действительно старалась и тебе неоткуда больше взять. Он даст о себе знать в течение дня, я не знаю как, с целью уточнить, как передать деньги.

Анника попыталась притянуть руки к себе, но Халениус поймал их.

– Нам необходимо лететь в Найроби, самое позднее ночью. Организуешь билеты?

Она кивнула снова.

– Сядь со мной, – попросила она.

Он перебрался на диван, но не прикоснулся к ней. Она смотрела вниз на свои джинсы.

– Ты думаешь, он жив?

Халениус почесал голову.

– Судя по всему, да, иначе похитители не прислали бы фотографию. Но с этим парнем ничего не знаешь наверняка. Француженка заплатила, хотя муж был мертв, то есть они обманули ее.

– Что произойдет сейчас?

Он задумался на несколько секунд.

– Ты имеешь в виду, исходя из мирового опыта? Обычно у коммерческих похищений есть шесть вариантов развития событий. Во-первых, заложник умирает еще до выплаты выкупа.

– Выглядит как не самая удачная сделка, – заметила Анника.

– Правильно. И он может погибнуть при попытке к бегству, спасательной операции, умереть от инфаркта или другой болезни. Порой причиной смерти жертвы становился голод. Другой сценарий сводится к тому, что выкуп выплачивается, но заложник умирает в любом случае.

– Как француз, – сказала Анника.

– Точно. Это может иметь место, если, по мнению преступников, есть опасность, что их опознают, или если их лидер полный социопат. Последнее хорошо подходит к нашему парню. Сценарий три: выкуп выплачивают, а заложника не выпускают. Взамен злодеи снова выходят на связь и требуют еще денег, и начинаются новые переговоры. Подобное чаще всего происходит, если похитители запросили очень много и им заплатили слишком быстро, тогда они делают вывод, что у них есть шанс получить добавку.

– Это может коснуться нас?

– Маловероятно, мы прошли по всему кругу. Четыре: выкуп выплачивается, заложника освобождают, но его похищают позднее, как только представится случай. Это, конечно, не должно случиться с нами. Пять: выкуп выплачивается, и заложника освобождают. Шесть: заложнику удается сбежать или его освобождают без каких-либо денег.

Анника долго сидела, не произнося ни звука, он ждал и не шевелился.

– Невозможно предсказать, как все будет, не так ли? – произнесла она тихо.

– Он обещал связаться с нами завтра рано утром. И пожалуй, все так и сделает, но не исключено, что придется прождать полдня и больше. Тогда нам надо приготовиться, иметь деньги при себе, и автомобиль с заправленным полным баком, и водителя, и заряженные мобильные телефоны, и воду, и рюкзак с едой, поскольку порой заложника возвращают довольно не скоро.

Она кашлянула.

– Чем занимается полиция?

– JIT в Брюсселе читает мои эсэмэс и держит в курсе всех участников событий, но преступники в первую очередь должны увидеть, что мы одни. Они уж точно не рвутся за решетку. Я буду требовать непосредственного обмена денег на Томаса, но на это они не согласятся.

– А само место, где мы передадим выкуп, будет находиться в Найроби?

Он пошел в спальню и вернулся оттуда с записными книжками в руках.

– Друг испанца бросил деньги в контейнер в сомалийском квартале в южной части города, – прочитал он. – Сын немки оставил их в канаве у подножия горы Кения в ста километрах севернее. Жена румына должна доставить восемьсот тысяч долларов сегодня в Момбасу на побережье. Француженка оставила их также в Найроби, но потом не смогла указать, где именно.

– Они не складывают все яйца в одну корзину, – констатировала Анника.

Халениус сел рядом с ней снова и перелистывал свой блокнот.

– Обычно выкуп передают поблизости к месту похищения, в радиусе пары сотен километров максимум. Но только не в этом случае.

– А потом? – поинтересовалась Анника.

– Может пройти до сорока восьми часов, прежде чем заложник объявится, – ответил Халениус.

Она сглотнула комок в горле.

– А потом?

Он отвернулся.

– Я нисколько не жалею, – сказала она.

Халениус поднялся и пошел в спальню, не взглянув на нее. Она осталась сидеть на своем месте, онемевшая, с ощущением пустоты на душе, словно ее внезапно опустили с неба на землю. Потом тяжело поднялась и последовала за ним. Он печатал что-то на своем компьютере, впившись в монитор красными глазами.

Анника сразу почувствовала себя глубоко обманутой, маленьким щенком, с которым поиграли, а затем бросили.

– Я позабочусь об авиабилетах, – сказала она. – Какие-то особые пожелания?

– Только не «Эйр Европа», – ответил он и посмотрел на нее, – и не через аэропорт Шарль де Голль.

Халениус слабо ей улыбнулся.

Она смогла улыбнуться ему в ответ и пошла в детскую комнату.


Места до Найроби на тот же вечер остались только на рейс «Эйр Франс», который летел через Париж.

– И это будет «Эйр Франс» всю дорогу? – спросила Анника. – Не «Эйр Европа»?

Дама из бюро путешествий газеты «Квельспрессен» забарабанила по клавиатуре своего компьютера.

– Ну, – сказала она, – самолет «Эйр Франс» летит через Париж и аэропорт Шарль де Голль, затем «Эйр Европа».

– И ничего другого нет?

– Ну, через Брюссель, но тогда вам надо отправляться через двадцать минут из Броммы.

Она остановила свой выбор на рейсе 16.05 из Арланды до Парижа и далее самолетом «Кенийских авиалиний» в 20.10. Он приземлялся в Найроби 6.20 по восточноафриканскому времени. Дата возвращения осталась открытой.

Билеты должны были прийти ей по электронной почте.

Анника положила трубку. День только перевалил на вторую половину, но уже начало темнеть, а она находилась в невесомости между сейчас и потом.


Халениус уехал домой взять одежду, зубную щетку и бритвенные принадлежности. Анника в течение сорока минут интенсивно писала свою статью, потом упаковала компьютер, немного одежды и видеокамеру, но для треноги у нее не нашлось места, поскольку они решили лететь только с ручным багажом. Она просмотрела содержимое холодильника и выбросила еду, чей срок хранения истекал, вместе с оставшимся мусором и выключила все лампы, а затем немного постояла в прихожей в темноте, прислушиваясь к звукам родного дома.

Что-то определенно было слишком поздно или слишком рано.

Она вышла на лестничную площадку, заперла замок с семью степенями защиты и спустилась вниз ждать Халениуса, обещавшего забрать ее на такси.

И, ожидая его, позвонила Софии Гренборг.

– Мы уезжаем сейчас, – сообщила она. – Договорились о сумме выкупа. Самолет улетает через два часа.

– Хочешь поговорить с детьми?

Черный «вольво» с тонированными стеклами вынырнул из снежного бурана и остановился у ее подъезда, задняя дверь открылась, и Халениус высунул голову над крышей автомобиля.

– Я перезвоню из Арланды, – сказала Анника и закончила разговор.

А потом шагнула навстречу вьюге и, улыбнувшись его растрепанным волосам, уголком глаза увидела, как какой-то фотограф поднял камеру с большим объективом и направил его в ее сторону. Водитель в сером пальто вышел из машины, она узнала его, это был один из мужчин по имени Ханс, он взял у нее сумку с компьютером и положил в багажник, а она села на заднее сиденье рядом с Халениусом, в то время как фотограф последовал за ней своим объективом. Статс-секретарь держал в руке мобильный телефон.

– Деньги должны быть в американской валюте, двадцатидолларовыми купюрами, их надо упаковать в прочный пластик и оклеить сверху скотчем, – сообщил он.

– Что здесь делает Хассе? – поинтересовалась она.

«Вольво» мягко тронулся с места.

– Правительственный автомобиль, – сказал Халениус. – Мне надо сделать массу звонков. Не та ситуация, чтобы читать о них на mediatime.se завтра.

Ей вспомнился очкастый служащий Хандельсбанка.

– Двадцатидолларовыми купюрами? Это же будет весить пятьдесят пять килограммов.

– Я попросил Фриду купить две большие спортивные сумки.

Он взял ее за руку.

– Он хочет, чтобы ты доставила деньги.

Анника смотрела на улицу сквозь стекло автомобиля. Каменные фасады скользили мимо за полосой снежного тумана.

Халениус взял мобильник и набрал ужасно длинный номер, который начинался с 00254, а она отклонилась назад, положила голову на мягкую кожаную обивку правительственного вольво» и попыталась отвлечься от тяжелых дум.


В зале вылета аэропорта Арланда было полно народу.

– Я не могу оформить вам все до конца маршрута, – сказала обслуживавшая их дама и забарабанила пальцами по своей клавиатуре. – Компьютерная система «Эйр Европы» несовместима с системами других авиакомпаний, поэтому вам придется подойти к стойке транзитных пассажиров в Париже и получить посадочные талоны на рейс до Найроби там.

Халениус наклонился вперед и впился в нее сердитым взглядом.

– В аэропорте Шарль де Голль нет стойки транзитных пассажиров, а у нас нет времени стоять в очереди на регистрацию.

Дама снова застучала по клавиатуре.

– Почему же, – сказала она, – у вас ведь будет целый час в Париже.

У Халениуса выступил пот на лбу.

– Ты когда-нибудь была в аэропорту Шарль де Голль? – спросил он тихо. – Самолеты останавливаются далеко от самого здания, потом надо ехать до терминалов на автобусе, а их разделяют несколько километров, и между ними нет никакого внутреннего транспорта, а нам надо добраться от 2B до 2F. Мы не успеем.

– Ну почему же, – возразила дама, – вы пойдете к терминалу F и…

– Мы не пойдем туда, во всяком случае без посадочных талонов.

Анника громко вздохнула. Из двух его пожеланий она проигнорировала оба.

– Это обычный порядок, – сказала служащая аэропорта. – Если вы опоздаете на свой самолет, вам гарантировано место на более позднем рейсе.

– Нам необходимо улететь именно этим, – настаивал Халениус. – Даже жизненно важно.

Дама наклонила голову и улыбнулась:

– Так все говорят.

Анника, стоявшая на полшага позади Халениуса, протиснулась вперед и, приподнявшись на носочки, перегнулась через стойку.

– Я заказывала билеты, – сказала она. – Бюро путешествий гарантировало, что нам не придется проходить промежуточную регистрацию, иначе мы не стояли бы здесь.

Дама больше не улыбалась.

– Мне ужасно жаль, – сказала он, – но сейчас все обстоит так…

– Я разговаривала с руководством аэропорта Шарль де Голль и «Эйр Европы» в Амстердаме. Все гарантировали, что не будет проблем.

Дама явно занервничала, ее губы вытянулись в тонкую линию.

– Я не представляю, как…

– Я предлагаю тебе взять телефон и позвонить тому или привести того, кто представляет, как это сделать, – сказала Анника и достала блокнот и ручку. – Могу я узнать твое полное имя?

Шея дамы покрылась красными пятнами. Она поднялась и исчезла за дверью, расположенной слева от нее.

Халениус удивленно посмотрел на Аннику.

– Я думал, главный офис «Эйр Европы» на Майорке.

– Откуда мне знать, где он находится, – ответила она и, отвернувшись от двери, куда ретировалась «регистраторша», уперлась взглядом в транспортерную ленту, уносившую багаж к самолетам.

Сумки с клюшками для гольфа и чемоданы всех размеров, а также упакованные в пластик детские коляски и прочий скарб двигались по ней непрерывным потоком и пропадали в черной дыре с другого конца. Потолок изгибался, как небосвод, над их головами, и люди в очереди позади них уже начали топтаться на месте и поглядывать на часы. Томас истекал кровью, лежа на земляном полу, а она была логистиком. И в возникшей сейчас ситуации могла винить только себя.

Дама вернулась назад с пожилой женщиной.

– Что у нас здесь за проблема? – спросила та.

– Нам гарантировали регистрацию на весь путь до Найроби, – ответила Анника, – но явно возникло какое-то недоразумение. Поэтому хорошо, если бы мы смогли разобраться с ним сразу же.

Пожилая женщина улыбнулась:

– К сожалению, ситуация такова, что…

Томас с опухшими губами и с перекошенным от страданий лицом обращался к ней с информационного табло, визгливый голос похитителя пробивался откуда-то со стороны ленты с багажом. Стон Халениуса взмыл вверх и растаял под потолком.

Она наклонилась над стойкой, и, когда заговорила, казалось, ее уста дышали огнем.

– Сейчас, – потребовала она. – Немедленно.

Пожилая женщина наклонилась над монитором и ввела несколько команд, потянулась к принтеру и положила перед Анникой два временных посадочных талона.

– Вот, – сказала она, – все в порядке.


Андерс Шюман с облегчением перевел дух, прочитав сообщение Шведского телеграфного бюро.

«Черт, мы оказались правы», – подумал он.

Переговоры об аресте Густава Холмеруда, естественно, проводились за закрытыми дверями, поэтому осталось неизвестным, почему конкретно его отправили за решетку, однако решение суда говорило само за себя. Его же подозревали в двух убийствах, и, судя по всему, для этого сейчас имелись серьезные основания.

«Вероятно, речь идет о Лене Андерссон и Налине Барзани», – подумал Шюман и потянулся к трубке внутреннего телефона.

– Патрик? Ты можешь зайти ко мне на минуту?

Шеф новостей легкой походкой пересек редакцию со своей вечной шариковой ручкой в кулаке.

– У них явно на него что-то есть, – сказал он, рывком открыв стеклянную дверь и приземлившись на стул для посетителей. – Сейчас мы на коне!

– И чего же мы не знаем? – спросил Шюман.

Расплывчатое описание внешности и данные оператора мобильной сети могли дать почву для подозрений, но уж точно не для ареста.

Патрик пожевал свою ручку.

– Расследованием руководит комиссар К., поэтому Берит и карты в руки.

Все знали, что Берит Хамрин и комиссара К. из Государственной криминальной полиции связывали хорошие и близкие отношения, но никто, кроме самого Шюмана и, возможно, Анники Бенгтзон, и понятия не имел, насколько действительно хорошими и близкими они были в недавнем прошлом. Роман Берит с этим полицейским продолжался несколько лет. И ей явно удалось сохранить деловые контакты со своим бывшим любовником, поскольку он продолжал давать ей данные, которыми делился мало с кем другим.

Сам Шюман оказался в курсе их истории по той простой причине, что спросил ее напрямую, хотел выяснить, откуда у нее такая эксклюзивная информация из полиции, и Берит ответила ему без толики смущения: она трахается с их комиссаром в одной из полицейских конспиративных квартир каждый вторник в пять пополудни. Правда, Шюман не знал наверняка, завязала ли она сейчас с этим.

– Скорее всего, у них есть что-то по-настоящему стоящее, – предположил он. – Какая-то серьезная улика, свидетели, орудие убийства или его признание. И меня интересует, о чем идет речь.

Патрик Нильссон посмотрел в сторону редакции.

– Здорово, – сказал он, – что мы хорошо подготовились.

Он скосился на главного редактора, Шюман вздрогнул, как от укола в спину.

– О чем ты? – спросил он.

Патрик несколько раз щелкнул ручкой.

– Собственно, все благодаря Аннике Бенгтзон, – объяснил он. – Она сказала это единственно с целью подразнить меня, можешь мне поверить. У меня ведь и мысли не возникло, что из вывороченного корня в Шерхольмене можно что-то выжать, а она подкинула их мне, всех мертвых женщин, и заявила, что мы, пожалуй, пропустили серийного убийцу, и я посадил Берит и Мичник на это…

Шюман наклонился вперед через письменный стол. То, что Патрика Нильссона порой мучили угрызения совести, стало неожиданностью для него, но выглядело хорошим признаком.

– Нет повода посыпать голову пеплом, – сказал главный редактор. – От нас не требуется быть глашатаями некой абсолютной истины. Общество подвержено постоянным изменениям, а наше дело – отслеживать их, мы наблюдаем и описываем. Положение вещей меняется изо дня в день, и, когда это случается, наша задача – информировать людей о сути происходящего.

Патрик легко поднялся.

– Выясни причину ареста, – сказал Шюман.

Как только шеф новостей закрыл за собой дверь, он достал конверт, адресованный председателю правления Херману Веннергрену, сделал два глубоких вдоха, а потом вызвал по внутренней связи помощника, ведающего общими вопросами.

– Мне надо доставить письмо правлению, в ваших рядах найдется парень, готовый заняться этим?

Он посмотрел в календарь и обвел кружком сегодняшнее число, 30 ноября.

Согласно личному контракту, Шюман должен был отработать шесть месяцев начиная с даты подачи заявления, а значит, мог закончить свою работу здесь в последний день мая следующего года.

Посыльный не заставил себя долго ждать, очень скоро в его кабинет с шумом влетел незнакомый ему парнишка и взвесил конверт на руке.

Примут ли они его отставку? Или будут уговаривать остаться, поднимут ему зарплату и пенсионную страховку, примутся превозносить его заслуги до небес и молить не уходить. Он протянул конверт посыльному:

– Не надо нестись сломя голову, но его должны получить сегодня.

– Я сразу этим займусь, – сказал парень.


Самолет действительно припарковался очень далеко от здания аэропорта, возможно, в паре десятков километров от терминала. И сначала им пришлось ждать первого автобуса, чтобы он доставил их к нему, а потом второго, поскольку первый оказался переполнен, а затем они еще четверть часа ехали на нем.

Когда они наконец добрались до терминала 2В, у Анники случился приступ туннельного зрения. Она не видела вокруг ни людей, ни каменные стены, ни кафе с круассанами, а только большое информационное табло, где напротив рейса до Найроби мигала надпись Final Call[28]. Халениус рванул вперед как сумасшедший, и она с трудом поспевала за ним. Они мчались по коридорам и эскалаторам мимо залов вылета, чье обозначение в виде комбинации букв и цифр на вид не подчинялось никакой логике, и достигли 2F, когда на информационном табло уже красовалась надпись Gate Closed[29] для ночного рейса «Кенийских авиалиний» до Найроби. Очередь на контроль безопасности была очень длинной, и они пролетели мимо нее, почти не касаясь ногами пола. Анника сказала что-то своим «огнедышащим» голосом, и ее попросили предъявить для проверки сумочку, из которой потом забрали зубную пасту. Они добрались до своих ворот как раз в тот момент, когда пожилая женщина из персонала запирала стеклянную дверь, и упросили ее впустить их на борт самолета, несмотря на опоздание.

– Здесь всегда так, – сказал Халениус и опустился в свое место 36L. – Всегда так в этом чертовом аэропорту.

Анника не ответила, она ударилась коленями о кресло перед ней, и они начали болеть уже через пять секунд. Халениус сидел очень близко к ней, их локти касались на узких подлокотниках, ей казалось, что она чувствует его запах. На экране на сиденье впереди нее стояло:

KARIBU!

Welcome on board!

А рядом с текстом находились лев и две львицы и логотип «Кенийских авиалиний» с их слоганом «The pride of Africa»[30].

Картинка поменялась. Сейчас весь экран заполнял текст

UMBALI WA MWISHO WA SAFARI 4039 MAILI.

Потом на нем появилась карта мира с самолетом размером с Западную Европу. И маршрут их рейса, обозначенный на ней штриховой линией, по дуге уходил вниз к квадрату на краю Африки. Полет должен был продолжаться восемь часов и десять минут.

Она посмотрела в окно. Мужчина в наушниках и толстой куртке поливал крылья лайнера специальной жидкостью. Ей стало интересно, приходилось ли ему бывать в Африке.

Все места в самолете были заняты. И из-за спертого воздуха в салоне уже сейчас было трудно дышать.

Анника зажмурилась и закрыла уши руками. Двигатели начали набирать обороты, и самолет пошел на взлет. Она чувствовала, как вибрации его металлической обшивки передаются ее телу.

Колени Халениуса сталкивались с ее коленями.

Двенадцать часов назад она лежала в своей постели на Ангегатан вместе с ним с ощущением, что все было слишком рано или слишком поздно.

День 9

Четверг 1 декабря

Время от времени она просыпалась с затекшей шеей и слюной в уголке рта. И каждый раз смотрела на сидевшего рядом с ней Халениуса, иногда он спал с полуоткрытым ртом, порой, не отрываясь, смотрел фильм на маленьком мониторе перед собой в крошечных наушниках, едва торчавших из ушных проходов.

В четыре двадцать утра (по кенийскому времени) ее тело отказалось расслабиться снова, и она воспользовалась системой развлечений авиалайнера. Выбрала себе фильм с молодой Джулией Робертс. Однако через каждые пятнадцать секунд картинка начинала дрожать, звук пропадал и помехи заполняли весь экран. И всегда, когда это случалось, она теряла нить, потом Джулия появлялась в новом обличье и говорила вещи, которые она не понимала. Через десять минут она сдалась и взамен стала смотреть картину со стареющим Адамом Сэндлером. История повторилась. Анника отказалась от своей затеи.

Снаружи раскинулось бесконечное черное пространство, не нарушаемое даже светом звезд, казалось существующих где-то совсем в другом измерении. Только лампа периодически мигала на крыле самолета. В салоне царил полумрак, большинство пассажиров спали, кто-то читал книгу или решал судоку, пользуясь местным освещением, спрятанным под багажным отсеком.

Анника наклонилась к своей сумке и выловила из нее распечатку статьи о Кении с landguiden.se, информационного сайта Института внешней политики обо всех мировых нациях. Она имела объем двадцать девять страниц и охватывала все, начиная с географии и климата и кончая историей, внешней политикой и туризмом.

Пожалуй, Таня Джимми Халениуса написала ее. Или каким-то другим образом приложила к ней руку, например анализировала содержание, давала экспертное заключение относительно современной политики.

Она наверняка была начитанная и талантливая.

В Восточной Африке находилась колыбель человечества, прочитала Анника. Люди жили на берегах озера Туркана в Северо-Западной Кении уже несколько миллионов лет назад.

Согласно переписи 2010 года в стране проживали 39 миллионов человек, за десять лет прирост населения составил одну треть.

Более половины из них еле сводили концы с концами, и число таких увеличивалось. Работали главным образом женщины. В 2005 году 1,3 миллиона кенийцев заразились СПИДом. 140 тысяч умерли от него в том же году, а еще больше от малярии. Периодически десятая часть жителей зависела от продовольствия, поставляемого по каналам ООН.

После президентских выборов декабря 2007 года по стране прокатилась волна насилия, затронувшая трущобы Найроби, но также города Элдорет и Кисуму, расположенные в ее западной части. 1100 человек были убиты, почти 600 тысячам пришлось бежать. Убийства отчасти происходили по этническому признаку. Наиболее пострадала народность кикуйю, ранее обладавшая политической властью.

Она опустила бумаги себе на колени, это напоминало увертюру к геноциду в Руанде, также в ход шли мачете, которыми убивали и калечили, но здесь имелось серьезное отличие: в тот раз мировое сообщество решило вмешаться. Кофи Аннан сыграл роль посредника, и массового кровопролития удалось избежать.

Она закрыла глаза и попыталась представить себе Томаса где-то среди всего этого, далеко на юге. Его руки и лицо, белые волосы и широкие плечи, он находился там, но картинка все время ускользала от нее, тонула в царившем в кабине монотонном гуле, грохоте, с которым металлический корпус проходил сквозь воздушные слои.

Анника, вероятно, заснула снова, поскольку вздрогнула, когда пилот по громкоговорящей связи сообщил, что они начали снижаться к Найроби.

Экран снова ожил, на нем опять появилась карта с огромным самолетом. Снаружи по-прежнему царила беспросветная тьма. Если верить карте, они как раз сейчас пролетали над местностью под названием Нуакшот.

Она потерла глаза и посмотрела в окно. Опять не увидела никаких огней снаружи, но прекрасно знала, что там внизу находятся люди, жители города Нуакшот, обитавшие в безлунной темноте.

– Ты пропустила завтрак, – сообщил ей Халениус. – Я не хотел будить тебя, ты так сладко спала.

Анника потерла уголки глаз.

– Перепелиные яйца и холодное шампанское, я полагаю? – сказала она, поднялась и перешагнула через его колени.

– Они как раз зажгли табличку о ремнях…

– Я полагаю, им не понравится, если я написаю на их сиденье, – ответила она и направилась в сторону туалета.

Там внутри пахло дезинфицирующим средством и мочой. Она просидела на унитазе до тех пор, пока стюардесса не постучала в дверь и не попросила ее вернуться на свое место и пристегнуть ремень безопасности – они уже приземлялись.

Анника поковыляла назад, самолет покачивался и дрожал, ей ужасно хотелось пить, и она чувствовала себя выжатой как лимон.

– Все прошло хорошо? – спросил ее Халениус, когда она перелезла через его ноги.

Она не ответила.

– Как дела? Ты плохо себя чувствуешь?

– Я не знаю, смогу ли, – сказала она тихо, настолько тихо, что гул самолета заглушил ее слова.


Здание кенийского международного аэропорта Джкия состояло из одного плохо освещенного зала с очень низкой крышей. Воздух был спертым, пол покрывали серые пластиковые пластины, которые со временем приобрели где-то красноватый, где-то желтоватый оттенок. Потолок, казалось, давил ей на затылок, стены на руки. Она двигалась вперед в людском потоке. Томас был с ней, незримо присутствовал чуть впереди или позади, создавая ощущение дискомфорта. Халениус шел рядом.

Анника заполнила и желтый, и синий визовые формуляры, но сразу выяснилось, что в обоих случаях промахнулась, для нее речь шла о белом.

Ей пришлось оставить свои отпечатки пальцев на таможне.

Снаружи воздух оказался на удивление чистым и прохладным. Своеобразный запах жженых пряностей витал над улицей. Ночью прошел дождь, влага шипела на шинах машин. Рассветало, небо на востоке стало розовым.

– Возьмем напрокат автомобиль?

Халениус покачал головой:

– Я получил конкретные указания относительно того, какое транспортное средство нам надо использовать. Полагаю, Фрида уже добыла его. Подожди здесь с вещами…

Она осталась стоять на тротуаре, перед входом в здание аэропорта, по сторонам от которого располагались кафе. Здесь было полно людей, она сразу же потеряла Халениуса из виду. Черные лица проплывали мимо нее, на другой стороне улицы виднелись низкие дома.

– Taxi, madam, you want taxi?[31]

Она покачала головой и устремила взгляд в темноту, пыталась разглядеть постройки перед собой, белые, желтые, синие автомобили поворачивали мимо нее налево, мелькали лица с белыми глазами.

– О’кей, – сказал Халениус, внезапно появившись рядом с ней. – Серебристый микроавтобус там вдалеке.

В общей сутолоке она увидела негритянку с длинными волосами и в черных одеждах около большой серебристой машины. Анника взяла свою сумку и пошла туда.

Приблизившись, она обнаружила, что волосы женщины заплетены в бессчетное число тонких косичек, спускавшихся ей на плечи, примерно половина из них была лилового цвета. Несмотря на сумерки, глаза женщины закрывали солнечные очки в золотистой оправе, на их стекле поблескивал красивый логотип. Она не улыбалась.

– I’m Frida. Nice to meet you[32].

Вот она какая, университетская подруга Анжелы Сисулу, ужасно богатая нигерийка Фрида Арокодаре, работающая на ООН. Высокая и очень худая, она была выше Халениуса, имела украшенный множеством заклепок ремень, массу браслетов и пирсинг в крыле носа. Анника протянула вперед открытую ладонь и внезапно подумала, что она вроде бы не вымыла руки после посещения туалета в самолете, и сразу же почувствовала себя маленькой, бледной и грязной.

– I appreciate your help so much[33], – сказала она и услышала, как топорно и по-шведски фраза звучала.

– Glad to contribute[34], – ответила Фрида и села за руль.

Она двигалась очень проворно, не тратя напрасно сил и времени, отчего Анника почувствовала себя еще более неуклюжей. Она открыла заднюю дверь, которая отъехала в сторону, как в микроавтобусе «фольксваген». Машина оказалась восьмиместной и напоминала коробку из-под обуви: она села прямо, словно аршин проглотила.

Халениус забрался на переднее сиденье.

– Что это за автомобиль? – спросила Анника.

– «Тойота-ной», продается собственно только в Азии. Фриде повезло, она смогла одолжить его у одного коллеги. Я понимаю, почему злодеи остановили свой выбор на нем, он выделяется из общей массы, и его легко увидеть.

Он повернулся к Фриде:

– С ним все в порядке?

– Мои собственные механики поменяли тормозные колодки вчера, – ответила Фрида Арокодаре, – так что машина в отличном состоянии.

Она нервно провела рукой по волосам.

– Я сделала, как ты сказал, – сообщила Фрида и показала на багажное отделение. – Полный бак плюс две канистры там в самом конце. – Она махнула рукой в направлении сумки-холодильника и двух картонных коробок на сиденьях позади Анники.

– Еда и вода, аптечка, туалетная бумага, два дополнительных мобильника и спутниковый телефон. Я приказала установить vehicle tracking device[35], по нему твои полицейские смогут потом получить и изучить маршрут, я не успела опробовать его, поэтому не знаю, функционирует ли оно. Чем мы займемся в первую очередь?

– Ты забрала деньги?

Фрида тронула машину с места.

– Банк открывается в 8.30, – сказала она, ловко маневрируя среди других участников движения. – Вы уже позавтракали? У меня банковский счет на Мои-авеню, мы можем подождать в «Хилтоне», пока они откроются.

Халениус резко выпрямился на своем сиденье. По его движению Анника поняла, насколько он нервничает.

Они выехали на четырехполосную автостраду, большой рекламный щит объяснял, что ее построили китайцы.

– Китай продолжает скупать всю Африку, – сказала Фрида. – Речь идет о земле, лесах, минералах, нефти, всех типах природных ресурсов… Но расскажи, ты все еще состоишь при министре? И как долго собираешься трудиться там?

Халениус рассмеялся.

– Власть развращает, – продолжила она. – И дети здесь у Энжи?

– Они приехали в воскресенье. Таня забрала их. В Кейптауне была ужасная погода, но сейчас явно все успокоилось.

– Как дела у Тани? Она по-прежнему в Институте внешней политики?

– Ну да. Хотя ищет новую работу, на ООН в Нью-Йорке.

Фрида энергично кивнула:

– Замечательно. Она нужна им там.

Анника сглотнула комок в горле – она не только сидела на заднем сиденье, но вроде как оказалась лишней сейчас. Она решила не обращать внимания на разговор о высших материях, продолжавшийся впереди нее, и достала свою видеокамеру. Потом направила ее наружу через боковое стекло и воспринимала город с помощью дисплея. У нее перед глазами появились и исчезли автозаправочная станция под названием «Кенол», огромные щиты, рекламировавшие фирмы и продукты, о существовании которых она и понятия не имела («Покупайте ананасовый напиток «Моуида»! Мобильный оператор «Аиртел»! Супермаркет «Шандарана»! Пиво «Тускер»!»), строящееся пятиэтажное здание с лесами из бамбука, поливальные машины, бензозаправочная станция под названием «Тотал» и другая под названием «Ойлливия», плакат «Читайте газету The Star» (Свежо! Независимо! Разнообразно!), кучи земли. В воздухе по-прежнему витал запах жженых пряностей. Китайская автострада закончилась, и ее сменила узкая асфальтированная дорога, все еще темная после ночного дождя. Никаких тротуаров, никаких обочин, только длинные вереницы людей, идущих куда-то по делам или слоняющихся бесцельно по проезжей части, в резиновых шлепанцах, теннисных туфлях, лодочках и блестящей кожаной обуви. Женщины с разноцветными прическами, в плохо сидящих нарядах, с детьми за спиной, молодые парни в футболках с рекламой экзотических туристских маршрутов и американских алкогольных напитков.

Она отложила в сторону камеру, перегруженная впечатлениями.

Дневной свет пришел на смену коротких сумерек. Но солнце застряло где-то за плотными облаками.

Однако и в его отсутствие окружающий пейзаж поражал буйством красок, где доминировал зеленый цвет со всеми его оттенками.


«Хилтон» в Найроби представлял собой высокое круглое здание, расположенное в самом центре города. Фрида припарковалась в гараже. Там охрана стояла на входе и на выходе и на самой парковке.

Вестибюль поражал своими размерами, под его потолком находилась хрустальная люстра, напоминавшая космический корабль. Они проплыли через начищенное до зеркального блеска море мрамора в ту часть отеля, которая называлась «Ресторан путешественника», и расположились в углу. Халениус заказал круассан и кофе для нее. И к собственному удивлению, она смогла есть.

– Что произойдет сейчас? – спросила Фрида, дотронувшись до своей чашки с кофе.

Халениус прожевал и проглотил содержимое рта, прежде чем ответил.

– Главный преступник даст знать о себе в районе девяти, – сказал он. – Возможно, мы получим инструкции, как передать выкуп, и я должен рассказать ему, что ты будешь вести машину. С этим может возникнуть небольшая проблема.

Фрида расслабила тело и отклонилась назад на спинку стула.

– Почему?

Он сделал большой глоток кофе.

– Похитители всегда требуют, чтобы деньги доставлял один человек. Если с ним еще кто-то есть, в их понятии второй точно из полиции. Сейчас ему известно, что приедем я и Анника… Будет нелегко заставить его согласиться на тебя в качестве водителя, но этого необходимо добиться. Мы не справимся без тебя.

Анника смотрела вниз в свою чашку с кофе. Фрида потянулась за своей.

– Он уже определился с моделью автомобиля, но в худшем случае может потребовать каких-то отличительных особенностей на нем или на нас, одежды или наклеек на стеклах машины.

Анника окинула взглядом ресторан – над баром громоздились старые кожаные чемоданы. Вероятно, так пытались воссоздать атмосферу старинного поезда. Она вспомнила слова Халениуса, он сказал их вчера или в прошлом году? «Если похититель требует побрить голову, остается только достать бритву».

Смогла бы она побрить голову, чтобы получить домой Томаса? Пожертвовать своей левой рукой? Переспать с переговорщиком?

Фрида потрогала свои золотые браслеты.

– Ты знаешь, для чего сомалийские пираты используют полученный выкуп?

– Если они не пропивают свою часть добычи, ты имеешь в виду?

– Они обеспечивают всем необходимым целые деревни, целые районы своей страны, – сообщила Фрида.

– Ну, – сказал Халениус, – не все же так поступают.

– Больше, чем ты думаешь. Они держат в своих руках экономику всего прибрежного региона.

Анника села прямо. Халениус пригубил свой кофе.

– Так и есть, – сказал он. – Цены там поднялись более чем на сто процентов после того, как пираты активно занялись похищениями. Это касается всего, от земли до мужской обуви, и создало массу социальных проблем помимо трудностей, которые население уже имело: неурожаи, гражданская война…

Фрида показала в сторону побережья:

– Каждый день мимо Сомали проплывают нефтяные танкеры, стоящие сотни миллионов долларов, а голодающим людям не остается ничего иного, кроме как стоять на берегу и смотреть на них.

– Это не дает им права заниматься грабежами и похищениями, – заметил Халениус.

Анника отодвинула в сторону свою чашку и заметила, что ее рука дрожит.

– Я могу понять твои робин-гудовские мысли, – сказала она. – Но мой муж никак не нефтяной танкер, он просто подвергся насилию. Ты готова защищать их и в этом случае?

Фрида сняла солнечные очки и повернулась к Аннике, ее глаза были светлые, почти серые.

– Как такое возможно, – сказала она, – что отношение меняется, как только касается белых людей?

Она произнесла это спокойно, нейтральным тоном, без малейших эмоций.

Анника подумала о Руанде и не нашлась что ответить.

– У вас есть трудовое законодательство, и профсоюзы, и личные трудовые договоры в вашем первом из миров, но лишь когда дело касается вас самих. Вам наплевать, в каких условиях швеи шьют вашу одежду на текстильных фабриках в Азии или нефтяники в Судане заботятся о том, чтобы вы могли разъезжать на ваших автомобилях. Вы всегда говорите о демократии и правах человека, но на самом деле имеете в виду только собственное благополучие.

Она снова надела солнечные очки и улыбнулась едва заметной быстрой улыбкой, которая скоро исчезла.

– Не пугайся, – сказала она Аннике. – Я просто напомнила тебе о полутонах. Нельзя делить все в мире только на черное и белое.

Она посмотрела на часы.

– Если вы закончили, я полагаю, нам надо ехать в банк. Мы заберем сумку сейчас или еще вернемся?

Халениус повернулся к Аннике и подождал, пока она взяла свои пожитки.

– Именно здесь Томас жил во время конференции, – произнес он тихим голосом. – Они забрали его вещи и прибрались в номере, но знали, что ты приедешь, и…

Она остановилась на полушаге.

– Здесь? Его вещи здесь?

Ей сразу показалось, что она почувствовала запах его парфюма.

– Мы можем попросить прислать их к вам домой на Агнегатан, если у тебя нет желания взять все с собой, – предложил Халениус.

Она замерла посередине зала, не в состоянии двинуться с места. Его барахло не играло никакой роли: бритвенный прибор, и галстуки, и пиджаки.

– Я возьму все с собой, – услышала она собственный голос, хотя и не знала, почему так сказала.

Фрида подошла к консьержу, и тот исчез где-то во внутренних помещениях и вернулся с сумкой Томаса. Она расписалась в квитанции и стояла в вестибюле, держа ее в руке.

Аннике вспомнилось, как он паковал ее, как она обратила внимание, что он взял с собой розовую рубашку. Сейчас ее среди вещей не было, насколько она знала, рубашка была на нем, с испачканным кровью левым рукавом.

Она последовала за Фридой и Халениусом, еле волоча ноги, и тащила баул мужа за собой к лифтам и далее в гараж.


Между «Хилтоном» и большим офисом Кенийского коммерческого банка на Мои-авеню было только полквартала. Фрида выехала из гаража отеля, а потом сразу же съехала в гараж банка.

– Это не займет особо много времени, – сказала она. – Я предупредила их руководство о своем визите. Пластик, и сумки, и скотч, и все прочее согласно твоему желанию лежит в багажном отсеке.

Халениус кивнул. Анника не могла пошевелиться. Фрида выпрыгнула из машины, прошла мимо охранника, махнув ему рукой, и исчезла в лифте.

В автомобиле воцарилась тишина. Желтоватое освещение гаража придавало гулявшим по салону теням коричневый оттенок. Халениус сидел, повернув голову в сторону, и смотрел через боковое стекло, она видела контуры его торчавших в разные стороны волос в полутьме. В конце концов, молчание стало невыносимым для нее.

– Вчера ночью… – начала она.

– Мы обсудим это позднее, – прервал ее Халениус.

Анника схватила воздух ртом, как при пощечине, щеки вспыхнули румянцем.

Лежавшая в багажном отсеке сумка Томаса, казалось, заполняла собой весь автомобиль.

– Фрида… – сказала Анника, – она не такая, как я думала.

Халениус посмотрел на нее через зеркало заднего вида.

– Фрида особенная, – ответил он. – У нее не было необходимости получать образование или работать, но она предпочла делать это.

– Лиловые волосы, – заметила Анника.

– Она невероятно хорошо трудится на УВКБ, подразделение ООН по работе с беженцами. Не боится испачкать в грязи туфельки.

«И я должна завизжать от восторга сейчас?» – подумала Анника, но не сказала ничего.


Фрида вернулась с двумя охранниками, которые несли каждый по картонной коробке с деньгами (ее деньгами). Она открыла дверь с той стороны, где сидела Анника. Парни поставили свой груз на сиденья автомобиля и исчезли в направлении лифтов. Двое их коллег, один у лифта, а второй у выхода, остались на своих местах и не спускали с компании в «тойоте» глаз.

– Как мы поступим дальше? – спросила Фрида.

– Мы можем доверять им? – поинтересовался Халениус и кивнул в сторону охранников.

Негритянка нервно почесала голову.

– По-моему, не самая хорошая идея – перепаковать деньги сейчас, во всяком случае, здесь, в гараже.

– Мы можем поехать к тебе домой? – спросил Халениус.

– В Муфайгу? При таком движении на поездку туда уйдет несколько часов.

У него выступил пот на лбу, хотя в гараже было сыро и прохладно.

– Не заниматься же нам этим на улице.

– Может, снимем номер в «Хилтоне»?

Халениус посмотрел на часы.

– Он позвонит через четверть часа, к тому моменту мы должны приготовиться к отъезду.

Анника вышла из машины, обогнула ее и открыла заднюю дверь, а потом достала из багажника пластик, сумки, скотч и двое больших ножниц.

– Содержимое каждой коробки в одну сумку, – сказала она и взялась за ножницы.

Халениус сжал зубы и вытащил наружу первую картонку. Анника вытаращилась на деньги, она никогда не видела купюры, упакованные таким образом, иначе, чем в кино.

Ее дом на Винтервиксвеген, перед ней ведь сейчас лежал он, был уложен пачками, по пять тысяч долларов в каждой.

Халениус поставил коробку на пол и открыл одну из новеньких сумок. На ней еще остался ценник, 3900 шиллингов. Спортивная, черная, с красным логотипом на боку, длиной полметра и шириной и высотой около тридцати сантиметров.

Анника заставила себя оторвать взгляд от денег и раскатала пластик по полу, он был двухметровой ширины, толстый и тяжелый, того типа, какой используют для гидроизоляции при строительстве. Она взяла ножницы и отмерила на глазок длинную полосу, в то время как Халениус начал выгружать деньги.

– Кусок будет слишком большой, – заметил он и кивнул в сторону пластика.

– Я немного уменьшу ширину, – сказала она.

Халениус выгружал пачки купюр, серо-зеленые кирпичики в камербандах, а она укладывала их посередине прозрачной пленки, вплотную друг к другу, по девять штук в ряд.

– В каждой сумке будет по сто десять пачек, – сказал Халениус.

– Я знаю, – ответила Анника.

Она складывала пачки штабелями, ряд за рядом, пока не получилась стопа длиной сорок пять, шириной двадцать и высотой целых тридцать сантиметров. Потом она обернула их пластиком, сначала по длине, оторвав кусок скотча зубами и закрепив его сверху, затем загнула пластик с торцов примерно так, как поступала, упаковывая рождественские подарки для детей.

«Сегодня первое декабря, – подумала она, – до Рождества осталось три с половиной недели». Будет ли она дома тогда? И Томас тоже?

– Можешь помочь мне со скотчем? – обратилась она к Халениусу, и он оставил в покое вторую коробку с деньгами, взял скотч и стал оборачивать им весь пакет.

Блок получился на удивление тяжелым, они совместными усилиями засунули его в спортивную сумку.

Анника посмотрела на баул.

– Что говорят законы Кении относительно ввоза таких сумм в страну? – спросила она.

Фрида и Халениус подняли на нее глаза.

– Англичан, которых поймали с кучей денег в Сомали этим летом, – напомнила Анника, – отправили за решетку на десять лет. Здесь такие же правила?

– На пятнадцать фактически, – уточнила Фрида. – И там были не только англичане, им составили компанию двое кенийцев.

– Но может подобное случиться с нами? – спросила Анника.

Фрида и Халениус обменялись взглядами. Анника почувствовала, как волосы у нее на голове встали дыбом.

Она не могла остаться на пятнадцать лет в кенийской тюрьме – что в противном случае произойдет с ее детьми? Почему она не оставила никаких распоряжений на случай худшего варианта развития событий, если не вернется? Кто позаботится о них? Уж точно не Дорис, она слишком ленива для этого, а ее собственная мать не имела средств. Анна Снапхане? Вряд ли.

Фрида не без труда подняла упакованную сумку и поставила ее на пол рядом с сиденьем, которое ранее занимала Анника. Логотип на ней светился в полумраке.

Анника раскатала еще один кусок пластика и начала резать.

Фрида подняла глаза на бетонный потолок.

– Сигнал проходит сюда? – спросила она.

Халениус достал свой мобильный телефон и выругался сквозь зубы.

– Мне надо подняться на уровень улицы, – сказал он и побежал к выходу.

Фрида открыла дверь переднего сиденья и села на него. Она явно не собиралась паковать никакие деньги.

Анника отрезала кусок строительной пленки, подровняла его, положила на пол и начала носить пачки купюр. Она взяла охапку денежных блоков и высыпала их на пластик. Один камербанд соскочил, банкноты рассыпались по бетону. Охранник у выхода нервно затоптался на месте. Как много он видел? Дрожащими пальцами Анника паковала деньги так же, как делала раньше, слой на слой по девять пачек в один ряд. Потом быстро завернула весь пакет. Наконец сделала как Халениус – хорошо, надежно обмотала весь блок скотчем. Затем подняла свое творение над второй сумкой, сунула его внутрь и застегнула молнию. Сумка получилась тяжелой, ей пришлось поднимать ее обеими руками, чтобы поставить в машину.

Лучше всего, пожалуй, если дети переберутся к Софии Гренборг.

Уголком глаза она видела, как Халениус бегом приближался от выхода с мобильником в кулаке.

– Кладбище Лангата, – сказал он. – Мы должны оставить деньги на кладбище Лангата, вход со стороны Кунгу-Карубма-Роуд.


Они быстро выехали из гаража с сумками с деньгами, подпрыгивавшими на полу у ног Анники.

– И он согласился, что я буду за рулем? – спросила Фрида и втиснулась в почти стоящий на месте поток машин.

– У него не осталось выбора. Я сказал, что мы не справимся сами, не найдем, куда ехать.

– Ты сообщил ему, как меня зовут?

– Я назвал только имя, без фамилии.

Фрида взвыла:

– Черт побери, Джимми, ты не должен был называть ему мое имя! Ты обещал!

Халениус смотрел на улицу через окно, Анника успела заметить, как у него побелели губы.

– Мерзавец просто с ума сошел. Он отказался дать нам proof of life.

Анника уставилась на затылок Халениуса.

– Но ты же говорил… – сказала она. – Ты же говорил, что мы не должны платить, если…

– Я знаю, – ответил он.

Фрида бормотала что-то на незнакомом языке, лавируя между еле плетущихся машин. Она затормозила около почти насквозь проржавевшего знака «Движение без остановки запрещено» и свернула на Нгонг-Роуд. Над улицей паутиной висели электропровода, на ней отсутствовала какая-либо дорожная разметка, только асфальт и пыль.

Анника закрыла глаза, стараясь не смотреть на лица, проплывавшие мимо. Что она будет делать, если Томас умрет? Если он никогда не появится снова?

И как быть, если он выживет?

Вернется искалеченный?

У них не осталось денег на покупку новой квартиры, а ее уже тошнило от их съемного жилья. Но сможет ли он вернуться к работе? Есть ли протезы, способные функционировать как настоящие руки?

Как она будет заниматься с ним любовью?

Анника глубоко вздохнула.

– Где я должна оставить деньги? – спросила она.

– Мы получим последние инструкции на месте, – сдавленно сказал Халениус.


Снова пошел дождь. Фрида включила дворники. Один из них скрипел. Лангата-Роуд извивалась, как обтрепанный шнурок, вверх по холмам и вниз вдоль гор. За окном пробегали автобусные остановки из гофрированной жести, бетонные стены с колючей проволокой наверху. Деревья, чьи стволы разделялись на множество веток уже у корня, а потом крышей росли к небу. Пахло выхлопными газами и бурым углем.

Фрида повернула направо, автомобиль кренился из стороны в сторону и дрожал. Она затормозила.

– Это здесь? – спросил Халениус.

Анника пробежала взглядом по ржавой табличке:

City Council of Nairobi

Area Councillor Ward manager

Mugumoini Ward

Welcome[36]

Дождь беззвучно поливал ветровое стекло. Фрида подняла солнечные очки на волосы и выключила мотор. Она припарковалась перед оградой из металлической сетки, сверху увенчанной колючей проволокой. По соседству стояло несколько автомобилей, транспортные средства неопределенного типа в разной степени износа, но также большой черный мерс.

Сначала они сидели молча, потом Анника не выдержала.

– Как будем действовать сейчас? – спросила она.

– Ждем, – ответил Халениус.

– Он знает, что мы здесь? – не унималась Анника.

– С гарантией, – заверил ее Халениус.

Анника торопливо огляделась, словно наблюдатель похитителей прятался у нее за спиной. Двое мужчин прошли мимо их «тойоты», женщина с ребенком, мальчик с велосипедом. Кто из них, кто из них, кто из них? Кислород в машине заканчивался, она инстинктивно взяла себя рукой за горло.

– Могу я выйти?

– Нет.

Она осталась сидеть, вцепившись в ручку двери.

Проходили секунды. Минуты. Никто ничего не говорил.

Скоро ей предстояло отправиться в путь, взять по одной сумке в руку, если она сейчас сможет поднять их. Они весили почти тридцать килограммов каждая. Ее ждало путешествие по долине смерти, где опасность могла подстерегать с любой стороны.

– Сколько времени прошло? – спросила Фрида.

Халениус посмотрел на часы.

– Почти пятнадцать минут.

Аннике нечем было больше дышать.

– Я должна выйти, – сказала она.

– Анника, тебе следует…

Она открыла дверь и шагнула на липкую землю.

– Я не пойду далеко.


Сделанные из металлической сетки ворота кладбища держались вместе только за счет веревки. Маневрируя между лужами, она подлезла под нее и шагнула внутрь. Тишина сразу же стала более плотной. Шум с Лангата-Роуд почти не долетал сюда. Самолет пролетел на малой высоте, она проводила его взглядом.

Мертвых разрешалось доставлять домой по воздуху, насколько ей было известно. Интересно, требовалось звонить в бюро путешествий или труп разрешалось перевозить как обычный груз? В посольстве, пожалуй, знали или в похоронном бюро.

Дождь почти закончился.

Где ей скажут оставить деньги? Позади какого-нибудь деревянного креста? В открытой могиле?

Слева, за забором из колючей проволоки простиралось поле свежих захоронений, где земля еще была коричневой, а кресты белыми, дальше впереди продолжались могилы, но там все успело порасти травой, а некоторые кресты упали.

Ей на глаза не попалось ни одного подходящего места, чтобы положить туда черные сумки с красными логотипами, они были бы слишком заметны, люди заинтересовались бы и попытались исследовать их. Она старательно обшаривала взглядом окрестный пейзаж.

Справа располагалось какое-то официальное здание, маленький серый бетонный домик с ржавой железной крышей и с коваными решетками на окнах, над дверью красовалась надпись Mugumoini Ward.

Постройка отчего-то показалась ей знакомой. Вход в центре длинной стены и по одному окну с каждой стороны от него на равном расстоянии. Две кирпичных трубы, проходившие сквозь крышу.

«Лукебю, – подумала она. – Бабушкин дом у озера Хошё. Классическое шведское деревенское жилище».

Дверь открылась, три женщины вышли наружу и уставились на нее. Они с таким же успехом могли спуститься с традиционного шведского крылечка, но видели в ней кого-то чуждого им, кому здесь нечего делать, и слишком любопытного.

Она отвела взгляд в сторону.

Чей-то прах предавали земле в центре зеленой части кладбища. Группа людей собралась вокруг могилы, которую она не могла видеть. Мужчина говорил в хрипло звучавший громкоговоритель. Судя по интонациям, он произносил высокопарные слова.

Анника стояла неподвижно и слушала. Голос оратора то затихал, то снова набирал силу. Большинство из пришедших на похороны имели большие зонты.

Она посмотрела назад, в сторону кладбищенских ворот, увидела силуэты Фриды и Халениуса в автомобиле. Они неподвижно сидели рядом друг с другом, ни один из них, похоже, не говорил.

За местом печальной церемонии находилось несколько более солидных захоронений, собственно маленьких мавзолеев из железа и кирпича. Там, пожалуй, удалось бы спрятать две спортивные сумки.

Она подошла к первому из них, покрытому красной черепицей, со стенами из покрашенной в бирюзовый цвет кованой решетки и отделанному белой кафельной плиткой.

Blessed are the pure in heart for they shall see God[37].

Мужчина, нашедший здесь вечный покой, родился в 1933 году и умер в 2005-м. На надгробии имелась его потускневшая фотография. Аннике показалось, что он на ней улыбался. Белый кафель местами покрывала принесенная ветром земля.

Покойный успел отметить свой семьдесят второй день рождения, он, вероятно, был любим и состоятелен.

Повернувшись, чтобы пойти дальше, Анника поняла, что стоит на пустой пластиковой бутылке. Она валялась в траве, наполовину закопанная, и щелкнула, когда Анника подняла правую ногу. Рядом с могилой находились следы большого костра, обгоревшие деревяшки и остатки мусора, куски лилового пластика и клетчатой ткани, рваная автопокрышка. Пожалуй, оказавшаяся под ее подошвой бутылка спаслась от огня, чтобы ее похоронили вместе с мужчиной с чистым сердцем.

Халениус по-прежнему не двигался.

Собственно, Аннике нравились кладбища. И нужно бы навещать мать чаще.

Она опустилась на землю между двумя могилами. Чарльз умер в возрасте двенадцати лет. Фотография Люси также имелась на кресте, но она потускнела настолько, что можно было различить только контуры волос девочки. Безлицая Люси, на ее могиле росла высокая трава.

Интересно, решили бы Чарльз и Люси родиться, будь у них возможность выбирать? Как она хотела задать им этот вопрос, они же прошли весь путь туда и назад и знали ответ.

Бабушка определенно остановилась бы на данной альтернативе. Она любила жизнь. Находила удовольствие во всяких мелочах вроде того, чтобы собирать грибы и зажигать свет, смотреть развлекательную телепрограмму по пятницам.

А она сама?

У нее перехватило дыхание. Она увидела очень явственно бабушку перед собой. Как та выловила ее из проруби, когда она семилетняя пошла по льду озера Хошё (захотела проверить, выдержит ли он). Как принесла лестницу, когда она забралась очень высоко на лиственницу возле угла дома и не осмеливалась спуститься. Бабушку, которая призывала ее поступать на факультет журналистики, пусть никто в родне никогда не учился в университете: «Откуда ты узнаешь, справишься или нет, если не попытаешься?»

Анника сглотнула комок в горле. Итак, если бы она стояла у ворот в земную жизнь и ее спросили, хочет ли она попробовать, как она ответила бы? «Нет, похоже, там слишком много проблем». Неужели в первый и единственный раз отказалась бы от чего-то неизведанного и, возможно, требовавшего определенных усилий исключительно из соображений личного комфорта?

Она запрокинула голову, посмотрела на дождевые облака.

Значит, она сделала свой выбор.

Решилась прийти сюда. Пожалуй, это сыграло главную роль. Пожалуй, сюда приходят исключительно на добровольных началах. И Чарльз, и Люси тоже выразили такое желание.

Она прищурилась в направлении Лангата-Роуд, ее взгляд приземлился на еще коричневую могилу любимой супруги, матери бабушки.

Восход: 1960 г. Закат: 2011 г.

May the Lord rest her in peace[38].

Восход солнца. Закат солнца. Как красиво.

Ее фотография еще выглядела вполне прилично. Она имела курчавые волосы и носила большую белую шляпу.

– Анника.

У нее мороз пробежал по коже, и она посмотрела в сторону ворот. Халениус вышел из машины и махал ей рукой.

Погребальная процессия продолжалась, но через громкоговоритель уже никто не вещал.

Очередной самолет пролетел на малой высоте.

Она побежала к воротам.

– Где? – спросила, переводя дух.

– Не здесь, – ответил Халениус. – Нам надо ехать дальше.

Она тяжело дышала, адреналин бурлил в крови.

– Что случилось?

– Новые приказы, через эсэмэс. Нам надо проехать церковь Источника жизни и оставить деньги на плато над Киберой. Запрыгивай.


Атмосфера в машине была наэлектризованной. Фрида жевала нижнюю губу, посматривая по сторонам из-под своих очков. Она говорила о разных местах и улицах, теребя рукой рычаг переключения скоростей: «Одна церковь Источника жизни находится около аэропорта, но это в другом конце города, они, пожалуй, имеют в виду разворотную площадку над Машимони, позади Нгонг-Форест-Роуд, у самой реки…»

Анника повернулась и бросила взгляд через заднее стекло в направлении кладбища. Деревья возвышались над забором как раз в том месте, где они припарковали машину, их зеленые листья, прорвавшись сквозь колючую проволоку, свисали с другой его стороны, однако в них имелся просвет, и сквозь него она могла видеть, что участники похорон, закрыв зонты, потянулись к выходу.

Почему они получили новый приказ? Неужели она совершила какую-то ошибку? Может, наблюдатель похитителей находился среди прощавшихся с покойным?

Фрида переключила скорость, машина рванулась с места, а люди на кладбище исчезли за зеленью.

Они повернули на небольшую дорогу. Асфальт закончился, Фрида сбросила скорость. Теперь они ползли вперед, делая пять километров в час. Ехали наравне с запряженными ослами телегами и людьми на тяжелогруженых велосипедах.

Анника сидела посередине сиденья, как можно дальше от дверей, настороженно поглядывая по сторонам, и то, что она видела, лишь усиливало ее беспокойство.

Все ближе подходившие к дороге убогие домишки, втоптанный в землю мусор по обочинам, коза стояла и ела на горе всякого хлама.

А на полу около ее ног лежал миллион сто тысяч долларов. Вдруг их могли увидеть с улицы? Что случилось бы, узнай о них те, кто находился снаружи? И где они смогли бы спрятать какие-то деньги здесь?

Они миновали мужчину, продававшего клеенку, женщину с ребенком на спине. Казалось, тысячи глаз смотрели им вслед, когда они сейчас тащились по ямам и ухабам.

Потом автомобиль вздрогнул от глухого удара. Анника покачнулась и вцепилась в сиденье. Фрида затормозила.

– В чем дело? – спросила Анника. – Что это было?

Фрида потянула за ручной тормоз, сняла солнечные очки и широко открытыми глазами посмотрела на Халениуса.

– Действуй точно так, как ты вела бы себя, не будь нас с тобой, – сказал он тихо.

Фрида несколько раз торопливо вздохнула и открыла дверь, вышла наружу и крикнула:

– Аша! Мсипиге маве!

Какие-то лица мелькнули в облаке пыли. Анника инстинктивно наклонилась к Халениусу:

– Что она делает?

– Говорит им не кидать камни в машину.

Фрида села на водительское место снова, опустила ручной тормоз, включила первую передачу. У нее на верхней губе выступил пот. Анника проверила, закрыта ли задняя дверь.

Потом слева их взорам открылась долина, и, окинув ее взглядом, она увидела, что ближе к горизонту пейзаж на ней менялся с зеленого на коричневый. Что там? Нагромождения камней? Лунный кратер? Бесконечное глинистое поле?

А потом она поняла. Кибера, выдохнула непроизвольно известное всему миру название, одно из наиболее густонаселенных мест на земле, самый крупный район трущоб на континенте, сараи из листового железа и глины, насколько хватало ее глаз, сточные канавы, и грязь, и мусор, ковер из самых разных оттенков коричневого цвета отсюда и до бесконечности. Она попыталась сказать что-то, но у нее не хватило слов.

– Там внизу находится Машимони, – сообщила Фрида и въехала на разворотную площадку, парившую в нескольких десятках метров над высохшим руслом реки. Она остановилась, выключила мотор и потянула за ручной тормоз снова.

Они минуту сидели в машине молча.

– Указано, где я должна оставить деньги?

Халениус покачал головой.

Однообразный пейзаж тянулся, сколько можно было видеть, и влево, и вправо. На веревках висело белье, между крышами поднимался дым. Повсюду шевелились люди. С другой стороны долины мачта мобильной связи верхушкой упиралась в небо.

– Мне же не придется спускаться туда? – спросила Анника и кивнула в сторону нагромождения железных сараев.

– Я не знаю, – ответил Халениус.

Минута проходила за минутой.

Она достала видеокамеру и начала снимать через окно. Люди миновали их на пути к городу.

– Могу я опустить стекло?

– Я думаю, мы можем выйти, – сказал Халениус, открыл дверь и ступил на землю.

Анника и Фрида последовали его примеру.

Они стояли, как в клипе из «Короля Льва», словно на плато над саванной. В слабом шуме, долетавшем до них, мерещились голоса.

– Здешнее население не так многочисленно, как считалось прежде, – сказал Халениус. – Раньше говорили о двух миллионах, по нынешним оценкам речь идет скорее о нескольких сотнях тысяч.

Она читала об этом месте и видела передачу по телевизору, а также фильм The Constant Gardener[39], чье действие разыгрывалось здесь, но и представить не могла, как все выглядит наяву.

Пикнул телефон Халениуса.

Он прочитал сообщение с красными глазами. Анника перестала дышать.

Это не играло никакой роли, только бы все скорее закончилось. Она была готова тащить сумки через русло реки и среди сараев, мимо женщин в ярких разноцветных нарядах и мальчишек в серой школьной форме, бросить их в мусорный контейнер или оставить в овощном магазине.

– Выкуп надо оставить у входа в Langata Women’s Prison.

Анника моргнула от удивления – не поняла.

– Женская тюрьма, – объяснила Фрида. – Она находится не слишком далеко от кладбища.

– Значит, нам надо возвращаться той же дорогой? – спросил Халениус.

Фрида запрыгнула на водительское сиденье. Анника и Халениус поспешили за ней. Анника едва успела закрыть свою дверь, прежде чем Фрида дала задний ход и въехала в колдобину. Анника ударилась головой о крышу машины.

– Sorry, – сказала Фрида, бросив быстрый взгляд на заднее сиденье.

«Я ей не нравлюсь, – подумала Анника. – Мое присутствие здесь крайне нежелательно. Она хотела бы оказаться наедине с Халениусом. Наверное, так? Именно поэтому и влезла в столь безумное дело? В таком случае как давно она неровно дышит к нему? Еще с той поры, когда делила комнату в университетском общежитии с Анжелой Сисулу? Лежала рядом в кровати, не спала и слушала?»

А сейчас, как все обстояло сейчас? Поняла она? Знала ли? Видела ли их насквозь?

Анника смотрела наружу сквозь стекло машины. Они ехали по пыльным улочкам с крошечными магазинчиками. Мимо стекольной мастерской, мечети, бойни. Автомобиль покачивался и подпрыгивал. Анника защищала голову руками, когда попадались большие ухабы.

Фрида затормозила на грунтовой площадке в конце дороги, перед чем-то напоминавшим автомобильные ворота с железной решеткой, покрашенной в кенийские национальные цвета: зеленый, черный, желтый и красный. С вывеской сверху. Langata Women’s Maximum Security Prison[40]. Солнце не спешило выглядывать из-за туч. Было очень тихо.

Анника быстро огляделась: неужели ей действительно требовалось оставить деньги здесь? Или их опять отправили по ложному пути? Она опустила боковое стекло и выглянула наружу.

Комплекс не производил пугающего впечатления, скорее навевал грусть. Колючая проволока справа, слева пространство, застроенное четырехэтажными домами.

Фрида кивнула в направлении входа для посетителей.

– У меня подруга сидит здесь, – сказала она. – Она имела хорошую работу, стюардессы, и плохой дополнительный приработок, перевозила героин. Ее взяли с половиной килограмма этой дряни. Она получила десять лет из четырнадцати возможных.

Халениус уставился на свой мобильный телефон.

– Ты думаешь, это здесь? – спросила Анника.

Он почесал голову.

Фрида вышла из машины и пошла к будке охраны поздороваться.

– Ты останешься в машине? – поинтересовался Халениус.

Анника кивнула.

Он вылез из машины и закрыл дверь за собой. Молодая женщина с двумя маленькими детьми сидела около невзрачного сооружения с крышей и тремя стенами, построенного из стальных листов. Табличка от руки написанным текстом Vistors’ Waiting Lodge[41] сообщала, что они находились там в качестве посетителей. Анника подняла камеру и сняла их. И негритянка, и малыши были одеты в пестрые наряды. Как им удавалось сохранять их такими, словно их только сейчас погладили? Женщина в красных джинсах и белоснежной блузке прошла через площадку, где стояла их машина, и направилась к входу, таща дорожную сумку за собой. Неужели она перебиралась сюда? За какие заслуги в таком случае? Анника проводила ее объективом.

Порыв ветра ворвался в машину, он принес с собой запах резины и кислого молока. Анника опустила камеру и, закрыв глаза, повернула лицо ему навстречу. Где-то мужчина вещал что-то в громкоговоритель. Она не понимала ни слова из его речи и не могла определить, на каком языке он говорил. Мимо проехал автомобиль. Солнце пробилось из-за туч и попало ей в глаза. Сейчас окружающий пейзаж заиграл новыми красками.

Томас жил в том же отеле, где она побывала утром, завтракал в «Ресторане путешественника», флиртовал с англичанкой в баре по соседству, в этом она могла поклясться. Им устроили ознакомительную экскурсию по Найроби на автобусе, он сам рассказал о ней, когда позвонил домой вечером на второй день конференции, но она сильно сомневалась, что он видел Киберу или Langata Women’s Maximum Security Prison. Томас жил в мире, где красное вино на галстуке приравнивалось к катастрофе. На женщин в красных джинсах и белых блузках он смотрел как на массу расходов и проблемы интеграции. В США Анника прежде всего видела несправедливость и отчуждение по классовым и расовым мотивам. Томас же в основном – свободу личности и экономические возможности. Она очень хорошо знала, что никто из них не был прав, и, наверное, даже оба. Томас же не испытывал никаких сомнений. Тот, кто имел на своей стороне силу и свободу и не боялся брать ответственность на себя, всегда выходил победителем из любой ситуации. Если он вернется, останется ли его мировоззрение прежним?

Она открыла глаза. Несколько человек сидели на траве вокруг их автомобиля. Она подняла камеру и запечатлела, как они ждали на солнце, ели принесенный с собой хлеб, качали в объятиях детей. Мужчина и женщина расположились на пеньке немного дальше остальных. На ней был лиловый тюрбан, он держал в руке мобильный телефон. Анника навела объектив на него, увеличила изображение: может, он был одним из них? Как раз сейчас посылал эсэмэс Халениусу с указанием, где надо оставить деньги?

Мужчина с громкоговорителем начал петь.

Фрида резко отодвинула ее боковую дверь.

– Убери камеру, – прошипела она. – Это государственное учреждение, нас арестуют, если увидят, что ты снимаешь.

Халениус открыл машину и поднял свой мобильный телефон, его лицо не предвещало ничего хорошего.

– Это не здесь тоже, – сказал он. – Они посылают нас в Истли.

Ее глаза начали слезиться от сквозняка. Фрида снова задвинула дверь.

Анника подняла стекло машины и заморгала. Ей захотелось плакать.

– Это, конечно, правильно, – сказал Халениус. – Истли называют Маленьким Могадишо. Там живут сомалийцы.

Фрида тронула автомобиль с места.

Женщина с лиловым тюрбаном исчезла.

Мужчина с мобильным телефоном сидел на том же месте. Он не смотрел им вслед, когда они уезжали.


– Три миллиона? Три миллиона?

Щеки председателя правления Хермана Веннергрена стали пунцовыми от возмущения.

– Принимая данное решение, я думал не только о тираже, – сказал Андерс Шюман. – Речь шла о том, чтобы спасти жизнь, выполнить свой человеческий долг.

– Но три миллиона? Из прибыли газеты? Этой истеричной бабенке?

Херман Веннергрен не относился к поклонникам Анники Бенгтзон (имея на то полное право), но, по мнению Шюмана, он, конечно, слегка перегнул палку, назвав ее истеричной.

Впрочем, председатель правления не использовал иной крайне спорный аргумент, не обвинил «Квельспрессен» в спонсировании международного терроризма, и за это Шюман в душе поблагодарил его.

– Она в Найроби как раз сейчас с целью передать выкуп, – сказал он. – А в остальном сумма значительно больше трех миллионов, то есть большую часть денег она достала сама. И я думаю, эти инвестиции могут вернуться нам с лихвой.

Херман Веннергрен пробормотал что-то неразборчиво. Он окинул взглядом закуток Шюмана с обычной для него недовольной миной.

– Вы снова все перестроили здесь? – спросил он, выпрямился на стуле для посетителей и потрогал свой портфель, прислоненный к его ножке, и перекинутое через подлокотник пальто.

Они уже много лет не закладывали в бюджет средства на перепланировку или ремонт редакционного помещения, о чем он, как председатель правления, знал очень хорошо.

– Почему нет? – сказал Андерс Шюман и откинулся на спинку своего нового стула.

– Мне кажется, твой офис стал чуточку… меньше.

– Он всегда был таким, – возразил Шюман.

«Этот человек серьезно ошибается относительно своих перспектив», – подумал он. Веннергрен напоминал взрослого, вернувшегося туда, где он играл ребенком, и считавшего, что там все просто дало усадку со временем. Его представления о фирмах, которыми он руководил (а таких насчитывалось четыре плюс еще несколько, где он сидел в правлении), имели то общее, что они всегда значительно выходили за рамки возможностей самих предприятий. В мире Веннергрена все расходы считались злом. Однажды он заявил, конечно после традиционного ужина правления с большим количеством марочных вин, что «Квельспрессен» стала бы приличным маленьким предприятием, если бы не редакция».

Веннергрен кашлянул.

– Твое заявление, по большому счету, не явилось сюрпризом для нас, – сказал он. – Мы уже давно догадались о твоих планах уйти отсюда.

Андерс Шюман какое-то время изучал своего председателя правления, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Услышанное утверждение в высшей степени удивило его. Они и понятия не имели о его желании покинуть газету, он ни разу ни словом не обмолвился на сей счет. Наоборот, члены правления нашептывали ему о своих намерениях договориться о больших полномочиях для него в рамках всей империи, а он делал вид, что оценивал их намеки, и смиренно их принимал.

– Приятно слышать, – сказал он. – Тогда вам будет гораздо легче найти мне преемника.

Веннергрен вопросительно приподнял брови.

– Я имею в виду, если у вас уже готов список, – объяснил Шюман и потрогал пластырь у себя на затылке.

– Мы думали, ты поможешь нам здесь, – сказал председатель правления. – В качестве последнего задания, прежде чем исчезнешь.

Андерс Шюман сжал в кулаки свои лежавшие на письменном столе руки, заставляя их не дрожать. Не этого он ожидал. Он и представить не мог, что им будет наплевать на его заслуги за все годы работы, ни единого слова не прозвучало в попытке остановить его. У него просто не было слов.

Херман Веннергрен погладил свою лысину.

– Ты ведь дока в таких делах, – продолжил он слегка обеспокоенно. – Благодаря твоему посту в газете тебе приходилось контактировать с очень многими людьми, и ты прекрасно представляешь, кто чего стоит в отрасли.

«Вот как, – подумал Шюман. – А я-то считал, что сам благодаря моей работе добился нынешнего положения».

– И по каким критериям я должен искать себе замену? – спросил он вкрадчиво.

Председатель правления небрежно махнул рукой:

– Тебе же самому это лучше других известно.

Уходящий (или изгоняемый?) главный редактор откинулся на спинку стула и услышал, как она затрещала необычным для нее образом, явно не давая ему повода для опасений.

– Дайте мне несколько ориентиров, – сказал он.

Веннергрен заерзал на стуле.

– Он должен быть порядочным, естественно. Представительным. Способным защитить газету в ходе теледебатов. Умеющим считать деньги. Само собой, современно мыслящим и лояльным. Хорошим бизнесменом, когда дело касается нахождения новых партнеров в части распространения и продаж, уметь выбирать и запускать в жизнь побочные проекты…

А то, что его преемник должен быть мужчиной, подразумевалось само собой.

«Они не заслуживают меня», – подумал он.

– А журналистика? – спросил Шюман. – Какого рода специалиста печатного слова должен я искать?

Председатель правления наклонился вперед через письменный стол.

– Кого-то похожего на тебя самого, – сказал он. – Знающего весь жаргон о демократии и свободе печати и одновременно готового опубликовать в принципе что угодно…

Он прервался на полуслове, возможно, понял, что зашел слишком далеко.

Шюман опустил руки на колено, не умея держать их неподвижными долго. Ему стало интересно, не провоцировал ли его старик сознательно, или он считал нормальным и естественным унижать таким образом? Ни слова о его успехах, жертвах ради «Квельспрессен», его не подвергающейся сомнению компетенции, когда дело касалось способности вести боевой корабль по звездам.

С тех пор как он вступил в должность главного редактора четырнадцать лет назад, а Веннергрен уже тогда сидел в правлении газеты в качестве доверенного лица владельцев, издание приносило своим хозяевам больше всего денег, но к нему всегда относились с минимальным уважением. «Квельспрессен» напоминала некий лакомый кусок, который удалось урвать кошке, но за счет которого, в свою очередь, жирели крысы, толпившиеся вокруг обеденного стола.

Однако правление явно считало его марионеткой, умеющей болтать об ответственности и свободе слова, одновременно печатая у себя в газете всякое дерьмо, и в качестве последней пощечины ему дали задание найти преемника для себя. Тогда правление избегало необходимости делать свою работу и могло просто забрать всю честь себе.

– Я предложил бы нам взять кого-нибудь из своих, – сказал Шюман. – Среди чужих трудно найти человека, умеющего думать в свойственной таблоидной журналистике манере и одновременно достоверно вести, когда дело касается отношений с внешним миром.

– Нас лучше устроил бы кто-то со стороны, – сказал Херман Веннергрен.

– С телевидения, как я?

– Или, пожалуй, скорее из «Конкурента».

Понятно. Перекупить лучшего игрока с другой стороны. Классический трюк в спорте.

Он несколько мгновений изучал одутловатое лицо председателя правления. Идиотская и совершенно деструктивная мысль пришла ему в голову.

– Есть один хороший кандидат здесь в редакции, о нем правление, пожалуй, понятия не имеет.

– Ты думаешь о Хеландере? – спросил Херман Веннергрен. – Он не лучшим образом смотрится на телевидении.

Шюман бросил взгляд в сторону места выпускающего редактора. У него фактически имелись все шансы на победу.

– У нас новый человек возглавил сейчас новости, и он демонстрирует большой потенциал. В части лояльности мало кто сравнится с ним, он обладает креативным мышлением и отличается просто неисчерпаемой верой в таблоидную журналистику. Его зовут Патрик Нильссон.

Лицо Хермана Веннергрена просветлело.

– Это он писал о серийном убийце?

У Шюмана от удивления приподнялись брови: значит, Веннергрен читал их газету, несмотря ни на что. И внимательно, кроме того, ведь Патрик поставил свою подпись только под одной из всех статей.

– О Густаве Холмеруде, – подтвердил Шюман. – Мы как раз выяснили, на каких основаниях его арестовали, и они сенсационны. Пока Холмеруд признался в пяти убийствах, и его собираются допросить относительно всех нераскрытых аналогичных преступлений в Скандинавии за последние двадцать пять лет.

– Ничего себе, – сказал председатель правления.

Шюман кивнул в направлении выпускающего редактора.

– И именно Патрик заметил связь между убийствами женщин и навел полицию на след.

– Патрик Нильссон, – произнес Херман Веннергрен, как бы смакуя само имя. – Вот по-настоящему хорошая идея. Я расскажу о ней владельцам.

Он отодвинул стул для посетителей назад и поднялся.

– Когда ты думаешь закончить? – спросил он.

Андерс Шюман остался на своем месте.

– Как только по данным Тиднингсстатистик мы обойдем «Конкурент».

Председатель правления кивнул.

– Тогда мы проводим тебя на высшем уровне здесь в редакции при участии правления и владельцев, – сказал он. – И я надеюсь, наши три миллиона действительно окупятся с лихвой. Кстати, этого мужчину освободили?

– Нет, насколько мне известно.

Веннергрен буркнул что-то и отодвинул стеклянную дверь в сторону. Он осторожно шагнул в помещение редакции и отправился в путь, не закрыв дверь за собой. Главный редактор смотрел ему вслед, как он двигался к выходу с портфелем и пальто в руке.

Само благополучное существование вечернего издания базировалось на столь хрупком фундаменте, как его достоверность, журналистский капитал. С Патриком Нильссоном в качестве главного редактора уже через несколько месяцев или, возможно, только недель катастрофа стала бы непреложным фактом. Херману Веннергрену, который назначил его на эту должность, пришлось бы оставить свой пост, а «Квельспрессен» на многие годы потеряла бы свои нынешние позиции.

Но сначала ему требовалось обойти «Конкурент». И оставить после себя крупнейшую ежедневную газету в отличном финансовом состоянии и с приличным журналистским реноме.

Он потянулся к телефону и набрал номер личного мобильника Анники Бенгтзон.


Они стояли в потоке автомобилей между запряженной ослом повозкой и «бентли», когда зазвонил ее телефон.

– Как дела? – спросил Андерс Шюман.

– Идут вперед, по-моему, – ответила Анника. – Хотя это не касается движения на улице.

Ее мучила жажда, и ей очень хотелось в туалет.

– Вы уже передали выкуп?

– Нет еще.

– И как все выглядит?

Никаких тротуаров, красно-коричневая земля, асфальт в заплатах, по общему состоянию поверхности напоминавший стиральную доску. Горы мусора по обочинам, куски пластика и битое стекло, бумага и картон. Электрические провода между деревьев, словно лианы, хотя он явно не это имел в виду.

– Мы уже прокатились в несколько мест напрасно, – сказала она. – Теперь на пути в следующее, и по нашему мнению, там все должно произойти.

– Меня сейчас навестил Веннергрен здесь. Его беспокоили инвестиции газеты.

Анника с силой зажмурила глаза.

– И что, черт побери, я должна тебе сказать?

– Мне надо рапортовать правлению, расскажи, как все идет.

– Старик ведь всегда сможет переговорить с похитителем, когда Томаса выпустят, и попросить небольшую скидку.

На линии воцарилась тишина.

– Речь шла о чем-то особенном? – спросила Анника.

Ей показалось, что Шюман вздохнул.

– Нет, – сказал он. – Вовсе нет. Я просто хотел знать, как идут дела.

– Вперед, – ответила Анника.

Халениус покосился на нее. «Шюман», – показала она мимикой.

– Ты слышала, что серийный убийца признался? – сказал главный редактор ей на ухо.

Какой-то мужчина проехал на велосипеде мимо ее окна с десятком кур в клетке на руле.

– Кто?..

– Густав Холмеруд. Он взял на себя все пять пригородных убийств. Патрик рассказал, что это была твоя идея. Поздравляю. Ты попала в точку.

Она прижала руку ко лбу, убийства женщин превратились в пригородные убийства и приобрели презентабельный вид.

– Шюман, – сказала она, – это все сказки. Всех этих женщин убили их собственные мужья, о чем тебе тоже известно.

Потом в трубке раздался треск, из-за которого она явно пропустила несколько слов.

– …Интерес к тому, как все пройдет у тебя, тоже очень велик, – пробубнил Шюман. – Ты снимаешь что-нибудь?

Анника посмотрела на видеокамеру, лежавшую на сиденье рядом с ней.

– Всего понемногу.

– Мы стараемся стать крупнейшими в Сети. По-настоящему хороший фильм от тебя смог бы придать нам ускорение.

Автомобили перед ними пришли в движение, и Фрида взялась за рычаг переключения скоростей снова. Анника смотрела наружу через окно: девочки в школьной форме, мужчины в пыльных кепках и слишком больших пиджаках, мальчики школьного возраста в серых рубашках.

– Хм, – буркнула она.

– Будем поддерживать контакт, – пробубнил главный редактор.

Халениус вопросительно посмотрел на нее.

– Порой мне кажется, что Андерс Шюман какой-то очень странный, – констатировала она и опустила телефон.

– Нам надо перекусить, – сказала Фрида, – но при таком движении мы доберемся до Истли только через несколько часов. Может, возьмем бутерброды из сумки-холодильника?

– Нам, пожалуй, стоит со