Book: Место под солнцем



Место под солнцем

Лиза Марклунд

Место под солнцем

Купить книгу "Место под солнцем" Марклунд Лиза

Liza Marklund


EN PLATS I SOLEN

roman


Published by agreement with Salomonsson Agency


Copyright © Liza Marklund 2008


Художественное оформление Е.Ю. Шурлаповой


Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Часть первая

После Нового года

Новая Андалусия. 3 часа 14 минут утра

Ночь была непроглядно темна. Краем глаза она угадывала купы апельсиновых деревьев, растущих вдоль улицы. Из мусорного контейнера торчали три лохматых кошачьих головы, глаза животных отражали свет звезд, что придавало кошкам призрачный вид.

Дождь прекратился, но асфальт был еще мокрым и блестел в свете редких уличных фонарей. Она прижалась к обочине, прислушалась к плеску воды под колесами и треску цикад в кронах пальм. От стекла тянуло влажным прохладным сквозняком.

Стояла невообразимая тишина.

Притормозив, она остановилась на перекрестке. Где поворачивать налево – здесь или на следующей улице? Судорожно вцепилась в руль обеими руками. Какая беспорядочная застройка, дома возводились без разрешения и без градостроительных планов, и, соответственно, нет никаких карт этого района. Эти новые районы отсутствуют даже на Google Earth.

Нет, все-таки это здесь. Она заметила золотые шары на воротах справа. В темноте все всегда выглядит не так, как при свете.

Включила левый поворот, чтобы водитель следовавшего сзади грузовика видел, куда им надо ехать. Обе машины включили ближний свет, двигаться иначе по этим никудышным улицам было просто невозможно. Конечно, автомобиль с притушеными фарами привлекает меньше внимания, чем машина, светящая прожекторами. Она с трудом объехала большую выбоину посреди дороги и, посмотрев в зеркало заднего вида, убедилась, что водитель второй машины сделал то же самое.

Свет фар автомобилей выхватывал из темноты ворота. Им нужны были кованые железные ворота с двумя бетонными львами по обеим сторонам. Она облегченно расслабила плечи и быстро набрала код на столбе перед одним изо львов. Створки ворот дрогнули и разошлись. Она подняла голову и взглянула в ночное небо.

Тучи пришли из Африки после полудня и плотным слоем обложили все побережье. Где-то за облаками осталась полная луна. Ветер заметно посвежел, но она все же надеялась, что они закончат до того, как облака начнут рассеиваться.

Улицы внутри района были, в отличие от подъездных дорог, ровными и гладкими, как пол танцевального зала, с аккуратными цветными тротуарами и металлическими изгородями. Она проехала мимо трех боковых дорог, а затем повернула направо и съехала с невысокого холма.

Вилла находилась по левую сторону дороги; на юг от здания тянулись террасы и бассейн.

Она проехала мимо дома с десяток метров и припарковала машину у тротуара возле заброшенного участка и принялась терпеливо ждать, пока за ней подъедет шофер грузовика.

Потом она взяла из машины портфель, заперла дверь, подошла к грузовику и забралась в кабину.

У мужчины за рулем был озабоченный вид; на лбу проступали капли пота.

Женщина надела резиновые перчатки, достала шприц и прикрепила к нему иглу.

– Наклонись вперед, – сказала она.

Мужчина застонал и привалился толстым животом к рулю.

Женщина не стала тратить время на обработку кожи на его заднице, а просто быстро воткнула иглу в мышцу почти на всю длину и впрыснула жидкость.

– Вот и все, – сказала она и выдернула иглу. – Сейчас тебе станет легче.

Она пододвинулась, чтобы толстяк смог вылезти из машины, и села за руль.

– Это лучше, чем противогаз? – спросил второй мужчина, сидевший на пассажирском месте, с подозрением глядя на шприц в руке женщины. Он неплохо говорил по-испански, но ведь румынский язык тоже родня латинскому.

– Да, это надежно. Сейчас я тебя уколю, – сказала она.

Он расстегнул ремень, взялся за руль, наклонился вперед, чтобы она смогла достать до его ягодиц.

– Жжется, – сказал он.

– Ты как ребенок, – укорила она.

Потом задрала юбку и последний шприц вколола себе в бедро.

– Так тебе нужен только сейф? – спросил он.

Она улыбнулась, склонилась к портфелю, достала две литровые бутылки «Сан-Мигеля» и поставила их на панель между местом водителя и пассажирским сиденьем.

– Только сейф, – сказала она. – Все остальное ваше. Прошу!

Водитель посмотрел на две пивные бутылки и рассмеялся.

Толстяк уже вытащил из машины инструменты и шланги и сложил их у входа.

– Ты гарантируешь, что они от этого отрубятся? – спросил он с сомнением в голосе. – Похоже, этими штуками никогда не пользовались.

Женщина посмотрела на дом. Среди туч начала проступать луна. Надо было спешить.

Она торопливо набрала код, индикатор загорелся зеленым цветом, и замок с щелчком открылся.

– О да, – ответила она. – Они с гарантией вырубятся.

Принцесса в заоблачном дворце

Свет был абсолютно бел. Он пронизывал все комнаты с круглыми сияющими коронами, бахромчатыми кистями, оленьими рогами; она явственно слышала, как он что-то шептал и посмеивался под стропилами кровли.

Как же легко там дышалось!

В самом деле, воздух был так прозрачен и чист, что она казалась себе перышком, бесшумным голубым перышком, носящимся в сияющих лучах белого света между гобеленами с охотничьими мотивами.

Я сказала, что она была тихой и бесшумной, разве не так?

О, она и в самом деле была такой тихой, такой бесшумной, что совершенно не мешала фюреру.

В замке над облаками все люди говорили тихо и почтительно; толстые ковры на полах и каменных лестницах скрадывали шепот и давали надежное убежище.

Любимым ее местом был Halle, зал, огромный, как целое море, с окнами, смотревшими на облака и заснеженные горные вершины.

Она любила танцевать в Halle, разумеется, тихо и только босиком, а скульптуры, столы и куклы исполняли роль восторженной публики. Платье из тонкой материи развевалось от движения; она скакала и вертелась, пока голова ее не начинала кружиться от счастья и танца. Она возносилась ввысь – принцесса в заоблачном дворце. Она танцевала для коней и мертвых оленей, для изящной потолочной лепнины. Нанна всякий раз пыталась ее остановить, но куда там, она не обращала на Нанну никакого внимания. Нанна была жалкой замарашкой, деревенщина, и не имела никакого права указывать, что могла или не могла делать она, принцесса заоблачного дворца.

Однажды, танцуя, она наткнулась на самого фюрера.

Нанна прыгала рядом и плакала, повторяя, что она просила не баловаться эту глупую девочку, которая, как козочка, могла своевольно часами танцевать в Halle, но фюрер не рассердился, ни капельки не рассердился.

Он лишь поймал ее длинными руками, наклонился и положил ладони ей на плечи. У него были синие глаза с покрасневшими веками, но принцесса не смотрела на его глаза, она не могла оторвать взгляд от волос, росших из его носа.

Она знала, что вела себя плохо.

Как рассердится мама!

Это Нанна виновата во всем!

– Ты моя маленькая истинная арийка, – сказал фюрер и погладил ее по золотистым локонам, а она ощутила исходившую от него силу – такую, о какой папа рассказывал маме.

Она сказала:

– Значит, я благословлена?

Он отпустил ее, выпрямился и направился к себе, а за ним, виляя хвостом, побежала Блонди. Это был первый и последний раз, когда она видела фюрера.

Понятно, что она не все время жила во дворце за облаками.

В Оберзальцберге она с папой и мамой жила внизу, в гостинице «У турка», вместе с другими офицерскими семьями, с турками, как называла их мама. «Почему мы должны ютиться с какими-то турками, а Геббельсы тем временем живут в Бергхофе?»

Мама часто говорила о квартире на Фридрихштрассе, которую вдребезги разбомбили проклятые союзники.

– Настало время, чтобы хоть кто-то из нас проявил благоразумие, – говорила она, бросая на папу злой взгляд, потому что папа не желал эвакуироваться, ибо это означало обмануть и предать фюрера, изменить ему, но мама настаивала, и в конце концов они собрали все вещи, погрузили их в поезд и поехали в Адлерхорст.

Когда к городу подошли русские, мама заказала партийную машину и отправила принцессу и Нанну с тремя чемоданами кукол и платьев в Харвестехудер-Вег.

Принцесса не желала уезжать, уж очень хотелось ей остаться в Адлерхорсте и ездить во дворец.

Но мама повесила ей на шею бирку с именем, коротко и жарко попрощалась и запечатлела на щеке дочери прощальный мокрый поцелуй, который принцесса тотчас вытерла. Дверь с грохотом захлопнулась, и машина тронулась с места.

Они безостановочно ехали до Харвестехудер-Вега.

Потом остановились близ какого-то городка, название которого выпало из ее памяти. Солдаты унесли чемоданы и увели в лес Нанну, где шофер выстрелил ей в голову, и кровь из раны брызнула на пальто принцессы.

Когда она добралась до Гудагордена, при ней остались только платье, пальто и кукла Анна.

По бирке, которая висела у нее на шее, люди узнали адрес дяди Гуннара и тети Хельги: «Гудагорден, Сёрмлан, Швеция», и благодаря этому принцесса вскоре оказалась под опекой родственников.

Сама я этого не помню, но мне рассказали.

Рассказали, как дядя Гуннар сложил богатую детскую одежду и куклу на площадке в саду, облил керосином и поджег, словно принося жертву.

– Грешник должен гореть в преисподней, – должно быть, сказал он, и, вероятно, был прав.

Газетное телеграфное бюро, 9 часов 13 минут


СРОЧНО!

Государственный обвинитель требует пересмотра приговора, связанного с тройным убийством.


Стокгольм (ГТБ). Государственный обвинитель (ГО) Лилиан Бергквист, как стало известно телеграфному бюро, выступила в понедельник с требованием пересмотреть приговор по делу так называемого Дровосека, финансиста Филиппа Андерссона.


Филипп Андерссон приговорен к пожизненному тюремному заключению за тройное убийство в Сёдермальме (Стокгольм). Все это время он утверждал, что невиновен.


В декабре прошлого года, когда умерла настоящая убийца, Филипп Андерссон смог наконец рассказать правду, говорит его адвокат Свен-Ёран Олин. Убийцей была сестра Филиппа Ивонна Нордин, совершившая это преступление.


Долгих четыре года Филипп Андерссон провел в заключении по приговору суда первой инстанции и по решению апелляционного суда, приговоривших его к высшей мере наказания за убийство трех человек, угрозы, шантаж, а также за преступление, связанное с нарушением общественного порядка. Все жертвы – двое мужчин и одна женщина – были, кроме того, искалечены в результате преступления.

Улики, предъявленные Филиппу Андерссону, были явно недостаточными уже во время первого судебного процесса. Андерссон был осужден на основании таких доказательств, как следы ДНК одной из жертв на штанине его брюк, отпечатки его пальцев на орудии преступления и невыплаченный долг.


Письмо государственного обвинителя в Верховный суд представляет собой резюме обвинительного заключения, которое следует рассмотреть прокурорам.

(Продолжение следует)

© Газетное телеграфное бюро или автор статьи.

Понедельник. 3 января

Анника Бенгтзон заглянула в полуоткрытую стеклянную дверь кабинета главного редактора и постучала по деревянному косяку. Андерс Шюман стоял спиной к ней и сортировал стопки бумаг, разложенных на письменном столе и на полу. Услышав стук, он обернулся, увидел вопросительное выражение лица Анники и жестом указал ей на стул для посетителей.

– Закрой дверь и садись, – сказал он, обошел стол и уселся на свой стул, жалобно скрипнувший под его тяжестью.

Анника закрыла раздвижную дверь, покосилась на груды бумаг на полу, чтобы ненароком на них не наступить, и заметила нечто, выглядевшее как топографический план редакции.

– Никак мы снова собираемся перестраиваться, – сказала она и села.

– Хочу задать тебе один вопрос, – сказал Шюман. – Как ты видишь свое будущее в газете?

Анника подняла голову и посмотрела в глаза шеф-редактору:

– А в чем дело?

– Сразу перехожу к сути дела. Ты хочешь стать заведующей редакцией?

Аннике стало трудно дышать, она открыла, потом снова закрыла рот и посмотрела на сложенные на коленях руки.

– Ты будешь отвечать за новостной раздел, за освещение событий за сутки, – продолжал Шюман. – Пять дней работаешь, пять дней выходных. Задача – согласование освещения спортивных событий и развлечений с передовицами, обсуждениями и новостями. За тобой будет решение относительно того, какую новость следует помещать на первой полосе. Споры с другими подразделениями будешь решать совместно с руководителями групп. Никаких сетей и прочей ерунды. Будешь присутствовать на встречах руководства и решать вопросы бюджета и рыночной стратегии. Я бы хотел, чтобы ты приступила к работе как можно скорее.

Она откашлялась, но говорить не смогла. Слова застревали у нее в горле.

Работа заведующего редакцией – это большая и тяжкая ответственность. Это фактически второй человек в газете после главного редактора, руководящий всеми подразделениями. Она должна будет направлять работу руководителей новостных, развлекательных и спортивных отделов и прочих мелких начальников с большими связями и амбициями.

– Я хочу провести реорганизацию, – тихо произнес Шюман, не дождавшись ответа Анники. – Мне нужны люди, на которых я могу положиться.

Анника продолжала упорно рассматривать свои руки. Голос Шюмана проплывал над ее головой, отражался от стен и гулко отдавался в затылке.

– Ты заинтересована?

– Нет, – ответила Анника.

– Я удвою твою зарплату.

Она подняла голову.

– Я уже прошла искушение большими деньгами. Оказалось, что с ними не так хорошо, как многие говорят.

Главный редактор встал и подошел к двери. Кабинет был настолько тесным, что Шюман едва протиснулся мимо колена сидевшей на стуле Анники.

– Весь последний год нам угрожало банкротство, – сказал он. – Ты знала об этом?

Он через плечо бросил взгляд на Аннику, чтобы проследить за ее реакцией. Реакции не было. Она лишь принялась крутить на левом указательном пальце бабушкин перстень с изумрудом. Шрам под кольцом был красным и набухшим. На морозе он начинал темнеть и ныть.

– Нам удалось переломить ситуацию, – говорил Шюман о редакции, находящейся за стеклами раздвижной двери его кабинета. – Я уверен, что так будет и впредь, но я не знаю, как долго еще удержусь в этом кресле.

Он обернулся и посмотрел Аннике в глаза. Она отвела взгляд и выглянула за дверь.

– Я не хочу выполнять твою работу, – сказала она.

– Я предлагаю тебе делать не мою работу, а работу заведующего редакцией.

– Может быть, стоит предложить эту должность Берит? Она, несомненно, справится.

– Кто тебе сказал, что она жаждет получить эту должность?

– Ну, тогда Янссон или Спикен?

Шюман присел на край стола и тяжело вздохнул.

– Мне нужны не добровольцы, – сказал он. – Мне нужен умный, рассудительный человек.

Анника невольно рассмеялась:

– И ты просишь об этом меня? Это говорит о явном снижении требований к квалификации сотрудников.

– Альтернатива такова: ты будешь работать по жесткой схеме. Сидеть за столом, звонить по нужным телефонам и выполнять все распоряжения завреда.

Анника вдруг почувствовала, на каком неудобном стуле она сидит, и выпрямилась, чтобы не нажить боль в спине.

– И еще придется разбираться с претензиями по поводу закона о правах работников? – спросила она.

– Профсоюзные споры – не проблема, поверь мне.

– Заставить меня протирать штаны за столом – это чистейшая глупость. Ты же прекрасно знаешь, что я работаю лучше всего, когда меня никто не опекает.

Шюман наклонился к Аннике, но она упорно буравила взглядом его колено.

– Анника, проблемы, которые мы решали начиная с осени, никуда не делись. У нас нет средств на содержание специальных корреспондентов. Дело кончится тем, что ты будешь в непосредственном подчинении у Патрика.

От неожиданности Анника вздрогнула и, подняв голову, посмотрела Шюману в глаза.

– Ты шутишь.

Он сложил руки на груди.

– Эта система вступит в силу на днях. В качестве заведующей редакцией ты станешь его непосредственным начальником. Будешь его направлять на путь истинный. Если же ты останешься просто корреспондентом, то направлять все твои действия станет он, а ты будешь его слушаться.

– Помнится, именно я устроила его сюда на работу, – сказала Анника. – Я не могу быть его подчиненной. К тому же если рассуждать здраво, то Патрик – это последний кандидат…

– Люди, умеющие рассуждать, должны занимать ключевые посты в любой организации. Что же касается шефа отдела новостей, то здесь пригодится энтузиазм Патрика, его неуемный интерес и способность к действию.

Анника почесала затылок и представила себе усеченную редакцию криминальных новостей, Патрика, уткнувшегося носом в монитор и стучащего по клавиатуре, уперев локти в бедра. Она вспомнила, как ему единственному удалось получить у премьер-министра комментарии по поводу отставки министра продовольствия, когда все говорили ему: «Парень, ты в своем уме?» Патрик гонялся за премьером по всему правительственному кварталу Стокгольма, но в редакцию вернулся победителем и уселся строчить репортаж.



– Да, если тебе нужен энергичный энтузиаст, то лучше Патрика не найдешь никого.

– Ты будешь работать в дневную смену с понедельника до пятницы, а потом отдыхать. Никаких сверхурочных, никакой нервотрепки. У нас есть редакции по стране, поэтому ты сможешь ездить заниматься непосредственной работой куда угодно, в том числе и за границу. Запланированную серию статей Патрика о «Кокаиновом Береге» можешь, например, взять на себя. Ты сможешь заняться новостями, а Патрик займется твоей рутиной.

– То есть на меня ляжет и вся писанина? – сказала Анника. – Не получится ли для Патрика отличное алиби, чтобы он мог купаться и загорать?

– Ты ошибаешься. Серия о «Кокаиновом Береге» – это исключительная серия, это инициатива руководства газеты. Мы установили тесный контакт с пресс-центром полиции и с министерством юстиции, чтобы иметь доступ к уникальной информации. Так мы и осуществляем эту работу.

– Что будет с дневными корреспондентами? – спросила Анника и посмотрела на рабочее место Шюмана, заставленное компьютерами, курткой, сумками и бумагами.

– Они будут работать в отделе оформления номера, – ответил Шюман и ткнул пальцем в план, лежавший на полу. – Отдел криминальной хроники будет преобразован в редакцию обсуждений.

Анника встала и, не оборачиваясь, покинула стеклянную клетку главного редактора.

Ей было абсолютно все равно, на каком стуле она будет сидеть или какую статью писать. Муж оставил ее, и теперь дети проводили с ним столько же времении, сколько и с ней. Ее дом сгорел дотла, а страховые деньги оказались заблокированными. Сейчас она жила в трехкомнатной квартире в доме полиции на Агнегатан по устному распоряжению комиссара К., то есть на весьма сомнительном основании, и ее в любой момент могли оттуда попросить.

Она подхватила свои сумки и, покачиваясь под их тяжестью, отправилась по коридору в тесноту новостной редакции. Компьютеры занимали на столах все свободные места, и Аннике пришлось бросить одежду и сумки на пол рядом с рабочим столом. Усевшись в кресло, Анника подняла его выше, проверила соединение с Интернетом и написала письмо на почту комиссара К.: «Я переехала на новую квартиру, но пока не видела даже намека на контракт; поэтому извещаю, что намерена обосноваться на кошачьей ярмарке».

Это должно заставить его задуматься.

Потом она вытащила из кармана один из телефонов, набрала номер министерства и попросила соединить ее с пресс-секретарем министра юстиции, женщиной известной громким, пронзительным голосом.

Анника представилась и сказала, где работает.

– Мне хотелось бы получить комментарий министра относительно выдачи американской профессиональной убийцы по прозвищу Кошечка, – сказала она.

– Зачем вам нужны эти сведения? – спросила пресс-секретарь.

– Я знаю, что она была обменена на убийцу полицейского Виктора Габриэльссона, который содержался в одной из тюрем Нью-Джерси. Я хочу знать, зачем и как это сделано.

– Министр не дает комментариев по вопросам, касающимся государственной безопасности. – Пресс-секретарь заговорила механическим, равнодушным, как у робота, тоном.

– При чем здесь государственная безопасность? – возразила Анника. – Я просто хочу знать, что вы сделали с Кошечкой.

– Как я смогу с вами связаться?

Анника монотонно продиктовала номер мобильного и прямого телефона, по которым ей можно было дозвониться. Так, с этим покончено. Она нажала отбой и тотчас набрала номер коллеги Берит Хамрин. Берит ответила сразу.

– Ты уже деградировала? – спросила Анника.

– Под руководством Патрика, – беспощадно уточнила Берит.

В трубке слышался гул машин.

– Ты где?

– Еду по Е18.

В этот момент Анника увидела Патрика, идущего по коридору к редакции новостей с пачкой бумаг в правой руке и с трубкой во рту.

– Босс идет сюда, – тихо произнесла она. – Будет что-то интересное.

Анника закончила разговор, когда Патрик уселся за ее письменный стол. Она быстро отодвинула в сторону компьютер.

– Ну, черти натворили дел, – сказал новоиспеченный заведующий отделом новостей и пролистал принесенные распечатки. – Квартирный пожар в Халлунде, удушение газом целой семьи на испанском курорте и крушение автобуса в Дании. Начнем с автобуса, посмотрим, нет ли среди пострадавших шведов. Такая неприятность может случиться, потому что сейчас как раз группа шведских школьников возвращается домой с экскурсии в Тиволи.

– Лилиан Бергквист требует пересмотра приговора Филиппу Андерссону, – сказала Анника и включила компьютер, стоявший на коленях Патрика.

– Это уже старо, – ответил Патрик. – Мы это сделали намного раньше ее, когда раскрыли, что настоящая убийца – его сестра. Берит должна написать статью по этому поводу.

«Когда я раскрыла имя настоящего убийцы», – подумала Анника, но ничего не сказала.

– Убийство газом выглядит тошнотворно, – продолжил Патрик, роясь в листках распечаток. – Погибла вся семья, включая собаку. Подумай, что можно из этого сделать так, чтобы было читабельно. Надо обязательно указать кличку и возраст собаки. Люди интересуются Испанией. Эта страна настоящее место паломничества шведов.

– У нас там никого нет? – спросила Анника и вспомнила интервью, которое брала у загорелого человека с суровой улыбкой.

– Он уехал домой в Тернабю на Рождество. Пожар в Халлунде – материал холодный. Там, кажется, почти всех эвакуировали, так что мы не сможем дать фотографию тетушки Хедвиги, сидящей на пепелище на складном стульчике, или добавить чего-нибудь хорошего в эту смесь.

– Хорошо, – сказала Анника и подумала, что Патрик совершенствует свой словарь.

«Чего-нибудь хорошего в эту смесь». Господи помилуй.

– Есть еще пара вещей, о которых можно было бы подумать, – сказала она, стараясь говорить спокойно и непринужденно. – У меня есть данные о том, что правительство замешано в странное дело с выдачей преступницы, и в два часа у меня встреча с одной женщиной, которая, вероятно, сможет дать интервью…

Но Патрик уже сорвался с места и шел в отдел тематических статей.

Она долго смотрела ему вслед и решила не кипятиться. Если он не считает нужным слушать своих, гм, подчиненных, то это его проблема.

Анника откинулась на спинку стула и оглядела редакцию.

Да, практически это единственный ее шанс.

Шюман велел ей прийти завтра в восемь часов утра. Он снова будет уговаривать ее принять какой-то руководящий пост. Он делал ей подобные предложения уже несколько лет, но тогда все это выглядело как-то иначе. Такие должности, как шеф отдела новостей или выпускающий редактор, он пытался навязать ей и раньше, должность начальника отдела криминальной хроники она некоторое время занимала, но никогда прежде он не предлагал ей стать заведующей редакцией.

Так, так. Она вздохнула. Значит, если все сложится, как он сказал, то она будет работать пять дней, а пять дней будет свободна. Получается, пост она будет с кем-то делить, скорее всего, с Шёландером. Значит, не одна она будет отвечать за все ляпы и глупости, которые неизбежны в работе с новостями, ей придется проводить бесконечные встречи по финансовым и бюджетным вопросам, заниматься рыночным планированием и решать персональные дела.

Лучше заняться пожаром в Халлунде, подумала она и по прямому номеру позвонила шефу отдела экстренной помощи.

Причина пожара – курение в постели. Жертва одна – льготный пенсионер. Огонь потушен. Было сильное задымление. Эвакуации жильцов дома не производилось.

– Кто погиб? – спросила Анника.

Шеф принялся рыться в бумагах.

– Квартира принадлежала… сейчас, одну секунду… фамилия погибшего Йонссон… ничем не знаменит.

Если не знаменитость, то никого эта история не заинтересует.

Она положила трубку.

Катастрофа с автобусом действительно коснулась группы детей, но это был не школьный класс, а команда, ехавшая на спортивный турнир в Аальборг. Автобус занесло на повороте, и он упал на бок в канаву. Дети выбрались из автобуса через кабину водителя. Происшествие имело место на дороге в Юлланд.

Анника послала электронное письмо в редакцию иллюстраций и попросила их подобрать какие-нибудь страшные фотографии исцарапанных детишек. Большего, чем фотографии с подписью, эта история не заслуживала.

Газовое убийство в Испании стоило того, чтобы с ним помучиться.

У Патрика была распечатка телеграммы, полученной от ГТБ. В сообщении были три строки, в которых значилось, что семья с двумя детьми погибла, предположительно надышавшись какого-то газа.

Она начала искать в Сети сайт единственной испанской газеты, название которой знала, – El Pais.

Она, прищурившись, вгляделась в дисплей, начав кое-что понимать. Два года испанского языка в гимназии – это, конечно, не бог весть что, но в газетных заголовках, к счастью, речь редко идет о расщеплении атомного ядра. Испания была европейской страной, занимающей первое место по числу погибших на дорогах пешеходов – 680 человек за прошлый год.

Анника убрала статью и принялась искать дальше. Она стала искать что-либо вроде «Целая семья погибла в Коста-дель-Соль» или что-то в этом роде.

Ничего!

Хотя El Pais была общенациональной газетой, ее главная редакция, вероятно, располагалась в Мадриде и мало интересовалась событиями, происходившими где-то близко к Африке.

Но погибшая от воздействия газа семья должна же была удостоиться внимания хотя бы в Сети?

Анника пошла к автомату и налила себе кофе в пластиковый стакан. Каждый удар по клавише отдавался в левом указательном пальце жгучей болью. Это было даже смешно, каким чувствительным может быть палец к пустяковому порезу.

Она вошла в Гугл и задумалась. Вдыхание газа? Такого словосочетания она прежде никогда не слышала. Но как называется, когда накидывают на голову пакет и дышат газом?

Она набрала «употребление газа» и не получила ни одного ответа.

Может, возникло какое-то недоразумение с переводом? Может быть, телеграфное бюро просто ошиблось?

Анника осторожно подула на кофе и сделала глоток. Как ни парадоксально, но кофе оказался крепче, чем дома.

Она снова вошла в Гугл и набрала «вдыхание газа», и на этот раз ответов было великое множество.

«Шофер уснул под воздействием газа, который он вдохнул», – было сказано в четвертом ответе. Текст принадлежал Шведскому радио и относился к времени праздника принцессы света 2004 года. Несколько ящиков компьютерных мониторов было украдено из грузовика на заправке «Шелл» в Вестра-Ера на шоссе 40 к западу от Йенчепинга. Кража произошла в ночное время. Ни шофер, ни его собака, заснувшие в кабине, не заметили преступления. После пробуждения шофер испытывал головную боль и плохо себя чувствовал. Полиция предполагает, что он был усыплен каким-то газом. Были взяты анализы, чтобы проверить, не сохранились ли в крови следы газа.

Надо смотреть дальше, подумала Анника и заскользила взглядом по экрану.

«Воры отравили собаку газом – в Стокгольме быстро нарастает число взломов вилл», – прочла она. Это была перепечатка статьи из «Метро» недельной давности.

Анника вошла в архив газеты и продолжила свое словотворчество.

«Вор применил газ против туристов – четыре человека уснули в машине. Газ гексан в больших дозах может приводить к самым разнообразным нарушениям» и «Режиссер триллеров ограблен с помощью газа – это было ужасное зрелище».

В статье речь шла об одном шведском режиссере, которого ограбили в собственной квартире на испанском побережье. Он и его подруга проснулись утром и обнаружили, что двери взломаны, а все вещи вынесены.

– О, я вижу, что мы, как рядовые пехотинцы, снова здесь, – сказала Берит и поставила свою сумку рядом с сумкой Анники.

– С Новым годом и все такое, – откликнулась Анника.

– Ну и как твои дела? – спросила Берит, вешая пальто на стул.

Анника положила руку на соседний стол.

– Спасибо, – ответила она. – На самом деле хорошо. Каждый следующий год должен быть лучше предыдущего, ибо ничто другое в принципе невозможно…

Берит поставила свой ноутбук на стол и оглядела редакцию.

– Значит, здесь сегодня ты, да я, да мы с тобой? – задала она риторический вопрос. – Всех остальных рационализировали?

Анника тоже осмотрелась.

Патрик стоял в спортивной редакции и оживленно беседовал с кем-то по мобильному телефону. Несколько сетевых администраторов возились там, где раньше была редакция развлечений, а теперь производили продукцию исключительно для киберпространства. Один редактор из воскресного приложения расхаживал из угла в угол среди мониторов. Туре, дежурный мастер, воплощение недовольства, сонно готовил макеты газетных рубрик для уличной рекламы.

– Газетная война – это обычная война, – сказала Анника. – Начальники передвигают территориальные войска, возводят укрепления и швыряют умные бомбы. Когда Шюман с тобой разговаривал?

Берит Хамрин ткнула пальцем в стакан кофе.

– В пятницу. Скажи, это можно пить?

– Пить нельзя. Мне он звонил утром. Он хочет ввести тебя в руководство?

– Да, шефом отдела новостей, – ответила Берит. – Я сказала спасибо, но, спасибо, нет.

Анника отвернулась к монитору. Ей Шюман предложил более высокую должность.

– Вот, сижу и пытаюсь что-нибудь найти в связи с испанским газовым убийством, – сказала она. – На южном берегу Испании целая семья была насмерть отравлена газом.

Берит тем временем направилась мимо компьютеров к кофейному автомату.

– Позвони Рикарду Мармену, – сказала она, обернувшись. – У меня нет его номера, но он знает обо всем достойном внимания, что происходит на южном берегу Испании.

Анника сняла трубку и набрала отдел международных связей.

Номер был занят.

Пытаясь убить время, она снова зашла в Гугл и, подумав, написала buscar numero telefono espana. Правильно ли она написала: искать телефонные номера в Испании?

Первый же ответ содержал «Белые страницы».

Она попала в точку!

На экране появился бланк, и она его заполнила: провинция Малага, имена Рикард Мармен и нажала encontrar.

Рикард Мармен жил на Авенидо Рикардо Сориано в Марбелье, и на его имя было зарегистрировано два телефона – стационарный и мобильный.

Пришла Берит с чашкой горячего кофе и села рядом.

– Кто этот Рикард? – спросила Анника, взяв трубку.

– Старый знакомый моего деверя. Он живет там уже двадцать лет, в течение которых пытался заниматься любыми мыслимыми делами – и все неудачно. Он арендовал солнечные батареи, разводил племенных жеребцов, открывал гостиницу и даже стал соучредителем фирмы, продающей сборные домики.

– На юге Испании? – с сомнением спросила Анника.

– Я же сказала, что все его дела были неудачными.

– Какой код Испании?

– Тридцать четыре, – ответила Берит и невольно поморщилась, отхлебнув кофе.

Анника начала с домашнего номера. После пяти гудков электронный голос произнес что-то неразборчивое по-испански, и Анника отключилась. Она набрала мобильный номер, и через две секунды в трубке раздался мужской голос:

– Si digame!

– Рикард Мармен?

– Hablando![1]

– Э-э, меня зовут Анника Бенгтзон, я звоню из редакции стокгольмской газеты «Квельспрессен». Ты тот Рикард Мармен… Ты говоришь по-шведски?

– Конечно, сердце мое. Чем могу быть полезен?

Он говорил с заметным гётеборгским выговором.

– Я звоню тебе, потому что мне сказали, что ты знаешь обо всем, что творится на южном берегу Испании, – сказала она и метнула взгляд на Берит. – Я хочу знать, известно ли тебе что-нибудь о каком-нибудь отравлении газом в вашем районе.

– О каком-нибудь отравлении газом? Да у нас не существует других отравлений! Все отравления – газовые. Газовая тревога на виллах Новой Андалусии – явление более частое, чем тревога пожарная. Ты хочешь знать что-нибудь еще?

У Анники зашумело в ушах, а стул качнулся под ней; ей показалось, что она стоит на бегущей дорожке.

– Ну хорошо, – сказала она, – что такое вообще газовое отравление?

– Воры напускают в квартиры и дома какой-нибудь вырубающий человека газ – либо через окна, либо через систему воздушного кондиционирования, а когда хозяева засыпают, эти негодяи обыскивают весь дом. Иногда они садятся на кухне и распивают бутылочку-другую хозяйского вина.

– То есть ты утверждаешь, что это самый распространенный тип отравления? – спросила Анника.

– Самая настоящая эпидемия. Наркотики появились здесь пять-шесть лет назад, а газовые нападения начались немного раньше.

– Почему у вас так распространен этот вид грабежа?

– Здесь много денег на руках, голубка. На кухнях под матрацами лежат толстые пачки купюр. Так обстоят дела везде в районе Пуэрто-Бануса. К тому же здесь очень силен криминальный элемент. Полно бедняков, которые сделают все что угодно за сущие копейки. Осенью они объединились с румынскими бандами, которые уже опустошили сотни вилл вдоль всего побережья от Гибралтара до Нерхи…

– Газетное телеграфное бюро сообщило, что в результате отравления газом погибла целая семья, – сказала Анника. – Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Когда? Сегодня ночью? Где?

– Не скажу точно, – ответила Анника. – Я знаю только, что умерли все, включая двух детей и собаку.



Рикард Мармен не ответил. Либо исчерпался лимит трафика, либо возникла неисправность связи.

– Он что-нибудь знает? – спросила Берит.

Анника покачала головой.

– Смерть наступила в результате отравления газом, ты говоришь? – снова зазвучал голос Рикарда. Все дело было в трафике. – Я могу тебе перезвонить?

Анника дала ему прямой номер и номер мобильного телефона.

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросила она, положив трубку.

Берит откусила кусок яблока, оставив намерение пить кофе.

– Преступные группировки испанского побережья или какая-то новая организация?

– Новая организация.

Берит надела очки и посмотрела на экран.

– Из этого может получиться нечто очень стоящее, – сказала она. – Для того чтобы этим заняться, мне придется отложить многое другое и потратить куда больше времени, чем мне бы хотелось.

– И что ты делаешь? Пишешь серию статей? Пашешь в саду? Хочешь получить удостоверение водолаза? Осваиваешь латиноамериканские танцы?

– Я пишу мелодии, – ответила Берит, не отрывая внимательного взгляда от монитора.

Анника удивленно воззрилась на коллегу:

– Мелодии? Что за мелодии? Ты сочиняешь поп-музыку?

– Да, шлягеры, помимо прочего. Однажды мы даже послали их на фестиваль мелодий.

Берит оторвала взгляд от экрана. Анника почувствовала, как у нее отвисает челюсть.

– Вот это да! Ты сидишь в «зеленой комнате»? Как это выглядело?

Берит подняла голову.

– Мелодии оцениваются не среди тысячи двухсот лучших. Совсем недавно я слышала одну потрясающую мелодию, сыгранную оркестром в Крамфорсе, в юго-восточном Онгерманланде. Кстати, ты читала протест, поданный Лилиан Бергквист в Верховный суд?

– Нет, еще не успела. Что она пишет?

– Ходатайство о пересмотре приговора…

– О, эта мелодия.

Берит сняла очки.

– Absolutely me, – сказала она. – Среди прочего, я творчески переработала старый текст: to be or not to be. Я работаю в этой газете уже тридцать два года, и если мне повезет, то продержусь здесь еще лет десять. Мне шестьдесят пять, и я иногда подумываю о пенсии. Я ценю возможность ясно судить о вещах и писать статьи, но какие поручения мне выполнять и на каких стульях сидеть, теперь выбираю сама. – Она окинула Аннику оценивающим взглядом. – Я кажусь тебе желчной или покорной?

Анника глубоко вздохнула:

– Нет. Я чувствую себя точно так же. Дело не в том, что мне скоро на пенсию, нет, но здесь происходит столько неожиданных перемещений, что я скоро начну страдать морской болезнью. Потом останется только to be or not to be.

Берит надела очки и снова повернулась к компьютеру.

– Что ты думаешь о шансах Филиппа Андерссона выйти на свободу?

– Ну уж, если государственный обвинитель требует пересмотра, значит, у нее есть для этого веские аргументы, – ответила Анника.

Она перешла на домашнюю страницу генеральной прокуратуры и выбрала нужный документ.

– Ты же видела его в Кумле несколько месяцев назад, – сказала она. – Ты веришь, что он невиновен?

Анника еще раз пробежала глазами письмо генерального прокурора. Она всегда испытывала неприятное чувство, когда читала что-то относящееся к тому убийству. Она в тот вечер находилась в полицейской машине, которая первой прибыла на место преступления, и видела его жертвы.

С тех пор она, копаясь в этом деле, часто сталкивалась с именем Филиппа Андерссона, когда старалась разобраться с убийством полицейской знаменитости Давида Линдхольма. Филипп был приличным преуспевающим финансистом, больше известным по душераздирающим фотографиям, чем по деятельности в «Дагенс индустри». Он прославился по всей Швеции как Сёдерский мясник. К тому же он был другом Давида Линдхольма.

– Убийцей оказалась помешанная сестра Филиппа, – сказала Анника.

Она закрыла домашнюю страницу генерального прокурора.

– Насколько близко ты знаешь Рикарда Мармена?

– Можно сказать, что я его знаю и не знаю, – ответила Берит. – Его знает мой деверь Харальд, с которым Торд имеет обыкновение путешествовать и ловить рыбу и который жил в конце семидесятых в своей квартире близ Фуэн-хиролы. Когда дети были еще маленькими, мы ездили туда на неделю каждое лето. Рикард из тех людей, которых постоянно толкают и они неизменно оказываются внизу. Кстати, я не вполне уверена, что Филипп Андерссон невиновен.

– Да, он очень неприятный тип, – согласилась Анника и вставила слова «шведы на южном берегу Испании» в поисковую строку Гугла. Поисковик выплюнул сайт www. costadelsol.nu[2]. Сайт загрузился, и Анника приступила к чтению. Она узнала, что на южном берегу Испании есть шведская радиостанция, которая круглосуточно транслирует рекламу. Там же издаются ежемесячный шведский журнал и шведская новостная газета. Там работают шведские риелторы, шведские рестораны и поставщики продовольствия, существуют шведские поля для гольфа. Там можно найти шведских стоматологов, ветеринаров, банкиров, строителей и организаторов телевизионных студий. Она читала форумы, в которых говорилось, что раньше было лучше; нашла она на сайте и календарь праздников, размещенный шведской церковью. Мэрами Марбельи часто были шведы или люди, женатые на шведках. Например, Анхела Муньос называла себя просто Титти.

– Господи, – сказала Анника, – похоже, Марбелья поистине такое же воплощение Швеции, как дождливое лето.

– Да, но там чаще бывает солнце, – возразила Берит.

– Сколько шведов там проживает?

– Около сорока тысяч, – ответила Берит.

Анника удивленно вскинула брови:

– Это больше, чем в Катринехольме.

– Но это только постоянные жители, – заметила Берит. – Там намного больше шведов, которые живут в Испании только часть года.

– И там, в этой шведской идиллии, убили целую семью.

– Райский уголок, – саркастически заметила Берит, подняла трубку и позвонила в генеральную прокуратуру.

Анника тем временем начала читать статью «Последние новости из Испании».

Испанская полиция провела грандиозную операцию по изъятию наркотиков в Ла-Кампане. Из хранилищ было изъято 700 килограммов кокаина. В преступлениях, связанных с торговлей наркотиками, подозревают троих руководителей запрещенной баскской партии ЭТА. Опасаются, что в этом году снова будет засуха. Выборы провалились в Сан-Педро, а Антонио Бандерас потерпел поражение в Марбелье.

Анника закрыла Гугл и перешла на страницу архива «Квельспрессен».

Многие шведские знаменитости имели дома или квартиры в Испании – деятели шоу-бизнеса, артисты, звезды спорта и финансовые акулы.

Она подняла трубку и позвонила в пункт международной связи. На этот раз удача ей улыбнулась. Она попросила дать ей телефонные номера ресторана «Ла-Гаррапата», «Шведского журнала», газеты «Сюдкюстен» и агентства недвижимости «Ваза». Все эти учреждения находились в провинции Малага.

Она обзвонила их.

Никто из шведов, ответивших по этим испанским телефонам, ничего не знал о смертях, связанных с отравлением газом, но все знали множество сочных историй о других отравлениях, вообще массу историй о местной промышленности, погоде, людях и уличном движении.

Анника узнала, что в провинции Малага живет более миллиона человек, из них полмиллиона в самой Малаге и еще пара сотен тысяч в Марбелье. Средняя зимняя температура восемнадцать градусов, а летняя – двадцать семь. В году там триста двадцать солнечных дней. Марбелья была основана римлянами в 1600 году до Рождества Христова и называлась вначале Салдуба. В 711 году город завоевали арабы и назвали его Марбила. В некоторых районах города до сих пор сохранились остатки римских сооружений.

– Мы скакали в звериных шкурах, когда тамошние жители пользовались водопроводом и воздушными кондиционерами, – сказала Анника, положив наконец трубку.

– Не пообедать ли нам? – спросила Берит.

Они обезопасили компьютеры, чтобы никто не смог отправить с них сообщений.

Анника рылась в сумке в поисках талонов на питание, когда зазвонил ее прямой телефон. Номер на дисплее состоял из одиннадцати цифр и начинался с тридцати четырех.

– Анника Бенгтзон? Это Рикард Мармен. Я тут разобрался с газовыми отравлениями. Знаешь, все сходится.

Видимо, он все-таки отвлекся от своих дел, ибо теперь в трубке не было слышно никаких посторонних шумов.

– Ага, – сказала Анника, уже отчаявшаяся найти талоны.

– У вас есть какая-нибудь информация о семье?

– О погибшей семье?

Она наконец обнаружила обтрепанный талон в ключнице.

– Вы там в курсе, что это семья Себастиана Сёдерстрёма?

Она едва не спросила кто, но, вместо этого, просто умолкла и затаила дыхание.

– Это профессиональный хоккеист? – спросила она и уронила талон на пол.

– Ну, он уже лет десять как закончил выступления за НХЛ. Он теперь живет здесь и владеет теннисным клубом. Насколько я знаю, погибла вся его семья, включая тещу.

– Себастиан Сёдерстрём мертв? – громко спросила Анника и замахала рукой, чтобы остановить Берит, которая уже шла в столовую. – Погибла шведская семья?

– У него была жена и двое маленьких детей.

– Что случилось с Себастианом Сёдерстрёмом? – спросил невесть откуда материализовавшийся Патрик и подошел к Аннике.

Анника повернулась к нему спиной и заткнула пальцем свободное ухо.

– Надежна ли эта информация? – спросила она.

– Абсолютно.

– Кто может ее подтвердить?

– Не имею ни малейшего понятия, дорогуша. Но теперь ты это знаешь.

Рикард Мармен отключился, не дождавшись ответа.

– Что там случилось? – еще раз нетерпеливо спросил Патрик.

Берит вернулась и поставила сумку на прежнее место.

– Набери «Себастиан Сёдерстрём» на сайте paginasblancas. es, – сказала Анника.

Берит ввела пароль, зашла на сайт и прочла: Лас-Эстрельяс-де-Марбелья, Новая Андалусия.

Номер был девятизначный и начинался с цифр 952.

– О чем идет речь, что произошло? – снова спросил Патрик, воздев руки к потолку, чтобы подчеркнуть свое возмущение и замешательство.

– Надо посмотреть одну вещь, – ответила Анника и набрала номер виллы в Лас-Эстрельяс-де-Марбелья. Через пять гудков ответил электронный женский голос. Анника положила трубку и набрала прямой номер пресс-центра министерства иностранных дел.

– Не возлагай на этот звонок слишком больших надежд, – предупредила Берит, заметившая, какой номер набрала Анника. – Они обычно узнают обо всем позже всех.

После цунами и Фукусимы министерство встряхнулось, и какое-то время служащие пресс-центра реагировали на обращения оперативно, однако постепенно все успокоилось, и жизнь там вошла в привычную сонную колею.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, я звоню из редакции газеты «Квельспрессен», – представилась Анника, когда в министерстве наконец сняли трубку. – Мне необходимо подтверждение гибели от газового отравления семьи в Лас-Эстрельяс-де-Марбелья в Южной Испании, а также подтверждение того, что эти люди были гражданами Швеции.

– У нас пока нет такой информации, – несколько в нос ответила дама на другом конце провода.

– Ты не будешь так любезна посмотреть, не поступила ли уже такая информация? – медоточиво осведомилась Анника и положила трубку.

– Мой испанский слишком беден, чтобы объясняться с испанской полицией, – призналась Берит.

– Мой еще беднее, – вздохнула Анника.

– Надо позвонить в Интерпол, – предложила Берит.

– Лучше в Европол, – возразила Анника, – они работают оперативнее.

– Да в чем дело, наконец?! – взревел окончательно вышедший из себя Патрик.

Анника обернулась и удивленно посмотрела на коллегу, то есть, пардон, начальника.

– У меня есть источник, который утверждает, что убитая газом семья на южном берегу Испании – это Себастиан Сёдерстрём, его жена, двое детей и теща.

Патрик развернулся на каблуках и сел, прижав к губам обе руки. Помолчав, он воскликнул:

– Это же спортсмен!

Анника сделала три шага, приблизилась к Патрику и обняла его за плечи.

– Успокойся, – сказала она, когда Патрик поднял голову и посмотрел Аннике в лицо. – Мне нужны подтверждения. Не надо пока тревожить спортсменов. Нельзя заставлять их писать свои руны, пока мы не будем на сто процентов уверены.

– Их надо обзвонить, – предложил Патрик.

– И что ты им скажешь? Что мы думаем, будто он убит? Даже если это правда, мы не знаем, оповещены ли его родственники.

– Ты же сама говоришь, что они все погибли.

Анника застонала.

– Может быть, у него есть братья, сестры и родители.

Она подошла к нему еще ближе, готовая вцепиться в кадык.

– Послушай моего совета, шеф. Умерь свой энтузиазм. Иначе ты так плюхнешься в канаву, что полетят брызги, а это случится, если ты будешь продолжать в том же духе.

От такого внушения Патрик побледнел.

– Однако шефом назначили не тебя, – сказал он и быстрым шагом направился в спортивную редакцию.

– Это дело надо взять под контроль, – сказала Берит и взялась за телефонную трубку.

После недолгих переговоров стало ясно, что испанская полиция подтверждает смерть пятерых жителей пригорода Марбельи, последовавшую, по некоторым данным, от отравления газом. Говорить о личностях и национальности умерших можно будет только завтра после обеда.

Они решили сделать паузу и поспешили в столовую.

– Спорт – не самая сильная моя сторона, – констатировала Берит, когда они с порциями гуляша уселись за стол у окна. – Кто этот человек?

Анника надкусила хрустящий сухарик и посмотрела в окно, на серые сумерки.

– Довольно долго выступал за профессиональные клубы НХЛ, – сказала она. – Сначала в «Анагейм Дакс», потом в «Колорадо Аваланш». Играл в защите. В начале девяностых несколько лет подряд выступал за шведскую сборную. Мне кажется, что он играл, когда «Тре крунур» брали золото на чемпионате мира девяносто первого года в Финляндии и девяносто второго года в Чехословакии…

Берит положила вилку на тарелку.

– Откуда ты все это знаешь?

Анника отхлебнула минеральной воды и с трудом ее проглотила.

– Это был кумир Свена, – ответила она, и Берит больше ни о чем не стала спрашивать.

– То есть это закатившаяся спортивная звезда, – сказала она и проследила за взглядом Анники, которая с тоской смотрела в черноту за окном.

По стеклам окна били крупные капли дождя.

– Подумай, он достиг величия, когда ему было двадцать четыре, – подала голос Анника. – Весь остаток жизни он вспоминал о том, что было тогда.

Они выпили кофе и вернулись в редакцию.

Патрик нетерпеливо расхаживал взад и вперед у стола Анники.

– У меня есть для тебя дело, – сказал он. – Завтра во второй половине дня Кикки Поп будет вести на радио программу по П1. Я хочу, чтобы ты позвонила Эрику Понти и спросила у него, что он думает по этому поводу.

Анника внимательно посмотрела на Патрика. Да, шеф начинает самоутверждаться. Она хотела было рассмеяться, но передумала.

– Хочешь поиграть со мной в перетягивание каната? – спросила она. – Я занимаюсь убийством в Марбелье, это главная тема. Есть масса шведов, которые здесь…

– Этим может заняться Берит, я хочу, чтобы мое задание выполнила ты.

– Ты говоришь мне, чтобы я позвонила Эрику Понти и попыталась заставить его лить грязь на коллегу, да еще и женщину? Которая к тому же молодая блондинка?

– Он и так уже прославился гадостями, которыми осыпал множество красоток.

Анника села за стол и неестественно выпрямила спину.

– Несомненно, Понти надутый индюк и самовлюбленный нарцисс, но он отнюдь не глуп, – сказала она. – Он однажды критиковал женщину, блондинку, но эта критика была обоснованной. Но вспомни, сколько дерьма ему пришлось после этого съесть. Неужели ты думаешь, что он снова на это пойдет?

Патрик смотрел куда-то поверх головы Анники.

– Ты позвонишь Эрику Понти, – повторил он.

Анника наклонилась вперед, взяла трубку и позвонила в «Экот».

Эрик Понти не пожелал давать никаких комментариев ни по поводу Кикки Поп, ни по поводу ее программы.

– Воистину, какая неожиданность, – едко заметила Анника, взяла с пола куртку и направилась к выходу.

– Куда ты пошла? – крикнул ей в спину Патрик.

– У меня встреча в два часа, – ответила она, обернувшись через плечо.

– С кем?

На этот раз Анника остановилась, обернулась и пристально взглянула в глаза Патрику.

– Есть одна вещь, она называется защищенный источник. Ты когда-нибудь об этом слышал?

– Нет источников, защищенных от твоего руководителя, – отчеканил он, и Анника увидела, как вспыхнули его уши.

– Их не существует для главного редактора, – поправила она его.

После этого она вышла из редакции, села в машину и протянула пропуск добряку Туре.


Дождь усилился, и Анника всю дорогу ехала с включенными дворниками. Было всего половина второго, но уже начинало темнеть. Сумерки незаметно окутывали мерзнувших пешеходов, грязные уличные фонари и большегрузные фуры с мерцающими фарами дальнего света.

Она ехала на запад, к Енчёпингу, мимо Риссне, Ринкебю и Тенсты. Миновала высотный дом, ратушу, опустевшие школы и покинутый футбольный стадион. Перед кольцевой железной дорогой Анника внезапно попала в затор. Она принялась всматриваться поверх стоявших впереди автомобилей, стараясь понять, не случилось ли какое-то происшествие, о котором надо было сообщить в газету. Но кажется, все было спокойно. Хотя, возможно, под машину попал пешеход или кто-то пытался перебежать путь перед идущим поездом. Такое случается нередко.

Скоро движение, однако, восстановилось. Машины снова покатились плавно и без остановок. Здания стали скромнее. Начались промышленные районы. Дорога теперь была проще. Глинистые брызги летели в ветровое стекло из-под колес ехавших впереди автомобилей. Дворники едва справлялись. Анника попыталась послушать радио, но передавали рекламный блок, и она выключила приемник.

Пейзаж за окнами становился все более унылым. Промышленные предприятия закончились, вдоль дороги теперь попадались только елки. Длинные ветви протягивались к машине, как к такому же грязному «вольво», в котором она в тот декабрьский день нашла Александра.

У Брунны она свернула вправо, к Ролигхетену. Дождь прекратился, и сразу наступила тишина. Анника плохо ориентировалась на дороге, но компенсировала этот недостаток детальными картами и цветными схемами, которые сама для себя рисовала. Сейчас надо было свернуть влево у Лерберги, потом направо, потом, через восемьсот метров, снова направо, проехать мимо Форнста. Дальше надо миновать военный учебный лагерь и повернуть направо.

Она ехала в Лейонгорден, в старый фамильный дом у Лейондальшён, где жила Юлия Линдхольм со своим вновь обретенным сыном.

Анника давно обещала их навестить, но медлила до сегодняшнего дня. Она не знала, чего ждать от этого визита. До этого они с Юлией встречались всего дважды, и оба раза при чрезвычайных обстоятельствах.

Первый раз они встретились на месте преступления, на Санкт-Паульсгатан в Сёдермальме. Тогда Юлию она видела вместе с ее коллегой Ниной Хофман, вместе с которой в тот вечер ехала в полицейской машине 1617. В вызове на первый взгляд не было ничего особенного – обычная квартирная ссора, и Анника вызвалась сопровождать полицейских, хотя те и приказали ей держаться сзади. Потом, когда дело приняло серьезный оборот и полицейские обнаружили трупы, Нина выгнала ее на улицу.

В другой раз Юлия была в положении подозреваемой в убийстве своего мужа, известного полицейского Давида Линдхольма, и сына Александра. Никого не интересовало, что она с самого начала говорила о своей невиновности, пыталась всех убедить, что не убивала мужа, что его застрелила другая женщина, которая похитила их сына.

Сына Юлии, Александра, Анника видела один раз, в ту ночь, когда столкнулась с ним в доме Ивонны Нордин недалеко от Гарпхюттана. Мальчик был похищен и находился у Ивонны в течение семи месяцев, прежде чем Анника его нашла.

Свет фар выхватил из сумрака красную стену. Она была у цели. Анника въехала в сад, поставила машину на ручной тормоз и оставила мотор работать на холостых оборотах.

Лейонгорден представлял собой приземистый и темный одноэтажный дом, стоявший на самом берегу озера Лейон-даль. На первый взгляд этот дом мог показаться детским садом или домом престарелых. Фонарь, висевший над крыльцом, освещал небольшую детскую площадку. Серая вода озера виднелась в глубине, за домом.

– Я хочу по-настоящему тебя поблагодарить, – сказала ей Юлия по телефону, и эти слова немного смутили Аннику.

Она пригладила волосы, выключила мотор и вышла из машины на гравий.

На крыльце Анника остановилась и некоторое время смотрела на озеро. Несколько берез отчаянно карабкались по крутому склону. Их ветви были такими же серыми, как озерная вода. В нескольких сотнях метров от берега виднелся покрытый редким лесом островок. Откуда-то издалека доносился шум моторной лодки.

Дверь открыла женщина в вязаной кофте и меховых тапочках и выглянула на улицу.

– Анника Бенгтзон? Привет, меня зовут Генриетта.

Они пожали друг другу руки.

– Юлия и Александр тебя ждут.

Она вошла в уютный дом. В комнате слегка пахло плесенью. Обстановка напоминала о семидесятых годах. Светлый линолеум, розовые ворсистые дорожки, пластиковые панели. Сквозь полуоткрытую дверь прихожей была видна ярко освещенная комната, напоминавшая гостиную. Там Анника заметила несколько коричневых пластиковых стульев и фанерный стол. Из зала доносился смех.

– Ну, должна сказать, что вести себя надо совершенно естественно, как обычно, – предупредила Генриетта, и Анника почувствовала нарастающую внутреннюю неловкость.

– Нам сюда…

Генриетта свернула налево и пошла по узкому коридору. Справа был ряд дверей, слева ряд окон, выходивших на автостоянку.

– Я сейчас вспоминаю свою единственную в жизни поездку на поезде, – сказала Анника. – Надеюсь, что все будет нормально.

Генриетта сделала вид, что не слышит этих слов. Она остановилась у одной из дверей и тихонько постучалась.

Анника заметила, что на дверях нет ни замков, ни номеров. Она читала о таких приютах для реабилитации, как об учреждениях, призванных обеспечить для пациентов «хороший уход и чувство безопасности».

Дверь открылась. На пол коридора упал треугольник желтого света.

Генриетта отступила назад.

– Это Александр. Он сегодня испек торт, – сказала она и впустила Аннику в комнату. – Скажи, если хочешь, чтобы я забрала его и немного с ним поиграла.

Последнюю фразу она произнесла в комнате.

Анника, оцепенев, застыла на пороге.

Комната оказалась намного больше, чем она себе представляла, и заканчивалась окном и отдельным выходом на террасу. Напротив входной двери стояли двуспальная кровать и детская кроватка, дальше, в глубине, – диван, телевизор и обеденный стол с четырьмя стульями.

За столом сидела Юлия Линдхольм в кофте со слишком длинными рукавами. Волосы были собраны в конский хвост. Мальчик стоял у стола спиной к двери. Руки его судорожно двигались, как будто он что-то лихорадочно дорисовывал.

Юлия вскочила со стула, бросилась к Аннике и крепко ее обняла.

– Как здорово, что ты приехала, – сказала она и еще теснее прижала Аннику к себе.

Анника, протянувшая было руку для пожатия, почувствовала себя полной дурой и неловко ответила на объятие. Дверь за ее спиной тихо закрылась.

– Да, это понятно, – сказала Анника. – Я приехала с тобой повидаться.

– Ко мне пока немногие могут приезжать, – сказала Юлия, разомкнула наконец объятия и села на диван. – Родители были у меня на Рождество, да Нина приезжала несколько раз. Но я сказала, чтобы мама Давида не приезжала, я не хочу ее видеть. Ты с ней встречалась?

– С мамой Давида? Нет.

Анника поставила сумку на пол рядом с диваном и туда же сбросила куртку с капюшоном. Потом она посмотрела на мальчика. Его нежный профиль угадывался за светлыми локонами. Он что-то рисовал большими мелками, рисовал старательно и целеустремленно, не поднимая головы. Анника осторожно приблизилась к мальчику и опустилась рядом на пол, стараясь заглянуть ему в глаза.

– Привет, Александр, – сказала она. – Меня зовут Анника. Что это ты рисуешь?

Мальчик еще плотнее сжал челюсти и стал еще сильнее нажимать мелом на бумагу, нанося на нее жирные черные линии.

– Бабушка такая странная, – сказала Юлия, – и будет только хуже, если мы встретимся, особенно здесь, в этом тепличном и искусственном месте. Мы встретимся с бабушкой, когда вернемся домой, правда, старина?

Мальчик не ответил. Весь рисунок был заполнен острыми черными углами. Анника присела на диван рядом с Юлией Линдхольм.

– Он пока мало говорит, – пояснила та. – Это не опасно, но пройдет только со временем.

– Он вообще что-нибудь говорит? – спросила Анника.

Улыбка исчезла с лица Юлии. Она молча покачала головой.

«Со мной он говорил, – вспомнила Анника, – говорил связными предложениями: Много ли на свете богов? Она глупая. Она очень глупая. Мне нравится зеленый цвет».

Юлия встала перед окном спиной к Аннике. В отражении от окна Анника видела, что Юлия внимательно рассматривает свои ногти. Потом она внезапно бросилась к телефону, висевшему на стене у двери на террасу.

– Генриетта, ты можешь ненадолго забрать Александра? Ну да, сейчас. Огромное спасибо.

В молчании Юлии было что-то электризующее. От этого молчания у Анники пересохло во рту и стало покалывать в пальцах. Она сжала руками колени и принялась рассматривать бабушкин изумрудный перстень. Прошла бесконечно долгая минута, прежде чем няня, или как там она называлась, вошла в комнату и взяла Александра за руку.

– Пойдем посмотрим один хороший фильм – ты и я? Фильм называется «Немо».

Генриетта повернулась к Аннике:

– Это фильм про маленького мальчика-рыбку. Он потерял папу, но потом его нашел.

– Да, – сказала Анника, – я знаю.

Молчание продолжало висеть в комнате и когда они с Юлией остались одни.

– Я работаю в «Квельспрессен», – заговорила Анника, просто для того, чтобы нарушить молчание. – Я хочу спросить: ты не против, если я напишу о тебе в газете? О тебе и Александре, о том, как вы здесь живете.

Юлия продолжала сосредоточенно рассматривать ноготь.

– Пока нет, – сказала она. – Может быть, позже. Да, позже. Я очень хочу все рассказать, но у меня пока путается в голове.

Анника молча ждала. Она, конечно, не рассчитывала, что Юлия сейчас расскажет все о времени после освобождения, но надеялась, что когда-нибудь это сделает. В СМИ полицейские истории всегда заканчиваются раскрытием преступления и наказанием преступника. О последствиях преступлений, о мучительном возвращении жертв к нормальной жизни не пишут практически никогда.

– Я так зла, – призналась Юлия тихо и почти удивленно. – Этот безумный мир меня проклял.

Она медленно подошла к столу и села на стул Александра. Она была такая маленькая, что почти исчезла в просторном свитере.

– Мне говорят, что и это тоже нормально. Все здесь чертовски нормально!

Она в отчаянии всплеснула руками.

– Вы находитесь здесь все время с тех пор, как тебя отпустили из-под стражи? – спросила Анника.

Юлия кивнула.

– Это было среди ночи, меня привели в дежурную комнату, в половине второго закончили все формальности и привезли сюда. Александр был уже здесь.

Она посмотрела в окно. На улице совсем стемнело.

– В тюрьме мне было плохо, – сказала она. – Но и здесь я сначала чувствовала себя не лучше. Александр не хотел меня признавать. Он все время от меня отворачивался или уходил к Генриетте.

– И это тоже считалось нормальным? – спросила Анника, и Юлия горько рассмеялась.

– Ты очень верно ухватила суть, – сказала она. – Они здесь все очень крепкие профессионалы. Так сказала Нина, а она хорошо к ним присмотрелась. Это временный семейный приют «Роллс-Ройс», говорит Нина, и жизнь в обществе, с соседями, не компенсирует нам все те несправедливости, жертвами которых мы стали…

За словами Юлии Анника слышала голос Нины Хофман. Лучшая подруга Юлии, полицейская, с которой она вместе училась и выезжала на патрулирование, стала для Анники источником сведений о Давиде Линдхольме. Анника и теперь явственно видела перед собой Нину – с ее туго стянутым конским хвостом, решительным взглядом и сильными руками.

Юлия снова встала.

– Ты не хочешь кофе? Кофе в термосе. Торт пек не Александр. Его испекла Генриетта, а Александр сидел рядом и разрисовывал доску.

Она взяла со стола высокую стопку рисунков и протянула их Аннике. Замысловатые черные штрихи заполняли почти каждый квадратный миллиметр листов.

– Это тоже нормально, – сказала она и положила рисунки на место.

– Может быть, немного кофе, – сказала Анника. – У нас в редакции кофе такой, что его просто невозможно пить. Некоторые поговаривают, что в титан наливают не воду, а кошачью мочу.

Юлия ткнула пальцем в термос, но кофе наливать не стала.

– Мы здесь уже почти три месяца, – продолжила она. – Мне говорят, что это ради Александра. Это он находится здесь на попечении. Мы в острой стадии, и нас обследуют и наблюдают. – Последнее слово Юлия произнесла резко, с нескрываемой злобой. – Мы останемся здесь еще два, а то и шесть месяцев. Дальше проживание вблизи лечебного учреждения. Главное – это восстановление отношений между ребенком и родителями. Меня будут обучать родительским обязанностям. После этого появится возможность вернуться домой.

Юлия закрыла лицо руками и разрыдалась.

Анника, налившая себе кофе из термоса, закрыла крышку и как можно тише поставила термос на стол.

– Понятно, что ты разозлена, – сказала она. – Да и Александр тоже. Я, конечно, не специалист по проблемам психики, но думаю, что они правы. Самое разумное – это предположить, что вы пока оба не в себе.

Юлия взяла со стола салфетку и высморкалась.

– Они говорят, что для маленького ребенка полгода – это целая жизнь. Алекс провел семь месяцев с этой сумасшедшей каргой, поэтому понятно, что он зол на весь свет. Он не получал ответов на свои вопросы обо мне и Давиде. Для него мы оба были мертвы. Мало того, врачи говорят, что он понимал, что его жизни тоже угрожает опасность. Его психика получила множество травм, то есть эта скотина его очень умело сломала.

– Как он теперь себя чувствует?

– Он стал подходить ко мне, но до сих пор не смотрит мне в глаза. Он плохо спит по ночам, часто просыпается и плачет. Мы опять стали пользоваться пеленками, хотя он перестал мочиться под себя в два года. А вот теперь снова начал.

– Но что вы делаете здесь целыми днями? – спросила Анника и отпила кофе. Кофе был отменно хорош.

– Со мной ведут беседы, и скоро я буду ходить на групповую психотерапию и общаться с другими мамами, а это окажет на меня сильное исцеляющее действие. Александр просто играет. Он копается в песочнице, рисует, играет в мяч. Когда нас отсюда выпишут, его будет наблюдать детский психиатр.

Юлия нервно рассмеялась.

– Но я что-то разболталась, – осеклась она. – Я хочу тебя поблагодарить, поблагодарить за все, что ты для нас сделала. Если бы не ты…

Анника с силой обхватила руками чашку.

– Не волнуйся, все в порядке. Я очень рада, что смогла принести пользу.

В комнате снова повисла тишина.

– Скажи, как ты провела Рождество? – спросила наконец Юлия.

Анника поставила чашку на блюдце.

Надо ли говорить Юлии правду? Рассказать, что день Рождества они провели с детьми в Старом городе среди передвижных картонных декораций, ели ветчину и смотрели «Калле Анку»? Рассказать, что потом она отвезла детей к папе – на Новый год и на День Вознесения, потому что там им будет лучше?

– Можно сказать, что хорошо. Правда, было очень много работы. Сейчас мы разрабатываем материал о групповом убийстве в Испании.

Юлия встала и повернулась спиной к Аннике.

– Солнечный Берег – это жуткое место, – сказала она, – а Эстепона – просто страшное.

Анника снова принялась рассматривать свои руки. Предмет для разговора она выбрала явно неудачный. Она знала, что тогда, в Испании, Юлия пережила самый худший период своей жизни с Давидом.

– Прости, – сказала Анника, – я не хотела…

– Мы прожили там полгода, – продолжала Юлия, – и Давида почти все это время не было дома, он постоянно находился в каких-то разъездах. Я была беременна, машины у меня не было, до ближайшего магазина – несколько километров. Я ходила туда и волокла домой сумки с едой, а на улице тридцатиградусная жара.

– Как же тебе было тяжело, – сочувственно произнесла Анника.

Юлия пожала плечами:

– Он все время работал под прикрытием. Однажды вообще исчез на две недели и все это время не давал о себе знать. Вся эта проклятая операция продолжалась несколько лет. Несколько лет!

Она повернулась лицом к Аннике:

– Я никогда не знала, чем он занимался – наркотиками, или отмыванием денег, или чем-то еще. Я никогда и ничего не должна была знать.

Она наклонилась к Аннике:

– И знаешь, что было самое худшее? Я всегда страшно боялась, что с ним что-нибудь случится, что-то ужасное и опасное. И ты видишь, что случилось?

Она визгливо рассмеялась.

– Он трахал меня в тот раз как сумасшедший, но явилась она и прострелила ему голову и яйца, меня заперли в тюрьму, а Александра.

Она почти вплотную приблизила свое лицо к лицу Анники.

– Они говорят, что это на всю жизнь отпечатается в его психике. И никто даже не пытался мне поверить.

Она ударила по столу ладонями с такой силой, что подпрыгнули чашки.

– Мне никто не поверил!

Анника поняла, что время посещения истекло.

Она отодвинула чашку и встала.

Юлия упала на стул и уставила пустой взгляд прямо перед собой.

– И как нарочно, это была Ивонна Нордин, именно она – из всех людей.

Анника остановилась.

– И что? Ты ее знала?

Юлия покачала головой:

– На самом деле я никогда с ней не встречалась, как и с Филиппом Андерссоном.

Анника подошла к двери и подняла с пола куртку.

– Что касается Филиппа Андерссона, – сказала она, – генеральный прокурор потребовала пересмотра приговора по его делу.

Юлия подняла голову.

– Нина будет очень рада, – бесцветным тоном произнесла она.

Анника удивленно застыла на месте с курткой в руках.

– Нина Хофман? Почему она должна быть рада?

Юлия почесала левую руку.

– Понятно почему. Потому что это ее брат.


Анника схватилась за мобильный телефон, едва успев открыть дверцу машины и сесть за руль. Достав телефон, она по памяти набрала номер Нины Хофман.

Почему Нина не сказала, что она сестра Филиппа Андерссона и Ивонны Нордин?

В трубке свистело и жужжало, и прошла добрая минута, прежде чем было установлено соединение. Анника внимательно рассматривала темные окна приюта, пока шли гудки.

Сколько раз они с Ниной обсуждали убийство в Сёдере? Сколько раз поднимали вопрос о том, виновен Филипп Андерссон или невиновен? Был ли Филипп связан с криминальным миром или с Давидом Линдхольмом? После того как побывала в тюрьме у Филиппа Андерссона, она сразу же, по пути домой, заехала к Нине и рассказала ей об этом визите…

В трубке раздались частые гудки, как будто на противоположном конце нажали отбой.

Неужели во всех этих разговорах у Нины был какой-то свой, скрытый интерес, неужели она все время лгала и разговаривала с Анникой только для того, чтобы выпытывать у нее нужные сведения и направлять то, что она писала?

Анника еще раз набрала номер. В коридорах и комнатах приюта стали зажигать свет. Появилась Генриетта с Александром. Мальчик был настолько мал, что Анника не сразу его заметила. Локоны на его светлой головке подпрыгивали при каждом шаге.

В трубке что-то щелкнуло, и заработал автоответчик компании «Телия». Анника торопливо отключилась, словно должна была сделать что-то абсолютно ей ненужное.

Она положилась на Нину, но та ее обманула.

Анника попросила Нину достать паспортную фотографию Ивонны, и Нина ни словом не обмолвилась о том, что они сестры.

Анника сделала третью попытку. Снова автоответчик. Она откашлялась.

– Привет, это Анника Бенгтзон, – сказала она. – С Новым годом. Ты не перезвонишь мне, когда получишь это сообщение? Пока.

После этого Анника позвонила на коммутатор полиции, и ее соединили с участком на Торкель-Кнутсгатан. Ответил человек, представившийся Сисулу:

– Нина Хофман в отпуске. Она выйдет на дежурство в воскресенье.

Анника поблагодарила и положила телефон на пассажирское сиденье, включила двигатель, выехала на дорогу и, набрав скорость, поехала в редакцию. Поднявшись на холм возле Кальхелля, она вдруг поняла, что ей, собственно говоря, некуда спешить.

Возвращаться и выслушивать глупости Патрика не хотелось, не тянуло ее и в неуютную квартиру на Агнегатан.

Зазвонил ее мобильный телефон. Увидев на дисплее номер своего бывшего супруга, Анника испытала странное возбуждение.

– Привет, это Томас.

Она глубоко вдохнула, ощутив в груди радостное волнение.

– Привет, – ответила она, пожалуй, слишком звонко.

– Что делаешь? Ты на улице, в машине?

Она тихо засмеялась, чувствуя, как ее охватывает приятное тепло.

– Да, ездила по рабочим делам, но теперь уже возвращаюсь домой. Это легче.

– Знаешь, мы тут сидим и строим планы на Пасху, и нам хочется знать, как у тебя складывается неделя после семнадцатого?

Радость была так сильна, что Анника ощущала ее почти физически.

– Ты стал говорить о себе во множественном числе, как августейшая особа? – спросила она, постаравшись придать голосу шутливые интонации.

Но шутка не сработала.

– Знаешь, Пасха в этом году поздняя, двадцать первого апреля, а потом у меня будет очень напряженная неделя. Мне надо будет уехать на конференцию, а это моя неделя. Как ты смотришь на то, чтобы поменяться…

– Пока не могу ничего сказать, – ответила Анника. – Я получила повышение на работе, а это значит, что будут какие-то изменения.

Он помолчал.

– Ты не могла прежде посоветоваться со мной? – спросил он после недолгой паузы.

Гнев вскипел мгновенно, но Анника сумела сдержаться.

– Это не отразится на том, сколько времени я смогу проводить с детьми, поэтому советоваться с тобой не было никакой необходимости.

– Хорошо, – кисло произнес Томас. – С тобой хочет поговорить София.

Он передал трубку своей новой сожительнице, даже не попрощавшись.

– Привет, Анника, это София.

– Привет, – ответила Анника.

– Знаешь, мы обсудили мою сеть, да, мою частную сеть, это чисто женское сообщество; так вот, у нас к тебе небольшое предложение.

Анника сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться и взять себя в руки.

– Ты работаешь с литературным письменным языком, и я хочу спросить: ты не хочешь войти в наш читательский кружок?

Читательский кружок?!

– Э-э-э… – протянула Анника и затормозила перед светофором на перекрестке в Риссне.

– Эту неделю мы читаем чудесную книгу Мари Херманссон «Сын короля грибов». Ты ее не читала? В этой книге речь идет о самых главных вещах, о том, как важно найти свое место в круге бытия. Сын растет в лесу, но дома слышит шум моря. Это очень сильная и красивая история. Тебе нравится Мари Херманссон?

Анника читала «Устричный пляж» и начала книгу о человеке под лестницей, но не смогла ее закончить.

– Не знаю, право, – ответила она. – Я не очень хорошо к ней отношусь, к тому же у меня теперь новая работа в газете, так что мне будет затруднительно.

– У тебя новая работа? – спросила София. – Но как это повлияет на недели с детьми?

Такой гадости со стороны Софии Анника выдержать не смогла.

– Слушай, – сказала она, – тебе не кажется, что эти вопросы я могу обсудить с отцом моих детей? Но я не собираюсь дискутировать с тобой по поводу моей профессиональной жизни. Я выразилась достаточно ясно?

Эта гребаная София Гренборг слегка сбавила обороты.

– Почему ты такая агрессивная? Я очень хорошо отношусь к твоим детям.

Анника желчно и злобно рассмеялась.

– Какая же ты лицемерка, – сказала она, – и всегда прикрываешься высокими словами. Если бы ты хорошо относилась к моим детям, не стала бы рушить мою семью, ты.

Она хотела сказать «грязная проститутка», но это слово было не вполне адекватным.

– У меня нет времени ни на тебя, ни на твой книжный кружок, – произнесла она спокойно и отчетливо. – Я никогда не стану твоей подругой, так что оставь эти штучки, понятно?

Она нажала отбой, не дожидаясь ответа.

Впервые ей не было стыдно за то, что она изрезала на куски неприлично дорогой бюстгальтер Софии на бензоколонке в Кунгсёре.

Ей не было стыдно за то, что она присылала в газету сообщения с фальшивого адреса deep-throat-rosenbad и следила за тем, чтобы предложения Томаса в министерстве юстиции складывали под сукно, даже если они были лучше, чем другие. Томас непосредственно провел упорядочение законодательства о международной экономической преступности, но имел неосторожность забыть обсудить свои предложения с Анникой.

Движение было редким, что было удивительно для часа пик, но это был рабочий день между двумя праздниками, так что многие просто сидят дома или уезжают в отпуск, как, например, Нина Хофман.

Она заскочила в редакцию, чтобы забрать компьютер и ехать домой.

– Слушай, – крикнул Патрик, как только увидел Аннику, – завтра рано утром ты летишь в Малагу!

Анника, уже начавшая запихивать компьютер и бумаги в сумку, поставила ее на пол и выпрямилась.

– О чем это ты? – спросила она.

– Для тебя заказан билет на самолет, вылетающий завтра в 6.30 утра, – сказал Патрик.

Анника всплеснула руками.

– Господи, – воскликнула она, – я никак не могу лететь. Я только что переехала, я не собралась…

– У тебя не так уж много вещей, – подколол Патрик. – Ведь твой дом сгорел, не так ли? Клоббе из отдела спорта проводит отпуск в Марбелье. Он, конечно, не золотое перо, но будет разбираться в ситуации до завтра. Когда приедешь, возьмешь у него материал. Потом сосредоточишься на личностях жертв и начнешь выяснять, какое отношение ко всему этому имел Себастиан Сёдерстрём. Ты пробудешь там всю неделю.

Анника тупо уставилась на свою сумку. Самоуверенная ложь Эрика Понти о том, как он ценит Кикки Поп и ничего не имеет против громогласной болтовни на П1, все еще звучала у нее в ушах.

Но она выдержит схему, выдержит.

– Где билеты на самолет? – спросила Анника. – Или у меня будет только номер заказа? Где я буду жить? Будет ли у меня переводчик? Налажен ли контакт с местной полицией? Кто будет фотографировать?

Патрик посмотрел на нее пустым взглядом, а потом выпятил грудь.

– Все это ты решишь на месте. В Испании есть фотографы-фрилансеры. Кроме того, займись расследованием кокаиновых дел. Теперь, после того, как меня повысили, тебе придется писать серию статей о наркотиках и отмывании денег, которую должен был писать я…

Он повернулся на каблуках и скрылся в редакции развлечений.

Анника повернулась к Берит.

– Отлично! – воскликнула она. – Он думает, что быть шефом отдела – это значит бегать по редакции и раздавать указания.

– Номер заказа твоего билета до Малаги находится в электронной почте, – произнесла Берит, не поднимая головы от компьютера. – В Андалусии есть пара скандинавских полицейских, их имена и номера телефонов ты тоже найдешь в электронной почте. Сначала позвони им, а они помогут тебе найти переводчика. Возьми собственный фотоаппарат, так будет проще. Я дам тебе свою полуавтоматическую камеру – просто наводишь видоискатель и снимаешь. Позвони, когда что-нибудь узнаешь.

Она ткнула пальцем в лежавший на столе аппарат в чехле и взглянула на Аннику поверх очков.

– Лети осторожно, – сказала она, – удачи.


Хлопок двери эхом отдался в квартире, когда Анника вошла в прихожую. Несколько минут она привычно постояла в темноте, прислушиваясь к уличным шумам и чувствуя сквозняк, которым тянуло с лестничной клетки.

Это была самая мрачная и темная из квартир, в каких ей приходилось жить раньше. Расположена она была высоко – на пятом этаже. Кроны деревьев заслоняли свет стоявших вдоль Агнегатан уличных фонарей. Из окна ее спальни было видно только беззвездное небо.

Из прихожей она всмотрелась в общую комнату, за которой угадывалась комната Эллен. Кухня была расположена слева от прихожей – это была современная мода, к которой Анника испытывала инстинктивную антипатию.

Она включила свет, сняла куртку и бросила ее на пол. Она быстро прошла мимо кухни, стараясь не смотреть на картонные коробки с нераспакованной домашней утварью.

Войдя в свою комнату, Анника заползла на кровать и села, прислонившись к спинке. Собственно, не было ничего ужасного в этом жилье, и вообще в принципе все было хорошо. Комнат всего три, но площадь довольно большая – сто сорок квадратных метров, с внутренним холлом, который можно было использовать как общую комнату, что позволило устроить для всех троих отдельные спальни.

Ключи она получила вместе с известием о предоставлении ей жилья в Старом городе накануне Нового года. В канун праздника взяла напрокат машину и поехала купить кое-какое барахло – много чего не хватало после пожара.

Она подняла голову и посмотрела на ровный потолок. Должно быть, когда-то он был украшен богатой лепниной, но в последний раз дом ремонтировали в конце тридцатых годов, и с тех пор все украшения просто осыпались.

Этот дом был в долевой собственности, и каждый проживающий имел право на свою часть недвижимости. Эта квартира принадлежала Государственному агентству недвижимости.

Каким образом К. сумел добыть для нее эту квартиру, она не знала, как не знала и того, сколько времени сможет в ней жить.

Анника включила бра над кроватью и подложила под спину подушки, подняла голову и посмотрела сквозь окно на небо.

Одновременно она представила себе спальню на вилле на Винтервиксвеген, вспомнила, как уютно и хорошо она там себя чувствовала. Однако стоило закрыть глаза, как она сразу видела другое – огонь, дым, панику.

Томаса тогда не было дома. Как раз в тот день он оставил семью и ушел к Софии Гренборг, и Аннике пришлось самой спасать детей. Калле и Эллен она спустила на простынях со второго этажа дома из окна спальни, а потом сама спрыгнула вниз на стоявший на террасе стол.

Она же и нашла подозреваемую в поджоге.

Через несколько месяцев расследования удалось обнаружить отпечатки пальцев на осколках бутылок с коктейлем Молотова, и эти отпечатки позволили арестовать поджигательницу – американскую профессиональную убийцу по кличке Кошечка.

Это задержание не принесло Аннике никакой пользы.

Кошечке не было предъявлено официальное обвинение в поджоге.

Вместо ареста и привлечения к ответственности комиссар К. устно договорился об обмене: ФБР получило свою Кошечку, а американцы выдали в Швецию шведского гражданина, отбывавшего срок в тюрьме Нью-Джерси.

– Ты продал мой дом, дом моих детей для того, чтобы доставить удовольствие ФБР и возвратить домой убийцу полицейского, – сказала она тогда комиссару К.

Он в ответ пошутил, что зато теперь она может начать с чистого листа, заново устроить свою жизнь. И вот она начала новую жизнь на Агнегатан, дом номер 28, в том же районе, где жила, когда приехала на стажировку в «Квельспрессен» десять лет тому назад. В холле не было окон, иначе она могла бы видеть садовый дом, в котором когда-то все начиналось, до детей, до Томаса. Дом, в котором жил еще Свен…

Где-то в квартире зазвонил телефон – не мобильный, а стационарный. Анника вскочила, не сразу сообразив, где находится аппарат.

После четвертого звонка она обнаружила телефон в комнате Калле.

– Анника Бенгтзон? Это Джимми Халениус.

Статс-секретарь министерства юстиции, самый доверенный человек министра.

Шеф Томаса.

Она звучно откашлялась.

– Томас переехал, я уже говорила тебе это.

– Мне нужен не он, а ты.

Анника приложила трубку к другому уху.

– О, вот как?

– От Бритты я слышал, что ты хочешь получить комментарии относительно выдачи американским властям гражданки Соединенных Штатов в конце прошлого года. Как тебе известно, министр не может давать комментарии по запросам частных лиц, но если ты не против, то я могу уладить дело менее формальным порядком.

– Через Бритту? – спросила она.

– Я буду на Эстерлонггатан в девятнадцать часов. Если тебе интересно, то приезжай туда.

– Я смогу в случае необходимости сослаться на тебя? – спросила она.

– Конечно нет, – ответил он. – Но я могу пригласить тебя на обед.

– Днем я не ем с политиками, – съязвила Анника.

– Это твое дело. Спасибо и до свидания, – сказал он и положил трубку.

Она тоже положила трубку и осталась стоять около телефона. В комнате Калле пока не было освещения, и Анника стояла в темноте у окна, глядя на голые ветви деревьев внизу, на уровне третьего этажа.

Собственно, ей пора собираться.

Она взглянула на часы. Вообще-то собираться не обязательно вечером. Она не верила, что кто-то из министерства станет ее слушать. Но, может быть, стоит пойти и послушать, что они скажут ей? Кроме того, она была знакома с Халениусом. Он был у них на вилле за несколько дней до пожара.

Она оглядела лежавший в квартире хлам.

Конкуренция остра как бритва. Выбор невелик – либо ужин в дорогом ресторане, либо целый вечер наедине с железной дорогой Калле.


«Ернет» был одним из тех ресторанов Старого города, мимо которого Анника проходила великое множество раз, заглядывая в его окна, как в аквариум, где жили люди, красивое бытие которых было совсем другим, чем условия ее существования. Там было всегда тепло, там горел яркий свет и сверкали столовые приборы; там в бокалах плескалось дорогое вино, там весело и беззаботно смеялись. На улице, по которой Анника ходила мимо ресторана, всегда было холодно и дул резкий порывистый ветер.

Простенькая маленькая вывеска с названием ресторана, написанным будто от руки, скрипела и скрежетала на ветру. Анника толкнула одну из створок серо-зеленой двери и попала в тамбур. Сразу за тамбуром находился гардероб, в котором хозяйничал коренастый и дружелюбный гардеробщик. Он помог ей снять куртку и при этом не дал номерок и не стал требовать пятнадцать крон на чай.

На часах было десять минут восьмого. Она не хотела опаздывать, но и не желала прийти слишком рано, чтобы потом сидеть здесь в одиночестве, ожидая, когда соберутся гости.

Обеденный зал был очень маленький – не больше десятка столиков.

Джимми Халениус сидел в углу, погрузившись в чтение какой-то вечерней газеты. На столе перед ним стояла кружка пива.

Это была не «Квельспрессен», а какое-то конкурирующее издание.

– Привет, – сказала она. – Ты читаешь не ту газету.

Он поднял голову. Его каштаноые волосы торчали в разные стороны, словно он взял привычку расчесывать их в бессознательном состоянии.

Он встал и протянул Аннике руку.

– Девочка, – сказал он, – садись. Те газеты я уже читал. Даже заучивал наизусть. Не хочешь ли что-нибудь выпить?

– Минеральной воды, – сказала она и повесила сумку на набалдашник спинки стула.

– Советую начать с колы, старушка. Это я тебе говорю.

Она села.

– Не хочешь слушаться папу?

Он скрестил руки на груди, слегка вздернул плечи и улыбнулся.

– В отличие от твоих уловок, мое предложение будет честным и откровенным, – сказал он. – Все останется между нами.

Анника взяла со стола салфетку и украдкой взглянула в глаза статс-секретаря, оценила его обаяние и манеру одеваться.

В его облике было что-то властное. Да, он уверен в себе, но не только из-за своего высокого положения. Под изрядно помятым пиджаком была надета синяя рубашка в полоску. Джимми был без галстука и в джинсах.

– Я узнала, что выдача американцам Кошечки была обусловлена несколько иными причинами, чем мы думали, – сказала она, глядя ему в глаза. – Почему вы окутали это дело такой непроницаемой тайной?

Джимми Халениус сложил газету и сунул ее в стоявший на полу поношенный портфель.

– Я должен получить гарантии, что все это останется строго между нами.

Анника промолчала.

– Я могу поделиться с тобой частью информации, – продолжил он, – при условии что ты не станешь это публиковать.

– Почему я имею право тебя слушать, но не имею права писать? – спросила Анника.

Он снова улыбнулся и пожал плечами.

– Здесь есть неплохие блюда, – заметил он.

Анника взглянула на часы.

Халениус откинулся на спинку стула.

– Именно Кошечка совершила убийство на Нобелевском банкете год с лишним назад, – сказала Анника.

– Да, это так, – согласился Халениус.

– Она убила молодого ученого в Каролинском институте.

– Предположительно.

– Она подожгла мой дом, бросив бутылки с зажигательной смесью в спальню моих детей.

– Мы исходим из того, что так оно и было.

Анника провела рукой по лбу.

– Мне это совершенно непонятно, – продолжила Анника. – Я не могу понять, почему вы отступаете от закона ради самой гнусной преступницы, когда-либо попадавшей в руки шведской полиции?

– Разумеется, речь шла о том, что мы получим от американцев взамен, – ответил статс-секретарь.

– Ты это собирался здесь мне сказать?

Он рассмеялся.

– Что ты будешь есть? – спросил он. – Знаешь, люди понимают только то, с чем имеют дело, во всяком случае большинство.

Анника взяла со стола меню.

– Значит, речь идет не только об обмене Кошечки на заурядного убийцу полицейского из Нью-Джерси, – сказала Анника.

Многие блюда, перечисленные в меню, были Аннике хорошо известны, например жаркое с укропным соусом и картофельным пюре. Но она не смогла понять, что такое кремо-лато кон конфрикаре потата.

Джимми Халениус заказал тушеное сердце с черными грибами и сыр на закуску, а на горячее – антрекот на гриле (250 г) с протертым луком, жареной петрушкой и крокетами из сыра.

Анника выбрала сиговую икру и оленину в горшочке.

– Ты любишь вестерботтенский сыр, – одобрительно сказала она, когда официант отправился за южноафриканским ширазом.

– А ты предпочитаешь норботтенские блюда – сиг и оленину?

– Да, хотя сама я из Сёрмлана. – Она отпила воду из стакана.

– Я знаю, – сказал он.

Анниика уже открыла рот, чтобы спросить, откуда он это знает, но вспомнила их первую встречу на вилле в Юрсхольме.

«У тебя был старый «вольво», так? – спросил он тогда. – Сто сорок четвертый, темно-синий, весь побитый ржавчиной?»

Анника вспомнила, как она тогда покраснела.

Она поставила стакан на стол.

– Откуда ты узнал тогда, что я продала машину Свена? – спросила она.

– Потому что ее тогда купил мой двоюродный брат, – ответил Джимми Халениус и отхлебнул пиво.

Она пристально посмотрела на статс-секретаря.

– Роланд Ларссон – твой двоюродный брат?

– Так точно. В детстве мы были большими друзьями.

– А я училась с ним в одном классе в заводской школе в Хэллефорснесе!

Джимми Халениус от души рассмеялся.

– И все эти годы он был безнадежно в тебя влюблен.

Анника тоже засмеялась.

– Да, со мной он потерпел полное фиаско. Это был почти грех с моей стороны.

– Лето мы проводили у бабушки в Вингокере. Там мы вечерами часто забирались на чердак сарая, и Ролле все время говорил о тебе. У него была газетная вырезка с фотографией, на которой ты была изображена в группе школьников. Он все время носил это фото в бумажнике.

Пришел старший официант с закусками, разлил по бокалам вино. Они принялись молча и жадно есть.

Анника отодвинула в сторону пустую тарелку и снова пристально посмотрела на сидевшего напротив мужчину.

– Собственно, сколько тебе лет?

– Я на два года старше Роланда, – ответил он.

– А он старше меня на год, он пропустил один класс.

– Образование никогда не было приоритетом в семействе Халениус. Я был первым из них, поступившим в университет.

– Так ты, значит, тоже из Сёрмлана?

Он выпил вина и покачал головой.

– Я из Эстерётлана, из Норчепинга. Рос на третьем этаже маленького дома на Химмельсталундсвеген.

– Так, значит, ты из социалистов? Мама состояла в общинном совете, а папа – ремесленник.

– Вот и нет. Мой папаша был коммунистом. Я сначала входил в организацию «Красная молодежь», но у социалистов праздники были лучше. Там было больше красивых девушек. Я увел с собой и Ролле. Он до сих пор сидит в муниципальном совете во Флене.

Анника мысленно представила себе Роланда Ларссона, его немного приземистую, коренастую фигуру, длинные руки. Факт, они чем-то похожи. Она не знала, что Роланд был муниципальным политиком.

– Что Роланд делает теперь, чем он вообще занимается?

– Он работает в стекольной компании во Флене, но это летом, а в остальное время сидит в совете и ставит печати.

– Он до сих пор живет в Хэллефорснесе?

– Нет, осенью он переехал в Меллёсу, к одной разведенке с тремя детьми, она живет сразу за магазином, ну ты, наверное, знаешь, это на дороге в Харпсунд…

– Это, случайно, не Сильвия Хагторн?

– Да, это она! Ты ее знаешь?

– Она училась на класс старше нас. Так у нее трое детей? Интересно, от кого?

Старший официант унес пустые тарелки, принес горячее и долил вина в бокал Джимми Халениуса.

– Ты женат? – спросила Анника и взглянула на его левый безымянный палец.

– Разведен, – ответил он и набросился на свое мясо.

– Есть дети? – спросила Анника, отведав оленину.

– Двое, – ответил он, подняв глаза. – Двойняшки. Мальчик и девочка. Им уже по шесть лет.

– Ты забираешь их через неделю?

– С тех пор, как им исполнилось полтора года.

– И как тебе нравится такое положение?

Он отпил еще вина.

– Ну как? – ответил вопросом на вопрос. – А как тебе нравится такое положение?

Он посмотрел на Аннику и принялся жевать дальше.

Она слегка пригубила из бокала. Ей не нравились красные вина, а это было тяжелым, тягучим и густым, как глина.

– Я думаю, что это страшно – быть разведенным, – сказала она и посмотрела ему в глаза. – Я очень скучаю по детям, мне кажется, что я не живу, когда они не со мной. К тому же я просто не выношу новую… сожительницу Томаса.

Она едва удержалась от более хлесткого определения.

– Почему?

Было видно, что разговор забавляет Халениуса.

– Потому что она целиком состоит из штампов. Я вообще не понимаю, что Томас в ней нашел.

– Значит, ты думаешь, что она разбила твою семью?

Анника изо всех сил сжала рукой вилку.

– Конечно, разбила. До нее так и не дошло, что дети должны быть все время со мной.

Джимми Халениус посмотрел в свою тарелку.

– Ты сама в это веришь? – спросил он, не глядя на Аннику. – Не вы ли с Томасом сами, своими руками, разбили свою семью?

Анника была так поражена его словами, что уронила вилку.

– Что ты можешь об этом знать? – спросила она и сама удивилась искусственности своего тона.

Он поднял глаза и рассмеялся.

– Нет, я ничего о вас не знаю, но зато я знаю, какие ошибки совершил я. Жить со мной было сущим мучением. Я не общался с женой. Я был готов начать мировую войну из-за пустяка, но не решал по-настоящему важные дела. Я всегда считал, что жена должна без слов понимать, что я хочу. Я мог начать пять предложений кряду со слова «я». Ты понимаешь, насколько я был эгоцентричен?

Анника посмотрела на него и горько рассмеялась.

– Ты описал почти что меня саму, – удивленно сказала она. – Я тоже была несносной женой.

Произнося эти слова, она была убеждена в их истинности.

– Я не разговаривала с ним о его душевном состоянии, хотя понимала, что он мне изменяет. Я просто ему мстила, я мстила много месяцев, вместо того чтобы сказать за что. Он, естественно, ничего не понимал.

Официант спросил, не хотят ли они что-нибудь еще, и Джимми посмотрел на часы.

– Может быть, зайдем еще куда-нибудь и выпьем? – спросил он.

Анника вдруг вспомнила, что в половине седьмого утра у нее самолет в Малагу.

– Черт! – воскликнула она и тоже посмотрела на часы. – Я же еще не собралась.

– Ты куда-то едешь?

– Я должна быть в Арланде в половине пятого утра.

– Можно подумать, что ты не имеешь ни малейшего представления, что тебе надо взять с собой, – безмятежно заметил Халениус.

– Да, спасибо тебе за ужин, – сказала она и потянулась за сумкой.

Статс-секретарь посмотрел счет и заплатил, попросил официанта вызвать такси и помог Аннике надеть куртку.

На улице шел снег. Снежинки носились в воздухе и, словно иголки, кололи ей лицо. Вывеска над дверью дребезжала на ветру. По середине улицы прошла толпа молодых людей в английских ветровках, размахивавших винными бутылками и мобильными телефонами. Анника отвернулась.

Со стороны Эстерлонггатан появилось такси, и Халениус спустился с крыльца, придержав дверь.

Он был не очень высок, но все же выше Анники сантиметров на десять.

– Куда летишь? – спросил он.

– В Малагу, – ответила она, увидев приближавшуюся машину.

– А, в Испанию, – сказал он. – Entonces, vamos a salutary como los españoles![3]

С этими словами он обнял ее, притянул к себе и нежно поцеловал сначала в левую щеку, а потом в правую.

– Испанцы целуются два раза, – сказал он. – Вспомни об этом, когда будешь в Малаге.

Он отпустил ее и улыбнулся, но взгляд у него был напряженным.

Такси остановилось возле них.

– Я тебе позвоню, – сказал он и открыл заднюю дверцу такси.

Анника уселась в салон. Халениус закрыл дверцу, подняв воротник, пошел по улице и вскоре скрылся за углом.

– Куда поедем? – спросил шофер.

Анника вдруг поняла, что намного важнее знать, куда едешь, чем что-то знать о какой-то Кошечке.

Вторник. 4 января

Свет был таким нестерпимо ярким, что Анника невольно зажмурилась. Она на несколько секунд остановилась на трапе, прежде чем снова смогла открыть глаза и спуститься на взлетную полосу, чтобы идти к зданию аэропорта.

Колени и спина затекли и болели. Лоукостеры не шутили, когда начали работать под девизом: «Вы платите только за полет». Рейсовые городские автобусы в Стокгольме были просто райским местом по сравнению с бочками с сельдью, прилетавшими в Малагу.

Было тепло, не ниже двадцати градусов. В воздухе над бетонными плитами висел запах авиационного топлива и жженой резины. Она нырнула в автобус, собравший всех пассажиров рейса, и тут же поняла, что сделала ошибку, оставшись в куртке. Беспомощно, словно опрокинутый на спину жук, попыталась снять ее, но безуспешно. Пришлось, потея, трястись до самого входа в аэропорт.

Было такое впечатление, что все летное поле – одна громадная стройплощадка.

Грохот бетономешалок и экскаваторов доносился и в отделение выдачи багажа, где по транспортеру нескончаемой рекой ползли – со скрежетом и скрипом – чемоданы, спортивное снаряжение и бог весть что еще.

– Ты не знаешь, где тут можно взять напрокат автомобиль? – спросила Анника у пожилого человека с большим животом и с еще большей сумкой для гольфа.

Он в ответ указал в сторону таможни и направо.

Анника сбросила наконец куртку, положила ее в дорожную сумку и влилась в поток выходящих из аэропорта пассажиров.

Этажом ниже отделения выдачи багажа Анника обнаружила большой зал проката автомобилей и нерешительно пошла вдоль рядов стоек. Все как обычно – «херцы» и «авис», за другими, более дешевыми моделями выстроились огромные очереди местных жителей.

В конце концов Анника прошла все ряды и остановилась в конце зала.

В углу она нашла обшарпанную стойку, за которой дремала усталая девушка. На бирке было написано: «Хелли Холлис». Какого черта, подумала Анника и взяла «форд-эскорт».

Потребовалась четверть часа, чтобы найти машину в гигантском гараже. Дорожную сумку Анника бросила в багажник, а пакет, блокнот с записями, мобильный телефон, фотоаппарат, новейший путеводитель, купленный в Арланде, положила на переднее пассажирское сиденье.

Потом она уселась за руль и включила мобильный телефон.

Никудышный текст Клоббе она прочла в Интернете еще в Арланде. Статья называлась «Мертвые в раю». Короткий сырой текст изобиловал банальностями и клише: на небе светит яркое солнце, но в сердцах людей поселились холод и мрак. Люди хотят жить спокойно, но их неожиданно и злодейски убивают.

Уже этого было достаточно, чтобы пренебречь всем написанным Клоббе.

«У тебя четыре новых сообщения», – произнес механический женский голос.

Первое сообщение было от Патрика: он просил позвонить в редакцию сразу после приземления.

Второе сообщение было от Патрика, который спрашивал, когда же она позвонит.

Третье сообщение было опять-таки от Патрика. Он писал, что испанская полиция подтвердила факт смерти Себастиана Сёдерстрёма от газового отравления, и почему Анника до сих пор не сообщает, на месте ли она?

Четвертое сообщение было от Берит.

– Мы поделили работу, – сообщила коллега по голосовой почте. Анника могла слушать и одновременно просматривать статьи. – Я написала краткую биографию Себастиана Сёдерстрёма. Спортивная редакция занялась его коллегами по НХЛ и их комментариями. Ты должна написать три статьи: «Все о газовом убийстве», «Так жила семья на южном берегу» и, само собой разумеется, «Идиллия и шок». Переговорим ближе к вечеру. Удачи!

Она отключилась, не выразив особо бурных эмоций.

К машине подошел какой-то человек, замахал обеими руками и начал что-то кричать Аннике. Как она поняла, он хотел, чтобы она уехала и освободила ему место.

Анника заперла двери и принялась укладывать на сиденье мобильный телефон и свои записи.

Мужчина принялся стучать по ветровому стеклу.

Анника на сантиметр опустила боковое стекло.

– В чем дело?

Мужчина продолжал жестикулировать и что-то кричать, но Анника притворилась, что ничего не понимает.

– Мне очень жаль, – сказала она. – No comprendo.

Мужчина стал угрожать, что сейчас позвонит в полицию.

– Звони, – сказала Анника и подняла стекло. – Кстати, это отличная идея.

Она набрала мобильный номер первого из двух скандинавских полицейских, телефоны которых дала ей Берит, норвежца Кнута Гарена.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, я корреспондент газеты «Квельспрессен». Мне дала твой номер…

– Да, да, я вчера уже разговаривал с Берит Хамрин, – перебил ее полицейский. – Она предупредила, что ты будешь звонить. Ты уже в Марбелье?

– Я сейчас выезжаю.

– Мы можем встретиться в «Ла-Каньяде», в два часа.

– Лаканьяда? – переспросила Анника.

– Это за магазином H&M, – сказал полицейский, и разговор прервался.

«Лаканьяда», – записала Анника в блокноте, включила мотор и выехала из гаража, испытывая страстное желание задавить орущего мужика.


Движение на дороге было просто ужасным. Только теперь Анника поняла, почему Испания уверенно держит первое место по числу погибших на дорогах пешеходов. Машины отчаянно сигналили, водители грозили друг другу кулаками и размахивали руками.

– Успокойся, иначе тебя просто хватит инфаркт, – пробормотала Анника и попыталась разобраться в структуре дорожных знаков. Она не нашла ни знаков, ни структуры.

Похоже, что здание аэропорта Малаги было спроектировано великанами для великанов. К небу взметнулся огромный бетонный скелет. Вся прилегающая территория вдоль дороги была завалена запасами стальной арматуры. На самой дороге между легковыми машинами и мопедами ползали большегрузные фуры, подъемные краны и бульдозеры. Тут же ездили бесплатные автобусы, подвозившие пассажиров от парковок к терминалам. Все дороги были временными, и по ним все ездили как кому вздумается.

В названиях населенных пунктов, которые она должна была проехать, не было никакой логики, и об этом ее предупредила усталая девушка за стойкой проката. Для того чтобы попасть в Марбелью, надо было ехать либо в Кадис, либо в Альхесирас. В первом случае надо было ехать по платной дороге, но зато во втором случае ей пришлось бы ехать через Сан-Педро-де-Алькантара, и это было важно, так как в противном случае она окажется в Эстепоне.

– О, я слышала, что это совершенно ужасное место, – сказала Анника девушке и вспомнила про Юлию.

Девушка посмотрела на Аннику странным взглядом.

– Я там живу, – сообщила она.

Анника миновала Торремолинос, свернула налево и нырнула в беспорядочное скопление ветхих белых домов, тянувшихся бесконечными рядами после Медельской бухты. По дороге она обогнала вереницу французских автобусов, на крышах которых находились груды домашнего скарба. Потом ее саму обогнал немецкий автобус. Какой-то БМВ с испанскими номерами петлял по дороге между полосами, как заяц, и в конце концов едва не столкнулся с «сеатом». Анника едва увернулась от него, спрашивая себя, что такое эта «лаканьяда».

Выехав на платную дорогу, Анника облегченно вздохнула – движение здесь было намного спокойнее. Дорога вилась вдоль горы над долиной и была достаточно широкой, в четыре полосы. Вдоль дороги густо стояли рекламные щиты ночных клубов и агентств недвижимости. Временами попадались старые запущенные сады. Новые жилые кварталы с гигантскими террасными домами крикливых расцветок стали появляться, когда Анника миновала пункт оплаты проезда. Скоро она была вынуждена вытащить из сумки темные очки. Солнце было таким ярким, что у Анники заболели глаза: небо было ослепительной синевы, долина – ярко-зеленой, дома – пастельными, а море блистало, как отполированное зеркало.

Перед самой Марбельей, не доезжая торгового центра, напоминавшего Кунгенскурва, дороги опять слились, и движение стало таким же безумным, как прежде. Анника свернула вправо и так ехала до развилки, чтобы не попасть в Эстепону.

После съезда к населенному пункту Истан шоссе делало длинный поворот к морю. Застройка стала плотнее. Анника подумала, что скоро надо будет повернуть и попытаться найти отель. В тот же миг она увидела гостиницу слева. На вознесенном к небу щите было написано HOTELPYR.com.

Вот черт, подумала Анника и свернула к арене боя быков.


Отель «Пир» находился в Пуэрто-Банусе. Свободные номера в нем были. Анника выбрала угловой номер на третьем этаже с видом на шоссе.


– Вы знаете, как добраться до лаканьяды? – спросила она у портье.

– «Ла Каньяды»? Это торговый центр. Огромный центр на дороге в Малагу. Вы его не пропустите. Поезжайте в сторону Охена.

А, подумала Анника, это то самое циклопическое сооружение, похожее на Кунгенскурва.

Анника посмотрела на часы. Было половина второго.

Она вернулась в машину.

Нужный съезд она, конечно, пропустила.

Комплекс мелькнул слева в тот самый момент, когда Аннике показалось, что она слишком долго едет. Несмотря на охватившую ее панику, ей удалось развернуться и проехать к торговому центру по платной дороге. В джунглях непонятных рекламных объявлений и указателей и электронных табло на испанском языке она все же добралась до съезда, пользуясь которым она смогла поменять направление движения и выехала прямо к больнице Коста-дель-Соль.

Только после того, как она въехала на переполненную парковку торгового центра, Анника почувствовала, что плечи ее от напряжения почти достают до ушей. Она усилием воли опустила их, остановила машину за «ягуаром» с британскими номерами, недалеко от выезда.

Народу была тьма-тьмущая. Дни, оставшиеся до старого Нового года, были временем самых интенсивных покупок. Анника прочитала об этом в купленном в Арланде путеводителе. В Испании дети получают подарки не на Рождество, а на День Вознесения Богородицы, и теперь люди, дотянув до последнего, спешат сделать детям сюрпризы.

Температура в здании была такая же, как и снаружи, отметила Анника, идя по ослепительно-белому гранитному полу. Яркое солнце светило сквозь многочисленные стеклянные витражи, что создавало впечатление, будто находишься на улице. Анника откололась от основной массы посетителей и прошла мимо дюжины магазинов, знакомых ей по шведским торговым центрам: «Зара», «Манго», «Лакост» и «Сватч». Она принялась читать указатели и поняла, что случайно оказалась возле выхода к H&M. Никаких полицейских в толпе видно не было. Она отошла в сторону и прижалась спиной к витрине, чтобы ее не растоптали.

Прямо перед Анникой стоял огромный рождественский дед, упиравшийся головой в крышу. Яркая зелень кафтана говорила о том, что он пластиковый. С потолка свисали шары диаметром метра два, а к колоннам склонялись пальмы. Они были такие некрасивые, что Анника решила, что они настоящие.

Анника взглянула на часы. Скоро они придут.

– Анника Бенгтзон?

Их было двое, уже по эху, отдавшемуся от этого оклика, стало ясно, что это типичные скандинавские полицейские. Один блондин, у второго волосы были пепельными. Оба в джинсах и удобных туфлях. Оба были хорошо тренированы, ибо среди здешних мужчин хорошая физическая форма была залогом авторитета.

Она протянула им руку и улыбнулась.

– Мы немного спешим, – сказал Кнут Гарен, – но все же пойдем в бар с видом на парковку.

Коллега Кнута представился как Никлас Линде. Он был швед из Верхнего Норрланда.

По эскалатору они спустились вниз и устроились у окна, откуда действительно была видна парковка на десять тысяч машин.

– Спасибо, что нашли для меня время, – сказала Анника и положила на стол блокнот и ручку.

– Ну, – сказал Кнут Гарен, – здесь все устроено так: контакты между испанской полицией и шведскими властями устанавливаются через нас. Мы синхронизируем это общение.

– Первое и самое главное, о чем я хочу спросить: нет ли у вас хорошего переводчика? – сказала Анника. – Естественно, со шведского на испанский, но если он еще знает английский, то это будет совсем здорово.

– Ты не говоришь по-испански? – спросил Кнут Гарен.

– No mucho, – ответила Анника. – Comprendo un poquito[4].

– Карита, – сказал Никлас Линде. – Она шведка, она живет здесь, у нее семья. Она занимается литературным переводом, но если сейчас не занята, то сможет поработать с тобой. Мы дадим тебе ее номер.

Кнут вытащил из кармана мобильный телефон.

– Здесь произошла совершенно жуткая история с Сёдерстрёмами, – сказал он, листая телефонную книгу. – Газовые атаки стали обычными в этих местах давно, но никогда прежде никто не умирал от них. Вот смотри, Карита Халлинг Гонсалес. У тебя есть ручка?

Анника записала оба номера. Один из них был мобильный.

– Вы работаете по этому убийству? – спросила она.

– Расследованием занимается испанская национальная полиция, – пояснил Никлас Линде. – Мы не занимаемся оперативной работой.

– Мы сейчас заняты другой историей, – сказал Кнут Гарен. – Наверное, тебе стоит написать и об этом. Греко и Удико на прошлой неделе доставили на склад в Ла-Кампане семьсот килограммов кокаина. Мы считаем, что этот груз они собираются переправить в Швецию.

– Греко? – переспросила Анника.

– Так испанцы называют связанные с наркотиками преступления и преступные группировки. У нас очень много хлопот с ними.

Кнут Гарен посмотрел на часы.

– Всего несколько вопросов о преступности, – обратилась к нему Анника. – Я читала, что Солнечный Берег называют также преступным берегом. Это преувеличение?

– Это с какой точки зрения смотреть, – возразил Кнут Гарен. – Здесь орудуют четыреста двадцать преступных организаций. Они занимаются чем угодно – от торговли гашишем, контрабанды кокаина, угона автомобилей до торговли людьми и нелегального игорного бизнеса. За год в Малаге происходит тридцать зарегистрированных убийств. Процветает проституция, в которую вовлечены более сорока тысяч человек. Есть около сотни известных борделей…

– Насколько обычны здесь преступления, связанные с применением газа?

– Абсолютно обычны, – ответил Никлас Линде. – Как правило, жертвами становятся иностранцы, но иногда нападают и на богатых испанцев. Зачастую жертву встречают в аэропорту, сопровождают до дома или до квартиры, а потом пускают туда газ, и, когда хозяева засыпают, дом обворовывают. Люди просыпаются в полностью обчищенной квартире, даже без обручальных колец, которые снимают с пальцев. Обычно после пробуждения жертвы плохо себя чувствуют, но я говорю не о последствиях применения газа.

– Я могу сослаться на тебя в статье?

– Да, но не упоминай моего имени. Мне не хотелось бы светиться.

Она испытующе посмотрела на него. Какова, собственно, его роль в этих делах?

– Мне казалось, что главными жертвами таких газовых атак становятся шведы, – заметила она.

– Да, за год таким нападениям подвергается до сотни шведов, – сказал Кнут Гарен и попросил официантку принести тарелку ветчины.

– Что вы думаете об этом конкретном преступлении? – спросила Анника.

Полицейские переглянулись.

– Я спрашиваю о наличии газовой сигнализации. Я слышала, что в Новой Андалусии у всех есть газовая сигнализация…

– Есть данные о том, что в данном случае был использован не совсем обычный газ, – пояснил Никлас Линде.

– Не знаю, стоит ли нам. – начал Кнут.

Никлас наклонился к столу и заговорил, понизив голос.

– Жертвы, когда обнаружили их трупы, находились не в постелях, – сказал он. – Женщины лежали у двери, мужчина – возле письменного стола. Газовая сигнализация сработала, видимо, она их и разбудила, но не спасла.

– А дети? – делая над собой усилие, спросила Анника.

– Дети находились в коридоре, у двери родительской спальни. Бабушка детей, пенсионерка, была единственной, кто умер в постели. Не знаем, может быть, она просто не смогла встать.

Анника лихорадочно думала. Она не собиралась спрашивать о деталях – таких, как имена жертв или их возраст, – эти данные можно найти в новостных бюро.

– Как преступники пустили газ в дом?

– Через вентиляционную систему в задней части дома. Термостаты отопления были поставлены на двадцать градусов, но в ту ночь на улице было холодно, не больше восьми – десяти градусов. Когда температура вне дома падает, циркуляция теплого воздуха включается автоматически, и одновременно газ поступает в дом.

Анника заглянула в свои записи.

– Наверное, это странный вопрос, но что делал мужчина за письменным столом?

Она не смогла заставить себя назвать его по имени.

– Письменный стол стоял точно под вентиляционным отверстием, – объяснил Никлас Линде. – Рядом с трупом нашли одеяло. Впечатление такое, что он видел газ, поступающий в комнату, и хотел заткнуть отверстие одеялом, но это только усиливает странное впечатление от этого случая.

Полицейские замолчали и снова переглянулись.

– Что? – спросила Анника. – Почему?

– Обычные усыпляющие газы, такие как гексан, изопропан и двуокись углерода, прозрачны, – ответил Никлас Линде. – Если бы применили их, то никто бы не заметил.

Анника записала названия газов, надеясь, что не сделала при этом ошибок.

– Но в данном случае применили что-то другое. Что именно?

Никлас Линде покачал головой:

– Газ оказался более мощным, чем обычно, он убил их, когда они бодрствовали и пытались бежать. Вероятно, газ был видимым. Или это был аэрозоль, или дым.

Анника вздрогнула.

– Значит, они умерли очень быстро?

– Во всяком случае, они были сразу парализованы.

– И дети тоже?

Полицейские не ответили, а Анника почувствовала ком, подступающий к горлу. Что еще она хотела узнать?

– Кто их обнаружил? – спросила Анника и принялась листать блокнот, стараясь справиться с комом в горле.

– Горничная. Она работает у них пять дней в неделю и открывает дверь своим ключом.

– Она не могла их отравить?

– Если бы она хотела их ограбить, то могла сделать это на прошлой неделе, когда хозяева были во Флориде.

– Значит, что-то было украдено?

– Все более или менее ценное. Исчез сейф. Воры, или лучше назвать их убийцами, разбили стену, в которую был вмурован сейф, и унесли его, вероятно не открывая. Исчезли произведения искусства, все компьютеры и мониторы и другая электронная аппаратура, все украшения и наличные деньги. Они потратили на это уйму времени.

– Что значит «уйма времени»? – спросила Анника.

– Двадцать минут на сейф и немного больше на все остальное.

– Известно, когда это случилось?

– Убийцы подошли к дому в 3 часа 34 минуты.

Анника округлила глаза:

– Откуда это известно?

– Тревожная сигнализация включается, когда открываются ворота.

– Но как они открыли ворота, перерезали провода?

Кнут Гарен посмотрел на часы.

– У меня только одно объяснение – преступники знали код. – С этими словами он встал.


Анника осталась сидеть за столом, когда полицейские ушли. Она уже поняла, что значит звонить с парковки в этой стране.

Начала она с домашнего номера Кариты Халлинг Гонсалес.

Ответа не было.

Тогда Анника позвонила на мобильный, и после четвертого гудка по-испански ответил женский голос:

– Да, говорите.

– Карита Халлинг Гонсалес?

В трубке были слышны детские крики и смех.

– Это я.

– Меня зовут Анника Бенгтзон. Обратиться к тебе мне посоветовал Кнут Гарен. Я корреспондент газеты «Квель-спрессен», и мне на несколько дней нужна помощь переводчика. Ты действительно переводишь со шведского на испанский?

– Вы можете вести себя тише? – крикнула женщина, прикрыв рукой трубку. Детский смех немного стих. – Да, я перевожу, – ответила женщина в трубку. – Но как раз сегодня я сильно занята. Завтра праздник, ты понимаешь. Сейчас я в Меркадоне… Нет, вы у меня дождетесь!

Анника потерла большим и указательным пальцем переносицу, набираясь терпения.

Ей придется спрашивать о многих именах, как неуклюже будет она выглядеть.

– Какого рода будет твое поручение? – спросила Карита Халлинг Гонсалес.

– Здесь свободно?

Анника подняла глаза и увидела трех толстых женщин, устремившихся к пустым стульям за столом Анники.

– Нет, – сказала по-испански Анника и опустила телефон. – Не свободно.

Женщины тем не менее принялись рассаживаться.

– Не свободно! – заорала Анника и стукнула кулаком по столу. Женщины с обиженным видом встали и ушли в другой конец бара.

Когда попадаешь в Испанию, веди себя как испанцы, подумала Анника и поднесла трубку к уху.

– Я приехала сюда с поручением расследовать убийство, – сказала она. – Речь идет о шведской семье, о Себастиане Сёдерстрёме, его жене и детях. Ты ничего не слышала об этом убийстве?

– Слышала, помилуй бог, – ответила Карита Халлинг Гонсалес, – я узнала об этом только сегодня утром. Это просто ужасно. Мы прямо-таки чувствовали, что это произойдет. Здесь так много газовых нападений.

Анника записала цитату.

– Ты была знакома с этой семьей?

– С Сёдерстрёмами? Нет, так нельзя сказать. Хотя я, разумеется, встречалась с ними. Наши дети ходят в одну школу.

– Что это за школа?

– Международный колледж Марбельи. Так что от меня нужно, что я должна делать?

Анника едва не рвала на себе волосы. Она не любила ездить за границу и всегда насколько возможно откладывала такие поездки. Кроме того, она никогда не работала с переводчиками.

– Я слишком плохо говорю по-испански, едва ли люди меня поймут. К тому же я никогда не была в Испании. Мне нужна помощь в очень простых вещах: общение с людьми, посещения нужных мест и учреждений…

– Мне надо поговорить с Начо, – сказала Карита, – может быть, я ему зачем-нибудь нужна. Сейчас у него, понятно, очень много пациентов.

– Начо? – спросила Анника.

– Начо – это мой муж, он детский врач. Можно я перезвоню тебе позже?

Анника откинулась на спинку стула и положила мобильный телефон на стол. Надо позвонить Патрику, хотя это будет совершенно пустой разговор.

Она прикрыла глаза и прислонилась головой к стене.

Она и в самом деле страшно устала. Когда в четверть четвертого утра зазвонил будильник, ее чуть не вырвало. Сейчас она чувствовала, как голова клонится набок, отвисает челюсть и она неотвратимо засыпает. Приятная истома разлилась по телу, и Анника, чтобы и в самом деле не уснуть, резко встряхнулась, несколько раз энергично моргнула и снова взялась за телефон.

Патрик, разумеется, ответил сразу.

– Я успела сделать пару вещей, – сказала она, не потрудившись объяснить, что она уважает запрещение пользоваться мобильной связью в самолетах. Впрочем, такие глупости не интересовали Патрика, и он понимал, что трудно принимать посетителей на высоте десять тысяч метров. – Я записала некоторые детали газовых отравлений, – сказала она, – и нашла в Сети нечто новое. Я поговорила с мамой, чьи дети ходили в одну школу с детьми погибших. Так что, может быть, я что-нибудь узнаю о семье и ее образе жизни.

Она зажмурила глаза, набрала в легкие побольше воздуха, надеясь, что без запинки произнесет клише «Идиллия и шок».

– Идиллия и шок? – переспросил Патрик. – Да, ты для того и поехала, чтобы описать панику в шведской колонии.

«Я поехала?» – саркастически подумала Анника.

– «Идиллия и шок» – это рабочее название, – сказала она. – Каждое слово должно быть пропитано потрясением.

– Гм, – скептически хмыкнул Патрик.

Два гудка в трубке сказали Аннике, что кто-то пытается до нее дозвониться.

– Все, мне пора заканчивать, – сказала она и переключилась.

Звонила Карита Халлинг Гонсалес:

– Ну вот, все уладилось. Я могу приступить. Моя цена – сорок евро в час плюс издержки.

– Хорошо, – сказала Анника, посчитав, что это нормальная такса. – Что ты подразумеваешь под издержками?

– Если, например, я буду тебя возить, то мне придется оплачивать бензин.

– У меня есть машина, – сказала Анника. – Или, лучше сказать, «форд». Мы можем приступить сегодня?

– Ой, подожди, полицейская машина…

В трубке раздался шум, потом надолго наступила тишина.

– Карита? – на всякий случай произнесла Анника.

– Прости, они проехали. Здесь запрещено говорить по телефону за рулем. Начо на прошлой неделе налетел на штраф в шестьдесят евро. Где ты находишься?

– В «Ла-Каньяде», – ответила Анника.

– Там сегодня жуткая толчея. Мы встретимся там или где-нибудь в другом месте?

– Я живу в отеле под названием «Пир». Он расположен…

– Мы можем встретиться в «Пире», скажем, через четверть часа? До скорого!

– Подожди! – крикнула Анника. – Ты не можешь захватить с собой каталог школ?


Карита Халлинг Гонсалес выглядела в точности так же, как женщины, ходящие на шопинг в «Ла-Каньяду»: маленького роста, светловолосая и загорелая. Она была немного старше Анники. В ушах у нее висели золотые сережки, на руке – звонкий наборный браслет. Одета она была в облегающий свитер, на плече висела сумка под леопарда.

– Как интересно, – заговорила переводчица, сердечно поздоровавшись с Анникой и подкрасив губы помадой. – Чем мы займемся сначала?

– Сначала мы поедем на виллу, где они жили. Ты знаешь, где она находится?

Карита Халлинг Гонсалес наморщила лоб.

– Где-то в Новой Андалусии, – сказала она, подумав. – У тебя нет точного адреса, supermanzana?

Анника недоуменно уставилась на Кариту: какое еще суперъяблоко?

– Это квартал, блок домов, а не яблоко, – сказала, смеясь, переводчица.

– А, вот оно что, – смутилась Анника и принялась листать блокнот, пока не наткнулась на выписку Берит из «Белых страниц».

– Лас-Эстрельяс-де-Марбелья, – прочитала она.

– Звезды Марбельи, – сказала переводчица и покачала головой. – Не имею ни малейшего представления, где это находится. Надо позвонить Рикарду.

– Мармену?

– Ты его знаешь? – удивленно спросила Карита Халлинг Гонсалес.

– Рикарда знают все, – сказала Анника и принялась искать номер его телефона.

Да, Рикард приблизительно знал, где находится Эстрельяс-де-Марбелья. Когда-то у него был салон интерьера, в котором продавали не очень старинные вещи, и у него было несколько заказов в Эстрельясе до тех пор, пока предприятие не прогорело.

Карита нарисовала маршрут в блокноте Анники.

– Спасибо, золотце, – сказала она и передала телефон Аннике.

– Кто поведет машину – ты или я? – спросила она.

– Веди ты. Мне всегда трудно ориентироваться по этим планам. Что у тебя с пальцем?

Она взглянула на шрам на указательном пальце Анники.

– Порезалась.

Они сели в машину и выехали на шоссе.

– Сейчас прямо, мимо арены для корриды, – сказала переводчица, указав направление пальцем с ярко накрашенным ногтем. – Что ты собираешься писать в статьях?

– Я уже познакомилась с двумя полицейскими, которые поделились некоторыми подробностями убийства, – ответила Анника. – Теперь я хочу посмотреть на дом, чтобы описать его и окрестности. Может быть, удастся поговорить с соседями. Я надеюсь поговорить со шведами, которые там живут, узнать, как повлияло это происшествие на их жизнь, кто, по их мнению, мог…

– Совершить убийство? – закончила за нее Карита.

Анника скосила глаза на сидевшую рядом с ней женщину.

Она смотрелась в боковое зеркало и ковыряла зубочисткой в зубах.

– Полиция не считает, что был применен обычный газ. Воры применили газ какого-то иного типа, причинивший жертвам почти мгновенную смерть.

На несколько мгновений она задумалась.

– Собственно, они называют преступников не ворами, а убийцами.

– Это ужасно, – сказала переводчица. – С кругового перекрестка уходим налево.

Улицы вились по городу между высокими каменными стенами и тесно растущими кипарисами и купами гибискуса и бугенвиллеи. За стенами и растительностью мелькали терракотовые черепичные крыши, висячие сады и аккуратно подстриженные газоны.

– Какие большие дома, – сказала Анника, глядя на пробегавший мимо пейзаж через ветровое стекло.

– И очень дорогие, – заметила Карита Халлинг Гонсалес. – Вот этот, например, выставлен на продажу за девять с половиной миллионов.

Анника оценивающе посмотрела на дом с черными коваными воротами, мимо которого они проезжали.

– Это, разумеется, дорого, – сказала она, – но столько же стоила наша вилла в Юрсхольме.

– Это же не в кронах, а в евро, – поправила Аннику переводчица и посмотрела в план. – Здесь, думаю, надо повернуть направо.

Они проехали около километра. Переводчица внимательно осмотрелась.

– Этот квартал, видимо, построен недавно, – сказала она и протянула руку влево. – Мне кажется, я его ни разу не видела. Давай рискнем и поедем туда. Ой-ой, какая яма на дороге…

Анника резко вывернула руль, чтобы не въехать в громадную выбоину посреди дороги.

– Господи, – в сердцах произнесла она. – Как они только терпят такие дороги!

Карита Халлинг Гонсалес вздохнула.

– Несколько лет назад в тюрьму посадили все руководство местного муниципалитета. На ремонт этой дороги наверняка были выделены деньги, причем неоднократно, но на эти деньги местные шишки делали ремонты у себя дома, оплачивая услуги дорожных и строительных контор. Да, это здесь.

После поворота открылись шикарно-кричащие ворота, напоминавшие о старых вестернах. Las Estrellas de Marbella значилось золотыми буквами на арке ворот. На вершине арки каменный ангел с мраморными крыльями играл на арфе. Два розовых каменных льва с хищно раскрытыми пастями беззвучно рычали на мир.

– Господи, – изумилась Анника. – Такой безвкусицы я не видела ни разу в жизни.

– Это преходяще, – возразила переводчица. – Пройдет несколько лет, и у людей выработается иммунитет к безвкусице.

Она открыла дверцу и выбралась на улицу.

– Хотелось бы знать, как сюда войти.

После недолгих поисков они обнаружили панель кодового замка рядом с одним из каменных львов. Анника показала панель переводчице, и та набрала какой-то номер, но безрезультатно.

– Надо подождать, пока кто-нибудь приедет, – предложила она.

Анника заглушила двигатель, взяла фотоаппарат и вышла под неласковые лучи послеполуденного солнца.

– Какая холодная погода, – сказала она. – Здесь всегда такая?

– С ноября по март, потом становится по-настоящему тепло.

Анника сделала несколько снимков ворот.

– Ты давно здесь живешь?

Карита Халлинг Гонсалес наморщила лоб и принялась загибать пальцы.

– Скоро будет семь лет, – ответила она. – Мой муж родом из Колумбии, но там, по разным причинам, мы жить не смогли, поэтому сначала мы переехали в Швецию, но и это тоже не прошло. Ты знаешь, каково приезжему в Швеции?

Анника покачала головой и прислушалась. Ей показалось, что она слышит шум приближавшегося автомобиля.

– Начо, прекрасный детский врач, не мог найти даже работу продавца газет. Агентство по трудоустройству отправило его на курсы санитаров. Ты слышала о такой глупости?

Серебристый «ягуар»-кабриолет подъехал к воротам. Сидевший за рулем мужчина с пышной шевелюрой нажал кнопку на пульте, и створка ворот поднялась. Анника и Карита сели в машину. Карита благодарно махнула мужчине в «ягуаре», и они проехали на территорию квартала.

– Короче говоря, мы переехали сюда на постоянное жительство, – продолжила она рассказ. – Начо работает в детской больнице. Все прекрасно. Это место немного похоже на южную Калифорнию.

Она снова взглянула на план:

– Это здесь. Дом находится слева от дороги, на холме.

Вскоре они увидели дом – тяжелый и мощный. Он стоял в тупике, фасадом на юг – к морю и горам. Подъезд был блокирован – отчасти воротами, отчасти полицейским ограждением.

Анника припарковала машину у тротуара, проехав к развороту, упиравшемуся в заросший травой пустырь с треснутым фундаментом. Они вышли из машины, Анника достала фотоаппарат. Немного волнуясь, они направились к вилле.

Подъездная дорога вела к воротам, а за ними сворачивала к навесу стоянки. Под навесом стояли две машины. Сам дом располагался напротив ворот, в глубине участка. Он вздымался к небу своими двумя и тремя этажами, расположенными в обдуманном беспорядке наброшенными небрежно складками. Дом был украшен террасами и балконами, эркерами, колоннами и пилястрами самой разнообразной формы, бетонными балюстрадами и крытыми железом башенками. Здание венчала главная башня со сводчатыми окнами, выходившими на все четыре стороны света. Двор был засажен фруктовыми деревьями и пальмами. Перед домом располагался большой каменный бассейн. Весь участок закрывала тень. Анника сразу заметила, что со стороны гор веяло прохладой. Она сделала еще несколько снимков дома на фоне заходящего солнца.

– Ты не знаешь, как долго жила здесь эта семья? – спросила Анника, обхватив себя руками, чтобы согреться.

Карита посмотрела на дом.

– Нельзя сказать, чтобы долго, – ответила она. – Участок новый.

– Но посмотри на деревья, – возразила Анника. – Они уже большие.

– Люди здесь покупают пальмы десятиметровой высоты. Доставляют их специальными трейлерами. Где-то здесь, наверное, есть и звонок. – Она нажала нечто похожее на выключатель, расположенный на столбе ворот.

Через несколько секунд открылась входная дверь и с крыльца спустился человек в полицейской форме. Карита Халлинг Гонсалес помахала ему рукой. Анника спрятала камеру за спину. Человек в форме подошел к воротам и остановился за ограждением.

Карита обратилась к полицейскому на беглом испанском, и он что-то раздраженно ей ответил. Карита ткнула пальцем в направлении Анники и продолжала о чем-то просить, то и дело повторяя Suecia и amiga[5]. Другие слова Анника не понимала. Полицейский немного смягчился, но тем не менее несколько раз покачал головой: hoy no, impossible, manana si[6].

– В дом можно будет зайти завтра рано утром, – сказала Карита, подхватила свою подопечную под руку и заботливо обняла за плечи. – Я сказала ему, что ты их подруга из Швеции, что ты совершенно потрясена случившимся, хочешь войти в дом, чтобы попрощаться с дорогими тебе людьми…

– Я обычно не лгу о своих целях и никогда не скрываю, кто я, – сказала Анника, у которой сразу испортилось настроение.

– Думаю, что этот сержант не читает «Квельспрессен», – сказала Карита и пошла к машине.

Анника положила в багажник камеру и собралась сесть за руль, когда зазвонил телефон. Она посмотрела на дисплей.

Звонил Боссе.

Боссе?

– Алло, – нерешительно произнесла она.

– Анника? Это Боссе, Боссе Свенссон.

Корреспондент конкурентов, с которым у нее был серьезный флирт. У нее даже остался номер его телефона.

Она отошла от машины на пару шагов к пустырю и тихо спросила:

– Что случилось?

– Слушай, – ответил он, – я звоню по делу. У меня в руках фотография, и я хочу, чтобы ты ее как-то прокомментировала.

Молчание.

– Что? – произнесла наконец Анника. – Что за фотография? О чем ты говоришь?

– У меня есть твоя фотография, ты стоишь у входа в ресторан и тискаешься со статс-секретарем министерства юстиции.

Анника потеряла дар речи, но всего на мгновение.

– Тискаюсь? – переспросила она. – Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что на снимке вы обнимаетесь и ласкаетесь.

Анника снова лишилась дара речи.

– Ласкались? С Халениусом?

– Да, и я даю тебе возможность это прокомментировать.

Она зажмурилась и провела ладонью по лбу.

Испанский поцелуй в обе щеки перед тем, как она села в такси.

Толпа горланящей золотой молодежи с мобильными телефонами в руках.

Она тяжело вздохнула.

– Вы хотите опубликовать эту фотографию в своей газете?

– Да, у нас есть такое намерение.

– И ты хочешь, чтобы я ее прокомментировала?

– Да, это твой единственный шанс объясниться.

У нее немного заложило нос, и она высморкалась на тротуар.

– Хорошо, вот мой комментарий: я просто счастлива, что не стала трахаться с тобой, Боссе. Я слышала, что ты ни к черту не годишься в постели. Отсылаю тебя к закону о защите источников. С кем я говорила, о чем мы говорили и как мы это делали, не противоречит основному закону. У меня нет ни малейшего намерения нарушать конституцию ради того, чтобы ты мог и дальше оставаться в профессии.

В трубке повисло долгое молчание. Анника слышала редакционный гвалт на другом конце. Она понимала, что Боссе играет с ней. Она не собиралась говорить то, что потом можно будет обработать как угодно и вставить куда угодно – в передачу сетевого радио, например, или подсунуть ее руководству.

– У меня, кроме того, есть сведения, что во время вашей встречи вы выпили много вина. Это так?

– Я никогда не пила вино с тобой, Боссе. Тебя это сильно обидело?

– Значит, ты не хочешь ничего комментировать?

– Ты женат, не так ли? – спросила Анника. – У тебя жена и трое детей в Мелларене?

Снова наступила тишина.

– Анника, – произнес он наконец, – это действительно серьезно. Мы собираемся об этом писать. У нас есть данные о том, что Халениус в это время должен был находиться в министерстве, но он пренебрег своими обязанностями, пошел в ресторан, где пил и флиртовал. Ты, которая всегда задирала хвост, кичась своей журналистской неподкупностью, разве не понимаешь, как это ударит по твоей репутации?

– Скажи, Боссе, ты звонишь мне по доброй воле или тебя заставили?

Он вздохнул. Анника услышала щелчок. Очевидно, он выключил магнитофон.

– Ты понимаешь, что мы потребуем объяснений от министерства юстиции? – спросил он. – Мы предъявим ресторанный счет, чек такси. Мы используем все.

– То есть это была твоя идея – позвонить и сказать, какое значение это будет иметь, потому что никак не можешь переступить через себя и мстишь мне. Или, если тебе приказали это сделать, ты настолько лишен гражданского мужества, что не смог отказаться. Мы квиты?

– Тебе не удастся вывернуться, – пригрозил Боссе.

Она отключилась.

– Проблемы? – спросила Карита Халлинг Гонсалес.

– Косвенные, – сказала Анника и представила себе мину Томаса, когда он завтра откроет газету конкурентов. – Может быть, объедем соседей?

Дверь открыли немногие.

Никто ничего не видел.

Никто не хотел ничего говорить.

Солнце приблизилось к горизонту.


– Куда поедем теперь? – спросила Карита, когда они выехали на дорогу, ведущую к шоссе.

– Куда-нибудь в такое место, где есть шведы, которые захотят поговорить с корреспондентом вечерней газеты, – ответила Анника.

– Значит, нам надо в ресторан «Ла-Гаррапата», – уверенно произнесла Карита. – Это слева.

Анника повернула, а переводчица положила руку ей на плечо.

– Осторожно. – Она показала на красный «лендровер», показавшийся справа. – Он очень опасно ездит. На поворотах совсем невнимателен. Привык к левостороннему движению.

Это было действительно так, водитель проехал прямо под носом у Анники, даже не взглянув в ее сторону. Анника ударила по тормозам и посигналила, но водитель в ответ лишь показал ей средний палец.

– Вождение не становится лучше от беспробудного пьянства, – заметила Карита. – Куда пойдем – в гольф-клуб или в ресторан?

– Только не в гольф-клуб, – ответила Анника.

Она вспомнила определение Свена: «Гольф – это самая легкая в мире игра – бить надо по неподвижно лежащему мячу».

Переводчица помогла Аннике проехать по извилистым улицам мимо полей для гольфа, вилл и гигантских жилых комплексов. Все напоминало – правда, в больших масштабах – дом семьи Сёдерстрём. В этом районе не было ни уюта, ни вкуса. Анника как зачарованная посмотрела на четырехэтажное здание в золотистых и белых тонах, выглядевшее как только что испеченный торт. Дорога вела к дому и поднималась вверх, к парковке, расположенной на крыше дома. Рядом стоял фисташково-зеленый дом с розовой крышей и пятью золотыми куполами.

– Это тоже похоже на южную Калифорнию? – спросила Анника.

– Мишурностью скорее напоминает богатые районы Лос-Анджелеса, – ответила Карита. – Я росла в Беверли-Хиллз. Здесь Европа в наибольшей степени приблизилась к Штатам. Что нового говорят полицейские о преступлении? У них есть какой-нибудь след?

Анника вспомнила, что толком не ответила на этот вопрос, и ей стало неловко.

– Они не хотят говорить мне ничего лишнего, – торопливо произнесла она. – Кстати, что за люди собираются в этом ресторане?

Карита задумалась.

– Обычные люди, те, кто устал от шведского климата, другие приезжают сюда из-за детей, третьи продают дома в Швеции, покупают здесь недвижимость, бездельничают, пьют вино и играют в гольф. Что будет делать тот высокий автомобиль? Черт, он едет. Спускайся в реку.

Анника остановила машину.

– Что?

– В реку. Это русло реки с бетонированным дном. По ней мы легко выедем на Н340. Здесь всегда пробки из-за дорожных работ.

По лицу Анники скользнуло недоверчивое выражение. Карита его заметила.

– Не волнуйся, там не глубоко.

Анника осторожно преодолела бордюр и травяной газон и въехала в реку.

Глубина воды и в самом деле не превышала пары дециметров. Проехав по руслу реки несколько десятков метров, они выехали на другую сторону шоссе.

– Сколько же новых дорог вы строите, – сказала Анника и посмотрела в зеркало на скопление дорожной техники.

– Н340 – новая дорога? Она была построена еще римлянами и до сих пор ни разу не реставрировалась. Мы приехали, можешь парковаться.

– Здесь, на переходе? – изумилась Анника, но Карита уже вышла из машины.

Они находились в старом районе с белыми домами рядовой застройки. Анника взяла с собой камеру и вспышку и вслед за переводчицей направилась к ресторану.

– «Ла-Гаррапата», – прочитала Анника на вывеске над входом, возле которого на щите было написано меню на трех языках – шведском, английском и финском. Что значит «ла гаррапата»?

Карита поправила прическу.

– Это означает «клещ». Почему кому-то понадобилось называть ресторан именем кровососущего паука, я понять не могу, но такова данность.

«Ла-Гаррапата» оказался весьма скромным заведением. Стекла дверей были вставлены в алюминиевые рамы, которые гремели и дребезжали, когда их открывали. Внутренние поверхности окон запотели. Карита вошла в ресторан и тут же издала тихий восторженный вопль. Она сразу принялась целоваться со знакомыми, подставляя сначала правую щеку, а потом левую, точно так, как показал ей Джимми Халениус.

Фотографии не могли получиться убедительными, подумала Анника. Было темно, никто не пользовался вспышкой, да и между ними не происходило ничего серьезного.

Она осмотрелась.

Они находились в обеденном зале с тридцатью столиками и баром, за которым могло усесться человек двадцать. На большом экране, висевшем на стене, транслировались передачи шведского телевидения.

– Это Анника Бенгтзон. – Карита представила гостям ресторана Аннику. – Ее прислали сюда из редакции газеты «Квельспрессен», чтобы написать о несчастной семье Сёдерстрём, и теперь она хочет, чтобы вы рассказали о ней… Лассе, ты знал Себастиана! Давай мы послушаем тебя!

В ресторане наступила мертвая тишина. Анника чувствовала, что краснеет. Она не привыкла так работать. Обычно она очень обходительно, медленно, но верно сближалась с человеком, у которого собиралась взять интервью. Взяла за правило всегда объяснять свои намерения настолько ясно, насколько это было возможно, чтобы человек не чувствовал, будто его заманивают в ловушку и хотят обманным путем что-то у него выведать. И делала это, потому что очень часто они считали, что Анника описала их недостаточно благожелательно.

Однако Лассе откашлялся, выступил вперед и начал рассказывать о своем друге Себастиане, рассказывать возвышенно и с чувством, не стесняясь присутствующих.

Это так не по-шведски, думала Анника и писала так быстро, что у нее заболела рука.

– Себбе вкладывался в любой спорт, – говорил Лассе, – он знал толк во всех его видах. То, что он играл в хоккей, было чистой случайностью. Он так же хорошо играл в гольф и теннис. Он знал об этом, знал о своем даре, сознавал его и хотел вернуть свой долг жизни.

Лассе шмыгнул носом, гости кивали, а многие вытирали глаза салфетками.

– Он всегда хотел делать что-то осмысленное со своими деньгами, со своим временем, – продолжил Лассе, – а не только чистить кубки, стоящие на полках. Именно поэтому он отбирал бедных, но способных детей в свой теннисный клуб, именно поэтому учредил команду «Френсис» – чтобы их тренировать. У него самого была возможность развиваться с детства, и он хотел, чтобы такая возможность была у всех.

Лассе заплакал.

– Я помню нашу последнюю встречу с Лео и Мю. Это было в канун Рождества. Себбе устроил теннисный турнир, победитель которого получил не только кубок и форму, но и место в международном колледже Марбельи, экзамен в который он мог держать по достижении восемнадцатилетнего возраста.

Поднялся ропот, люди снова закивали.

– Да, – повторил Лассе, – место в колледже. Девочке, которая выиграла турнир, было десять лет. Этот приз обошелся Себбе в миллион, но он был лишь рад этому. «Она просто фантастична, – говорил он, – она обязательно добьется больших высот. Думаю, что я буду с восхищением следить за ней много лет, пока она не поступит в колледж и не сдаст свой экзамен…»

Многие женщины заплакали в голос.

Анника хотела достать камеру, но решила подождать, когда они выплачутся. Она наскоро перечитала запись. Кто такие Лео и Мю? Дети Себастиана?

Она посмотрела на часы. Все это не продлится долго. Нужно позвонить Никласу Линде и спросить, не напала ли полиция на след убийц. Ей надо было написать три статьи и пораньше лечь спать, потому что завтра тоже будет тяжелый день.

– У Себастиана была жена, – громко и отчетливо произнесла Анника. – Есть здесь люди, которые ее знали?

Поднялась светловолосая женщина с короткой стрижкой.

– Вивве была шведка, – сказала она, – поэтому мы все ее знали.

Почти все женщины энергично закивали.

Вивве была шведкой. Почему женщина особо подчеркнула этот факт?

Анника отметила в блокноте этот вопрос, продолжая смотреть вниз, чтобы не испытывать смущения, ожидая, что дальше скажет женщина.

– Несмотря на то что она была очень занята детьми, школой и Себастианом, Вивве всегда находила время для руководящей работы, и надо еще вспомнить, как она заботилась о своей маме и Сюзетте, не важно, была ли она здесь или нет…

– Она где-то работала? – спросила Анника, и женщина вздрогнула и слегка поджала губы.

– Да, Вивве работала, но здесь работа для женщины не так важна, как в Швеции, – сказала она и села.

«Какая досада, – подумала Анника, – я, кажется, наступила на очень болезненную мозоль».

– Я поняла, что семью Сёдерстрём хорошо знали и любили в шведской колонии в Испании, – сказала Анника со своего места, надеясь, что правильно выразила свою мысль. Видимо, да, она все сделала правильно, потому что в ответ на ее слова люди дружно закивали.

– Вероника жила здесь с самого раннего детства, – поддержала разговор пожилая женщина, сидевшая одна за столиком возле кухни. Перед ней стояла почти пустая бутылка вина. Анника едва не вывернула шею, чтобы увидеть ее.

– Вероника Сёдерстрём росла здесь, в Испании? – уточнила Анника.

Женщина провела пальцами по стакану. Взгляд ее бесцельно блуждал.

– Я приехала сюда одновременно с Астрид, ее мамой. Астрид всех заражала своей радостью, своим оптимизмом. Вероника была самой красивой девочкой, какую видывал свет. Она стала фотомоделью.

Пожилая дама погрузилась в свои воспоминания.

Должно быть, Астрид была погибшей тещей Себастиана.

– Сколько времени ты знала Астрид? – спросила Анника.

Женщина наполнила бокал.

– Почти сорок лет. Она была подружкой на моей свадьбе с Эдгаром и была рядом со мной, когда я в прошлом году его похоронила. Я пью за тебя, Астрид!

Дама осушила бокал, и Анника ощутила ком в горле. Она встала, подошла к столику женщины и села рядом с ней. Гости истолковали это как окончание массового интервью и принялись разговаривать друг с другом.

Анника спросила, как зовут женщину, сколько ей лет и можно ли ее сфотографировать.

Майя-Лиза – так звали женщину – было шестьдесят девять лет, и она согласилась сфотографироваться, если это нужно.

Анника сделала несколько снимков со вспышкой без всяких претензий на украшательство, ласково погладила женщину по плечу и пошла к Лассе, чтобы о том же поговорить с ним.

Он знал Себастиана пять лет. Они познакомились, когда Лассе начал играть в теннис в клубе Себастиана, клубе сравнительно небольшом – всего пять кортов, но с большими перспективами перехода в клуб «Эль-Мадроньяль». Сын Лассе был ровесником Мю и Лео, которым было пять и восемь лет, но Лассе развелся, и бывшая жена увезла ребенка в Швецию, и отец виделся с ним только на каникулах.

Женщина, знавшая Веронику, тоже была шведкой, знала ее мало, да и остальные гости не много могли сказать о погибшей семье.

Анника сфотографировала нескольких женщин, потом уговорила остальных гостей на групповой снимок и, осмелев, задала вопрос.

– То, что случилось, повлияет на вашу жизнь здесь? – спросила она.

Высокий блондин, который до сих пор молчал, встал и вышел вперед.

– Думаю, что случившееся подтвердило важность газовой сигнализации, – сказал он. – Как вам известно, я продаю первоклассные системы газовой сигнализации в магазине в Сан-Педро, и те, кто до сих пор ее не установил, может это сделать теперь. Завтра мы работаем до двух часов…

Именно в этот момент Анника почувствовала, что с нее хватит.

Она нашла Кариту Халлинг Гонсалес. Переводчица была увлечена беседой с двумя мужчинами в светлых бриджах. Анника похлопала Кариту по плечу.

– Я готова, – сказала она, и переводчица тотчас поднялась.

Они расплатились, помахали на прощание присутствующим и вышли из ресторана.

– По-моему, все прошло хорошо, – сказала Карита, когда они сели в машину. – Куда мы теперь?

– Теперь мне надо садиться писать. – Анника повернула ключ зажигания. – Отвезти тебя домой?

– Это было бы очень любезно с твоей стороны, но ты сама никогда в жизни не найдешь дорогу к отелю. Отель «Пир» находится здесь, за углом. Моя машина стоит недалеко, в гараже Корт-Инглес. Кстати, вот школьный ежегодник. Завтра подберешь меня на улице. Я буду стоять на парковке, хорошо?

– Да, – ответила Анника.

Она взяла переплетенную книгу, напечатанную на мелованной бумаге.

– Как понять слова, что Вероника была к тому же шведкой?

– Нет, она была членом шведской женской образовательной ассоциации. Отделения есть во всем мире. Моя мама была членом этой организации в семидесятых годах в Лос-Анджелесе[7].

– Ты тоже состоишь в этой организации?

– Я? Нет, у меня на это нет времени. Сверни здесь.

Через минуту Анника притормозила у входа в отель.

– И еще один вопрос, – сказала она. – Как ты думаешь, смерть Сёдерстрёмов повлияет на жизнь шведской общины в Испании?

– Конечно, повлияет, – ответила Карита. – Теперь люди будут проявлять большую осторожность, чем до сих пор. Увидимся завтра!

Она закрыла дверцу машины и зашагала по тротуару в своих высоких сапогах.

Анника с наслаждением выдохнула. Люди станут проявлять большую осторожность, чем до сих пор.

Этой цитатой она и закончит статью.


Темнота сгустилась очень быстро. Со стороны шоссе доносился шум несущихся машин. Мощные желтые лампы, освещавшие дорожные работы, расчерчивали пол в номере на отчетливые квадраты.

Анника бросила сумку, фотоаппарат, пластиковый пакет со всеми книжками и картами на кровать и подошла к окну задернуть занавески.

Однако, прежде чем это сделать, она некоторое время постояла у окна, глядя на пестрый пейзаж.

За ее окном был виден опустевший теннисный корт. Два фонаря были разбиты, и почти вся площадка погрузилась в темноту.

С другой стороны шоссе здания взбирались вверх из долины к горному массиву. Свет лился из окон, с неоновых реклам, из ламп уличных фонарей, сиявших в темноте. Вдали был виден хребет Сьерра-Невады с двадцатью вершинами выше трех тысяч метров. Отроги хребта выделялись на фоне неба, как огромные черные языки.

Анника распахнула окно, и в лицо ей ударил ветер и запах выхлопных газов. Было еще тепло. Анника закрыла глаза.

Дети уже поели. Они бы сейчас сидели и смотрели «Болибомпу», но программу закрыли по какому-то закону. Эллен уже клюет носом, но, несмотря на это, не желает ложиться спать, а завтра с утра будет как зомби.

Она закрыла окно, взяла телефон и позвонила на мобильный Томасу. Он ответил очень сухо.

– Ужинаете? – примирительно спросила она.

– Мы с Софией позволили себе по бокалу вина, – ответил он. – Дети смотрят детскую программу. Что-то случилось?

Анника села на кровать и подтянула колени к побородку.

– Мне просто захотелось с ними поговорить.

Он театрально вздохнул и крикнул:

– Калле, мама зовет к телефону!

Анника услышала, как мальчик ответил: «Но сейчас будет «Спортивное зеркало»!»

– У тебя появился серьезный конкурент, – сказал Томас в трубку, но через секунду она услышала топот детских ножек и треск на линии.

– Привет, мама, – сказала Эллен.

У Анники опустились плечи и сжалось сердце.

– Привет, старушка, ты не заснула на диване?

На другом конце наступила небольшая заминка.

– Ну только чуть-чуть. Мама, можно мы заведем собаку?

– Собаку? Но мы не можем ее завести, у нас для этого слишком маленькая квартира. Собаке будет негде жить.

В ответе девочки прозвучало искреннее удивление.

– У Анны есть собака, рыжая, а она живет в еще меньшей квартире.

Анника подавила вздох. Этот разговор начинался всякий раз, когда у кого-то из детей в садике появлялся питомец.

– Это очень хорошо, что ты любишь животных, я тоже их люблю, но мы должны подумать и о них тоже. Вы же играете с Зико, когда бываете у бабушки и дедушки в Ваксхольме. Вам же это нравится?

– Зико очень добрый.

– Он очень добрый. Что ты сегодня делала в садике?

Девочка, видимо, добрый час проспала перед телевизором, испытывала теперь прилив бодрости и принялась с воодушевлением рассказывать, чем занималась днем. Когда двукратный чемпион мира по борьбе Ара Абрамян окончил свое телевизионное интервью, пришел Калле и рассказал все остальное. Никаких неприятностей, никаких травм, ничего, что потребовало бы от нее каких-то душевных усилий. Слава богу, сегодня с детьми все было хорошо.

Они долго обменивались поцелуями и пожеланиями спокойной ночи, прежде чем попрощались. Грудь Анники переполняла теплая печаль.

За окном было темно. Мимо, завывая сиреной, промчалась машина скорой помощи. Анника встала с кровати и задернула занавески, потом включила верхний свет и настольную лампу и поставила на стол ноутбук. Она не ощущала сейчас ничего, кроме парализующей усталости.

Сколько раз она уже ставила и убирала этот компьютер?

Каждый раз, когда она приходила и уходила с работы, каждый раз, когда возвращалась или покидала свой дом.

Анника ощутила боль в спине, когда села за стол. Стул невыносимо скрипел.

Она ввела пароль и логин, чтобы выйти в Сеть. Пятнадцать евро в сутки – это вполне терпимо. Несколько минут она поглаживала лоб ладонью, прежде чем приступить к работе, а потом взяла телефон и позвонила Патрику Нильссону.

– Анника, – закричал он, – где ты пропадала целый день?

– Сидела в кафе и пила кофе, – ответила она. – Я пришлю три статьи: «Газовое убийство», «Семья», «Конец идиллии». Все статьи будут снабжены фотографиями. Каким должен быть объем статей?

– Я не знаю, сколько у тебя материала.

– Какую площадь вы можете мне выделить?

– Три разворота плюс средняя колонка, столько же займут Берит и ребята из отдела спорта.

– Я пришлю все статьи сразу, чтобы вы могли сразу пустить их в работу. Первую ты получишь через час.

Они попрощались, и Анника набрала номер Никласа Линде.

Он ответил после четвертого гудка; на заднем плане звучала музыка диско.

– Слушай, у меня к тебе один короткий вопрос: испанская полиция нащупала какие-то следы преступников?

«Бум-бум-бум», – неслось из трубки.

– Я разочарован, – сказал он, и Анника прикусила губу. Что еще она сделала не так?

Какая-то женщина расхохоталась так, что напугала Аннику.

– Я надеялся, что тебе понадобится мое тело, а тебе нужен мой мозг.

Так вот он, значит, какой.

– Я думаю, что сержант Линде выпил слишком много красного вина с тех пор, как мы виделись днем, – сказала Анника и посмотрела на часы. Было половина девятого. Она вдруг ощутила страшный голод. Она не ела с самого утра, когда перехватила кусочек сыра в аэропорту.

– И еще пару бутылок игристого, – продолжил он. – Не хочешь послушать железо?

«Бум-бум-бум».

– Не сегодня, – сказала Анника. – Мне надо писать статьи.

– Но тогда, может быть, в другой вечер?

«Бум-бум-бум».

– Может быть. Есть ли какие-нибудь зацепки в расследовании?

Грохот и хохот в трубке стали просто невыносимыми. Аннике пришлось отодвинуть телефон от уха.

– Алло, – произнес Линде после недолгого молчания. Грохот стих, зато стали слышны звуки уличного движения.

– Алло, алло, слушаю, – отозвалась Анника. – Речь шла о следах.

– Дел еще очень много, – начал рассказывать Никлас Линде. – Найдены следы протекторов двух транспортных средств. Их типы идентифицированы. Обнаружены отпечатки обуви троих подозреваемых. Определены размеры обуви. Существуют и какие-то другие следы, но я, так как не участвую в расследовании, не имею к ним доступа.

– Значит, есть надежда, что полиция распутает это преступление?

– Это лишь вопрос времени. Кстати, ты сегодня ела?

– Э-э, нет, – ответила Анника, – но это…

– Где ты поселилась?

– В отеле под названием «Пир», он находится.

– О, черт, так ты в «Пире»? Я сижу в баре «Синатра», это в гавани, в трехстах метрах от тебя. Принести тебе что-нибудь подкрепиться?

Анника не смогла сдержать смех.

– Никаких шансов, парень, приятных сновидений.

Она закончила разговор, подняла трубку внутреннего телефона и позвонила портье.

В отеле не носят еду по номерам, приносим наши извинения.

В мини-баре продавали спиртное по заоблачным ценам, но с остальным было не очень. Анника купила два шоколадных пирожных и банку жареного миндаля. Забрав все это в номер, она наконец села писать статью о газовом убийстве.

Сославшись на анонимный источник в полиции, она написала, как преступники – три человека на двух машинах – открыли в три часа тридцать четыре минуты ворота виллы семьи Сёдерстрём, присоединили емкость с отравляющим веществом к системе вентиляции и по ней пустили в дом неизвестный газ. Дальше Анника изложила полицейскую версию о том, что в семье началась паника после того, как они поняли, что подверглись газовой атаке: как они проснулись от звука газовой сигнализации, как из вентиляционных отверстий повалил дым или пар, как отец безуспешно пытался заткнуть отверстие простыней, как мать побежала к детской, чтобы вывести оттуда детей, как все они были мгновенно парализованы и в муках погибли. Как воры, а точнее, убийцы разбили стенку и извлекли из нее сейф, вынесли из дома все ценное и уехали с места преступления.

Анника описала положения тел в момент их обнаружения, рассказала о том, что полицейские нащупали след и теперь поимка преступников – это лишь вопрос времени.

Статья заканчивалась сравнительными свойствами газов, которые обычно используются при ограблениях.

Гексан: растворитель, который часто используют в промышленности. Как примесь содержится в бензине и других видах топлива. Обладает резким запахом. Для того чтобы усыпить человека, требуется довольно значительное количество газа.

Изопропан: растворитель, который используют в спреях, например, для создания морозозащитной пленки, в ополаскивающих и чистящих средствах. Обладает весьма резким запахом. Для того чтобы усыпить человека изопропаном, требуется несколько сотен граммов.

Двуокись углерода: углекислый газ, содержится в атмосфере в концентрации 0,03 процента. Для того чтобы усыпить человека, требуются большие количества газа, до килограмма, по этой причине его надо очень быстро и в большом объеме накачать в помещение.

Газы для наркоза: газы, которые применяются в медицинских целях, для анестезии. Примеры – эфран и изофлуран. Действуют надежно и быстро при малых концентрациях – порядка двух объемных процентов. При больших концентрациях могут быть опасными для жизни.

Веселящий газ: применяется в медицине и при экстремальном вождении для усиления двигательных рефлексов. Для усыпления требуются большие концентрации – 65–70 процентов.

Анника задумалась, каким образом сами преступники смогли избежать смерти. Наверное, у них были противогазы.

Хотелось бы знать, что делают сейчас конкуренты, подумала она, отослав статью в редакцию. Собственно, она должна была уже столкнуться с их корреспондентами, и если этого не произошло, то причин могло быть только две: либо она опередила всех, либо безнадежно отстала и пропустила что-то самое важное.

Но посмотрим, угрюмо подумала она и стала загружать фотографии с фотоаппарата в компьютер.

Зажужжал мобильный телефон.

Звонил Андерс Шюман.

– Слушай, – сказал он, – я тут имел странный разговор с одним репортером конкурентов. Ты действительно развлекалась в ресторане с какой-то шишкой из министерства юстиции?

– Нет, мы просто поужинали, и было это не поздно. Он сообщил мне кое-какие сведения, потом мы обменялись испанскими поцелуями в щечку и разъехались. Ты обеспокоен?

– Вовсе нет. У тебя все нормально?

– У меня все отлично, хотя работы, конечно, много.

– Хорошо, не буду тебе мешать.

Она отложила телефон в сторону.

Фотографии дома получились очень удачными. Он выглядел огромным и роскошным, отбрасывающим царственную тень на обширный пустырь.

Анника предложила и подпись: ПРЕСТУПНИКИ ЗНАЛИ КОД.

Немного посидев, Анника принялась за статью «Опрокинутая идиллия».

Она описала район, страх соседей, очевидную обеспокоенность постоянных посетителей шведского ресторана. Привела она и обе цитаты Кариты, хотя и анонимно:

«Это настоящий страх. Мы очень долго просто ждали, что будет дальше, а случаев газовых нападений становилось все больше и больше» и «Теперь люди станут намного осторожнее, это факт».

Эту статью она отослала со снимком шикарного фасада и портретами шведов с их краткими анкетными данными.

Теперь осталось самое трудное: статья о семье.

Она перешла на домашнюю страницу «Квельспрессен». На первом месте в www.kvaUspressen.se стояла беседа ведущего программы с каким-то политиком, потом следовали тошнотворные излияния звезды мыльного сериала, дальше – новости в порядке убывания важности. Газовое убийство стояло на седьмом месте.

Были помещены фотографии пяти жертв: Себастиан Сёдерстрём, 42 года, Вероника Сёдерстрём, 35 лет, Мю Сёдерстрем, 8 лет, Лео Сёдерстрём, 5 лет, и Астрид Паульсон, 68 лет. Фотографии были сомнительного качества и довольно старые.

Начала она с просмотра школьного каталога или, точнее, годового отчета, подготовленного международным колледжем Марбельи, взятого на время у Кариты. В этом ежегоднике все фотографии, связанные со школами, были приведены к одному стандарту и размеру. Были представлены все школы, их предметы, курсы и местоположение. Все эти сведения сопровождались групповыми и индивидуальными фотографиями нарядных детишек в школьной форме.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы найти школьные фотографии Лео и Мю.

На этом снимке Лео был значительно старше, чем на фото с домашней страницы газеты. У мальчика были непослушные светлые волосы и щербинка между передними зубами. Было видно, что это непоседа и шалун. Мю была одета в синее школьное платье, светлые волосы заплетены в аккуратные косички – от этого ангелочка было трудно оторвать взгляд.

Анника тяжело вздохнула, позвонила портье и попросила его отсканировать фотографии и прислать их на ее компьютер. Усталый портье с угрями на лице взял ежегодник и неохотно пообещал все сделать.

Жизнь семьи Сёдерстрём, без сомнения, выглядела вполне идиллической, но была ли она таковой на самом деле? Не было ли в ней чего-то потаенного и отталкивающего? Вероника состояла в руководстве женского объединения, а Себастиан занимался своими молодыми спортивными талантами. Лео был веселым шалопаем, а Мю – милой и аккуратной девочкой. От этой картины пахло таким стереотипом, что у Анники зачесалось в носу.

Она прикрыла ладонями глаза, чтобы избавиться от кружения предметов. До чего же она устала!

Потом она начала писать. Она писала о Себастиане и его стремлении отдать жизни то, что он получил от нее в избытке, о теннисных турнирах, на которых одаренные дети выигрывали путевки в жизнь, о преданности Вероники друзьям и семье, об оптимизме бабушки, о том, что она была моральной опорой семьи и в горе и в радости.

Под конец Анника вдруг заметила, что плачет.

Она отправила в редакцию последний текст и отсканированные школьные фотографии и пошла в ванную чистить зубы.

Последнее, о чем она подумала, был Джимми Халениус и фотография, которая появится завтра в газете конкурентов.

Она задумалась, чем это может ей грозить, но уснула, прежде чем нашла ответ.

Среда. 5 января

Шел дождь. Анника стояла перед воротами виллы семьи Сёдерстрём. За дождем она едва различала контуры дома. Казалось, откуда-то с неба спустились пляшущие занавеси, вдоль которых текли нескончаемые и плотные потоки воды.

– Этот солнечный берег иногда называют берегом осадков, – сказала Карита Халлинг Гонсалес и подошла к Аннике, спрятавшись под большой зонт. – Такой маленький дождичек, или как?

Она нажала выключатель, игравший роль звонка, и, прищурившись, посмотрела на дом.

– Ты уверена, что сегодня дежурит тот же полицейский, что и вчера? – спросила Анника. – Пропустит ли он нас?

Карина поудобнее ухватила сумку – сегодня клетчатую.

– Да, он, – ответила Карита. – В этом можешь быть уверена. – Она посмотрела на Аннику. – Правда, он не разрешит взять с собой твою большую камеру, – продолжила она. – Он сразу поймет, что мы пытаемся его провести.

Дверь на террасу открылась, и Анника метнулась к машине, чтобы положить камеры на заднее сиденье.

– Я могу оставить вещи здесь? Их не украдут? – крикнула она.

– Думаю, что эта улица уже исчерпала свою квоту преступления за год, – ответила Карита и помахала рукой полицейскому.

Анника вгляделась в смутно видневшийся за стеной дождя силуэт сержанта, идущего к воротам. Она еще раз убедилась, что телефон лежит в сумке. Она уже делала им снимки, например, в Золотом зале после Нобелевского убийства.

Снимки получаются неважные, но для публикации вполне пригодные.

– Анника, ты идешь? – крикнула Карита.

Она подбежала к переводчице в тот момент, когда полицейский отпирал створки ворот.

– I’m sorry, – сказал он на ломаном английском и официально протянул Аннике руку.

Она кивнула и вытерла с лица дождевую воду.

Бассейн перед домом был просто огромен. Влажные скамьи из темного дерева от воды казались черными. Очертания усадьбы терялись за сплошной пеленой низвергавшегося с неба водопада.

– Это стена, где они подключились, – сказал полицейский и показал разбитую дверь на террасу.

– Мне переводить? – спросила Карита.

– Я понимаю по-английски, – ответила Анника.

Они вошли в дом, и полицейский закрыл за ними дверь. Наступившая тишина казалась такой же плотной, как дождь. На мгновение Аннике стало трудно дышать.

– Газ? – спросила она, поспешно повернувшись к полицейскому. – Его здесь уже нет?

– Уже давно нет, – ответил он.

Они стояли в большом холле, потолок которого находился, видимо, на уровне крыши – высота его была метров шесть, если не больше. Две лестницы по обе стороны холла вели на второй этаж. С середины потолка свисала громадная кованая люстра. Пол из плит белоснежного мрамора казался пустым и холодным как лед. В стенах были ниши с копиями античных скульптур.

Анника никак не могла отделаться от ощущения, что ей нечем дышать. Воздух был сырым и затхлым.

– С чего мы начнем? – спросил полицейский, и Анника вздрогнула от неожиданности.

Она порылась в сумке и вытащила одну из старых игрушек Эллен. Это была маленькая желтая собачка, которую Эллен выиграла в лотерею, как обычно во время посещений развлекательного центра «Зеленая роща».

– Моя дочь с радостью подарила бы эту игрушку Мю.

– У вас есть дочь? – спросил полицейский.

– Она ровесница Лео, – ответила Анника.

Полицейский повел их на мраморную лестницу.

Анника старалась не отставать от него, Карита шла в паре шагов от Анники. По дому тянуло сквозняком, видимо, где-то было открыто окно. Она не стала спрашивать еще раз, но ей все время казалось, что из дома улетучился не весь газ.

Вдоль второго этажа тянулся коридор, двери из которого вели в несколько залов. Дождь оглушительно стучал по кирпичным стенам. Полицейский повернул налево. Шаги гулко отдавались от каменного пола. По обе стороны коридора были две двери, заканчивался он третьей, двустворчатой дверью.

Полицейский указал на нее рукой.

– Там нашли детей, – сказал он.

Аннике стало душно, она судорожно глотнула воздух открытым ртом.

Там, наверное, была родительская спальня, подумала она, призвав на помощь свою рассудительность.

– Да, здесь жила девочка, хотя вы и сами это знаете, – сказал полицейский и открыл первую дверь по левую сторону коридора.

Анника застыла на пороге.

Комната оказалась довольно маленькой. Стены были выкрашены в розовый и золотистый цвет. Двойные двери вели на балкон, откуда открывался вид на бассейн, а дальше, за дождем, угадывались контуры поля для гольфа. В углу стоял детский письменный стол на изогнутых ножках. На столе лежали карандаши, акварельные краски, бумага для рисования. Остался стоять здесь и стакан с темной водой, куда девочка макала кисточку. В другом углу стояла неубранная кроватка. Она осталась такой же, какой была, когда девочка выбралась из нее, разбуженная газовой сигнализацией.

Анника судорожно кашлянула, вошла в комнату и направилась к кроватке, в изножье которой лежала кукла с курчавыми каштановыми волосами. Присев на корточки возле кровати, Анника взяла в руку куклу.

– Creo que la senora qiere estar sola, – сказала Карита полицейскому, и Анника ее поняла.

«Думаю, что сеньора хочет остаться одна».

Полицейский закрыл дверь за ее спиной. В комнате наступила мертвая тишина. Было слышно лишь, как дождь стучит по мраморным плитам террасы.

Анника достала из сумки телефон, направила его на кроватку, сфокусировала на смятом белье и нажала спуск. Потом она подошла к рисункам на столе.

На рисунке была изображена девочка, едущая верхом на коричневой лошади. С неба на зеленую траву светило солнце, девочка и лошадь смеялись. К глазам Анники подступили слезы. Чтобы не расплакаться, она до боли прикусила губу. У стола она сделала еще несколько снимков. Потом положила телефон в сумку, немного поколебалась, оглянулась на дверь, взяла со стола рисунок и тоже положила в сумку. Подойдя к кроватке, она положила желтую собачку на подушку и пошла к двери. Постояла на пороге несколько секунд, вглядываясь в комнату, а потом вышла в коридор. Она закрыла дверь, и при этом тихо звякнула табличка на ней: «Здесь живет Мю».

Карита и полицейский ушли в родительскую спальню, откуда доносились их приглушенные голоса. Двойная дверь была приоткрыта, и серый дневной свет проникал из щели в коридор.

Анника поспешно вытащила телефон и дрожащими руками сфотографировала дверь, возле которой были найдены мертвыми дети и их мама.

Она медленно пошла по коридору, пряча в сумку телефон. На следующей двери тоже висела табличка: «Здесь живет Лео». Она порылась в сумке и нашла модель гоночного автомобиля Калле. Открыв дверь, вошла в комнату мальчика.

Там царил хаос.

Кровать была не убрана, так же как и в комнате девочки. Анника почти физически чувствовала тепло детской кроватки, ее запах, влажность простынок. На полу была свалена одежда, разбросаны машинки, динозавры и одна пушка. Большая полка была забита спортивным инвентарем, теннисными ракетками, мячами для гольфа и бейсбольными рукавицами.

На зеленом письменном столе стояла тарелка с недоеденным сыром и стакан шоколадного молока. Края сыра затвердели и потемнели. На шоколаде образовалась пленка.

Хватая воздух открытым ртом, Анника вытащила телефон и принялась снимать: кроватку, шоколадное молоко и мишку на полу.

– Senora?

В дверях стоял полицейский. Анника резко обернулась, держа в одной руке телефон, а в другой машинку Калле.

Она с трудом сглотнула.

– Это для Лео, – сказала она и положила машинку на подушку.

Она вышла из комнаты, повернула налево и, не оглядываясь, вошла в родительскую спальню.

Эта комната была в несколько раз больше каждой из детских комнат. У правой стены стоял массивный, классический британский письменный стол. Анника машинально окинула глазами стену и увидела вентиляционное отверстие.

– Сеньора, я вынужден вас немного поторопить. Все же идет расследование. Вы не хотите перед уходом посмотреть комнату большой девочки?

Большой девочки?

Она обернулась к полицейскому и кивнула.

Мужчина рукой показал Аннике, что она может выйти в коридор.

– Только один момент, – сказала Анника и провела рукой по лбу.

– Конечно, конечно, – сказал полицейский и первым вышел в коридор.

Анника огляделась. Кровать была очень большая, с массивными двухметровыми столбами черного дерева. Простыни, которыми хозяин дома пытался заткнуть отверстие, лежали не на полу. Полицейские положили их на высокий матрас.

Здесь они спали последнюю ночь в своей жизни, здесь они были разбужены воем сигнализации, здесь они умерли, не успев спасти своих детей…

Она сфотографировала кровать, потом направила телефон на письменный стол так, чтобы в поле снимка попало и вентиляционное отверстие, и дважды нажала спуск.

После этого она выскользнула в коридор. Полицейский тщательно закрыл за ней дверь. Вместе они спустились по лестнице. Карита ждала их у выхода на террасу.

– Одну минуту, – сказал полицейский и пошел направо в холл.

Они прошли через кухню, оформленную в деревенском стиле, с огромным деревянным столом в центре и темными полками, уставленными расписными керамическими статуэтками.

Полицейский остановился у двери рядом с входом на кухню. На двери висела табличка: «Здесь живет Сюзетта».

«Кто такая Сюзетта?» – подумала Анника, но спросить об этом вслух сейчас не могла.

– Это комната Сюзетты? – спросила она вместо этого. – Ее не было здесь, когда все это случилось?

Полицейский открыл дверь, и Анника вошла в комнату девочки-подростка. Кровать была аккуратно заправлена. Компьютер, такой же, как у Анники, стоял на письменном столе. К двери с внутренней стороны была прикреплена афиша Бритни Спирс.

Полицейский озабоченно посмотрел на часы.

– Сеньора, – сказал он, – я вынужден попросить вас уйти.

Анника кивнула.

– Спасибо за все, – сказала она и быстро вышла на кухню.

Когда они шли по большому холлу, она мельком заглянула в другие комнаты – салон, убранный мебелью из черного дерева, и библиотеку, уставленную книжными полками.

Анника с Каритой вышли на террасу.

Шквал резко прекратился, оставив после себя удушливые испарения и ручьи бегущей по камням воды.

Они не спеша вышли на улицу, дошли до ворот и покинули виллу. Полицейский закрыл за ними ворота.

– Ты все сделала, что хотела? – спросила Карита.

Анника прислонилась к машине и зажмурилась.

– У тебя просто дар убеждения, – сказала она. – Как тебе это удалось?

– Я думаю отнести этот дар на счет непредвиденных расходов, – сказала переводчица, удивленно посмотрев на ничего не понимающую Аннику. – Уж не думаешь ли ты, что он пустил нас, потому что мы такие редкие гости, а он такой добрый?

«Я действительно безнадежно наивна», – подумала Анника.

– Этот визит обошелся нам в сто евро, – сказала Карита. – И то это только благодаря тому, что ты была безутешной скорбящей подругой. Корреспондента он бы не пустил сюда ни под каким видом и ни за какие деньги. Эту разницу никто из шведов не понимает. Конечно, «Квельспрессен» могло бы купить пропуск, но возможности издательства ограничены. Куда мы теперь?

– Ты знаешь, кто такая Сюзетта? – спросила Анника.

Переводчица покачала головой.

– Сюзетта? Кто это?

– В доме есть комната девочки-подростка, на двери которой написано: «Здесь живет Сюзетта»… Постой, постой, вчера кто-то говорил о Сюзетте. Да, это была женщина, которая состояла в образовательной ассоциации вместе с Вероникой.

– Еще один ребенок? – спросила Карита и немного побледнела.

– С этим надо будет разобраться, – сказала Анника и открыла дверцу машины. – Как нам вернуться в отель?


Анника швырнула на пол зонт, закинула сумку на кровать, положила куртку на пол и почти бегом кинулась к компьютеру. Дрожащими руками она зашла на сайт конкурирующей газеты. До ухода из отеля она не успела посмотреть, есть ли в газете сведения о газовом убийстве или о ней и Халениусе. Теперь здесь было и то и другое, причем на первых полосах.

Сначала шли новости о газовом убийстве, и Анника поняла, что своя рубашка ближе к телу, и она все же начала со своей персоны и персоны статс-секретаря.

Фотография оказалась хуже, чем она думала. Изображение было размытым из-за темноты и плохой фокусировки. Однако в свете, падавшем из двери ресторана, было видно, что это она, Анника Бенгтзон. Волосы блестели на ветру и водопадом падали на плечи. Действительно, было похоже, что Халениус изо всех сил прижимает ее к себе и что-то шепчет ей прямо на ухо. Было, правда, непонятно, целует он ее в щеку или шепчет на ушко какие-то нежности.

Заголовок был кричащим: «Известная журналистка и популярный социалист хорошо провели вечер в ресторане».

Ну что ж, по крайней мере, ее назвали известной журналисткой, и на том спасибо.

Она уселась поудобнее и принялась читать подписи и преамбулы.

«Шюман: «Я полностью доверяю ей».

Корреспондент отдела криминальной хроники «Квель-спрессен» Анника Бенгтзон что-то праздновала вчера вечером с ближайшим сотрудником министра юстиции.

– Они пили вино и открыто целовались, – сообщает наш источник».

Она выпрямила спину. Что это еще за базарный треп?

Где-то у кровати зазвонил мобильный телефон. Она оглянулась, посмотрела на сумку и поколебалась – читать дальше или ответить?

В конце концов она решила ответить и принялась рыться в сумке. Вытащив телефон, мельком посмотрела на дисплей.

– Алло, – сказала она очаровательно воркующим голосом.

– Я видел фотографии, – сказал Томас.

– Правда? – спросила Анника.

– Ты сделала это только для того, чтобы меня смутить?

Брови Анники взлетели вверх от удивления.

– Томас, неужели? – воскликнула она. – Неужели ты ревнуешь?

– К твоему сведению, Халениус – это один из моих шефов. Ты что, не понимаешь, в какое положение меня ставишь? Представляешь, что теперь начнут болтать? Люди будут указывать на меня пальцами и перешептываться.

Кокетливое настроение испарилось как по мановению волшебной палочки.

– Это ты говоришь о том, что я тебя подставила?

Томас возмущенно фыркнул.

– Ты когда-нибудь думаешь о ком-то, кроме себя?

От гнева ей стало трудно говорить.

– Это все твое проклятое лицемерие! Ты бросил меня и детей в горящем доме и убежал к своей чертовой п…де. Я уже полгода живу, как бездомная, несправедливо обвиненная в умышленном поджоге. Я едва не потеряла детей, потому что это ты пытался их у меня отнять, а теперь ты корчишь из себя обиженного. Меня уже тошнит от тебя.

Она хотела, как обычно, нажать клавишу отбоя, но передумала.

Вместо этого продолжала прижимать трубку к уху, быстро и поверхностно дыша.

– Анника?

Она кашлянула.

– Да, я тебя слушаю.

– Как ты можешь так говорить? Как ты можешь говорить, что я бросил тебя в горящем доме?

– Но ты это сделал.

– Это несправедливо. Я ушел к Софии после того, как мы с тобой поссорились, а когда я вернулся, дом уже сгорел. Кто говорил, что ты его подожгла? Я не знал, что ты справилась, что дети живы…

– Думай, что это навсегда останется твоим грехом, – сказала она. – Бедный Томас.

Он тяжело вздохнул:

– Ты всегда выставляла дело так, будто это только моя вина.

– Ты мне изменял, – сказала Анника. – Я видела вас. Я видела вас у торгового центра. Ты обнимал ее, целовался с ней, вы болтали и смеялись.

Теперь надолго замолчал Томас.

– Когда это было? – спросил он наконец.

– Прошлой осенью, – ответила она. – Я стояла на противоположной стороне улицы с обоими детьми, я купила резиновые сапожки Калле, мы шли домой и.

Она, неожиданно для самой себя, расплакалась. Слезы текли из глаз, и она ничего не могла с ними поделать, они струились между пальцами, капали на телефон.

– Прости, – произнесла она, когда рыдания стихли.

– Почему ты ничего мне не сказала? – тихо спросил он.

– Не знаю, – прошептала она. – Я очень боялась, что ты уйдешь.

Тишина в трубке сочилась удивлением.

– Но ты же сама меня выгнала. Ты перестала со мной разговаривать, я не мог до тебя достучаться.

– Я знаю, – согласилась она. – Прости.

Они снова надолго замолчали.

– Такое теперь время, – сказал он.

Она рассмеялась и смахнула последние слезы.

– Я знаю.

– Дети говорят, что у тебя новая квартира, – сказал Томас. – У тебя проживание с правом на жилье?

Она поискала в сумке бумажный носовой платок.

– Я не купила ее за наличные. Она досталась мне на время по связям.

– Тебе помог твой новый приятель Халениус или нет?

Она едва не вспылила, но сдержалась.

– Нет, – ответила она. – Халениус тут ни при чем. Фотография в газете – это полнейшее недоразумение и бред. Мы встретились вечером, и он поделился со мной сведениями… которые нужны мне по работе. Прощаясь, мы поцеловались в обе щеки по-испански, потому что на следующий день мне надо было лететь в Испанию. Я не пила вина, и ты же сам знаешь, как я не люблю шумные вечеринки.

– За что только не хватаются журналисты, – сказал он.

Салфеткой она стерла с лица растекшуюся тушь.

– Все это, как мне кажется, глупость и ерунда, – сказала она. – Хотя для Халениуса это может обернуться чем-то худшим, чем для меня.

– Там сказано, что он должен был в тот вечер дежурить в министерстве.

– Я еще не прочитала статью, – сказала Анника. – Что касается Джимми Халениуса, то он сам признавался, что не слишком ревностно относится к своим служебным обязанностям, так что это не моя головная боль. Скорее твоя.

Они оба рассмеялись, рассмеялись обоюдно и одновременно, что немало удивило Аннику.

Потом Томас вздохнул.

– Попробуй угадать, каких колкостей я наслушаюсь в понедельник, – сказал он.

– В этом ты будешь не одинок, – заметила Анника.

Они снова рассмеялись. Потом наступила тишина.

– Можно мне прийти с детьми к тебе в воскресенье? Заодно посмотрю твою новую квартиру.

Ничего подобного он ей раньше не предлагал. Он всегда говорил, что допоздна работает в отделе в Старом городе, где она случайно прожила полгода.

– Там особенно не на что смотреть, – сказала Анника. – Я даже не успела распаковать все вещи.

– Где она находится?

– На Агнегатан, дом 28.

– Но… это же…

– Да, это там же, где была наша старая квартира.

Они снова помолчали.

– Как дети? – спросила Анника.

– Хорошо. Мы гуляем в парке, они играют в догонялки. Хочешь с ними поговорить?

Она на мгновение задумалась.

– Нет, – сказала она. – Пусть играют.

– Давай договоримся, что я приду к шести часам в воскресенье?

Они распрощались, и Анника еще некоторое время стояла посреди комнаты с телефоном в руке.

Потом она опустилась на кровать, залезла под одеяло. Камень, который все последнее время давил ей на грудь, стал как будто легче. И края у него были уже не такие острые. Сейчас она немного понежится в кровати, ну совсем чуть-чуть, ну еще немножко.

Она рывком стряхнула с себя сон и встала.

Надо же прочитать, что написали о ней конкуренты.

Она выпрямила спину и солидно откашлялась, словно ей предстояло сейчас отвечать на выпады.

– От Бо Свенссона, – прочла она вслух.

Чертова обезьяна.

«По будним дням репортер Анника Бенгтзон лихо критикует шведские власти и правительство, – гласило начало статьи. – Сегодня мы имеем возможность разоблачить ее и показать, что в своих отношениях с властью она заходит еще дальше. Позавчера вечером ее видели в ресторане «Железо» в стокгольмском Старом городе с правой рукой министра юстиции, статс-секретарем и социал-демократом Джимми Халениусом.

На снимке видно, как целуется и обнимается эта сладкая парочка.

Но в «Квельспрессен» доверяют и такому репортеру.

– Да, я полностью полагаюсь на ее суждения, – говорит главный редактор Андерс Шюман.

– Пострадала ли в ваших глазах репутация Анники Бенгтзон?

– Абсолютно нет.

Находятся, однако, и критики, не согласные с такой оценкой.

«Анника Бенгтзон перешла границы дозволенного, целуясь со своим источником», – пишет политический обозреватель Арне Польсон.

Как повлияет этот случай на доверие к Аннике Бенгтзон как к критику власти?

– Понятно, что он подорвет это доверие…»

На этом месте ей пришлось встать и немного размяться.

Кто такой этот Арне Польсон, чтобы сидеть и критиковать ее? Разрекламированный, но совершенно заурядный журналист, которого подают чуть ли не как гуру по вопросам этики и морали. Поцелуйте меня в задницу!

Она вернулась к компьютеру.

«В министерстве юстиции, где Джимми Халениус занимает один из самых высоких постов, считают, что ничего ужасного в публикации фотографии нет.

– Политики и журналисты регулярно контактируют друг с другом, это не новость, – заявил пресс-секретарь министра юстиции.

Должен ли был Джимми Халениус в тот вечер дежурить, в министерстве не комментируют.

Анника Бенгтзон, сославшись на закон о защите источников, от высказываний воздержалась».

Она отодвинула компьютер и встала, чувствуя, как бьется в груди сердце.

Как это неприятно – читать о себе в третьем лице! Сама она как человек ничего особенного собой не представляет. Она стала лишь символом, битой, которую вставили в сконструированную действительность, не соответствующую никакой реальности.

Она понимала, насколько бессильна она перед неразборчивыми газетными обобщениями. Не играло никакой роли, было ли сказанное правдивым или важным, единственно важным было решение газеты, ее мировоззрение, отредактированная истина.

Она взялась за компьютер и подавила желание отбросить его в сторону.

Потом села, трижды глубоко вдохнула, протерла глаза и решила взглянуть на статью профессионально.

Она прочитала ее еще раз.

Это был и в самом деле плохой текст.

Конечно, все такие статьи пишутся согласно определенным правилам жанра, но эта отличалась невероятной стереотипностью. У Боссе были большие проблемы с формулировками и выражением мыслей.

Аннике стало стыдно за свою первую реакцию, нельзя журналистке поддаваться эмоциям по поводу таких глупостей.

Но не пишет ли и она сама подобное? Не смотрит ли в своих статьях на людей свысока?

Несомненно, она это делает, причем, наверное, ежедневно.

Была ли у нее альтернатива? Она начала считать себя точкой отсчета журналистского мастерства? Не стала ли она считать единственно верной свою точку зрения, поиск названий и фотографий, не стала ли она просто нерассуждающим повествователем?

Она прошлась по комнате, отгоняя эти неприятные мысли.

Снова села за компьютер и пролистала домашнюю страницу конкурентов, чтобы посмотреть, что они пишут о газовом убийстве. Репортажи писала их мадридский корреспондент, элегантная дама пятидесяти лет, которая, разумеется, в совершенстве владела испанским. Газета опубликовала снимки дома, но уже в сумерках и под другим ракурсом. Фотограф был испанцем. Таким образом, работала команда, и они опередили Аннику на один день.

В статье были приведены те же факты, что Анника выяснила у Никласа Линде, но конкуренты воспользовались источниками в испанской полиции.

Кроме того, команда конкурентов посетила гольф-клуб «Лос-Наранхос» и поговорила там со скорбящими шведами. Репортеры конкурентов приводили практически такие же цитаты, как и она сама после посещения «Ла-Гаррапаты».

Между нею и мадридскими спецами не было особой разницы.

Это было бы большим облегчением, если бы не удар ниже пояса.

Снова зазвонил мобильный, на этот раз громче, чем в первый раз. Она подождала, пока телефон позвонит дважды, и только потом взяла его в руку, посмотрела на дисплей и тяжело вздохнула.

– Здравствуй, Патрик, – сказала она.

– Гольф-клуб скорбит! – закричал в трубку Патрик. – Теннисный клуб тоже. Посмотри, может быть, ты найдешь старых хоккейных звезд, пусть они устроят минуту молчания где-нибудь на фоне зелени. Собственно, зачем нам ограничиваться хоккейными звездами? Пойдут любые спортсмены.

– У меня немного иной взгляд на это, – сказала Анника. – Я сделала снимки снаружи и внутри дома, сняла те места, где приняли смерть члены семьи. Мы можем найти еще одну девочку, члена семьи, которая осталась жива. Я должна смотреть на это дело шире.

– Звезды спорта – это намного лучше. Проследи, чтобы у них были скорбные лица.

Анника закрыла глаза.

– У меня нет фотографа, – сказала она.

– Но у тебя же есть камера! Позвони, когда перешлешь фотографии. Да, кстати, что это ты завела привычку обниматься по ночам со статс-секретарями?

Пожалуй, он зашел слишком далеко.

Она уронила телефон на пол.

Это было неумно.

Она встала и, подойдя к окну, стала смотреть на шоссе.

Да, давно она не оказывалась в такой ситуации. Став независимым репортером, она научилась избегать поручений, отражавших исключительно мировоззрение шефа отдела. Она руководствовалась своими собственными суждениями, своими взглядами, сама решала, что было верным и важным.

Однако есть разница между сотворением сущности и суждением о ней.

Если группа звезд спорта возьмет на себя инициативу почтить память коллеги минутой молчания, то долг журналистов – подстеречь этот момент и зафиксировать его, но инсценировать такое действие – это совсем другая песня.

Она вернулась к компьютеру. На домашней странице испанского телефонного справочника нашла номера теннисного клуба Себастиана Сёдерстрёма и гольф-клуба «Лос Наранхос». Записав телефоны, она позвонила в оба клуба.

Теннисный клуб уже закрылся. Аннике ответил человек, говоривший по-английски с испанским акцентом. Нет, клуб не планирует никаких траурных церемоний по случаю смерти его владельца. Да, он перезвонит ей, если будет принято иное решение.

В гольф-клубе тоже не помышляли о какой-либо церемонии в связи со смертью Себастиана, но так как он фактически был членом клуба, то сама идея показалась им неплохой. Это будет очень мощная инициатива. Завтра утром они об этом подумают…

Она прикусила губу, прежде чем отключилась.

Так она пытается приспособить действительность к своему пятиполосному таблоидному формату.

Она снова подошла к окну.

Облака висели так низко, что окутали гору толстым серым покрывалом. Плотный поток машин, извиваясь, двигался по старой имперской римской дороге.

Кому бы позвонить, чтобы что-нибудь разузнать о Сюзетте?

Она спустилась в мини-бар, запаслась у уборщицы сникерсом и вместе с ним и телефоном забралась в кровать.

Кнут Гарен сразу прервал разговор. Казалось, что он стоит на берегу ревущего водного потока.

– Я в Гранаде, – сказал он. – Позвони Никласу Линде, если он там, то где-нибудь на берегу.

Она не стала спрашивать, что он делает в Гранаде, и набрала номер Линде. Он ответил после четвертого гудка.

– Сижу отдыхаю. Что-то я сегодня устал, – подавляя зевоту, признался он.

– Один короткий вопрос, – сказала Анника. – Ты что-нибудь знаешь о девушке по имени Сюзетта, которая жила на вилле Себастиана Сёдерстрёма?

– Нет, не знаю. Мне сейчас надо бежать.

Анника отключилась. Надо сказать, она чувствовала себя разочарованной.

Неужели они и в самом деле так сильно заняты или они просто не желают с ней разговаривать?

Она сняла со сникерса упаковку и села к компьютеру.

Снова вывела на экран испанский телефонный справочник.

Написала в поисковой строке имя Маргит – женщины, члена образовательной ассоциации. Она не значилась на «Белых страницах», и Анника не смогла ей позвонить.

А вот Майя-Лиза в справочнике была. Она жила в городском квартале под названием Лос-Куэрвос в Эстепоне. Наверное, она уже спала, когда Анника ей позвонила.

– В чем дело? – хрипло произнесла Майя-Лиза, громко кашляя. – Почему ты спрашиваешь о Сюзетте?

– У нее есть комната в доме Сёдерстрёма, – объяснила Анника. – Кто она?

– Можешь немного подождать?

Не дождавшись ответа, женщина отложила трубку. Анника слышала, что она куда-то пошла, потом послышался громкий натужный кашель и следом шум спускаемой воды. Наконец женщина вернулась к телефону.

– Да, маленькая Сюзетта, – сказала пожилая дама и вздохнула. – Это дочка Себастиана от первого брака. Настоящая грозовая туча. Что ты хочешь о ней знать?

– Что это за девушка? Сколько ей лет?

Майя-Лиза откашлялась.

– Время не стоит на месте, ты этого еще не поняла? С годами оно мчится все быстрее и быстрее. Сколько сейчас Сюзетте? Думаю, лет пятнадцать – шестнадцать.

– Она не была дома во время газовой атаки. Где она живет?

– Ну, полагаю, что живет она со своей матерью в Швеции.

– Значит, здесь она не живет?

– Только на каникулах. С Сюзеттой очень трудно общаться.

Анника раздраженно щелкнула шариковой ручкой. У нее была настоящая аллергия на эти обобщения относительно девочек-подростков. Про нее тоже говорили, что с ней «трудно общаться», когда она училась в Хеллерсфорснесе.

– Но почему тогда у нее в доме своя комната?

– На этом настояла Астрид. Астрид всегда за ней присматривала, я иногда думаю, что она была единственным человеком, которому эта девочка нравилась. Сюзетта звала ее бабушкой.

– Хотя Астрид ей не бабушка?

Майя-Лиза шмыгнула носом и замолчала. Когда она снова заговорила, голос ее стал слабым и ломким.

– Мне так тяжело сознавать, что ее больше нет. Почему люди могут так просто исчезать? Куда они уходят? Господи, как бы я хотела быть верующей христианкой!

Она громко высморкалась.

– Да, это ужасно – то, что случилось с Вероникой, Себастианом и с их детьми, но Астрид была мне ближе. Я ощущаю ее присутствие, она здесь, со мной, я чувствую ее тело, ее вибрацию… Подожди.

Анника услышала чавкающий звук пробки, извлекаемой из бутылки.

– За тебя, Астрид.

Сделав громкий булькающий глоток, Майя-Лиза выпила за старую дружбу.

– Значит, Сюзетта живет с матерью, – сказала Анника. – Но где именно? Ты знаешь, как зовут ее мать?

– Первая жена Себастиана была прямой, как штанга. Это терминология самого Себастиана, а не моя. Я не помню, как ее звали, но имя было каким-то очень простым. Напоминало об актрисе, которая снималась в порнофильмах в конце семидесятых. Она была кумиром гимназистов в нашем пригороде, если я не ошибаюсь. Я никогда не видела мать Сюзетты.

Майя-Лиза снова с бульканьем выпила.

– Они были официально женаты? Ты не знаешь, ее фамилия до сих пор Сёдерстрём?

– В том, что они были женаты, можешь быть уверена, – подтвердила Майя-Лиза, – да, так и запиши. Это был совершенно скандальный бракоразводный процесс. Женушка хотела хапнуть все деньги, которые он заработал в НХЛ, но ей досталось лишь столько, на сколько он смог купить потом теннисный клуб.

– Фамилия Сюзетты – Сёдерстрём?

– Вероника точно взяла его фамилию. Она хотела иметь большую семью, много детей. И все они должны были носить одну фамилию, тогда это и в самом деле крепкая спаянная семья.

Милейшая Майя-Лиза, кажется, была готова уснуть на другом конце линии.

– Я должна от всего сердца поблагодарить тебя и спросить, можно ли мне позвонить тебе еще раз, чтобы.

– Вероника так и не простила ее. Так и не простила! Никогда!

– Спасибо и до свидания, – сказала Анника и отключилась.

Немного поколебавшись, она позвонила на мобильный номер Берит.

Коллега была дома, а не в редакции.

– Я теперь работаю по расписанию, все вечера и все выходные я свободна, и так до уведомления, которое должно быть оглашено не позднее чем за две недели до изменения, – торжественно объявила Берит.

Было такое впечатление, что Берит что-то чистит.

– Но, – напомнила ей Анника, – я-то тоже свободна.

– Все происходит согласно договору, – сказала Берит, – я тебя поздравляю.

Открылся кран, и потекла вода.

– У меня теперь, по крайней мере, будет время распаковать детские игрушки.

– Не лучше ли тебе дождаться, когда дети приедут, и сделать это вместе с ними? – сказала Берит. – Иначе у тебя будет ощущение, что ты живешь в гостинице.

Анника натянула на себя покрывало.

– Я тебя поняла. Знаешь, я как-то об этом не подумала.

– Будем учиться на ошибках друг друга, – пошутила Берит. – Как твои дела?

– У тебя есть время поболтать? Я хочу посоветоваться.

Вода перестала литься.

– Конечно, есть, – ответила Берит. Было слышно, как она пододвинула стул и села.

– Я была сегодня утром на вилле погибшей семьи и сделала несколько фотографий с мобильного телефона, – сказала Анника. – Надо загрузить их в компьютер и посмотреть, что получилось. Кроме того, я нашла еще одного ребенка, девочку, которая уцелела после этого ужаса.

– Что ты говоришь? – изумилась Берит. – Как это получилось?

– Ее просто не было там, – сказала Анника, – поэтому все не так драматично, как кажется. Но с ней тоже было бы интересно поговорить. Она живет со своей матерью в Швеции.

– Это же здорово. Кто в редакции этим занимается?

– Никто, – ответила Анника. – Патрика это совершенно не интересует. Он хочет иметь фотографии скорбящих звезд спорта.

– Это ошибочное суждение, – спокойно произнесла Берит. – Конечно, он может собрать скорбящих спортивных звезд, но ребенок, который чудом избежал смерти, – это намного сильнее и важнее.

Анника облегченно выдохнула. Она и сама так думала, но было приятно услышать это от Берит.

– У тебя есть пароль? – спросила Берит.

– Да, конечно. Я поищу отсюда сама.

– Если ничего не изменится, то я теперь работаю и по пятницам, – добавила Берит. – Как у вас с погодой?

– Все время пасмурно. Тут и еще одна мелкая неприятность.

– Халениус, – догадалась Берит.

– Гм, ну да.

– Вы что, на самом деле обнимались? По фотографии очень похоже на то.

– На самом деле нет, – сказала Анника. – Это играет какую-то роль?

Берит помолчала.

– Отныне тебе будет трудно критиковать именно Джимми Халениуса, – сказала она, – но ты легко найдешь другие объекты.

– Значит, я не подорвала свою репутацию?

– Ну, может быть, немного, но и это пройдет.

– Спасибо, – тихо произнесла Анника.

– Пиши сверхурочно, – посоветовала Берит. – Тебе за это не заплатят, но зато приблизишься к совершенству.

Они попрощались.

Аннике стало теплее и легче на душе.

Она зашла на сайт infotorg.se, ввела логин и пароль и стала ждать окончания загрузки.

Журналистика расследований перестала быть опасным спортом в тот момент, когда в сети появился сайт «Инфоторг». Пользуясь абонементом газеты, Анника теперь имела доступ к самым разнообразным данным, касающимся всех шведских граждан: именам, возрасту, личному номеру, новым и старым адресам, документам на недвижимость, цвету автомобиля, кредитной истории и бог знает к чему еще. На сайте, кроме того, можно было найти сведения обо всех предприятиях, организациях и административных органах Швеции и еще четырнадцати европейских стран – об их бухгалтерских балансах, финансовом положении и платежеспособности.

Анника выбрала в меню «Персональную информацию».

Открылся формуляр для заполнения поиска в книге регистрации по месту жительства. Искать можно было либо по фамилии, либо по личному номеру. В данном случае Анника отметила опцию «Фамилии». Сёдерстрём, Сюзетта. Пол женский.

Остальные поля она оставила незаполненными.

По списку соответствий выходило, что такой человек есть, и он один во всей Швеции.

Янника Диана СЮЗЕТТА родилась шестнадцать лет назад и проживает в доме номер 77 по Лонгшеппсгатан, в Бромме, Стокгольм.

Вопрос заключался в том, чтобы узнать имя ее матери. Функцию поиска родственников стерли после событий 11 сентября 2001 года, и теперь добывать такую информацию стало намного труднее.

Анника снова набрала поиск в книге регистраций и ввела почтовый индекс Лонгшеппсгатан. После этого сделала еще одну попытку получить немного иначе оформленную информацию. Теперь она заполнила три поля: пол, почтовый индекс и фамилию Сёдерстрём.

Компьютер искал, есть ли какая-нибудь другая женщина по фамилии Сёдерстрём, которая живет в районе с тем же почтовым индексом. Если Сюзетта была зарегистрирована по тому же адресу, что и ее мать, и если фамилия матери была Сёдерстрём, то поиски можно было считать оконченными. Затрудняло поиск то, что есть девять тысяч шведов, которые по тем или иным причинам скрывают свои персональные данные или место регистрации и становятся недоступными для властей.

Прямая ссылка!

Сёдерстрём ЛЕНИТА Марика, сорока двух лет, согласно книге регистраций прописана в доме номер 77 по Лонгшепп-сгатан. У нее было четыре зарегистрированных предупреждения о задолженности и отрицательное сальдо – задолженность по кредитной карте 46 392 кроны. Она не значилась сотрудником ни одной компании, не занималась частным предпринимательством и не имела в собственности транспортных средств.

Задолженности: неоплаченная лицензия на пользование телеканалами, неоплаченный налог на драгоценности, неуплата по счету за доставку из IKEA.

Анника перешла на другой сайт, где были помещены все открытые номера телефонов Швеции, адреса и фотографии соответствующих домов.

Анника заполнила строку поиска: Ленита Сёдерстрём и ее адрес, но ссылку не получила.

Значит, либо у матери Сюзетты Сёдерстрём был скрытый номер, либо предоплаченный мобильный телефон.

Она ввела имя и принялась искать адрес.

Лонгшеппсгатан находилась между Блакбергом и Рокстра в западной части Стокгольма. Выбрав спутниковую карту, Анника посмотрела, как выглядел этот район. Оказалось, что он застроен преимущественно многоквартирными домами, в конце улицы преобладала смешанная застройка. Там же находился старинный дом для умалишенных Бекомберга, отметила про себя Анника, хотя почти всех сумасшедших выписали и реабилитировали для обычной жизни, с которой они теперь не знали, что делать.

Анника спустилась в мини-бар и взяла там другой шоколад – «Тублерон».

Как же ей добраться до мамы Сюзетты – Лениты Сёдерстрём?

Может быть, она активистка какого-нибудь общества или движения? Может быть, у нее есть страничка в Сети?

Она вернулась к компьютеру и набрала имя в Гугле.

Ссылка была одна, но очень ясная.

Ленита Сёдерстрём, Фейсбук.

Анника вошла в Фейсбук и открыла страницу, но та была на испанском языке. Слева на экране появилась фотография светловолосой женщины. Анника сменила язык и заставила страницу заговорить по-английски.

Sign up for Facebook to connect with Lenita. Already a Member? Login![8]

Анника выбрала пункт «Отправить сообщение».

Выпала страница с анкетой, которую надо было заполнить.

Для того чтобы войти в контакт с Ленитой Сёдерстрём, надо было зарегистрироваться на сайте.

Да, она слышала эти легенды о Фейсбуке, слышала, что надо здорово попотеть, чтобы в нем зарегистрироваться, слышала, какого труда стоит сидение в Фейсбуке целыми днями. Люди подсчитывали, сколько у них «друзей», соревновались в их количестве и очень расстраивались, если кто-то смог их «переплюнуть». Она сама прекратила играть в эти игры, когда ей было восемь лет.

Но чем черт не шутит, подумала она и начала заполнять нужные поля.

Она написала свое имя, отметила, что работает на предприятии, записала свой день рождения, адрес электронной почты и набрала пароль. Потом поставила галочку в окошке, что прочитала условия пользовательского соглашения, чего на самом деле, конечно, не сделала, и нажала кнопку «Подписаться».

Пока все было довольно легко.

«Подтвердите ваш электронный адрес».

Так, что-то было непонятно с первого раза?

Она нажала на кнопку «Перейти в hotmail».

Там, во входящем сообщении в папку annika-bengtzon@ hotmail.com, находилась ссылка, по которой надо было перейти.

В окне всплыл новый текст:

«Добро пожаловать, Анника! Ваш аккаунт создан».

Она нажала клавишу «Поиск друзей», записала в поле «Ленита Сёдерстрём» и получила бланк прямого сообщения матери Сюзетты.

Анника написала, кто она и что хочет пообщаться с Ленитой и Сюзеттой, и это очень важно и срочно. В конце Анника написала номер своего мобильного телефона.

Как же это сложно – связаться с нужным человеком, раздраженно подумала Анника, когда ей пришлось заполнить поле проверки безопасности, прежде чем отправить сообщение.

Затем взглянула на часы.

Если она хочет успеть перекусить до того, как гольф-клуб принесет дань скорби своему погибшему члену, ей надо поторопиться.

* * *

– Это здесь, – сказала Карита Халлинг Гонсалес. Анника проехала поворот, затормозила и остановилась возле контейнеров для стеклянного и пластикового мусора. Облака немного рассеялись, и сквозь них кое-где пробивалось солнце. Она заперла машину и посмотрела на небо.

Перед входом на стоянку гольф-клуба развевались на флагштоках четыре флага: испанский, андалузский, шведский и флаг с золотисто-красно-зеленой эмблемой на белом поле.

– Что делает здесь флаг ГАИС? – спросила Анника. Карита, прищурившись, задрала голову, но продолжала внимательно смотреться в маленькое зеркальце, которое держала в руке.

– Что делает… что? – спросила она и достала из сумочки губную помаду в золотистом пенале.

Анника ткнула пальцем в сторону флага:

– Вон тот, последний. Владелец был «макрелью»? Переводчица посмотрела на флаг и недоуменно взглянула на Аннику.

– ГАИС – это футбольный клуб в Гётеборге. Его болельщики называют себя «макрелями».

– Да, Перси Нильссон продал эти поля четырем шведам. Кто-то из них наверняка был названной тобой рыбой. Вход там.

Карита сунула губную помаду в сумочку. На этот раз она была серебристой.

К тяжеловесному подъезду, обрамленному огромными апельсиновыми деревьями, вела кирпичная лестница. Анника открыла дверь и потянула ее на себя.

– Значит, вот как богатые это делают, – сказала она. – Болтают о бегстве от реальности.

Перед Анникой раскинулась широкая мраморная терраса. Несколько крупных рыб неторопливо плавали в искусственном озере. Светло-зеленая травяная поверхность простиралась до самого горизонта, гладкая, как женские ножки на рекламе. Маленькие машинки ездили вокруг поля по темнорозовым цементированным дорожкам. Аккуратно подстриженные мужчины в темно-синих куртках, наброшенных на белые пикейные рубашки, по-хозяйски оглядывали поле.

– Ты знаешь этих людей?

Карита Халлинг Гонсалес указала на женщину средних лет и более молодого мужчину, которые, перешептываясь, смотрели в их сторону.

Мадридский корреспондент конкурентов и ее фотограф.

– Я знаю, кто они, – пояснила Анника, – но они меня пока не знают.

Из дневной газеты, подумала она, но ничего не сказала. Карита, скорее всего, слабо разбиралась в шведских СМИ. Не было никаких оснований рассказывать ей об объятиях у входа в ресторан «Железо» в Старом городе Стокгольма.

Дверь за их спиной с шумом открылась, и их окружила группа людей, мгновенно заполнивших террасу. Стиль их поведения и фасон одежды не оставлял никаких сомнений в том, кто это такие, настолько резко отличались они от гостей клуба.

– Это тоже твои коллеги?

– Шведские телевизионщики, – тихо ответила Анника, а мужчины тем временем бесцеремонно доставали из футляров камеры, штативы, разматывали длинные провода и вытаскивали из сумок микрофоны, затянутые в ворсистые чехлы. Видимо, весть о минуте молчания облетела уже всю Европу.

Гости, евшие и пившие в ресторане клуба, высыпали на террасу, привлеченные камерами и сосредоточенными лицами телевизионщиков. Удивительно, как оперативно они оказались на месте.

– Ты видишь среди них спортивных звезд? – шепнула Анника Карите, одновременно увидев, что в ее фотоаппарате садятся батареи.

– Наверное, здесь есть твои «макрели», – ответила переводчица и кивнула в сторону нескольких лысых, весьма серьезных мужчин в зеленых пиджаках с золотисто-краснозеленой эмблемой на лацканах.

Народ продолжал вываливаться из ресторана. Скоро вся лестница была заполнена людьми.

– Что это за цирк? – спросил какой-то человек в голубой куртке, стоявший за спиной Анники.

– Минута молчания в память о Себастиане Сёдерстрёме, – объяснила Анника и обернулась, чтобы посмотреть, не стоит ли за ней какая-нибудь знаменитость прошлых лет.

Мужчина приосанился и поправил темные очки.

– В самом деле? – спросил он. – Действительно, становится печально на душе.

Анника достала из сумки блокнот и ручку.

– Ты считаешь, что это будет трогательное мероприятие? – вежливо спросила она.

Мужчина рассмеялся и покачал головой.

– Люди будут оплакивать свои деньги, которые никогда не получат назад. Половина тех, кто стоит здесь, вкладывали деньги в безумные, фантастические проекты Сёдерстрёма.

Анника перестала записывать, услышав эти слова. Она не могла решить, правильно ли она их поняла.

– Как… Что ты хочешь этим сказать? – спросила она.

Мужчина аккуратно заправил рубашку в брюки и посмотрел на часы.

– Сёдерстрём умел быть очень убедительным. Несколько сезонов, проведенных им в НХЛ, заставили многих поверить, что он может какать золотом. Самое печальное, что он и сам в это верил.

Он помахал рукой человеку в пикейной рубашке, на этот раз светло-зеленой, идеально соответствовавшей цвету травяного поля.

– Сверре, ты слышал? Сейчас будет минута молчания в память о Сёдерстрёме. Придется нам минутку постоять молча.

Сверре побагровел.

– Вот черт, – сказал он, развернулся и поспешно вернулся в ресторан.

Анника удивленно посмотрела ему вслед.

– Что это были за фантастические прожекты? – спросила она.

Мужчина насмешливо улыбнулся:

– Он изобрел новый вид спорта стикбол. Не слышала о таком? Это странно. Или, например, он хотел построить гоночную трассу в Сьерра-Неваде. Знаешь, есть такой национальный парк? Вот именно там. Что же касается теннисного клуба.

– Мне кажется, что Себастиан Сёдерстрём хорошо его содержал, – закончила за него фразу Анника, заметив, что многие гости уже покинули террасу.

– Он тратил на клуб не свои деньги, а чужие, в противном случае не продержался бы так долго. В экономическом плане этот теннисный клуб был дохлым предприятием. Миллионный приз за победу на клубных соревнованиях, ты можешь себе такое представить? Соня!

Мужчина подошел к лестнице и поздоровался с женщиной в розовой кепке. Они обменялись несколькими фразами, и на лице женщины отразилось неподдельное возмущение. Она резко развернулась на каблуках и пошла прочь.

– Извини, – сказала Анника и остановила женщину, когда та проходила мимо нее. – Ты знала Себастиана Сёдерстрёма?

– Спроси об этом у его фанатов, – ответила женщина и попыталась пройти мимо.

Анника сделала шаг в сторону и попыталась ее остановить.

– Ты не можешь сказать, каким он был? – не ожидая ответа, спросила Анника.

Женщина по имени Соня сняла темные очки. На лице явственно отпечатались следы многочисленных косметических вмешательств, особенно вокруг глаз.

– Себастиан Сёдерстрём был фасадом, – ответила она. – Он хотел быть звездой, он жаждал аплодисментов, но не желал ничего для этого делать, он просто хотел все это иметь.

– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – упорствовала Анника.

– Он потакал всем своим причудам, обманом выуживал у людей массу денег, хорошо жил на чужие вложения, пока ему это не надоедало, и тогда он придумывал что-нибудь новенькое. Делал новые вложения, занимал деньги, штукатурил свой фасад и притворялся звездой.

– Но разве он не был звездой? – искренне удивилась Анника.

– Знаешь, – женщина едва не уткнулась своим оперированным носом в лицо Анники, – это было чертовски давно.

Она решительно оттеснила Аннику в сторону и покинула гольф-клуб.

Анника окинула взглядом огромное поле, дорожки и маленькие машинки.

Как прикажете все это понимать и что теперь со всем этим делать? – подумала Анника. Притвориться, что она ничего не слышала? Или надо написать правду, написать, что люди предпочли покинуть ресторан, чем стоять минуту с опущенными головами в память о Себастиане Сёдерстрёме?

«В память хоккейной звезды, – подумала она. – Именно за этим я сюда и пришла».

Она окинула взглядом толпу.

– Ты видишь каких-нибудь спортивных знаменитостей? – спросила она Кариту и в ту же секунду сама увидела одну из звезд НХЛ, парня из Норрланда, который только что подписал контракт стоимостью в четверть миллиарда с одним среднезападным американским клубом. – Вот его-то я сейчас и зацеплю, – сказала Анника и принялась проталкиваться к хоккеисту.

Звезда стояла в окружении нескольких приятелей. Двое из них играли в футбольной команде, взявшей бронзу на чемпионате мира 1994 года, третий был режиссером нескольких, довольно скверных, шведских художественных фильмов.

– Я из газеты «Квельспрессен», – представилась Анника. – Могу я тебя сфотографировать?

Хоккейная звезда обернулась.

– Лучше скажи мне, что здесь происходит? Почему тут собралась такая тьма народа?

– Будет минута молчания в память о Себастиане Сёдерстрёме, – ответила Анника и подняла камеру.

Щелк, щелк, щелк.

– Вот черт, – сказал один из футболистов.

– Вы его знали? – спросила Анника.

– Да, я его знал, – ответил хоккеист. – Я играл с ним за «Тре крунур» один сезон.

– Каким ты его запомнил?

Хоккеист поерошил волосы.

Щелк, щелк, щелк.

– Ну-у, – помедлив, ответил хоккеист, – для своего времени он был хорошим защитником. Я знаю, что у него где-то здесь есть дом, но не знаю точно где.

– Это место называется Лас-Эстрельяс-де-Марбелья, – сказала Анника.

Звезда покачала головой:

– Не знаю, где это находится.

– А вы? – обратилась она к футболистам. – Вы знали Себастиана?

Оба пробормотали что-то отрицательное.

– Я играю в его теннисном клубе, – сказал режиссер-неудачник. – Себбе – это пушечное ядро, ураган. Там, где он появлялся, мир менялся к лучшему.

Вот это другое дело, подумала Анника и сделала еще несколько снимков.

Групповой снимок четырех звезд, все в неброской одежде и в темных очках. Внизу подпись: «Там, где появлялся Себастиан, мир менялся к лучшему».

Она снова обрела почву под ногами.

– Спасибо вам, – поблагодарила она мужчин и вернулась к Карите.

– Я, кажется, знаю этого парня, – сказала она, протянув руку в сторону хоккейной звезды. – Это тот, который…

– Да, это он, – сказала Анника и опустила руку Кариты. – Теперь мы подождем, когда закончится минута молчания, и поедем.

Какой-то человек с густыми седыми волосами и отличной фигурой, широко улыбаясь, вдруг возник перед Анникой.

– Анника Бенгтзон? – спросил он, и она сразу узнала его по гётеборгскому акценту.

– Рикард Мармен? – воскликнула она. – Как приятно наконец совместить твое лицо с твоим голосом.

Они сердечно пожали друг другу руки. Потом Рикард в обе щеки расцеловал Кариту.

– Знаешь, – сказала Анника, отводя Рикарда в сторону парковки, – я должна задать тебе пару вопросов. Ты знал семью Сёдерстрём?

– Знал – это сильно сказано, скажем, что мы были знакомы.

– Правда ли, что Себастиан Сёдерстрём был должен людям массу денег?

Рикард Мармен улыбнулся:

– Да, такое вполне возможно. Но обычно долги делают люди, у которых есть на это средства.

Анника переступила с ноги на ногу.

– Ты должен простить мне мою назойливость, но дело в том, что многие здесь очень на него злы. У них есть для этого основания?

Седовласый мужчина пожал плечами и снова улыбнулся:

– Мало-помалу все они успокоятся. Сейчас они цепляются к деталям.

– Ты сам имел с ним какие-нибудь дела?

Рикард Мармен рассмеялся.

– Нет, – ответил он, – на самом деле нет. У меня нет таких доходов.

Анника оценивающе взглянула на этого человека. На фоне продубленной кожи лица выделялись маленькие голубые глаза. Он носил седую окладистую бороду. Волосы нимбом окружали голову.

– Ты давно здесь живешь?

– Я приехал сюда, когда мне было двадцать три года.

– Ты знаешь, что у Себастиана есть еще один ребенок? Девочка-подросток по имени Сюзетта?

– Да, она бывала здесь, а что?

– Ты знаешь, когда она приезжала в последний раз?

Рикард Мармен погладил бороду.

– Она занималась в школе верховой езды Вибеке в клубе «Канселада», – сказал он. – Мне казалось, что она и сейчас там что-то делает.

Анника подошла к Рикарду на шаг ближе и понизила голос:

– То есть она здесь или совсем недавно была здесь?

Рикард Мармен почесал нос.

– Я не знаю, об этом лучше поговорить с Вибеке.

Он увидел в ее глазах недоумение и продолжил:

– Ну, с Йенсен. Так на самом деле зовут владелицу клуба. У нее там дом. Это находится…

– Я знаю, где находится клуб «Канселада», – сказала Карита и подошла к Аннике. – Могу показать тебе, как туда ехать. Это не очень далеко, по ту сторону горы, там всего.

Гул голосов внезапно стих. В толпе людей на террасе повисла тяжелая тишина. Человек в черном пиджаке и светлых брюках поднялся на несколько ступенек по лестнице, ведущей к искусственному озеру, и заговорил:

– Дорогие члены клуба, дорогие гости… Мы собрались здесь сегодня для того, чтобы почтить память нашего доброго друга и дорогого коллеги, человека, служившего образцом для всех нас.

– Кто это? – шепотом спросила Анника Рикарда.

– Новый владелец. Он приехал в субботу, я сомневаюсь, что он вообще был знаком с Себастианом.

Анника сфотографировала в толпе нескольких человек. Она пыталась делать снимки так, чтобы толпа казалась больше, чем была на самом деле.

Наступила минута молчания. Рыбы бесшумно плавали в озере. Где-то за пределами гольф-клуба стучал лодочный мотор. Тихо стрекотали телевизионные камеры. Люди переглядывались и старались выглядеть грустными.

Анника посмотрела на часы.

Через сорок секунд новый владелец решил, что этого достаточно, и поднял руки.

– Я благодарю всех гостей и корреспондентов (он поклонился в сторону телевизионщиков) и напоминаю, что ресторан открыт до.

– Теперь мы уходим, – сказала Анника, поблагодарила Рикарда Мармена и пошла к выходу.


Дорога вилась по склону горы, как толстая змея. Она была обрамлена широкими тротуарами и замысловатыми фонарными столбами. Время от времени попадались трансформаторные будки и какие-то служебные строения. Через неравные промежутки от трассы ответвлялись узкие дороги, исчезавшие в зелени долины.

Выше виднелись лишь дикие кустарники и репей.

– Неужели здесь везде дома? – спросила Анника, зачарованно глядя на гору.

– Здесь все застроено домами, – ответила Карита. – Дома здесь просторные и фантастически красивые. Почти все стоят у дорог, недалеко от шоссе. Аккуратнее.

Анника нажала на тормоз.

Прямо впереди поперек дороги зияла трещина, занимавшая половину дороги. Выбоина была огорожена коническими столбиками и красно-белой лентой.

– Господи, – простонала Анника, – как здесь вообще ездят?

– Главное, не заезжать за бордюр, – посоветовала Карита.

Дальше в паре мест шоссе было очень мокрым. Оно продолжало виться вверх, к широкой платной дороге, но до нее оставалось еще несколько сотен метров. Дождь приходил сюда с Атлантики, из головокружительного далека, а море расстилалось слева ярко-синим ковром, и вдали виднелись серо-коричневые берега Африки.

Когда они приблизились к цели поездки, первое, что увидели, – это строительство поля для гольфа. Кругом были экскаваторы, буровые машины и грузовики с дерном для лужаек. Здесь строили такое же искусственное озеро, как в Лос-Наранхос.

– Неужели богатым людям нечего больше делать, только ходить по сказочному миру и бить по неподвижно лежащему мячу металлической клюшкой?

– Они не ходят, – возразила Карита, – они ездят на маленьких машинках.

Анника ткнула пальцем в вывеску «Клуб «Ипико». Она свернула вправо. Парковка была полна дорогих машин. Они встали за «ренджровером» и пошли к низкому белому зданию с резными металлическими ставнями на окнах. Слева стояли конюшни, большие открытые стойла из темного дерева, украшенные коваными металлическими деталями, скрытыми от глаз мощными древесными кронами. Белокурые девушки с конскими хвостами занимались чистокровными лошадьми. Сидевшая на телеге женщина что-то сказала одной из девушек, и она громко рассмеялась.

Анника резко остановилась.

– Это не может быть правдой, – сказала она. – Я узнаю это место, я уже здесь была раньше.

– Ты будешь ухаживать за лошадьми? – спросила женщина по-датски. У нее были седые, коротко остриженные волосы и покрасневшие глаза.

Анника озадаченно посмотрела на нее.

– Хёкс и Кингланд снимают здесь лошадей для летнего каталога, – сказала женщина.

Она протянула руку.

– Вибеке Йенсен, – сказала она.

– Анника Бенгтзон, – представилась Анника и скользнула взглядом по каталогам, брошюрам, по упряжи и экипировке, на которые они взирали с таким почтением, когда раз в неделю катались с подругами верхом в Финнторпсе.

– Я понимаю, что ты хочешь расспросить о Сюзетте, – сказала Вибеке Йенсен.

Анника заметила, что женщина тяжело опирается на костыль. Было не похоже, что она ходит с костылем из-за какой-то острой травмы или, как некоторые, для красоты. Было видно, что палкой Вибеке пользуется давно.

– Мне надо переводить? – спросила Карита.

– Нет, я понимаю датский, – ответила Анника. – Итак, она ездила здесь верхом.

Владелица конюшен неловко повернулась.

– Мы можем пройти в мой кабинет, – предложила она.

Они прошли мимо конюшен, и Анника никак не могла избавиться от своего дежавю. Длинноногая девочка лет четырнадцати в белых сапогах ехала на чистокровной арабской лошади по дорожке с препятствиями высотой в тринадцать ладоней. В душе шевельнулось что-то неприятное, наверное, зависть или просто печаль, что исходные условия у нее были другими.

Она любила ездить верхом, и у нее на самом деле хорошо это получалось.

– Могу я попросить тебя об одной вещи?

Анника попросила воды, Карита взяла стакан красного вина.

Они сели в маленькой комнатке – то ли в лавке, то ли в гостиной. Вибеке Йенсен тяжело села, приставила костыль к письменному столу и вытянула в сторону больную ногу.

– Неудачное падение с лошади, – сказала она, перехватив взгляд Анники. – Это было четырнадцать лет назад, но я привыкла и нормально держусь в седле.

Анника смущенно отвела взгляд.

– Мы считали, что Сюзетте стоит здесь поработать, – сказала Вибеке Йенсен и сплела руки на столе. – Это очень грубая и муторная работа. Но из этого ничего не вышло. Сейчас можно сказать, что сам Бог отвел ее от беды и отправил домой.

Женщина посмотрела на конюшни, губы ее слегка вздрогнули.

– Значит, Сюзетта была здесь совсем недавно, но вернулась домой, в Швецию?

Вибеке Йенсен кивнула:

– Она звонила на прошлой неделе, говорила, что ее планы изменились, она решила, что главное – это окончить школу. Думаю, это правильно.

Вибеке поднесла ладони ко рту.

– Ты должна извинить меня, – сказала она.

– Ты хорошо знала эту семью? – осторожно спросила Анника, стараясь не выглядеть слишком навязчивой.

Хозяйка выглянула в окно, посмотрела на конюшни и на эвкалипты, растущие вокруг них.

– Я не особенно хорошо знала эту семью, – сказала она наконец. – У Мю здесь был пони, но я не знаю, что надо было с ней делать дальше. Однако ни Себастиана, ни Веронику я не знала. Вероника ездила верхом до беременности, но потом она так много работала, что у нее не оставалось времени ни на что другое. Зато Астрид…

Она надолго замолчала.

– Астрид я знала немного лучше. Они с моей мамой имели обыкновение ходить на juergas. Она разрешала мне сопровождать их в этих прогулках. Она вообще мне очень нравилась.

– Это Астрид предложила, чтобы Сюзетта поработала здесь?

Вибеке кивнула:

– Астрид просто обожала ее. Я не возражала, девочка прекрасно держалась в седле и умело обходилась с лошадьми.

На письменном столе зазвонил телефон. Вибеке ответила по-испански.

– Мне пора домой, – шепнула Карита. – Сегодня праздник, Вознесение Богородицы.

Анника подняла с пола сумку и встала. Делать здесь было больше нечего.

Вибеке закончила разговор.

– Ты знаешь, когда Сюзетта уехала в Швецию? – спросила Анника.

Хозяйка конюшен тяжело поднялась и оперлась на костыль.

– Она звонила на той неделе, кажется, в четверг, сказала, что едет домой. Я полагаю, что в тот же день она и улетела.

Анника взяла Вибеке за руку.

– Спасибо, что потратила на нас время. Можно мне цитировать твои слова в газетной статье?

Вибеке Йенсен кивнула.

– И можно мне сделать несколько снимков? Не в кабинете, а на улице, чтобы читатели увидели конюшни и всю обстановку?

Вибеке провела ладонью по волосам и задумалась.

– Я неважно выгляжу, – сказала она.

Они вышли во двор, освещенный косыми лучами вечернего солнца, падавшими на конюшни и лошадей.

Анника сделала несколько снимков, пока хозяйка стояла, опираясь на костыль и глядя через двор на строения. Анника еще раз поблагодарила Вибеке и направилась к автомобилю.

– Да, вот еще что, – сказала Анника и остановилась. – Ты сказала, что Вероника много работала. Где она работала?

– Она была адвокатом, – ответила Вибеке. – Работала в адвокатской конторе в Гибралтаре. Это она зарабатывала деньги для семьи.

– А Себастиан? – Анника затаила дыхание.

Вибеке покачала головой.

– Должно быть, она зарабатывала хорошие деньги, – сказала Анника, вспомнив, как выглядел большой дом.

В этот момент зазвонил ее мобильный телефон.

Номер на дисплее был ей незнаком. Она извинилась и ответила.

– Анника Бенгтзон? – спросил женский голос. – Ты мне писала. Что тебе нужно?

– Э-э… – замялась Анника. – Кто ты?

– Ты писала мне в Фейсбуке. Это Ленита.

Тысяча чертей, Ленита Сёдерстрём!

– Да, я писала, – сказала Анника и отошла на несколько шагов в сторону парковки. – Как хорошо, что ты позвонила. Я корреспондент газеты «Квельспрессен» и хочу поговорить с тобой и Сюзеттой, задать несколько вопросов о том, что случилось в Марбелье.

– Я ничего об этом не знаю, – сказала Ленита. – Никто мне ничего не сообщил. Все думают, что я должна знать, потому что была когда-то замужем за этим типом.

– Наверное, это было для тебя сильное потрясение, – сочувственно произнесла Анника.

– Да, конечно, – ответила Ленита. – Это был просто дар судьбы, что Сюзетты там не было, иначе она могла бы вообще оттуда не выбраться.

– Как она отреагировала на это несчастье?

– Да, люди почему-то думают, что она отвечает на звонки по мобильному. До нее невозможно дозвониться, она обычно не заряжает телефон.

Анника посмотрела на дорожки. Девочка в белых сапогах выполняла вольтижировку на арабской лошади.

– Значит, ты до сих пор не разговаривала с ней об этом происшествии?

– Как я могу это сделать? Она в Испании и не отвечает на звонки, а у меня нет номера этой карги Йенсен.

Анника посмотрела вслед маленькой датчанке, которая медленно шла назад в контору.

– Вибеке Йенсен? – переспросила она. – Но почему… Какое у нее здесь дело?

– Сюзетта у нее живет. Она не ладила с этой ведьмой, Вероникой, и убежала к своей работодательнице.

Анника почувствовала, что сходит с ума. Карита внимательно смотрела на нее, не понимая, что происходит.

– То есть ты утверждаешь, что Сюзетта живет у Вибеке Йенсен, датчанки, которой принадлежит клуб «Канселада»?

– Она звонила мне в канун Нового года и говорила, что убежит к женщине, которая владеет клубом верховой езды. А мне все равно, где она живет, пока у нее цела шкура и она не бедствует.

– В канун Нового года? – переспросила Анника. – То есть это было в четверг, так?

– Я сказала ей, что если она не хочет учиться, то пусть работает. Она не должна думать, что будет сидеть у меня на шее целую вечность.

Анника торопливо зашагала к конторе.

– Можешь минутку подождать? – спросила она. – Здесь есть человек, с которым ты должна поговорить.

Она открыла дверь кабинета, и Вибеке удивленно посмотрела на нее.

– Ленита Сёдерстрём, – сказала Анника и протянула Вибеке трубку. – Она думает, что Сюзетта живет у тебя.


Цепь прочесывания собралась к вечеру. Люди пошли от высохшего русла на краю Эстрельи-де-Марбелья, то есть прямо от дома. Синий свет мигалок полицейских автомобилей стелился по диким кустарникам и мертвым оливковым деревьям. Люди скользили как тени между машинами, один человек с отражателями в обеих руках направлял движение всех цепей.

Анника сидела рядом с Никласом Линде в его большом БМВ и наблюдала за происходящим. Она поставила полицейским ультиматум: если она расскажет все, что знает о Сюзетте, то ей разрешат участвовать в прочесывании. Никлас Линде не нашел, что возразить.

Все встали на склоне над высохшим руслом. Анника достала камеру и открыла дверцу машины. Пользуясь ею как штативом, она делала снимки с долгой выдержкой. Она слышала голоса и треск переносных полицейских радиостанций.

– Они смогут найти ее сейчас, ночью? – тихо спросила она.

– Они должны искать ее и найти, – ответил Никлас.

– Она исчезла шесть дней назад, – сказала Анника. – Если она все время была здесь, то, скорее всего, уже мертва.

– Хочешь поговорить с руководителем операции?

– Только короткий комментарий: как он оценивает положение, – ответила Анника.

Они подъехали к руслу. Никлас остановился, вышел из машины и направился к человеку с отражателями. Анника наблюдала, как они разговаривали, энергично жестикулируя. Анника медленно пошла к ним, проходя мимо групп людей с головными фонарями, лестницами и другими приспособлениями для охоты за людьми. Земля была еще теплая, и от нее исходил пряный аромат. С моря тянуло сыростью.

– Наш начальник не оптимист, – сказал Никлас, идя навстречу Аннике. – Платная дорога расположена выше. На противоположном склоне начинается национальный парк площадью много квадратных миль. Я хочу пойти в цепи. Пойдешь со мной?

Анника посмотрела на звезды.

– Сюзетта теперь официально числится в розыске? – спросила она в темноту.

– Ее мать оставила в отделе полиции Вестерорта соответствующее заявление час назад. Интерпол немедленно переслал разрешение сюда. Как только Сюзетта Сёдерстрём пройдет паспортный контроль, возьмет деньги в банкомате или позвонит по мобильному телефону, будет объявлена тревога.

– Неужели Интерпол настолько эффективно работает? – скептически спросила Анника.

– Если она жива, мы ее найдем.

– Ты думаешь, она жива?

Полицейский промолчал. Стоя рядом с Анникой, он смотрел на освещенное луной русло. Анника старалась смотреть прямо перед собой, чтобы не встречаться взглядом с Никласом. Она сомневалась в его уме.

– Есть что-нибудь новое в расследовании убийства? – спросила она.

– Да, есть, – ответил Никлас. – Причина смерти предположительно выяснена.

– Определен газ?

– Это даже не газ, это фентанил.

Анника печально посмотрела в темноту.

– Кажется, мне знакомо это название, – сказала Анника. – Где я могла его слышать.

– Его применили в театре на Дубровке в Москве. Это тот же газ, который русские спецслужбы применили для того, чтобы усыпить террористов и заложников, а потом захватить здание.

Анника внимательно посмотрела на Никласа:

– Там умерло много людей.

– Не меньше ста семнадцати заложников умерли. Некоторые источники утверждают, что на самом деле больше. Выжили семьсот человек. Интересно, что фентанил распыляют в виде аэрозоля, то есть водяного тумана.

– Это вполне соответствует той позе, в которой нашли Себастиана на большом английском письменном столе…

Он метнул в Аннику быстрый взгляд.

– Откуда ты знаешь, что он большой и английский?

Анника отвела взгляд в сторону.

– Еще одна интересная деталь штурма театра в Москве состояла в том, что солдаты и служащие спецподразделений ворвались в здание без противогазов, – продолжал Линде. – Перед штурмом им сделали укол противоядия, налоксона. Налоксон блокирует действие опиатов на несколько часов.

Анника вопросительно взглянула на полицейского.

– Налоксон, насколько я знаю, используют для лечения наркоманов, так как он исключает злоупотребление героином, – добавил Никлас Линде. Ну, так ты идешь?

Она взглянула в ту сторону, где уже исчезла цепь прочесывания, нырнувшая под бетонное основание платной дороги.

Ей надо написать три статьи.

Первая – это осмотр внутренних помещений дома. К статье она приложит не очень качественные фотографии, сделанные с телефона. Их опубликуют, так как низкое качество компенсируется эксклюзивностью.

– Эти снимки нельзя продавать и распространять, – сказала она Патрику. – Они ни в коем случае не должны попасть в испанские газеты. Я проникла в дом обманным путем, и, если это дело вскроется, у меня могут быть большие проблемы.

– Ну, хорошими эти снимки не назовешь, – заметил шеф отдела новостей.

Кроме того, нужен сюжет для дневного выпуска: где Сюзетта?

Девочка объявлена в розыск. Ее надо уговорить выйти на контакт с членами семьи или с ближайшим полицейским, но, как говорит ее мать, Сюзетта не говорит по-испански и плохо знает английский, она не читает газет, не смотрит телевизор и не слушает радио.

«Лучший способ ее найти, когда она куда-то пропадает, – это поискать ее в Майспейс или Фейсбуке», – сказала Ленита.

Мать Сюзетты заказала билет на утро, на тот же рейс, каким прилетела сюда Анника. Завтра днем они договорились встретиться для интервью.

– Значит, Сюзетта сбежала от Сёдерстрёмов заранее? – спросила Анника, но Ленита сделала вид, что не услышала вопрос.

Для третьей статьи не было пока даже сюжета. В ней речь должна пойти о фентаниле, о его свойствах и действии на человека. Может быть, факты о газе надо сопроводить фотографиями дома и сложить из этого связную картину…

Она посмотрела на Никласа Линде и кивнула.

– Да, – сказала она, – я пойду с тобой в цепь.

Четверг. 6 января

При свете луны Анника шагала рядом с Никласом Линде по незнакомой местности и смотрела на звезды. Кусты вокруг были колючими и высокими, но она ничего не боялась. Они шли что-то искать, но не помнила, что именно. Она обернулась к попутчику и спросила, что он думает о лошадях…

Она проснулась от звонка мобильного телефона. Звонок был приглушенный и звучал как будто издалека. Анника села на кровати, завернулась в простыню, прошлась по холодному полу, нашла сумку и вытащила оттуда телефон.

Звонила Карита Халлинг Гонсалес.

– Я могу поработать утром, – сказала она, – но потом мы будем праздновать Вознесение. Ты не хочешь поехать в теннисный клуб?

Анника села на пол и высвободила ноги из простыни. Холод ночи никак не хотел ее отпускать, даже Никлас Линде по-прежнему сидел рядом.

– Мм, – промычала она, – это было бы неплохо.

Только теперь до Анники дошло, что в окно льется свет, но она никак не могла сообразить, который час.

Она отняла телефон от уха и посмотрела время. Было девять сорок семь. Она при этом пропустила, что сказала Карита.

– у стойки.

– Хорошо, – сказала Анника, – когда?

– Алло! Через четверть часа! Ты что, еще спишь?

– Совсем нет.

Она нажала кнопку отбоя.

Удивительно, как госпожа Халлинг Гонсалес прониклась своим поручением. Наверное, ей действительно нужны деньги.

Анника сунула телефон назад в сумку и тут увидела рисунок.

Он немного помялся, но не очень сильно.

Она расправила смеющуюся девочку и улыбающуюся лошадь на письменном столе, последний рисунок, сделанный восьмилетней Мю перед смертью.

Чтобы не расплакаться, она побежала в душ.


Теннисный клуб находился высоко над морем, на краю отвесной скалы. Огромные ворота, украшенные растительным орнаментом, преграждали путь. Ворота были закрыты и заперты.

Анника остановила машину на улице, мешая движению по меньшей мере в одном ряду. Но, как она теперь понимала, в Испании это считается нормальным.

Звонка в воротах не было, и на громкие оклики тоже никто не отвечал.

– Ты уверена, что там кто-то есть? – спросила Анника.

Карита потуже затянула пояс и пошла вдоль стены, окружавшей здание. Анника последовала за ней, таща камеру и сумку. С задней стороны стена оказалась значительно ниже. Не слишком грациозным прыжком им удалось преодолеть это фортификационное укрепление, и они оказались на одной из трибун.

Клуб, в общем, был не очень большим. Один травяной корт и четыре гаревых. В середине высилось клубное здание, дворец обычного типа с зубцами, башенками, эркерами и террасами.

– Ау! – крикнула Анника и просунула голову в открытое окно.

Мужчина с копной густых волос поднял голову от письменного стола.

– Откуда вы взялись?

Он хорошо говорил по-английски.

– Из одной шведской газеты, – ответила Анника. – Вчера я разговаривала с одним человеком из вашего клуба; мне было интересно, не собираетесь ли вы провести какую-нибудь траурную церемонию…

– Ах да. – Мужчина встал из-за стола и стряхнул с колен пыль. – Я тебя помню. Что ты здесь делаешь?

– Я пишу о семье Сёдерстрём для моей газеты. Я знаю, что Себастиан много вложил в этот клуб. Можно мне войти?

Мужчина отодвинул от себя какую-то бумагу, которую читал, сунул ее в ящик стола. Он явно колебался.

– Собственно, мы закрыты сегодня. Я даже не знаю, когда мы откроемся, мало того, не знаю, кого об этом спросить.

– Неужели у Себастиана не было адвоката? – спросила Анника.

Человек потупил взор.

– Был, – ответил он. – Его жена.

Анника все поняла и кивнула.

Мужчина тяжело вздохнул, обошел стол и открыл дверь на террасу, впустив в помещение Аннику и Кариту.

– Меня зовут Френсис, – представился он и протянул руку. – Входите.

Анника и Карита вошли в здание клуба и чинно назвали свои имена. Он сказал, что им надо пройти через приемную. На столе лежали кипы документов.

– Не хотите что-нибудь выпить?

Карита выбрала пиво. Френсис подошел к бару и достал оттуда одну бутылку для Кариты, а вторую для Анники. Она сделала глоток, и алкоголь сразу ударил ей в голову. Она отставила стакан в сторону.

Все огромное здание теннисного клуба состояло из одного-единственного зала – от пола до высоченного потолка. По левую сторону тянулись длинные барные стойки и круглые столы. В середине была приемная, справа – магазин, где продавали спортивную форму и теннисные ракетки.

– Вы не знаете, нет ли у Себастиана юридического представителя в Швеции? – спросил мужчина.

Анника и Карита одновременно покачали головой.

– Я уже все обыскал, – посетовал Френсис, показав на горы бумаг. – Никак не могу найти документы на право собственности, долговые расписки, заявление о намерениях или что там еще требуется от клубов… наверное, все бумаги находятся где-то в другом месте, может быть, на вилле.

Мужчина все время перебирал руками по столу, что-то искал, снова начинал рыться в ящиках. Анника поняла, что он еще не оправился от потрясения.

– Скажи, пожалуйста, кем ты тут работаешь? – спросила она. – Ты заведуешь клубом?

– Я тренер по теннису, – ответил Френсис. – Занимаюсь также арендой площадок. Что мне еще делать? Клубом заведует Себастиан.

– Обычно у тебя много работы?

– Нас десять человек. Я сказал им, чтобы они приходили по понедельникам. Что-нибудь прояснилось с завещанием? Кто будет владеть клубом – Сюзетта?

Он рассеянно окинул взглядом огромный зал.

– Тренажерный зал находится внизу, в подвале, лестница в магазине, – сказал он.

– Ты знаком с Сюзеттой? – уточнила Анника.

Френсис удивленно взглянул на нее:

– Конечно, знаком, я же ее тренер.

– Тренер?

– Она не хочет работать, а без упорства ничего хорошего в теннисе не получается. Я пытался как-то ее заинтересовать, но она все время отвлекается.

Анника недоуменно моргнула.

– Мы говорим о теннисе? Сюзетта играет в теннис?

Френсис наклонился над столом и заговорил тихо и доверительно:

– Жизнью Сюзетты управляют ее чувства, а они у нее переменчивы, именно поэтому ее трудно заставить тренироваться регулярно. Если она не хочет тренироваться, то она и не будет…

Анника кивнула.

– Она… сильная?

– Я и сам пока этого не знаю. Но вполне может достичь моего уровня.

Анника поняла, что задаст сейчас глупый вопрос.

– И какой это уровень?

– Я был тридцать восьмым в мире, когда мне было девятнадцать.

Анника прищурила глаза и внимательно всмотрелась в сидевшего перед ней человека.

Почему она ничего о нем не слышала? Впрочем, что она слышала о других спортсменах, занимавших тридцать восьмое место в мире, за исключением, может быть, игроков в хоккей с мячом или шайбой?

– И теперь ты работаешь здесь?

Френсис улыбнулся, лицо его разгладилось.

– Я устал, – сказал он. – В этой игре ничего не получается и у самых талантливых игроков, если им не нравится их жизнь. Меня отправили в теннисную школу в США, когда мне было одиннадцать лет. Понятно, что для меня это был шанс, но это означало, что я должен был расстаться с семьей. Игра не стоила свеч. Я бросил большой спорт, когда мне было двадцать лет.

– Сюзетта могла стать сильной теннисисткой? Пробиться в число лучших в мире?

– Девочка очень похожа на своего отца, она очень спортивна. А Себастиан одаренный теннисист.

Он употребил настоящее время, но Анника не стала поправлять его.

– Хотя теперь уже поздно, – заметил Френсис. – Ей надо было больше работать, когда она была моложе.

– Ты слышал, что она пропала?

Френсис кивнул.

– Ты не знаешь, где она может находиться?

Он покачал головой.

– Когда ты в последний раз с ней разговаривал?

На несколько секунд Френсис задумался.

– Наверное, в четверг. Она приехала и отменила тренировку, сказала, что будет с подругой отмечать Новый год и на другой день ей надо будет выспаться.

– Она сказала, кто эта подруга?

Тренер задумчиво посмотрел в окно на площадки.

– Амира? Кажется, так. Или Самира? Очень трудно запоминается это имя. Может быть, Акира…

– Ты не знаешь, где живет эта подруга?

Френсис обошел стол и сел. Анника следила за ним взглядом.

– Как ты думаешь, она тебе позвонит? У нее есть мобильный телефон?

Френсис взял со стола какие-то бумаги и сунул их в папку.

– Она попыталась позвонить со своего мобильного, когда была здесь, но потом сказала, что он не работает. Это очень ее раздражало.

– Тебе не кажется, что она это придумала? – спросила Анника.

Френсис положил папку, не застегнув хромированные кнопки, и, подняв голову, взглянул на Аннику:

– Придумала? Что ты хочешь этим сказать?

– Не инсценировала ли она неполадки с телефоном, чтобы ты потом не ломал себе голову, почему она не отвечает на звонки?

Тренер задумался.

– Нет, – сказал он наконец и застегнул папку. – Сюзетта всегда была прямодушной и очень импульсивной. Она никогда не разыгрывала спектаклей.

– У тебя нет никаких предположений относительно того, где она может прятаться?

Френсис положил руки на груду бумаг.

– Вы не искали ее в конюшне? Скорее всего, там она и прячется. Если она интересовалась чем-то на самом деле, так это лошадьми.


По дороге в отель «Пир» обе женщины молчали.

– Значит, она находится у этой Амиры-Самиры-Акиры, – заговорила Карита.

– Очень сомнительно, – отозвалась Анника. – Если она хотела убежать, то какой смысл был ей рассказывать об этом отцовскому тренеру?

– Ты на самом деле думаешь, что она сбежала? – спросила Карита. – Тебе не кажется, что с ней что-то случилось?

Анника затормозила на повороте, пропуская очередного британца, который, как обычно, смотрел не в ту сторону.

– Слишком уж она расчетливо себя ведет для такой импульсивности. Она звонит матери и говорит, что будет жить у Вибеке Йенсен, а Вибеке Йенсен говорит, что поедет домой в Швецию. Тренер же говорит нам, что она собиралась праздновать Новый год с подругой, а потом целый день отсыпаться, и при этом показывает ему, что ее телефон не работает.

– Я вижу, что это превосходно разработанный план бегства.

– Интересно, что она сказала отцу? – задумчиво спросила Карита.

– Да, – согласилась Анника и свернула на шоссе, – но этого мы никогда не узнаем.

– Если она на днях не объявится, ты расскажешь все это в полиции?

– Я напишу об этом в газете, – ответила Анника.

– Кстати, не хочешь поехать сегодня к нам? В два часа мы поедем обедать в Эстепону, а вечером устроим скромную вечеринку с соседями, немного развлечемся…

Анника помедлила с ответом, сворачивая к гавани. Надо ли ей купить по такому случаю какой-нибудь еды?

– Мне надо писать, – сказала она, – и я думаю, что.

– Тебе надо есть. К тому же мы начнем поздно. Приежай в половине девятого или в девять. Много спать вредно.

Анника улыбнулась и свернула к отелю.

– Как я вас найду?

– Надо ехать прямо до пересечения семи дорог. Я тебе по имейлу пришлю маршрут.

Переводчица открыла дверцу и зацокала по тротуару высокими каблуками.

Анника поставила машину, поднялась в номер и посмотрела на часы. Как раз хватит времени на то, чтобы пообедать и написать статьи и интервью до того, как Ленита Сёдерстрём приземлится в Пуэрто-Банусе.

Анника, а точнее, газета «Квельспрессен» заключила соглашение с матерью Сюзетты. Газета оплатит трехдневное пребывание в отеле «Пир» с условием, что в течение этого времени она не будет давать интервью другим изданиям.

Анника включила компьютер и перешла на сайт «Квельс-прессен».

Доминировало интернет-издание, выделявшееся на фоне других, как человек с носом длиной четырнадцать сантиметров.

Она перешла к другим важнейшим новостям дня, к своей статье о Сюзетте. Гибель семьи Сёдерстрём была выделена в отдельный сетевой блок: «Убийство на Солнечном Берегу». Стокгольмской редакции удалось добыть школьную фотографию Сюзетты за седьмой класс, но там Сюзетта явно не похожа на себя нынешнюю. Здесь она неуверенно улыбается в камеру, у нее длинные каштановые волосы. В описании Интерпола говорится о коротко стриженных черных волосах.

Анника пробежала свой текст, и он ей не понравился.

Фотографии, сделанные во время прочесывания, хотя на них было трудно что-нибудь разобрать, оказались все же на удивление хороши. Синий свет полицейских мигалок, сосредоточенные лица полицейских… Снимки хорошо передавали напряжение поиска и ночную тревожность.

Другая статья, о доме убитых, была значительно лучше.

С помощью снимков, сделанных с мобильного, фактов о фентаниле и рассказа о штурме русского театра Аннике удалось довольно правдоподобно воссоздать последние минуты жизни членов семьи.

На снимках была видна дверь, по одну сторону которой умерли двое маленьких детей, а по другую – их мать. Важным психологическим эффектом фентанила является безразличие отравленной жертвы, писала Анника. Она перестает действовать, хотя отлично все слышит и видит. Возможно, поэтому террористы не стреляли, когда начался штурм театра в Москве.

Мать и дети находились по разные стороны двери, но не могли ни окликнуть друг друга, ни открыть ее, полностью сознавая, что происходит нечто ужасное.

После этого они просто уснули.

Их последние секунды не были омрачены страхом. Фентанил – мощное снотворное. Он не вызывает галлюцинаций или возбуждения, нет у него и других подобных побочных действий. Контроль над произвольными мышцами ослабевает, а затем утрачивается полностью. В конце концов, развивается потеря сознания и остановка дыхания. Все это происходит очень быстро, в считаные минуты.

Потом следовали фотографии детских комнат, письменного стола, с которого глава семьи пытался одеялом заткнуть вентиляционное отверстие.

Фотографии не очень высокого качества, но эксклюзивные.

Минута молчания на поле для гольфа была третьей частью в рубрике «Убийство на Солнечном Берегу». Снимок трех с половиной звезд в темных очках был хорош, как и подпись: «Там, где появлялся Себбе, мир становился другим».

Во всех новостных сайтах в топе была семья Сёдерстрём, хотя и в рубрике «Газовое убийство».

Мадридская корреспондентка за ночь отстала: у нее оказалось меньше данных об исчезновении Сюзетты и не было фотографий интерьера дома. Зато с Френсисом она успела поговорить еще вчера, и это было типично.

Ну ладно. Она постарается вернуться к Френсису в статье о матери Сюзетты.

Утомленная эти шквалом информации, Анника улеглась в кровать и завернулась в покрывало. Самое приятное в гостиничной жизни, с одной стороны, это возможность побыть одной. Можно было между делом перекусить, но была и другая сторона, воспользоваться которой ей предлагал Никлас Линде.

Она вспомнила свой сон, как она шла рядом с ним в темноте Национального парка, вспомнила колючки, теплый ветер…

Резко зазвонил телефон.

Это был Никлас Линде.

– Привет, – сказала она. – Я как раз только что о тебе подумала.

– Мы нашли взломщиков, – коротко сообщил Никлас. – Ты найдешь Ла-Кампану?

– Нашли? Вы их не задержали?

– Они мертвы, – сказал Линде. – Ты когда-нибудь была в Ла-Кампане?

– Не знаю даже, что это такое, – ответила Анника. – Что значит мертвы?

Полицейский застонал.

– Ладно, жди. Я через десять минут за тобой заеду.

Было слышно, как он что-то крикнул, прежде чем закончить разговор.


БМВ Линде был от колес до стекол заляпан грязью.

– Ты ехал не по дороге? – спросила Анника, застегивая ремень безопасности.

Никлас Линде не ответил. Он лишь сунул ей в руки местную испанскую газету и поехал в направлении Новой Андалусии.

– Что там написано? – спросила Анника. – Я не читаю по-испански.

– Открой седьмую страницу, – сказал полицейский.

Анника перелистала газету и наткнулась на свои собственные фотографии, сделанные в доме семьи Сёдерстрём в Лас-Эстрельяс-де-Марбелья.

– Вот черт, – выругалась Анника и смяла газету. – Я же говорила, чтобы они не продавали снимки.

– Я хочу заключить с тобой сделку, – сказал Никлас Линде, держа машину между «порше» и воскресным прокатным автомобилем. – Я везу тебя на место обнаружения трупов, а ты пишешь статью о том, как хорошо мы вместе работаем.

– Ты хочешь заключить сделку, – передразнила его Анника. – Что заставляет тебя думать, будто я на это соглашусь?

– Я так думаю, потому что ты написала две хорошие статьи для полного ничтожества, – ответил Никлас Линде, – а как я слышал, ты из тех, кто охотно заключает сделки.

Она смущенно посмотрела на него.

– Что имеешь в виду, говоря «ты из тех»… С кем ты разговаривал?

Он искоса взглянул на нее:

– Как любите говорить вы, журналисты, «мои источники защищены конституцией».

– Все понятно, ты говорил с комиссаром К., – сказала она.

Он язвительно хихикнул и свернул влево, в рабочий район. Он объехал этот район, «полигон», как его называли местные, и остановился у склада, дверь которого была закрыта металлическими рольставнями.

«Апитс Карга», – прочитала Анника надпись на выцветшей вывеске над входом.

– Что это? – спросила она.

– Здесь испанская полиция обнаружила семьсот килограммов кокаина. Это было меньше двух недель назад, – сказал он и указал пальцем на закрытый склад. – Кокаин был спрятан в грузе дынь из Бразилии. Мы знаем, что большая часть этого кокаина должна была поступить в Скандинавию через Мальмё и Стокгольм.

Анника кивнула.

– Твой коллега что-то говорил об этом, когда я встречалась с вами в торговом центре.

– Это только часть того, что вообще произошло, – уточнил Никлас Линде. – Теперь нам нужно умаслить начальство в Стокгольме.

– То есть вам нужна статья, чтобы успокоить впечатлительную публику.

– Именно так. Ты можешь, например, взять у меня интервью о наркотрафике через Солнечный Берег. Последние сомневающиеся поверят в опасность до того, как ты закончишь статью.

– Нет, так дело не пойдет, – сказала Анника. – Это общенациональный масштаб, и мой шеф никогда на это не согласится.

– Один из заинтересованных – шведский гражданин, – сказал Никлас Линде. – Такое объяснение годится?

Она задумалась, перебирая в голове названия: «Швеция в тисках испанской наркомафии».

– Но люди не будут штурмовать киоски за этой статьей, – сказала она, – и гоняться за ней не будут.

– Не надо, чтобы за ней гонялись, она должна просто появиться в газете.

– Тогда мне нужны детали.

– Тебя ими обеспечат.

– Я могу снимать?

– Будь любезна.

Она достала камеру, открыла дверцу и вышла из машины. Анника быстро сделала три снимка с дальнего и три с ближнего ракурса и вернулась в машину. Линде включил рацию и тронул машину с места. Улица была узкая, тесно лепились друг к другу уродливые обшарпанные дома. На балконах сушилось белье. У рекламных столбов стояли пластиковые стулья, перед подъездами лежали дверные коврики. Мужчины в кепках пили кофе из водочных рюмок. Полные испанки несли овощи и зелень в дрянных пластиковых пакетах. Какие-то рабочие блокировали движение, таская в грузовик свои инструменты.

– Здесь живут подходящие для такого ремесла люди, – констатировала Анника.

Никлас Линде пропустил двух молодых женщин с детскими колясками и поехал дальше.

– В пятидесятых годах для строительства домов в Пуэрто-Банусе нанимали рабочих с севера, они начали строить такие дома, какие строили у себя дома. Вот их-то ты и видишь.

– Здесь нашли нападавших? – спросила Анника и выудила из сумки блокнот. – Как, ты говоришь, называется это место: Ла-Кампана?

– Там дальше стоит грузовик, – сказал Линде и свернул на большой пустырь.

Бесчисленные следы автомобильных покрышек говорили о том, что этот пустырь используют как общественную парковку.

Сейчас пустырь был обнесен полицейским ограждением. Старый автомобиль стоял, развернувшись задним бортом к дороге. Задняя дверь была открыта, через нее, завывая, дул ветер. У ограждения стояла машина местной испанской полиции.

– Они… там? – спросила Анника и с трудом сглотнула.

– Трупы рано утром увезли в судебный морг.

– Но нашли их здесь?

– В кабине водителя, если уж быть точным. Взглянем?

Никлас Линде выключил зажигание, включил аварийную сигнализацию и вышел из БМВ. Анника пошла за ним, повесив сумку на плечо. Швед подошел к коллеге из испанской полиции, пожал ему руку, обменявшись с ним испанскими приветствиями. Анника видела, как Никлас жестикулировал, показывая то на нее, то на грузовик, а потом знаком позвал Аннику.

– Мы можем идти, при условии что ничего не будем там трогать, – сказал он и приподнял ленту заграждения, чтобы Аннике было удобнее под ней пролезть.

Земля была неровная и твердая, как камень, Анника с трудом переставляла ноги в сапогах. Кустики травы кое-где пробивались из-под твердой корки между глинистыми буграми. Местами были видны бетонированные площадки или остатки старых фундаментов.

Анника остановилась в двух метрах от задней двери грузовика. Никлас Линде подошел ближе, включил мощный фонарь и посветил внутрь кузова. Первым в луч света попал плоский телевизионный экран. Никлас поводил фонарем, Анника увидела раму от картины, статую, большой глобус, рулоны вязаных ковриков. Линде направил луч вниз. На полу лежали украшения и игровые приставки. Анника узнала «Плейстейшн-3» и «Экс-бокс».

Она подняла камеру и сделала несколько снимков.

– Пять жизней вот за это.

– Семь, – поправил ее Никлас Линде. – Преступники тоже считаются.

Никлас подошел к кабине водителя с левой стороны, скрытно от испанского коллеги.

– И это все, что они украли? – спросила Анника, подходя к Линде на ставших ватными ногах.

– Пока еще не установлено, что именно у них было. Список у прислуги вместе со схемой проходов из комнаты в комнату, но она пока не видела, что тут за произведения искусства, и поэтому неизвестно, какова их стоимость.

– От чего умерли грабители? – спросила Анника. – Они были застрелены или убиты каким-то иным способом?

Линде покачал головой:

– На трупах не было никаких внешних повреждений.

– Может быть, это газ. Фентанил?

– Возможно.

– Кто их обнаружил?

– Какой-то человек, который живет на противоположной стороне улицы, над вон тем ресторанчиком. Он видел, что машина стоит без движения, и на тринадцатый день это показалось ему странным. Он решил посмотреть, что там творится, и увидел трупы.

Анника заглянула в кабину, но не увидела ничего, кроме грязных окон и замызганного потолка.

– Странно, – сказала Анника, – что никто не обратил на это внимания раньше.

Никлас Линде вплотную подошел к кабине и, сложив ладони лодочкой, заглянул внутрь.

– Кабина была не заперта, – сказал он. – Тот мужик открыл дверь со стороны водителя. Один труп лежал на пассажирском сиденье, а второй на месте водителя. Водитель вывалился наружу, как только открылась дверь. Парня чуть не хватил инфаркт, ему пришлось вызвать скорую помощь.

Анника тоже заглянула в кабину. Непременно надо сделать снимок.

– Мы можем открыть дверь? – спросила она. – Она же не заперта.

Никлас Линде покачал головой:

– Мы не можем трогать ручки.

– Ну, а если я заберусь на подножку и сфотографирую внутренность кабины через стекло?

– И что ты там снимешь?

Анника оглядела кабину. Ступенька упиралась в обод колеса, значит, она сможет в него упереться. Она обернулась к полицейскому.

– Ты не сможешь меня подсадить? – спросила она.

Он насмешливо посмотрел на нее.

– Сколько ты весишь?

Она протянула ему руку.

– Давай, – сказал он.

Анника сняла с плеча сумку, покрепче ухватила камеру и встала перед полицейским. Он взял Аннику за талию, дыша ей в затылок.

– Ну, – сказал он, – поехали.

Сильным рывком он поднял ее в воздух, и Анника, поставив одну ногу на ступеньку кабины, заглянула сквозь грязное стекло.

Узкое водительское место и более широкое пассажирское были обтянуты растрескавшимся винилом, пакет из-под гамбургеров под ветровым стеклом над инструментальным ящиком, карта Марбельи, на полу глина, две полупустые бутылки пива в нише радиоприемника.

Она подняла фотоаппарат и сделала несколько снимков внутренности кабины.

Потом Никлас осторожно поставил ее на землю.

– Оказывается, умереть можно и в таком месте, – сказал он и притянул Аннику к себе.

Она стояла неподвижно, уткнувшись носом в его рубашку. От него пахло мылом и травой.

– Что ты делаешь вечером? – спросил он.

В этот момент в сумке у ее ног зазвонил мобильный телефон.

Она с горящими щеками высвободилась из объятий Никласа и извлекла из сумки телефон.

Звонил один из ведущих радиостанции «Шестая студия».

– Хочу пригласить тебя на дебаты вечером в понедельник, – сказал он.

Анника подняла голову и взглянула на Никласа Линде. В его взгляде было требование, которое она не могла выполнить. Она отвернулась.

– Ага, – сказала Анника. – Дебаты с кем и о чем?

– С Арне Польсоном и другими. Речь пойдет о журналистской профессиональной этике и доверии, о том, как некоторые критикуют власть, ползая перед ней на коленях, о…

Анника крепко зажмурила глаза. Главное, не раздражаться, не обижаться, не делать глупостей, не дать им шанс размазать ее по стенке в радиопередаче.

– Я сейчас в Испании в служебной командировке, – сказала она, – и очень плохо тебя слышу. Что ты сказал?

– Я говорил о журналистской этике, о добросовестности, о том, как у некоторых.

– Алло! – отчаянно крикнула Анника. – Алло!

– Алло?! – недоуменно переспросил человек из «Шестой студии».

– Ну уж нет, – сказала Анника и отстранила микрофон от губ. Собеседник пропал.

Потом Анника нажала кнопку отбоя и выключила телефон.

– Вечером у меня свидание, – сказала она и снова внимательно посмотрела на Никласа Линде. – С Ленитой Сёдерстрём, матерью Сюзетты.

– Ты не захотела говорить с тем, кто тебе звонил, – констатировал полицейский.

– Ты не сможешь отвезти меня обратно в отель?

Они пошли к автомобилю за ограждение. По дороге Анника сфотографировала полицейскую машину с ограждением на переднем плане.

Она уже видела заголовок:

«Здесь умерли убийцы Себастиана».

Кажется, эта история скоро займет место на рекламных афишах.

Ленита Сёдерстрём успела зарегистрироваться в отеле раньше, чем Анника поняла, кто это.

В вестибюль вошла немолодая маленькая женщина с коричневым чемоданом на колесиках, с пальто, перекинутым через руку. Женщина слегка прихрамывала, как будто натерла мозоль на ноге. Она подошла к портье, что-то сказала на ломаном английском, и Анника вернулась к английскому изданию местной газеты «Сур». Здесь тоже были напечатаны ее снимки, сделанные внутри дома. Подпись гласила: «Фото: «Квельспрессен».

– Анника Бенгтзон?

Анника ожидала увидеть перед собой пожилую блондинку с запущенными немытыми волосами и в линялых джинсах.

У маленькой женщины, стоявшей перед ней, на шее висели очки для чтения, а одета она была в слегка поношенный пиджак. Она была на пятнадцать лет старше своей фотографии в Фейсбуке. Женщина крепко пожала Аннике руку.

– Мы можем где-нибудь поесть? Я, кажется, уже пухну от голода.

Анника сложила газету и оставила интерьер дома Сёдерстрёмов лежать на столе.

– Я не знаю, где здесь поблизости есть кафе, – сказала Анника. – Мы можем спросить у портье…

– В этом нет необходимости, – сказала Ленита Сёдерстрём. – Я же не раз бывала здесь раньше.

Женщина уверенно пошла к двери и, выйдя из отеля, свернула налево. Они миновали гигантский универмаг «Английский двор», а затем по лестнице спустились в торговый центр «Марина-Банус». Здесь женщина остановилась и удивленно огляделась. Милые бутики и два модных кафе занимали весь нижний этаж маленького торгового центра.

– Но я же помню, что это было здесь.

– Думаю, что и это совсем неплохо, – сказала Анника и решительно направилась в одну из забегаловок.

Ленита Сёдерстрём нерешительно последовала за Анникой.

– Думается, что хороших и недорогих ресторанов здесь просто нет, они не выдерживают конкуренции сетей быстрого питания.

Она села напротив Анники за узкий столик кафе. Анника просмотрела меню, одновременно искоса поглядывая на женщину. Кафе специализировалось на экологически чистых смузи, свежезаваренном кофе и салатах, которые делали здесь с любовью. Анника знала, что Лените Сёдерстрём сорок два года, что она родилась в один год с Себастианом, но выглядела значительно старше его. У Лениты были пепельные волосы, двойной подбородок и прямая фигура без всякого намека на бедра или талию.

– Этим новым заведениям приходится изворачиваться, чтобы выжить, – сказала Ленита и отложила в сторону меню. – Я закажу лазанью, а если ее нет, то пончик. И бокал красного вина.

Анника на своем убогом испанском заказала два куска тушеной курицы, два стакана воды с газом и бокал красного вина.

Ленита Сёдерстрём вздохнула так, словно стояла на краю пропасти.

– Ты только подумай, – сказала она и посмотрела на Аннику, – какое это мучение – не знать, где она находится. Это злит меня и одновременно приводит в отчаяние. Неужели она не может позвонить?!

Анника достала из сумки блокнот и ручку.

– Сюзетта исчезла впервые? Или она и раньше уходила, не говоря, где будет жить?

Ленита Сёдерстрём поерзала на стуле.

– Наверное, таковы все подростки. Она делает это мне назло, зная, как я за нее беспокоюсь. Я не могу есть, не могу спать…

Принесли заказ, и Ленита Сёдерстрём впилась зубами в курицу, даже не спросив, почему ей не принесли лазанью.

– Сюзетта думает только о себе, – сказала Ленита, не переставая жевать. – Уже когда ей было всего четыре года, ее любимым словом было «я, я, я».

Она выпила бокал вина и потребовала у официанта принести еще один.

Анника молчала. Женщина была взволнована и сильно расстроена. Надо дождаться более благоприятного момента.

– И этот Себастиан, который только и делал, что играл в хоккей. Как хорошо сидеть там, в Америке, и в ус не дуть, как это спокойно! С плачущим ребенком разбираться приходилось мне.

Она сделала глоток вина.

– Как ты думаешь, где может быть Сюзетта? – спросила Анника.

Ленита Сёдерстрём наклонилась к ней через стол.

– Все эти годы я должна была сама с ней справляться, – сказала она, сделав ударение на слове «сама». – И вот Себастиан наконец опомнился и решил вмешаться, и смотрите, что из этого получилось.

Она застонала и откинулась на спинку стула.

– Когда ты в последний раз разговаривала с Сюзеттой?

– Она позвонила и сказала, что поедет к женщине, у которой в горах конюшня.

– Значит, это было в четверг.

– Вчера я заглянула на ее страничку в Фейсбуке. Она не была там с четверга.

– Может быть, с ней что-то случилось? – осторожно спросила Анника.

Глаза Лениты наполнились слезами.

– Я прочитала о смерти Себастиана в газете, – сказала она тихим прерывающимся голосом. – Представь себе, узнала о смерти моего бывшего мужа в рубрике светских сплетен. Можешь себе представить, как гадко я себя чувствовала?

Анника кивнула, думая, не ее ли газету читала Ленита.

– Я тут же позвонила на мобильный телефон Сюзетте, но она не ответила. Я оставила сообщение, но она мне не перезвонила. Я не представляю, почему она так на меня обозлилась.

– Вы не разговаривали на Новый год? – спросила Анника. – Не обменялись эсэмэсками в полночь?

– Я была в это время в круизе вместе с коллегами, поэтому связь была очень плохая, – пояснила Ленита Сёдерстрём.

– Где ты работаешь? – спросила Анника.

– В гостиничном бизнесе, – ответила Ленита Сёдерстрём и заказала третий бокал вина. – Занимаюсь бронированием номеров, бюджетом и составляю списки на зарплату. Это очень напряженная работа.

– Когда Сюзетта уезжала раньше, сколько времени проходило, прежде чем она давала знать о себе?

Ленита прикрыла глаза, плечи ее опустились. От вина она немного раскисла.

– Обычно она звонила на следующий день. Один раз она, правда, отсутствовала всю ночь. Заночевала у подруги, Полли, и не соизволила мне об этом сказать. Потом мы с ней очень серьезно поговорили. Она знает, как я беспокоюсь за нее.

Анника заглянула в блокнот. Она надеялась на другой ответ. Надеялась услышать, что Сюзетта может исчезнуть на несколько дней, не давая о себе знать. Она надеялась услышать, что Сюзетта – бродяга, готовая шататься где угодно.

Но это было не так, а уже прошла целая неделя с момента, когда она пропала.

– Сюзетта когда-нибудь рассказывала тебе о своей подруге Амире или Самире?

– Она никогда ничего мне не рассказывает.

– Когда ты поняла, что она пропала?

– Когда поговорила с датчанкой, у которой конюшня, – ответила Ленита Сёдерстрём.

Это было, когда Анника дала трубку Вибеке Йенсен.

– И ты сразу заказала билет сюда?

– Ездить за границу очень дорого, но что остается в таких случаях?

– Что ты собираешься здесь делать?

– Искать мою девочку, – ответила Ленита и залилась слезами.

Анника не тревожила ее несколько минут, давая выплакаться. Потом положила ладонь на руку женщины.

– Мы здесь все время этим занимаемся, – сказала она. – Я написала в газете, что ты здесь и ищешь Сюзетту. Мы убеждаем ее при первой же возможности обратиться в полицию и заявить о себе, чтобы они знали, что с ней. Я пишу о том, что она никогда прежде не пропадала так надолго. Как ты думаешь, это правильно?

Ленита Сёдерстрём высморкалась в салфетку и кивнула.

– Я поняла, что Сюзетта одаренная спортсменка, – сказала Анника. – Она прилежная наездница и отлично играет в теннис…

Женщина злобно фыркнула.

– Ты знаешь, сколько стоит обучение верховой езде? Когда же я говорю, что у меня нет таких денег, появляется эта Астрид и принимается размахивать бумажником. А все эти поездки? Сначала я была вынуждена ездить вместе с ней и не вылезала из сверхурочных, а потом, когда она стала ездить одна, мне приходилось экономить на поездках в метро и на автобусе…

– Ты сказала, что однажды она ночевала у подруги и не сказала об этом. Как зовут ее лучших подруг?

Ленита назвала Аннике четыре имени, все это были одноклассницы Сюзетты по Блакебергской школе.

– У нее есть знакомые мальчики?

– Сюзетта всегда была осторожна в своих отношениях с мальчиками, – сказала Ленита и сделала знак официанту. – Она же видела, чем это обернулось для меня.

– Сюзетта хорошо чувствует себя со своими подругами? Нравится ли ей в Бромме?

– Бромма – красивый пригород, – сказала Ленита. – Я знаю, что это не Марбелья, но я вылезаю из кожи вон, я экономлю, чтобы мы могли жить на Лонгшеппсгатан.

– Почему она должна была уехать к отцу в Марбелью и остаться у него?

– Сюзетта устала от школы, но я сказала ей правду. Я сказала ей, что если человек хочет толково распорядиться своей жизнью, то он должен получить образование. Я не смогу содержать ее до конца жизни. Этого не сделает даже ее отец, хотя он и купается в деньгах.

– Но она же пошла в гимназию?

– В спортивную гимназию, – фыркнула Ленита Сёдерстрём. – Что это за образование, говорила я ей, целый день играть в теннис? Я не понимаю этого. Я думала, что она получит экономическое образование и тогда сможет найти хорошую работу. Она могла начать подрабатывать в отелях, там нужны люди, особенно летом, когда у студентов каникулы, а еще и на Рождество, и на Новый год.

– Но она прилетела сюда, к своему отцу, чтобы. что? Играть в теннис? Работать?

Ленита Сёдерстрём наклонилась к Аннике в тот момент, когда на стол поставили четвертый бокал вина.

– Ты знаешь, что он со мной сделал? Как он обошелся со мной?

Анника положила ручку на блокнот.

– Ленита, – тихо сказала она, – давай перестанем говорить о тебе и вернемся к Сюзетте.

* * *

Для статьи катастрофически не хватало материала. Хорошо, хоть было интервью с Френсисом – оно помогло заполнить статью рассказом о Сюзетте, так как рассказ Лениты мало чего стоил.

С фотографиями дело обстояло еще хуже.

Выйдя из «Английского двора», Ленита Сёдерстрём стала неуправляемой. Надо было обладать очень доброй волей, чтобы истолковать выражение ее лица как отчаяние и покорность судьбе, а не как обиду и пьяное упрямство.

После важной, но не слишком удачной реплики Анники о том, что надо говорить о Сюзетте, Лениту Сёдерстрём просто заклинило. Она не пожелала фотографироваться, и только угроза Анники расторгнуть договор с газетой немного ее урезонила.

Анника решила повременить, прежде чем отсылать статью в Стокгольм. Вместо статьи о мертвых грабителях, она написала заметку о тайских курах. Она отослала заметку в редакцию вместе с фотографиями и одновременно написала по электронной почте, что ее фотографии внутри дома Сёдерстрёмов появились во всех испанских газетах, хотя Патрик обещал никому их не продавать. Потом она посмотрела на часы.

Было только половина седьмого.

Можно попробовать связаться с одноклассницами Сюзетты. Ни на кого из них не были зарегистрированы ни телефоны, ни права собственности, но если она наберет фамилию и почтовый индекс, то, возможно, доберется до родителей или, по крайней мере, до номера дома.

Она набрала имя и фамилию первой девочки: Полли Сандман.

Ни одного ответа.

Возможно, ее зовут не Полли.

Вторая девочка, Аманда Андерссон, набрала 618 ответов только в Стокгольме. При таком большом выборе Анника не могла исходить из того, что девочка живет в Бромме или что она родилась в один год с Сюзеттой.

Третья подруга, Сандра Хольгерссон, жила на Аладдинвеген и носила ту же фамилию, что и ее родители, которые, следовательно, были зарегистрированы по тому же адресу. У них был открытый телефонный номер, но по нему никто не ответил.

Ну, в конце концов, сегодня Вознесение Богородицы.

Четвертую девочку звали Кларой, и Ленита точно не знала ее фамилию. Фамилия, как думала Ленита, была двойная – то ли Германссон-Эклунд, то ли что-то в этом роде. При наборе этой комбинации Анника не получила ни одного ответа.

Анника встала из-за компьютера и походила по номеру.

На улице начало смеркаться. Заходящее солнце окрасило в багряные тона горы, высившиеся по ту сторону шоссе, зажглись уличные фонари. По шоссе в обе стороны, извиваясь, словно змеи, ползли навстречу друг другу два потока машин.

Наверное, в любом случае ей стоит съездить в гости к Карите. Сидеть весь вечер в номере не хотелось. Она снова посмотрела на часы.

Оставался еще час. Может быть, принять душ, прогуляться, позвонить детям?

Она взяла телефон и позвонила на мобильный Томасу. Звонить по домашнему телефону этой сучке Софии Гренборг она не хотела.

Сигналы отскакивали от спутника к спутнику – один, два, три… пять, шесть… С каждым сигналом одиночество сгущалось в номере все сильнее. Наконец, заговорил автоответчик. Анника отключилась, не оставив сообщения. Постояв, она вернулась к компьютеру и уставилась на экран.

Сюзетта не показывалась в Фейсбуке с четверга.

Анника вспомнила компьютер, который стоял в комнате подростка перед входом в кухню на вилле в Эстрельяс-де-Марбелья. Наверняка это был компьютер Сюзетты.

Тем не менее она могла войти на свою страницу в Фейсбуке с любого компьютера.

Анника набрала свой аккаунт в Фейсбуке.

0 friends

Нет друзей.

Она выбрала поле «Поиск» и набрала suzette soderstrom

В компьютере что-то звякнуло; прямая ссылка

Name: Suzette Soderstrom

Network: Sweden

Matches: Name

Слева на странице находилась фотография, сделанная, видимо, совсем недавно и тщательно отобранная. Глаза Сюзетты были ярко накрашены и широко раскрыты, голова склонена набок, черные волосы распущены по плечам. Фон был немного скошен; вероятно, снимок сделан с веб-камеры.

Справа были представлены четыре опции: «Отправить сообщение», «Стереть», «Посмотреть друзей» и «Добавить в друзья».

Она выбрала «Посмотреть друзей».

У Сюзетты двести друзей. Список занимал пять страниц с именами и фотографиями, в алфавитном порядке, с краткими сведениями о каждом друге. Все были молоды, все из Швеции. Уже на первой странице Анника обнаружила Аманду Андерссон. Так как она и сама теперь была полноправным членом большого и жирного сообщества Фейсбук, Аннике стоило только щелкнуть по фотографии Аманды Андерссон, чтобы написать ей сообщение. Вызов закружился по киберпространству, порождая надежду закончиться перепиской или телефонным разговором.

Потом Анника порылась в списке и нашла Клару, фамилия которой оказалась Эвертссон-Хедберг, и Сандру Хольгерссон и обеим написала сообщения. На одной из последних страниц она, естественно, наткнулась на Полли Сандман, которую вообще-то звали Паулиной. У Паулины были такие же черные волосы, как у Сюзетты, и такой же наклон головы. Вообще, обе девушки были похожи друг на друга.

«Они получили и мои фотографии, и тоже через вебкамеру», – подумала Анника. Все друзья были, скорее всего, случайными, но это была лучшая подруга Сюзетты.

Анника написала сообщение также и Паулине Сандман, и это сообщение было более длинным и подробным, чем сообщения, отправленные другим девочкам. Она написала, кто она, сообщила, что должна написать о Сюзетте в газету, что она не хочет, чтобы случилось что-то плохое, и поэтому надеется, что друзья Сюзетты отзовутся на ее сообщения.

Потом она снова просмотрела весь список друзей. Там не оказалось ни Амиры, ни Самиры, ни Акиры.

Она позвонила Никласу Линде, но он не ответил, и она попыталась вместо него дозвониться до Кнута Гарена.

Полиция так и не обнаружила никаких следов Сюзетты, сообщил ей норвежец. Поле поиска расширили до четырех километров в радиусе от дома Сёдерстрёма. В этот район попадают поросшие диким лесом участки национального парка, а также горные ущелья и водопады. Поэтому было решено изменить форму поиска: искать в Интернете ее персональные данные, связываться с друзьями и соседями, а также с персоналом баров Новой Андалусии.

Она закончила статью описанием бесплодных попыток полиции найти Сюзетту, написала, что она была настоящим теннисным дарованием, что тренировалась она в клубе своего отца и что ее наставником был человек, некогда занимавший тридцать восьмое место в списке лучших теннисистов мира, и что Сюзетте светила приблизительно такая же спортивная карьера.

Закончив писать, она отправила статью на электронный адрес Патрика.

Потом она получила от Кариты описание маршрута. Оно состояло из конкретных указаний – мимо какого бара ехать, у какой вывески сворачиать, так как увидеть названия улиц можно было далеко не всегда: «После Меркадоны поворачиваешь направо, проезжаешь мимо «Опенкор», дальше сворачиваешь налево…»

Выйдя из номера и спустившись на первый этаж, она спросила у портье номер телефона такси Марбельи.

На случай, если заблудится.


Кварталы здесь были не такими роскошными, как в Эстрельяс-де-Марбелья, но ехать пришлось недалеко.

Многоквартирный дом Кариты Халлинг Гонсалес находился на склоне горы. Ниже дома простиралось поле для гольфа. Уличные фонари, как светящаяся река, спускались к морю. Пуэрто-Банус светился под луной, словно тысячесвечовая лампа. Анника нажала нужные кнопки на столбе и, сидя в машине, ждала, когда откроются непременные испанские ворота.

То, что открылось внутри, своей природной подлинностью напоминало гольф-клуб «Лос-Наранхос». Дома стояли небольшими группами по три или пять строений. Все здания были разными – розовыми или голубыми, охряно-желтыми или ярко-красными – с балюстрадами, террасами и балконами. В долину спускался каскад бассейнов с двумя искусственными водопадами и каменными бортиками. Вычурные фонарные столбы, напоминавшие лондонские времен газового освещения, заливали улицы золотистым светом энергосберегающих ламп.

– Добро пожаловать, – сказала Карита Халлинг Гонсалес и расцеловала Аннику в обе щеки, причем с таким пылом, что оставила на ее правой щеке след ярко-красной губной помады. – Входи, входи, и – нет, нет, не надо разуваться, мы в Испании, иди, сейчас я тебя со всеми познакомлю…

На маленькую «соседскую» вечеринку, каковой представляла ее себе Анника, собрался, наверное, весь квартал.

– Видишь ту пару, что смеется там? – спросила Карита. – Она преподает математику в гимназии международного колледжа в Марбелье, а он – шкипер одной из яхт в гавани. У них двое детей. Они живут здесь уже давно. Там еще пара. Обычные люди, хотя и британцы. Все, кто приезжает сюда, становятся шведами. Помнишь рекламу «Дизеля» девяностых годов? Это он ее придумал. Его жена в то время была фотомоделью. Сейчас они живут в соседнем квартале. У них тоже двое детей. Сын футболист, а дочь – чемпионка Испании по выездке.

Анника посмотрела на красивую женщину с длинными блестящими волосами. Та смеялась, положив руку на плечо супруга. Она тоже имела отношение к лошадям.

Карита ткнула пальцем в другой конец комнаты.

– Она шведка, совладелица адвокатской конторы во Франкфурте. Это – новозеландка, подрабатывает шкипером. Молодой человек с собакой агент по недвижимости с Ямайки. Вон тот пожилой человек был раньше директором банка в Кении. Теперь он целыми днями играет в гольф. Та пара, которая пьет каву, из Вермлана. Они переехали сюда после того, как продали свою шинную фирму. Господи, я же тебе до сих пор ничего не налила.

Шелестя платьем, она куда-то побежала, и Анника осталась одна среди богато одетых людей с бокалами вина в руках. Некоторое время она пыталась говорить по-испански, но, сказав soy sueco, тут же перешла на английский. Оказалось, что она представилась как шведский мужчина. Прекрасно!

Она вышла на террасу и окинула взглядом гавань. Отсюда была хорошо видна яркая неоновая реклама «Английского двора».

– Ты разумно поступила, придя сюда.

Анника повернулась, услышав ставший знакомым гётеборгский выговор. Она расплылась в улыбке, словно встретив старого задушевного друга.

– Рикард Мармен, как приятно тебя видеть. Я думала, что ты живешь в Марбелье.

– Я там и живу, но мой партнер живет здесь. Как думаешь, не стоит ли в это вложиться?

Он показал рукой на стоявший рядом таунхаус, на котором висела большая вывеска Se vende – «Продается».

– Это все же хуже, чем модели железных дорог, – сказала Анника.

Рикард от души рассмеялся.

Анника кивнула в сторону вывески:

– Сколько тебе придется выложить за этот дом?

– Это зависит от запросов продавца. Он – профессиональный игрок в покер из Ливерпуля и вывешивает этот плакат каждый раз, когда у него плохо идут дела. Когда выигрывает, он снимает вывеску.

– Ты шутишь, – усомнилась Анника. – Мне казалось, что все, кто здесь живет, богатые люди.

Рикард Мармен улыбнулся:

– Это зависит от того, что ты имеешь в виду под словом «богатый». У большинства здесь больше времени, чем в Швеции. Здесь не такой темп жизни.

– Это понятно, – кивнула Анника. – Тому, кто целыми днями играет в гольф, действительно некуда торопиться.

Рикард Мармен заговорщически наклонился к ней, посмотрел в сторону барной стойки и прошептал:

– Должен сказать, что большинство из присутствующих достаточно поработали в своей жизни для того, чтобы теперь почивать на лаврах.

– Но зачем они приехали сюда? Из-за низких налогов? Или в первую очередь из-за климата?

– Сейчас в Швеции многие налоги ниже, чем в Испании, – ответил Рикард. – Думаю, что большинство едет сюда за вином, женщинами и любовью.

На террасу вышла Карита и, обнаружив Аннику, подхватила ее под руку.

– Дорогуша, – воскликнула она, – у тебя до сих пор нет бокала? Вот, возьми. – Потом она наклонилась к Аннике и понизила голос: – Как прошел сегодняшний день? Получилось интервью с матерью Сюзетты?

Анника сжала рукой бокал пенистого вина, который тотчас отставила в сторону.

– Я думаю, что девочка не сбежала из дома. Мне кажется, с ней случилось что-то нехорошее.

– Почему ты так думаешь? – спросила Карита.

Анника задумалась.

– Она не объявляется вот уже семь дней. Девочка, у которой нет знакомых в этом городе, которая не знает языка, едва ли решится бежать из дома здесь.

– Но она могла убежать с мужчиной, – предположила Карита.

– Добровольно? У нее не было ни одного знакомого мальчика. К тому же ей только что исполнилось шестнадцать.

– Мне было шестнадцать, когда я познакомилась с Начо, – сказала Карита и жестом позвала высокого худого мужчину с собранными в хвост волосами и длинными нервными пальцами. – Анника, познакомься, это Начо, мой муж.

Карита явно гордилась своим супругом. Они поздоровались по-шведски, без поцелуев, просто, пожав друг другу руки.

– Ты, как я понимаю, врач, – сказала Анника по-английски, но Начо ответил ей по-шведски:

– Я – детский врач. Это фантастическая профессия с большим будущим.

Анника улыбнулась:

– Мне говорили, что ты работаешь в детской больнице в Марбелье.

Мужчина кивнул:

– Это первоклассная больница с новейшим оборудованием. Я неонатолог и работаю в отделении для недоношенных. Я считаю это отделение самым важным в больнице. Много десятков лет оно приносит больнице главный доход. Прошу прощения…

Он вернулся в комнату.

– Невероятно, – сказала Анника, – чтобы такой человек появился в нашем окружении. Где вы с ним познакомились?

– На празднике в Беверли-Хиллз, у одной девочки, чей папа писал сценарии для бесконечных сериалов, из которых ни один, правда, не дошел до Швеции. Начо был так не похож на остальных парней, он был намного спокойнее, настолько… мужественнее.

– Он из Колумбии?

– Да, из Боготы. Его отец, Виктор, был там шефом полиции. В начале девяностых мы прожили там несколько лет, в Чиа, университетском городке, расположенном в двух милях к северу от Боготы, на дороге в Зипакиру…

Она замолчала и повертела в руках бокал.

– Почему вы оттуда уехали? – спросила Анника.

Карита мгновение колебалась.

– Мы не могли больше там находиться, – сказала она наконец. – Виктор, папа Начо, вел дело наркосиндиката, владевшего кокаиновыми фабриками в джунглях. Его там и убили во время полицейской облавы.

– Как это ужасно, – вздохнула Анника.

Карита Халлинг Гонсалес отпила глоток вина.

– Колумбийцы не совсем обычные люди. Они убивают не только врагов, но и членов их семей. Они не остановились бы, не убив всех наследников.

Она печально улыбнулась:

– Начо уцелел, потому что мы уехали в Швецию, где он наконец познакомился с моими родителями. Не хочешь чего-нибудь поесть? Мы с детьми сегодня полдня потратили на готовку.

Карита взяла Аннику под локоть и увела в гостиную.

– Я думала, у тебя будет пара соседей, а тут собрался весь район, – сказала Анника.

– Нет, – решительно возразила Карита. – Ты только вдумайся, что каждое пятое домохозяйство не платит взносы на наши совместные мероприятия, вот они остаются в одиночестве, платя садовникам, смотрителям бассейнов и владельцам кабельных сетей и спутниковых каналов. Разве это не скучно? – Карита сделала глоток вина. – Таких сюда не приглашают. – Она наклонилась к Аннике и шепнула: – И все они – англичане.

Пятница. 7 января

Рассвет она встретила на пляже, идя по утрамбованному светло-серому песку. В лучах восходящего солнца по небу носились и верещали незнакомые ей птицы. В лицо дул ветер, а морская соль садилась на волосы.

«Я должна к этому привыкнуть», – подумала она.

Она долго и основательно мылась под душем, а потом решила, впервые после приезда, нормально позавтракать.

Обеденный зал был выложен клинкерным кирпичом, с потолка лили свет встроенные светильники. Стены были выкрашены в желтый цвет, стулья – в синий, а на окнах висели полосатые занавески. Анника съела ломтик белого хлеба с ветчиной, выпила чашку кофе и стакан сока.

Потом она поднялась в номер и позвонила в редакцию.

Берит еще не пришла, и Анника попросила к телефону Патрика.

– Как там дела? – спросил он севшим голосом, как будто отработал ночную смену.

– Я же предупреждала, чтобы не продавали фотографии, – сказала Анника. – Но вчера я видела их в нескольких испанских газетах.

Патрик смутился, но ответил:

– Знаешь, это не я распродаю фотографии за границу.

– Но я же предупреждала тебя…

– Я что, похож на модем? Ты лучше поговорила бы с отделом иллюстраций. Что ты собираешься писать до завтра?

– Грабители мертвы, украденные ценности найдены, а Сюзетта до сих пор не найдена, так что выбор у меня невелик, – сказала она.

– Вся эта история уже остыла, – вынес вердикт Патрик. – Завтра утром вылетай первым же самолетом домой. Сегодня подмети все остатки.

– У меня есть дело с одним приехавшим сюда шведом, хотя речь идет о наркотиках, – сказала она, вспомнив о сделке с Линде.

– Напиши, мы здесь посмотрим и примем. Сегодня я хочу получить еще и статью о шведах в Испании. Они в самом деле бегут туда от налогов?

Голос Патрика гулко разносился по редакции в четырех тысячах километров от Анники.

– Сейчас шведы бегут на Солнечный Берег, – сказал он, и Анника явственно представила себе, как он размахивает руками, предлагая названия рубрик: «Мертвые в раю», «Конец эпохи», «Люди возвращаются на север».

Было слышно, как он сделал глоток. Наверное, пьет кофе.

– Я слышал, что там есть один шведский маклер, который всех знает и все может. Сейчас, секунду, я посмотрю… где-то у меня было записано. Ага, вот: Рикард Мармен! Сможешь с ним связаться или ты дашь его номер мне?

Так, значит, господин Мармен у нас маклер? Понятно.

– Думаю, я смогу с этим разобраться, – сказала Анника и принялась перелистывать блокнот в поисках телефона.

– Подбери несколько роковых цитат, чтобы показать, что ничего хорошего там у моря нет, – сказал он и отключился.

Она позвонила Рикарду Мармену на мобильный с гостиничного телефона, и механический голос попросил оставить сообщение на голосовой почте.

Наверное, он вчера припозднился на вечеринке у Кариты, подумала она и попросила Рикарда перезвонить ей.

Потом она набрала номер Никласа Линде.

Он ответил без промедления.

– Швед участвует в расследовании дела о наркотиках, – сказала она без предисловий. – Мне нужны подробности.

– Я заберу тебя из отеля в восемь часов вечера. Пока.

Зазвонил мобильный телефон Анники.

– Прости, дружище, что не ответил сразу. Как ты себя чувствуешь?

Это был Рикард Мармен, бодрый, как жаворонок.

– Спасибо, замечательно. Я получила задание от стокгольмской редакции взять у тебя интервью как у торговца недвижимостью. Что ты на это скажешь?

– Что-нибудь придумаем, голубушка. Приходи в мой маленький бутик на обед. Бутик находится напротив «Английского двора» в Пуэрто-Банусе, ну, знаешь, это такой большой универмаг…

– Я знаю, где он находится, – сказала Анника. – Мы пообедаем. ну, скажем, в два?

– Пусть будет половина третьего, – предложил Рикард Мармен.

Анника посмотрела на часы.

Ей надо было убить четыре часа.


В гавани у пирсов покачивались яхты. Чем больше был номер стоянки у берега, тем больше было и судно. У нулевого пирса стояли мелкие яхточки, похожие на утлые финские лодчонки. Облизывая мороженое, она прошла мимо них. Людей здесь было мало. Несколько человек собралось на борту большой лодки под названием «Шаф». Другое судно оттирала тряпкой какая-то женщина.

С моря тянуло несильным бризом. Солце не грело и светило довольно тускло.

Она заказала кофе в баре «Синатра», в том самом баре, в котором сидел Никлас Линде в первый вечер ее пребывания здесь, когда она ему позвонила.

В зале преобладали голубые и белые тона – морские оттенки. Кофе был не особенно хорош. Ей не нравились и местные порции – две капли напитка на дне крошечной чашечки. Дома, в Стокгольме, она привыкла поглощать кофе литрами. Она сама готовила его во французской кофеварке, а потом просто разогревала в микроволновой печи.

Она очень скучала по своей квартире, по комнате, в которую до сих пор толком не переехала, по стерильной кухне, по кофеварке, по непрочитанным книгам на полу в гостиной, по детям в ароматных ночных пижамах.

Она даже не представляла, какой бездомной будет чувствовать себя в съемной квартире в Старом городе. Она была очень рада, что снова будет жить на Королевской улице.

По какой-то неведомой ей самой ассоциации она вдруг вспомнила Юлию Линдхольм.

Юлия тоже была бездомной столько же, сколько и Анника.

В ту же ночь, когда сгорел дом Анники, Юлия была арестована по обвинению в убийстве мужа.

Она окинула взглядом лодки и море. Они нестройно покачивались под резкими порывами ветра.

Юлия и Александр ближайшие месяцы проведут в пластиковой комнате семейного приюта на озере Лейондаль. Что будут они чувствовать, когда вернутся в свою квартиру в Сёдере, где застрелили Давида?

Они вернутся в кошмар, подумалось Аннике. Это все равно что ей вернуться в сгоревший дотла дом на Винтер-виксвеген.

Она встряхнулась. Бар начал заполняться людьми. Четыре крашеных блондинки в возрасте заказали первые бокалы «Тинто верано», сидя за столиком у окна. Несколько британских футбольных болельщиков пили из горлышка испанское пиво. Две молоденькие девушки хихикали, глядя в какую-то газету.

Анника встала и подошла к стойке, чтобы рассчитаться. Она дала мужчине за стойкой купюру в пятьдесят евро, отвернулась и принялась рассматривать входивших в бар людей.

Человек за стойкой сунул ей под локоть несколько мелких монет сдачи.

Она помотрела на кучку мелочи.

– Слушай, – сказала она и ткнула пальцем в монетки. – Мне не причитается хотя бы несколько бумажек?

Человек тупо посмотрел на нее и передернул плечами.

– Наверное, нет, – сказал он и отвернулся.

В мозгу Анники сверкнула молния.

– Слушай, ты, – громко сказала она, – я рассчиталась купюрой в пятьдесят евро.

Парень был настолько занят, что не соизволил обернуться. Накачанные мышцы играли под черной футболкой – наверное, он принимал анаболики.

– Отдай мне мою сдачу! – громко и злобно прокричала Анника.

В баре наступила мертвая тишина. Вошла какая-то парочка и принялась оглядываться в поисках места.

– Не ходите сюда, – крикнула им Анника, – здесь надувают со сдачей!

– Заткнись, – злобно прошипел бармен и положил на прилавок две двадцатки.

– Проклятый вор, – сказала Анника по-шведски, взяла деньги и пошла прочь.

Когда она вышла на набережную, в ее сумке зазвонил телефон.

Это была Берит.

– Как там дела на солнышке?

– Ты знаешь, меня тут хотели в сто раз надуть на сдаче в каком-то вшивом баре.

Она решительно шла по набережной прочь от бара.

– Давай им то, что говорят. Что с пропавшей девочкой? Я знаю, ее мать там у тебя, можем ли мы что-нибудь сделать отсюда?

– Можете найти ее подруг в Бромме, – предложила Анника. – Правда, я вчера попыталась контактировать с ними в Фейсбуке. Но они пока не дают о себе знать.

– Фейсбук? – переспросила Берит. – Я читала на экономических страницах, что Фейсбук идет в гору.

– Понятно, – сказала Анника, – и поэтому я тоже на него подписалась. Знаешь, я сейчас подумала о Юлии Линдхольм. Что слышно о пересмотре приговора Филиппа Андерссона?

– Это займет несколько месяцев, – ответила Берит. – Надо будет утрясти кучу формальностей. В обвинительном заключении около тысячи страниц. В нем множество неясностей и небрежностей. Некоторые критики утверждают, что юстиция умирает уже в суде первой инстанции.

– Ты знаешь, что у Филиппа Андерссона есть сестра, которая служит в полиции? – спросила Анника. – Нина Хофман, лучшая подруга Юлии Линдхольм…

– Она сестра Филиппа Андерссона? Я этого не знала.

– Разве это не странно, что у двух таких криминальных типов, как Филипп Андерссон и Ивонна Нордин, сестра – полицейская?

Похоже, Берит стала перелистывать дневной выпуск.

– Нет, для меня это просто две стороны одной и той же медали. Это разные реакции на одни и те же условия воспитания. Я бы так сказала.

– Значит, Нина в этом семействе – белая ворона?

– Странные вещи вообще-то случаются. У предыдущего президента США сводный брат – преступник; мой двоюродный брат Клас-Ёран тоже побывал за решеткой.

– У Билла Клинтона был брат, сидевший в тюрьме?

– Клинтон помиловал его в последний день своего президентства, 20 января 2001 года. Его и еще сто тридцать девять преступников. Это обычай; так делают все американские президенты. Кстати, что поделывает сейчас твоя сестра?

Анника едва не задохнулась от возмущения.

– Биргитта? Не имею ни малейшего понятия. Я даже не знаю, где она живет.

Наступившее молчание исключало даьнейшую дискуссию.

– Так ты думаешь, мне надо установить контакт с подругами Сюзетты? – спросила Берит.

– Лучше постарайся найти шведских родственников Себастиана Сёдерстрёма, – сказала Анника и вздохнула. – Может быть, они догадываются, где находится девочка.

– Мы уже попытались это сделать, но никто не хочет ничего говорить.

– Ну, тогда остается Астрид Паульсон? По всей видимости, она была единственным человеком, у которого были хорошие отношения с Сюзеттой. Может быть, у нее есть родственники, которые что-то знают?

– Это я проверю, – согласилась Берит.

– Ты успела что-нибудь сделать с той серией, о которой говорил Патрик?

– О кокаине? Я давно не видела даже свернутой купюры евро, а уж тем более наркомана…

Она намекала на то, что им надо встретиться в понедельник и обсудить эту тему.

Анника дошла до конца набережной. Здесь находился магазинчик, где самые простенькие матерчатые сумки продавались по пятьсот евро за штуку.

Анника повернулась спиной к витрине и набрала номер Нины Хофман. Нажав кнопку «Вызов», она услышала в трубке щелчки и гудки, потом наступила тишина и раздался механический голос, сказавший по-испански: «Телефонная служба информирует, что в настоящее время соединение с вызываемым номером невозможно. Телефонная служба информирует…»

Анника отключилась.

Почему испанская телефонная служба отвечает по шведскому телефону Нины? Значит, либо Нина Хофман находится в Испании, либо что-то случилось с собственным телефоном Анники.

Она попробовала еще раз.

«Телефонная служба.»

Связь прервалась. Анника посмотрела на часы. Двадцать минут третьего.

Пора отправляться на встречу с Рикардом Марменом.


Маклерское бюро пряталось на задворках британского магазина. Собственно, вся контора состояла из стен и потолка. К витрине была приклеена дюжина объявлений о купле-продаже домов.

Рикард Мармен сидел за столом и работал на компьютере, когда вошла Анника.

– Не верю своим глазам, голубка, – сказал он, встал, подошел к Аннике и расцеловал ее в щеки. – Никак «Квель-спрессен» решила прикупить недвижимость в Пуэрто-Банусе?

– Ну, не прямо, а через посредников, – отшутилась Анника. – Как идут дела?

– Чертовски неважно, – ответил он. – Рынок стоит мертво. Идет операция «Малайя».

Он посмотрел на недоуменное лицо Анники и сел на стул.

– Сто два человека впутались в этот клубок недвижимости, включая бывших руководителей муниципалитета Марбельи. Взятки за искусственное замораживание рынка недвижимости достигли астрономических сумм. Деньги текут рекой. Шеф отдела дорожного и жилищного строительства, как оказалось, владеет тремя участками, один из которых больше стокгольмской ратуши. Мало того, у него сто одна скаковая лошадь и бассейн с жемчужной водой.

Анника расхохоталась.

– А мы-то думали, что будет скандал, когда выяснилось, что у бывшего премьер-министра есть незаконно оформленный загородный дом с садовым участком.

Рикард Мармен откинулся на спинку стула.

– Мэра города, милейшую даму, взяли в ее спальне, где она отдыхала и приходила в себя после очередной липосакции. В это время десять муниципальных рабочих за государственный счет ремонтировали ее кухню. Теперь будут досконально проверять все разрешения на строительство за последние двадцать лет. До этой проверки будет запрещено брать кредиты в банке. Поговаривают, что радости от покупок жилья поубавится. Так что год от года становится веселее. Стакан вина?

Анника покачала головой и улыбнулась.

– Расскажи о реакции шведской колонии на убийство семьи Сёдерстрём, – попросила она. – Не приведет ли это к бегству шведов с Солнечного Берега?

– Они уже напуганы – если, конечно, не считать преступников и воротил рынка недвижимости. Рост цен остановился из-за операции «Малайя», но ты до сих пор не купишь в Марбелье квартиру дешевле чем за три миллиона, а таун-хаус – дешевле чем за четыре. Самый маленький дом стоит не меньше шести миллионов, а обычный семейный дом – тринадцати миллионов. В Аликанте то же самое можно купить вдвое дешевле.

– Почему недвижимость такая дорогая именно здесь? – спросила Анника.

Рикард Мармен хлопнул в ладоши.

– Потому что Марбелья – это эксклюзив, а Аликанте – это для народа. Платят за адрес. Вообще все это становится невероятно смешным. Смотри сюда!

Он нашел какую-то страницу в Интернете и повернул к Аннике экран:

– Это пустырь за таунхаусами Каритас. Этот земельный участок продается собственником за пять миллионов шестьсот тысяч евро.

Анника посмотрела на фотографию. Посреди улицы торчал заржавленный фонарный столб. Асфальтированная дорога заросла чертополохом и зияла выбоинами. Дальше виднелись густые заросли какого-то кустарника.

– И за это требуют пятьдесят миллионов крон? – скептически произнесла Анника. – Должно быть, это неудачная шутка.

– Вовсе это не шутка, – возразил Рикард Мармен и снова развернул к себе экран. – Поговаривают, что собственник не остановится и на этом.

– Значит, люди здесь не боятся преступности?

Рикард Мармен перестал улыбаться и заговорил серьезно.

– Даже притом, что газовые атаки стали здесь обычным явлением, в первый раз такая атака окончилась смертельным исходом, – сказал он. – Мой опыт доказывает, что люди продолжают жить в своих домах и после газовых атак. Некоторые испытывают неприятное чувство, большее, чем после обычных газовых преступлений, но все равно остаются. Более того, я уверен, что здесь уличных грабежей и убийств куда меньше, чем у вас в Стокгольме. У меня нет цифр, но я знаю, что здесь такое практически никогда не происходит.

– Но здесь так много гангстеров, – сказала она, вспомнив цифры, приведенные Кнутом Гареном: четыреста двадцать банд, на совести которых тридцать установленных убийств каждый год.

Рикард Мармен задумался.

– Люди этого не замечают, – сказал он. – Когда они видят на улицах множество полицейских машин и пеших патрулей, видят гражданскую гвардию, они успокаиваются и перестают бояться преступников. Вот так это и происходит, знаешь ли…

Анника положила ручку на блокнот. Это не могло послужить материалом для статьи.

– Я тебя разочаровал? – спросил маклер.

Она рассмеялась.

– Не меня, а моего шефа. Он хотел поместить статью под заголовком: «Теперь шведы побегут с Солнечного Берега».

– Думаю, он окажется плохим пророком, – сказал Рикард Мармен. – Как нынче обстоят дела у газетных акул? Они еще кормят обедами?

– Конечно, – ответила Анника.


После обеда Анника решила вздремнуть. Она легла в кровать, взяла детектив Харлана Собена и читала до тех пор, пока ее не сморил сон. Ей снилось, что пропали и Калле, и Эллен и она ищет их в пустынном лунном ландшафте, где нет ни воды, ни растительности.

Она проснулась с ощущением сильной жажды.

Принимая душ и приводя себя в порядок, она дважды пыталась дозвониться до Нины Хофман. Сообщений от испанской телефонной службы не было, были гудки, на которые никто не отвечал.

Она позвонила Карите Халлинг Гонсалес, поблагодарила ее за работу, сообщила ей номер счета, на который газета перечислит деньги, и сказала, что завтра утром улетает домой.

– Но мы же можем и дальше поддерживать контакт? – спросила Карита. – Может быть, ты еще приедешь?

Анника ответила «Конечно» и вспомнила серию статей, задуманную Патриком.

Она долго простояла перед отелем.

Никлас Линде опоздал на полчаса.

– Прости, девочка, кажется, я становлюсь испанцем.

Анника не отреагировала на шутку. Она терпеть не могла опоздания.

– Ладно, – сказала она, села в машину и захлопнула дверь. – Сколько причастных, сколько подозреваемых, кого поймали, что говорят обвинители и адвокаты?

– Во-первых, я должен проследить за тем, чтобы ты поела, – сказал он и нырнул в туннель под шоссе.

Анника сложила руки на груди.

– Я не голодна, – сказала она, чувствуя, что краснеет от собственной лжи.

Никлас Линде улыбнулся и свернул на маленькую улицу, переходившую в еще более узкую дорогу, поднимавшуюся в гору. Через несколько минут автомобиль ехал уже в полной темноте. Анника испытывала одновременно облегчение и тревогу. Она вглядывалась в провал, куда обрывался край серпантина; от вида голых камней внизу ей стало жутковато.

– Вы проверили, что из похищенных вещей находилось в грузовике грабителей? – спросила Анника и ухватилась за бардачок, когда Никлас заложил слишком крутой поворот.

– Там оказалось все, за исключением сейфа.

Анника продолжала вглядываться в темноту вокруг лучей автомобильных фар.

– За исключением сейфа, – словно эхо, повторила она. – Куда же они его отвезли?

– Если бы его везли в кузове грузовика, то он оставил бы следы, но никаких следов в кузове не нашли.

– Какие следы мог оставить сейф?

– На вилле он был вмурован в кирпичную стену, и преступникам пришлось разбить ее, чтобы забрать сейф. В грузовике должна была остаться пыль, кирпичная крошка, цемент, если бы сейф погрузили туда.

– Может быть, сейф упаковали в мешок? – предположила Анника.

Никлас Линде на мгновение отвлекся от дороги и искоса взглянул на Аннику.

– Смотри на дорогу, милый, – сказала Анника и жестом указала вперед.

Полицейский вздохнул и отвел взгляд.

– Это был небольшой сейф, – сказал он, – но им не поиграешь, как мячом. Для того чтобы его перетащить, нужны как минимум два человека. Думаю, что надо искать другое объяснение.

Они объехали выступ скалы и выехали к населенному пункту на склоне горы. Несмотря на крутизну этого склона, белые домики лепились друг к другу ряд за рядом в свете уличных фонарей и маленьких неоновых вывесок.

В окнах мелькали блики телевизионных экранов.

– Что это за место? – спросила Анника.

– Истан, – ответил Линде.

– Мы в стане? – пошутила Анника.

– Просто это место так называется. Городок Истан. Означает «родник». Вначале это был маврский город. Он находится здесь с тринадцатого века. Я знаю тут одну девочку, которая держит ресторан на центральной площади.

Они припарковались намного выше городка и не спеша спустились вниз, войдя в город через ряд каменных ворот. Дул прохладный ветерок, пахло зеленой травой. Анника различала свет, обрамлявший берег моря. Это был иной мир, иная эпоха. Мир, в котором существовали питьевые фонтаны, а вода поступала по подземным каналам из горных источников.

Анника внезапно резко остановилась.

– Я знаю, куда могли отвезти сейф, – сказала она.

Никлас Линде тоже остановился в нескольких шагах впереди Анники и, обернувшись, посмотрел на нее.

– Давайте послушаем.

– В первый же день, когда мы встретились, ты сказал, что вы видели следы двух автомобилей и следы трех человек возле виллы Сёдерстрёма. Третий человек остался жив. Его трупа в грузовике не было. Того человека не интересовало украденное добро, его интересовал только сейф. Именно этот третий увез сейф на своей машине.

– Предположим, что это так, – сказал Никлас Линде, спустился с холма и открыл дверь ресторана. Он пропустил Аннику вперед. Местный ресторанчик был ярко освещен.

Приветливая красивая испанка с буйными непокорными волосами и массивными серьгами подошла к ним, как только увидела Никласа Линде. Она положила руки ему на плечи, поцеловала в щеки. Эта испанка производила такое же впечатление своей самобытностью, как вода горных источников.

– Это моя подруга Анника, – сказал он по-английски, и женщина обернулась, чтобы посмотреть на шведку. Улыбка на ее лице погасла.

– Стол на двоих, – сказала она по-испански и пошла в глубь зала.

Анника и Никлас пошли за ней.

Хозяйка усадила их за стол в углу, зажгла свечи, дала два толстых меню на испанском языке и ушла к стойке бара.

– Ты хорошо ее знаешь? – спросила Анника.

Она постаралась заглянуть ему в глаза.

– Достаточно хорошо, – ответил он и принялся изучать меню.

Анника чувствовала себя совершенно раздавленной. Она перелистывала ламинированные страницы, смотрела на испанские слова и не видела их. Ей очень не понравилась красивая испанка.

– Как идут поиски Сюзетты? – спросила она, стараясь придать голосу спокойствие.

– Она словно сквозь землю провалилась. Оператор утверждает, что она никому не звонила с прошлого четверга. Сделать за тебя заказ?

Анника положила меню на скатерть.

– Буду признательна.

Полицейский заказал массу разных блюд, которые приносили с кухни по мере готовности. Никлас пил пиво, Анника газированную воду.

– Может быть, поговорим теперь об изъятых наркотиках? – спросила она, когда блюда опустели. – Мне нужен материал, чтобы написать статью.

Никлас Линде задумался, ковыряя в зубах зубочисткой.

– Если ты расскажешь мне, что произошло с твоим пальцем, – сказал он и показал на ее левую руку.

Она поколебалась, но не нашла повода уклониться от рассказа.

– В переулке зимой на меня напали два человека, стащили с меня перчатку и порезали палец, – ответила она. – Они сказали, чтобы я перестала совать нос не в свое дело.

– Ты знаешь, кто это был?

Она покачала головой.

– Хочешь, я разберусь в этом деле? Хочешь, чтобы мы их выследили и наказали?

Анника улыбнулась Никласу.

– У тебя есть вспышка на камере? – спросил он.

– Конечно.

Он посмотрел на часы.

– Ты сможешь поучаствовать в этом деле, если хочешь, – сказал он. – Мы постараемся сегодня ночью взять одного из этих парней. Ты будешь держаться сзади, и ни в коем случае не фотографируй полицейских.

У Анники от волнения участился пульс.

– Будет облава? – спросила она. – Сегодня ночью?

Он наклонился к ней.

– Это будет здесь, – сказал он, понизив голос, хотя в ресторане со стопроцентной гарантией не было ни одного человека, знавшего шведский. – Греки, испанская банда наркодельцов, заказала два груза кокаина, которые были одновременно доставлены в порт Альхесираса. Оба груза были спрятаны в рефрижераторах с фруктами из Южной Америки. Часть была с дынями в Апитсе в Ла-Кампане, часть в контейнере с апельсинами из Аргентины.

– Где теперь эти апельсины?

Никлас Линде криво улыбнулся.

– В этом-то все и дело, – сказал он. – Апельсины едут в Мальмё в грузовике.

– Но вы подменили груз, – догадалась Анника.

Никлас сжал челюсти.

– Мы установили радиомаяк в грузовике, но сам груз не меняли. Это сильно усложнило бы все дело. Мои коллеги в Малаге могут установить местоположение грузовика с точностью до десяти метров. Проблема в том, что наш противник нервничает. Они знают, что половина груза конфискована, и чувствуют, что не все ладно и с другой половиной.

– Хорошо, – сказала Анника и открыла блокнот на чистой странице. – Скажи, что должно быть в статье.

– Ты напишешь, что у греков несколько месяцев назад уже был изъят груз…

– Что, греки снова сделали заказ?

Никлас Линде раздраженно посмотрел на Аннику:

– Это сейчас не играет никакой роли. Они дождались, когда груз был доставлен и готов к распределению, и тогда взяли и покупателей и поставщиков.

– И когда это произошло?

– Рано утром в четверг тридцатого декабря.

– Как было дело?

Никлас Линде отхлебнул пива и рассказал, как полиция арендовала в разных местах одного и того же «полигона» несколько настоящих фруктовых складов. Полиция проследила движение груза, который был выгружен в большом порту Альхесираса, городе, расположенном в нескольких километрах к западу от Марбельи. Из порта груз был на машинах доставлен в Ла-Кампану. Там были полицейские из «Греко» в своих арендованных складах, усиленные подразделениями полиции особого назначения и снайперами. Они проследили за оставлением фруктов и дождались покупателей. Тогда груз был изъят.

Анника быстро, не поднимая головы, записывала за Никласом.

– Сколько человек было задержано?

– На фруктовом складе пятеро. Шофера-дальнобойщика взяли на его квартире в Эстепоне в то же утро. Сегодня мы должны взять последнего члена банды, мелкую сошку. Он обычно работает у них курьером, он должен сопровождать груз в Мальмё через Берлин.

Анника положила ручку.

– Но как можно загрузить контейнер доверху кокаином и выдать его за дыни? – спросила она. – Разве груз не досматривают на таможне?

Никлас Линде несколько мгновений пристально смотрел на Аннику, а потом громко расхохотался.

– Кокс лежит не в том же грузе, – сказал он. – Груз, естественно, состоит из дынь, из многих тонн дынь. Там их пропасть. Но, принюхавшись, понимаешь, что они с душком.

– Но ты же говоришь, что это рефрижератор. В нем можно хранить фрукты неделями.

Полицейский уставил, словно пистолет, указательный палец в Аннику.

– В яблочко, – сказал он. – Это был не рефрижератор. В стенах этого вагона вместо теплоизоляции было семьсот килограммов кокаина.

– Но все документы были в порядке?

– Белы как снег.

Он посмотрел на часы и жестом подозвал официантку.

– Позволь мне, – сказала Анника, доставая кредитную карту.

– Кармен берет только наличные, – сказал Никлас Линде.

– Перестань шутить, – сказала Анника. – Ее что, и правда зовут Кармен?

Он встал, надел куртку и хихикнул.

Они молча пошли в гору к машине. Грохочущая музыка испанского телевидения, громкий смех и звон фарфора долго преследовали их. Какофония лилась по тротуарам из светящихся окон закусочных и открытых окон жилых домов. Два подростка на мопеде проехали в сантиметре от них, и из мусорного бака испуганно выпрыгнули четыре кота. Дул холодный ветер, и Анника пожалела, что не взяла с собой теплую куртку.

– Замерзла? – спросил Никлас Линде и, не дожидаясь ответа, обнял ее за талию и притянул к себе, затем положил руку ей на плечо, чтобы согреть.

Она не стала противиться, прижалась к нему, и ее бедро при каждом шаге терлось о его ногу. По булыжникам дороги стелился плотный слой выхлопных газов от мопедов. Он еще теснее прижал ее к себе, замедлил шаг и в конце концов остановился. Анника тоже остановилась, повернулась к нему лицом. Никлас положил руки ей на плечи. Анника обняла его за спину. Руки ее скользнули по грубой ткани, и Никлас еще теснее привлек Аннику к себе.

«Да, – подумала она, – я этого хочу».

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

Губы его были теплыми, солеными и пахли чесноком.

Она почувствовала, как он коленом осторожно раздвигает ей ноги.

Дыхание ее участилось, она отпустила его.

Глаза Никласа сверкнули.

– Ну что, поедем ловить мошенников? – спросил он, отошел от Анники на шаг и пошел дальше, не отпуская ее плечи.

Она обхватила его рукой за пояс. Ноги их соприкасались, пока они шли по длинному подъему в гору.

Суббота. 8 января

Дом стоял на неприметной узкой улочке в предместье соседнего городка Сан-Педро. Он находился у маленькой площади, обрамленной апельсиновыми деревьями. Дом был двухэтажный, белый у фундамента, но выше ставший пестрым под влиянием влаги и ветров. Все окна были забраны черными ржавыми решетками. На балконе сушились детские пеленки.

– У наркодилеров тоже бывают дети? – тихо спросила Анника.

– Он снимает первый этаж у семьи владельцев дома, – ответил Никлас Линде и велел оставаться на противоположной стороне площади. Она до ворота застегнула молнию на грубой и огромной куртке, которую ей одолжил Никлас.

Она видела, как полицейский не спеша идет по тротуару навстречу своим испанским коллегам, которые ждали на улочке. Мышцы перекатывались под рубашкой Линде.

Он точно знает, чего хочет, и сознает это, подумала она.

Подозреваемого наркокурьера не оказалось дома. Сейчас он находился на дискотеке, которая называлась «Мечтатели» и была расположена в Пуэрто-Банусе. О том, где он находится, наркокурьер сообщил испанской полиции сам, хотя, конечно, того не зная. Он позвонил женщине по имени Бетти и попытался уговорить ее пойти с ним в «Мечтатели» и встретиться в баре, но она была не в настроении и отказала ему. Мобильный телефон его прослушивали уже четыре месяца, и поэтому полицейские агенты знали, что Бетти никуда не пойдет. Она испытывала совершенное отвращение, когда он пьяный звонил ей из баров и притонов. Она не хотела быть «дешевкой». По ее мнению, он не выказывал по отношению к ней должной «уважухи».

Все это Никлас Линде рассказал Аннике, пока они сидели в автомобиле недалеко от притона греков, а испанские полицейские готовились к задержанию.

Анника сунула руки в рукава куртки и потопталась на месте. Она посмотрела на окна квартиры, занимаемой наркокурьером, и подумала о Бетти.

Был ли у них секс? Как чувствовала себя при этом Бетти? Обожаемой и уважаемой?

Она подавила зевоту.

Ее самолет до Стокгольма вылетает в восемь утра.

Потом она услышала приближавшийся по площади звук шагов. Она никак не могла понять, откуда он доносился. Звук был немного шаркающим, немного частым и неровным. Было такое впечатление, что человек шел спотыкаясь.

Зайдя в глубь арки ворот, Анника подняла камеру, взвела затвор и настроила объектив. Она получила строгий приказ не высовываться из ворот и не лезть в темноту до того, как человек будет задержан, Анника могла попасть в луч лазерного оптического прицела.

Она увидела какое-то странное хрупкое существо, которое, шатаясь, шло по противоположной стороне площади. Это был молоденький парнишка с торчащими в разные стороны волосами, казавшимися абсолютно белыми в скупом освещении площади. Парень делал один шаг прямо, два вбок. Потом он остановился и ухватился за створку ворот. Он был совершенно пьян.

Хорошо, что Бетти осталась дома.

Он долго возился с ключом, прежде чем сумел попасть в замочную скважину. Очевидно, ему не пришло в голову включить свет, так как для этого надо было выйти из арки на улицу.

Она увидела, как из проулка и с прилегающей улицы на площадь выскользнули тени.

Она подняла фотоаппарат.

Множество полицейских в гражданской одежде и двое в форме подбежали к двери, прежде чем она успела закрыться. Через секунду пьяный парень был уже снова на улице, и двое испанских полицейских держали его под руки с каждой стороны. Ноги в ботинках волочились по земле, на лице отражалось лишь безмерное удивление. Он, вертя головой, смотрел то на одного, то на другого полицейского, а потом принялся протестовать на до боли знакомом стокгольмском наречии:

– Чего вы делаете? Эй, отпустите. Ребята, вы что? Что вы меня держите?

Анника слегка прикоснулась к кнопке, дождалась, когда парень оказался в фокусе, и нажала спуск. Вспышка осветила улицу на шестидесятую долю секунды. Выждав две секунды, Анника повторила процедуру.

– Что за черт?!

До парня наконец дошло, что с ним случилось, и он стал неистово вырываться, отбиваясь от полицейских руками и ногами, но это мало ему помогло.

– Козлы! – кричал он по-испански. – Идиоты! Отпустите меня! Мать вашу!

Через несколько секунд его затолкали на заднее сиденье полицейского автомобиля, вместе с ним сели трое полицейских – двое по бокам, один впереди.

Автомобиль, взревев, тронулся с места и исчез.

Рядом с Анникой появился Никлас Линде.

– Ты говорил, что шведа уже задержали, – сказала Анника.

Полицейский рассмеялся.

– Это он и есть, – сказал он, наклонился к Аннике и поцеловал ее.

Никлас целовался просто фантастически.

– Как его зовут? – шепнула она прямо ему в губы.

– Хокке Зарко Мартинес. Поедем к тебе или ко мне?

Она высвободилась из его объятий и посмотрела на фотоаппарат.

– Через несколько часов я лечу домой.

– За несколько часов можно очень многое успеть.

Она покачала головой и подняла на него взгляд:

– Нет.

На мгновение он наклонил голову, потом поднял ее и рассмеялся.

– Пошли, – сказал он. – Я отвезу тебя в отель.

Он ни разу не прикоснулся к ней, пока они шли к машине.

Они молча сели в БМВ, молча поехали.

До отеля они добрались очень скоро, и Никлас, резко затормозив, остановил машину.

– Мне надо было меньше болтать, – сказал он, глядя прямо перед собой.

Она посмотрела на него.

– Дело не в том, что я не хочу.

Он искоса взглянул на нее.

– А в чем тогда дело?

Она решила сказать правду.

– Я не осмеливаюсь, – сказала она. – У меня так давно этого не было, что я уже забыла, как это делается.

Он засмеялся и ласково погладил ее по щеке.

– Этому невозможно разучиться, как езде на велосипеде.

– Ты долго еще пробудешь здесь? – спросила она.

– Не знаю. Я иногда езжу домой. А что?

Она хотела спросить его, не собирается ли он в Швецию, где его дом, ждет ли его там кто-нибудь. Будет ли он еще здесь, когда она по заданию Патрика приедет сюда писать статьи о «Кокаиновом Береге».

Но она ни о чем не спросила, а взяла сумку, открыла дверцу и вышла из машины.

Когда габаритные огни БМВ исчезли за «Английским двором», Анника прикусила губу, чтобы не расплакаться.


Она написала текст о задержании шведа, загрузила фотографии, отправила все это в Стокгольм и поспала два часа. Потом встала, упаковала одежду и компьютер, спустилась вниз и своей личной картой оплатила пребывание в гостинице свое и Лениты Сёдерстрём. Лените она оставила записку, в которой извещала о том, что возвращается в Стокгольм. На всякий случай приписала внизу номер своего мобильного телефона.

Она выехала на пустое в этот час шоссе, проехала мимо торгового центра «Ла-Каньяда» и выехала на платную дорогу.

Недалеко от Торремолинос она задержалась из-за дорожной аварии. На дороге перевернулся автофургон с французскими номерами. На дорожном полотне кучами лежали ящики. Аннике пришлось едва ли не ползком пробираться мимо них по обочине. В зеркало заднего вида Анника увидела, как какая-то мусульманская женщина в голос рыдает возле фургона, ритмично ударяя себя по коленям. Потом женщина скрылась за большегрузным автомобилем.

В аэропорт она приехала за два с половиной часа до вылета.

Час с четвертью потратила на улаживание формальностей с возвратом машины. К стойке регистрации она примчалась в мыле. На контроле служба безопасности перерыла всю ее сумку, наткнувшись на предметы, о которых она сама напрочь забыла, включая недоеденное яблоко и нож для вскрытия конвертов с рекламой «Квельспрессен» – «Лучше, чем кажется». Этот нож и блеск для губ ее заставили положить в прозрачный пакет.

– Вы это серьезно? – спросила Анника и скептически посмотрела на сотрудника службы безопасности, когда он протянул ей лиловый пакет. – Вы думаете, что я не взорву самолет, если блеск для губ будет лежать в этом мешке?

– Не понимаю, – по-испански ответил сотрудник.

– Совершенно верно, – сказала Анника, забрала свой смертоносный блеск и засунула его в сумку. – Вы тут действительно ничего не понимаете.

Самолет взлетел точно по расписанию, и Анника сразу уснула.

Она проснулась уже в Арланде, когда колеса шасси коснулись посадочной полосы. Книжка Харлана Кобена упала на пол, а вода, которую она купила в зале вылета, пролилась в карман переднего кресла.

Совершенно сбитая с толку и сонная, нетвердо держась на ногах, Анника вышла из самолета в кишку, ведущую в здание аэровокзала. Затем она прошла по коридору мимо безлюдного паспортного контроля в секцию выдачи багажа. Сумку ей пришлось ждать около часа. На улице начало темнеть, когда она наконец протиснулась сквозь толпу в зале прилета. В воздухе плясали снежинки, не зная, то ли им падать, то ли подниматься вверх. Шофер такси из какой-то вольной компании едва не оторвал ручки у сумки. Анника зашипела на него и нашла другого шофера из «Стокгольмского такси». Много лет она пыталась быть свободомыслящей и либеральной и при первой возможности ездила на машинах маленьких таксомоторных компаний, но после того, как ее несколько раз обругали и едва не выбросили из машины за то, что она хотела расплатиться картой или не могла показать дорогу, Анника сдалась.

Стокгольмский таксист взял у нее сумку, аккуратно уложил в багажник и открыл ей дверцу, не сказав при этом ни слова. Отлично.

Сидя на заднем сиденье, она попыталась почитать газету, но, почувствовав недомогание, оставила эту попытку.

В пять часов вечера Анника наконец открыла дверь своей необжитой квартиры. Комнаты показались ей большими и темными, откуда-то тянуло сквозняком.

Она поставила на пол сумки и зажгла свет во всех комнатах. Во всех окнах видела свое отражение – женщина с глубоко посаженными глазами и нестрижеными волосами, с короткими руками.

Она отвернулась от этого неаппетитного изображения и взялась за телефон. Набрала прямой номер шефа и тяжело вздохнула, когда Патрик снял трубку.

– Я думала, что сегодня работает Шелландер, – сказала Анника. – Ты разве не выходной?

– Надо разгрести авгиевы конюшни и подмести остатки, – объяснил Патрик. – Что ты привезла?

Анника закрыла глаза и потерла ладонью лоб.

– Я провела почти весь день в самолете и три минуты назад вошла в дом. Как ты думаешь, что я могу тебе ответить?

– Насчет поисков Сюзетты: ты не в курсе, что там все-таки произошло? Нет ли чего-то нового о смерти грабителей? Есть ли фотография матери, сидящей на кровати пропавшей дочки с ее любимым игрушечным мишкой?

Усталость превратилась в гнев. Анника встала возле кровати, держа в одной руке трубку, а в другой – телефон.

– В четыре часа утра я отправила тебе текст и фотографии о том, как во время полицейской операции в Сан-Педро был задержан гражданин Швеции. Думаю, что я заслужила сегодня выходной день. Если ты полагаешь, что твоя новая работа заключается в том, что ты можешь помыкать мной, как девятнадцатилетним стажером, то ты ошибаешься.

В трубке повисла тишина.

– Алло? – раздраженно произнесла Анника.

– Просто для того, чтобы ты знала, – с торжеством в голосе произнес Патрик, – я разговариваю сейчас по громкой связи.

– Замечательно, – сказала Анника. – Значит, твои приятели тоже услышат, что я пахала почти целую неделю по двадцать часов в сутки. Я приду в понедельник и напишу отчет о расходах.

– Что еще за расходы? Разве билеты не были оплачены?

– Пошел к черту, – сказала Анника и положила трубку.

Она села на кровать, подняла с пола газету и откинулась на подушки, чтобы почитать.

Ее статья о задержании была где-то в середине номера. Соседство с репортажем со склада древесины было не вполне уместным, но по договоренности с Никласом Линде это не играло никакой роли.

Она присмотрелась к фотографиям. Они получились очень драматичными.

Оба полицейских в форме оказались на первом плане, их мундиры светились, как молнии. Швед отбивался руками и ногами, все его тело выражало яростный протест, но лица как раз было не видно. Никлас Линде стоял спиной к объективу, и опознать его по снимку было невозможно.

Текст был коротким и простым. Испанская полиция пресекла деятельность банды наркоторговцев в Ла-Кампане, было изъято семьсот килограммов кокаина, спрятанных в грузе дынь из Бразилии. Ночное задержание было последним. Теперь последуют арест и суд.

Анника положила газету на колени и задумалась, как оценить этот выверенный, как часы, текст.

Собственно, ничего особенного в нем не было, подумала она. В журналистских текстах всегда есть что-то выгодное. Единственная разница в этот раз заключалась в том, что она сама согласилась на манипуляцию, которую никогда не допустила бы со стороны редакционного руководства.

Она перелистала газету до конца. Вертолет ООН потерпел крушение в Непале. В Сконе открыли первый отель для нудистов. Певица с пластиковой грудью отказалась быть темной лошадкой на музыкальном фестивале, в связи с чем на шведском телевидении было созвано экстренное ночное совещание.

Она бросила газету на пол и взяла в руки издание конкурентов.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она посмотрела на первую полосу, были две фотографии – ее и Джимми Халениуса. Между ними был помещен снимок, сделанный возле ресторана. Подпись гласила: «В руках власти».

Весь текст был исполнен возмущением высшей пробы и полон таких провокационных вопросов, как: «Как много они выпили?», «Имеют ли политики и чиновники право на личную жизнь?» и «Пренебрегает ли Халениус своими обязанностями?».

Анника взяла в руки телефон и набрала прямой номер главного редактора.

– Ты видел передовую статью конкурентов? – спросила она, не потрудившись представиться.

– Я говорил с их главным редактором, – ответил Андерс Шюман. – Если они не прекратят этим заниматься, мы осадим все рестораны вокруг их редакции, ославим всех репортеров и выявим их источники. Завтра я доложу об этом руководству. Мы никогда не станем раскрывать наши источники, мы никогда не будем рыться в ресторанных счетах и никогда не будем выяснять, о чем вы говорите с ними.

– Отлично, – сказала Анника.

– Кстати, о чем вы говорили? Как много вы выпили? И кто, черт возьми, за это платил?

Анника свернулась в кровати калачиком.

– Ладно, – сказала она. – Отвечаю по порядку: первое тебя не касается; второе: я пила воду; третье: платил Халениус. Расплачивался своими, а не министерскими.

– Откуда ты его знаешь?

Анника помедлила одно мгновение.

– Я с детства знакома с его двоюродным братом.

– Я слышал сегодня, как ты разговаривала по громкой связи. Научись следить за своей речью.

Он повесил трубку.

Анника сидела на кровати, стараясь побороть желание пожалеть себя.

Она изо всех сил работала для газеты и что получила взамен? Ничего, кроме нелепых требований, критики и оскорбительной ругани за невинную вечернюю встречу.

Полминуты она поплакала, больше от усталости, потом встала и пошла в холл за сумкой. В ванной стояли стиральная машина и сушилка. Анника вытряхнула содержимое сумки в машину и запустила короткую программу. Компьютер она отнесла в кухню, вставила модем в телефонную розетку и стала ждать подключения к Интернету.

Наконец оно произошло.

Анника села на стул и погрузилась в киберпространство.

Вести о катастрофах, политических неурядицах и прочих неприятностях, словно в мире не происходило ничего другого.

Она вошла на свою страницу в Фейсбуке.

Ей пришло одиннадцать новых сообщений.

Одно от Аманды Андерссон, одно от Сандры Хольгерссон, два от Клары Эвертссон-Хедберг и семь от Полли Сандман.

Значит, ей ответили все четыре лучшие подруги Сюзетты Сёдерстрём. У Анники участился пульс, когда она открыла последнее сообщение от Аманды.

«Я думаю, что ты просто скандальный репортер, наживающийся на чилавеческих нещастьях», – прочитала Анника.

– Научись сначала грамоте, – вслух произнесла она и открыла сообщение от Сандры.

«Ты и правда работаешь в газете? Ты можешь достать билеты на «Идола»?»

Сначала она хотела ответить, но потом передумала и решила проигнорировать это сообщение.

Клара была личностью, мыслившей экономическими категориями. Она предложила дать интервью за десять тысяч крон. Правда, в следующем сообщении снизила цену до пятисот.

На это сообщение Анника тоже не ответила.

Полли, видимо, очень любила писать, о чем говорило количество сообщений. Анника поняла это, даже не открыв их. В письмах были стихи, размышления и рассуждения о Сюзетте, о мальчиках, о школе и о жизни вообще. Анника прочитала все и сформулировала ответ.

«Привет, Полли, какие прекрасные стихи ты написала, какие глубокие у тебя суждения. Спасибо, что дала мне возможность их прочесть. Если ты чувствуешь потребность писать, то могу сказать тебе, что моя газета сейчас устраивает конкурс на лучшую новеллу среди авторов в возрасте до восемнадцати лет. Как я понимаю, о судьбе Сюзетты тебе ничего не известно. Если ты что-то узнаешь, то дай знать об этом».

Анника подписалась именем и фамилией, чтобы подчеркнуть серьезность своего отношения к девочке. Писать номер своего мобильного телефона она остереглась, она не хотела выслушивать этические упреки и просьбы о билетах на «Идола».

Не успела Анника отойти от компьютера, как зазвонил мобильный телефон. Номер был скрыт и на дисплее не высветился.

– Анника? Привет, это Нина Хофман.

Анника вскочила так стремительно, что ударилась головой о настенный кухонный светильник.

– Привет, – сказала она и потерла макушку. – Привет, Нина.

– Несколько дней назад ты оставила мне сообщение. Судя по голосу, ты хотела сказать что-то важное. Что случилось?

Анника остановила качавшуюся лампу и вспомнила трескучий голос, по-испански отвечавший с Нининого автоответчика.

– Да, я несколько раз пыталась до тебя дозвониться. Ты недавно была в Испании?

– Да, я была в недельном отпуске, ездила на Тенерифе, а что?

– Я навестила Юлию и Александра, – сказала Анника и принялась расхаживать по спальне. – Мы заговорили о тебе, и Юлия сообщила мне то, чего я раньше не знала.

Нина помолчала, прежде чем ответить.

– Вот как? И что же именно?

Анника села на кровать.

– Что Филипп Андерссон – твой брат, – сказала Анника, чувствуя, как бьется ее сердце. – Почему ты мне ничего не сказала?

– Не сказала что?

– Что и Ивонна Нордин – твоя сестра. Почему ты ничего не сказала?

– По-твоему, я должна делиться с тобой сведениями о моих родственниках?

Анника попыталась собраться. Она явственно представила себе Нину в полицейской форме, ее каштановые волосы, собранные в конский хвост, прямые плечи, вспомнилась сдерживаемая вспыльчивость, хладнокровие, проявленное в ту ночь, когда они стучались в квартиру на Санкт-Паульсгатан, где произошло убийство. Анника, уходи, семидесятому: нужно подкрепление. Здесь может оказаться два, нет, поправка, три трупа…

– Мы так много говорили о том, что происходило в ту ночь, – сказала Анника. – Я болтала о Филиппе Андерссоне, об убийстве, о том, что считаю его невиновным, о том, каким образом он был связан с Давидом Линдхольмом. Ты выслушивала мои рассуждения о женщинах Давида – среди прочего об Ивонне Нордин, ты помогла мне добыть ее фотографию, но так и не сказала, что эти два человека – твои брат и сестра. Неужели ты не понимаешь, что это кажется мне странным?

Нина долго молчала.

– То есть ты стала бы рассказывать вещи, касающиеся твоих сестер и братьев?

– Конечно.

– Если бы среди твоих близких родственников были преступники или ты сама была бы преступницей, то ты должна была бы рассказать об этом мне?

– Да, должна.

– Допустим, ты убила человека. Почему бы тебе не рассказать об этом?

Теперь настала очередь Анники помолчать.

– Это не одно и то же, – проговорила она наконец.

– Нет, это то же самое, ведь речь идет о том, что мои брат и сестра – преступники.

Снова наступило неловкое молчание.

– Но это же меняет дело, – возразила наконец Анника. – Получилось так, что ты меня все время обманывала.

– Этого я не делала, – сказала Нина. – Я никогда тебе не лгала.

– Например, ты должна была знать, что Давид и Филипп были знакомы. Давно ли они знали друг друга?

В трубке послышался тяжелый бесконечный вздох.

– Они вместе росли – Давид, Филипп, Ивонна и маленькая Вероника. Они были близки друг другу больше, чем просто братья и сестры. Я не была им так близка.

Анника зажмурилась от боли – так сильно она прикусила себе губу.

Давид Линдхольм, самый известный полицейский Швеции, женился на уроженке Сёрмлана Юлии Хенсен, которая росла вместе с соседской девочкой Ниной Хофман. Сам Давид в детстве дружил с Филиппом Андерссоном, у которого было две сестры – безумная убийца Ивонна Нордин и полицейская Нина Хофман, чья лучшая подруга Юлия стала женой Давида, несмотря на то что у него в это время был роман с Ивонной Нордин, которая от него забеременела…

– Сколько времени ты была знакома с Давидом Линдхольмом? – спросила она.

– Впервые я увидела Давида, когда он читал нам лекции в высшей школе полиции.

– Значит, в детстве ты его не знала?

– Наверное, я знала его, когда была совсем маленькой, но нельзя сказать, что мы были знакомы. Мы с мамой уехали на Тенерифе, когда мне было три года, Филипп и Ивонна тогда были уже большими. В Валлу мы перебрались, когда мне было уже девять, и там я познакомилась с Юлией.

– Однажды ты рассказала мне, – тихо произнесла Анника, – что Давид подошел к тебе и Юлии после того, как прочел вам лекцию. Он знал тогда, кто ты?

– Конечно, знал. Думаю, ему было любопытно, что стало со мной.

– Но он притворился, что интересует его Юлия?

– Ему не было нужды притворяться, ведь он на ней женился.

В голосе Нины проскользнула едва заметная горечь, но Анника ее уловила.

Она задумчиво поерошила себе волосы.

– Убийство на Санкт-Паульсгатан произошло почти пять лет назад. Когда ты поняла, что в нем замешаны Филипп и Ивонна?

– Когда арестовали Филиппа. Это был самый тяжелый момент моей жизни.

– А Ивонна? Убийство совершила она. Когда ты это поняла?

– Когда Филипп рассказал об этом после ее смерти. Но я не разговаривала с Ивонной, я перестала общаться с ней после аборта. Она стала чуждаться людей, вообще стала какой-то странной.

– После аборта? – спросила Анника и потерла лоб. – Ты имеешь в виду аборт, который она сделала, чтобы избавиться от ребенка Давида?

– В то время, когда Юлия тоже ждала от него ребенка, – уточнила Нина и замолчала. – Все совсем не так, как ты думаешь, – наконец снова заговорила она. – У меня не было намерения ничего скрывать, но моя семья и мое детство для меня – до сих пор открытая рана.

Анника не знала, что сказать. В трубке снова повисло молчание.

Первой заговорила Нина – тихим и надломленным голосом:

– Я очень любила маму, но она была едва способна позаботиться даже о самой себе. Филипп и Ивонна совсем отбились от рук, и она ничего не могла с ними поделать. Мне повезло, я нашла семью Юлии. Я все время чувствовала… груз ответственности. Мне всегда казалось, что именно я должна как-то исправить положение.

«Именно поэтому ты пошла в полицию?» – мысленно спросила ее Анника, но ничего не сказала вслух.

– Я верю в то, что каждый человек сам по себе добр, – продолжила Нина, и голос ее окреп. – Я верю, что каждый может измениться, если мы дадим ему шанс. Мама попыталась, и у нее получилось, но она была слишком слаба, и надолго ее не хватило.

– Твоя мама умерла? – осторожно спросила Анника.

– Ее нет уже девять лет. Она умерла на следующий день после свадьбы Юлии и Давида. Теперь нет и остальных, всех, за исключением Филиппа.

Анника изо всех сил сосредоточилась, чтобы не потерять нить.

– Ты сказала, что их было четверо, четверо близких друг другу людей, – заговорила она. – Давид, Филипп, Ивонна и. кто был четвертым?

– Малышка Вероника. Вероника Паульсон. Но она тоже умерла.

– Ты ее знала?

Нина тяжело вздохнула:

– Я была мало с ней знакома. Она и ее мама несколько раз приезжали к нам на Тенерифе, но по-настоящему мы познакомились, когда я вернулась в Швецию.

– Она же была совсем не старая. От чего она умерла?

В ответе Нины прозвучало искреннее удивление.

– Но ты же сама писала о ней статьи. Она была убита несколько дней назад.

Аннике показалось, что в комнате наступила мертвая тишина, а время остановилось.

– О чем ты говоришь? – спросила Анника, едва переводя дух.

– Ты писала о том, что она вышла замуж за хоккеиста, – сказала Нина, – за Себастиана Сёдерстрёма.

Часть вторая

После Пасхи

Девочка-тролль с серными спичками

Ее привезли в Гудагорден босую и в рваном платье. Тетя из детской сиротской комиссии вытолкала ее из машины; острая щебенка больно колола ее босые ноги.

– Сделай книксен своим приемным родителям, – сказала тетя и толкнула ее к стоявшим перед ней людям.

Девочка смотрела в землю, а люди смотрели на нее.

– Она похожа на тролля, – сказала приемная мать.

Тетя ударила ее под коленки и заставила наклонить голову. Девочка быстро, как хорек, обернулась, укусила тете руку и бросилась бежать прочь по щебню, коловшему пятки.

Приемный отец притащил ее с сеновала, когда наступила ночь. Пока он волок ее, она больно ударилась ногой о каменную стену.

– Теперь надо выбить из тебя беса, – сказал он и взмахнул плеткой.

Он бил ее долго, исполосовав кожу на бедрах и ягодицах, а потом бросил в сено и ушел, заперев дверь. Она уснула в сене, и ей снилось, что она лежит в муравейнике. Насекомые ползали по ней и грызли ее ноги и зад, прокладывали туннели в коже, строили в ней кладовки со стенками и шкафами, оборудовали детские комнатки и все, что им еще было нужно, в точности как рассказывала Зигрид о чудесной жизни муравьев.

Проснулась она уже днем. Сено прилипло к кровавым корочкам на ногах, и девочка решила, что ей надо искупаться.

В задней стенке сеновала она нашла отбитую доску. Щель была узкой. Самым трудным было просунуть в нее голову, а тело проскользнуло легко, как червяк.

По дороге, из окна машины, она видела озеро. Должно быть, оно находится где-то неподалеку.

Она обошла усадьбу. Людей не было видно.

Потом увидела усыпанный белым песком берег. Возле воды рос большой дуб. Купалась она в платье и штанишках. Ноги горели огнем.

Мальчик с косыми глазами увидел ее, когда она возвращалась в усадьбу. Он позвал приемного отца, который тут же явился, громко топая огромными сапожищами. Он шел быстро, а она едва шевелилась от голода и боли.

Он задрал на ней платье и осмотрел кожу на спине.

– Ты никогда, слышишь, никогда не будешь убегать со двора! – прокричал приемный отец ей в ухо. – Если ты это сделаешь, я забью тебя до смерти.

Но она убегала, а он бил, она убегала, а он бил.

В конце концов он устал ее бить, а она перестала убегать.

Ей отвели комнатку на чердаке с ласточками и осиным гнездом. Ласточки – папа и мама – летали взад и вперед, носили еду для своих птенчиков. Они носили еду в клювах и в желудках, потом отрыгивали ее и кормили малышей. Зигрид рассказывала ей о фантастически интересной жизни птиц.

Зигрид рассказывала и сказки. Например, она рассказала сказку о девочке, которой было трудно так же, как им, о девочке с серными спичками.

«Так и шла маленькая девочка, и ее крошечные босые ножки посинели и покраснели от холода. В стареньком передничке ее было много-много серных спичек, и еще одну котомочку с ними она несла в руке. За целый день никто не купил у нее ни одной спички, никто не дал ей ни одной монетки. Голодная и замерзшая, шла она по улице и выглядела, бедняжка, жалкой и несчастной! Снежинки кружились и падали на ее золотистые локоны, спадавшие ей на плечи, но она не думала о своих локонах…»

У нее самой не было светлых локонов. Волосы у нее были черные и жесткие, да к тому же в приюте их состригли почти до основания, как будто их и не было вовсе.

Но она была не Золушкой, она была Троллем. Девочка знала это, потому что так сказала приемная мать. Она была Девочкой-троллем с серными спичками, хотя, собственно, ей никогда не приходилось продавать спички, а продавала она нелегальный спирт, и все было хорошо, очень хорошо, пока мать не заперли в тюрьму, а ее саму не привезли в приют.

Ночами, сквозь щель в крыше, она видела небо, а один раз увидела даже падающую звезду.

Девочка со спичками из сказки тоже видела звездопад.

«Старенькая бабушка, единственная, кто был добр к ней, умерла. Она говорила ей: «Когда видишь падающую звезду, знай, это еще одна душа возносится к Богу…»

Ей было интересно, кто вознесся к Богу в тот раз, но она сложила руки и взмолилась: «Отец наш небесный, сделай так, чтобы в следующий раз это был приемный отец, а потом Косоглазый».

И она думала, что когда-нибудь она сама станет бабушкой и будет доброй к Девочкам-троллям, до которых никому-никому не было никакого дела.

Но когда наступало время и приходила ночь, когда на чердаке становилось темно и холодно, когда наступало время уборки урожая и спина, казалось, вот-вот отвалится, молитвы девочки становились иными: «Господи, сделай так, чтобы в следующий раз это была я».

Так молилась она до того дня, когда в Гудагордене появилась Принцесса.

О, это был фантастический день. Девочка-тролль никогда в жизни не видела ничего красивее.

У Принцессы были белокурые локоны, спадавшие до пояса, на ней было голубое платье, развевавшееся вокруг ног, и у нее в руках была кукла, похожая на эльфа.

Но приемный отец, который видел бесов и козни дьявола во всех, кто был чист, красив и полон любви, сорвал с Принцессы платье, пальто, отнял у нее куклу, облил все это керосином и поджег. Огонь и дым поднимались к осеннему небу, а приемный отец кричал, что грешники должны гореть в аду.

Девочка-тролль стояла поодаль и удивленно смотрела на отчаяние Принцессы. Она упала и расплакалась так, что все ее тело сотрясалось от рыданий. Она каталась по голой земле в одном нижнем белье, пачкая о траву свои золотистые волосы, пока не пришли Косоглазый и приемная мать и не затолкали ее в дом.

На чердаке поставили еще одну кровать.

Принцесса была испугана. Она посмотрела на Девочку-тролля и что-то сказала приемной матери на языке, которого девочка не знала, и приемная мать отвечала Принцессе на том же языке.

Потом приемная мать посмотрела на Девочку-тролля своим каменным взглядом и сказала:

– Ты ведь не станешь ей мешать, верно? Головка у тебя слабенькая, да и говорить ты толком не умеешь.

Но уже в первую ночь Девочка-тролль прокралась в постель Принцессы, согрела ее своим теплом и стала рассказывать сказки, слышанные от Зигрид, – о гадком утенке, Дюймовочке и о девочке со спичками. Принцесса внимательно слушала, широко открыв глаза. Так она научилась говорить по-шведски.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ВЕРХОВНОГО СУДА


Дело номер О 3490-11

дано в Стокгольме 26 апреля


ЗАЯВИТЕЛИ И ИСТЦЫ

Филипп Андерссон

Представитель: адвокат Свен-Ёран Олин


ОТВЕТЧИК

Прокуратура


ПРЕДМЕТ РАССМОТРЕНИЯ

Опротестование дела об убийстве


РЕШЕНИЕ ВЕРХОВНОГО СУДА

Верховный суд утверждает постановление о пересмотре дела О 9487В01 апелляционным судом провинции Свеа и предписывает возвратить дело в принявший решение суд.

Решение Верховного суда о пересмотре дела прилагается.

Вторник. 26 апреля

Дождь стучал в оконное стекло.

Анника стояла на кухне и размешивала в кастрюле молочный шоколад. В духовке пеклись два ломтя формового хлеба с помидором и сыром. На одном лежал еще и кусок ветчины. Сыр угрожающе зашипел. Анника вылила в кастрюлю молоко из керамического кувшина и открыла духовку.

Еще тридцать секунд.

Она очистила два мандарина, открыла две упаковки йогурта с кокосовым вкусом. Потом извлекла из духовки бутерброды, положила их в два блюдца и украсила мандаринами и йогуртом. Поставила блюдца на стол и налила молочный шоколад в две кружки – красную и синюю, и после этого через темную гостиную прошла в детскую.

Во сне Эллен до сих пор сосала большой палец. Томас очень волновался по этому поводу, говорил, что потом девочке придется исправлять прикус, но Анника нисколько не тревожилась. Настоящие трудности начнутся, когда Эллен станет подростком, а вставить в рот скобки – это не катастрофа.

Она забралась в кроватку Эллен, взяла ее за ручки и шумно засопела ей в затылок.

– Малышка, – прошептала она. – Пора просыпаться, новый день уже наступил.

Ребенок сладко, как котенок, потянулся, достав ножками до спинки кроватки, шумно вздохнул и свернулся в комок, прижавшись к маме.

– Я уже приготовила завтрак, – сказала Анника и отбросила прядку волос с лобика Эллен.

– Мм, – сонно протянула девочка, – с кокосом?

– С кокосом и с печеным сыром, – сказала Анника. – И с теплым молочным шоколадом. Не спи, а то все остынет.

– Угу, – сказала Эллен и снова сунула пальчик в рот.

Анника с тихим хлопком вытащила его изо рта дочки.

– Ты же знаешь, что говорит папа о твоих зубках.

– Папа здесь не живет, – заявила Эллен и повернулась на бок, завернувшись в простынку.

Анника встала и пошла к Калле.

– Здорово, старичок, – сказала она. – Как настроение – веселое или грустное?

– Грустное, – ответил мальчик и тяжело вздохнул.

– На кухне тебя ждет горячий бутерброд, – сказала Анника и обняла сына.

Мальчик прижался к матери – от него пахло теплом и потом.

– А ветчина есть? – спросил он.

– Только для тебя.

– Классно!

Она принялась целовать его в лоб, в волосы, в глаза, а он притворно отбивался. Потом Анника вернулась к Эллен, которая снова успела уснуть.

– Вставай, детка! – воскликнула Анника и потормошила дочку. – Твой молочный шоколад стынет.

– Отнеси меня, – проворковала Эллен и протянула Аннике ручки.

Она подняла маленькое тельце, покружила Эллен и, громко топая, побежала на кухню. Девочка, запрокинув голову, так смеялась, что чуть не подавилась. Анника посадила ее на один из четырех стоявших вокруг кухонного стола стульев. В кухню, спотыкаясь, вошел сонный, не разбирающий дороги Калле в большой, не по размеру, пижаме. Анника подвела сына к его месту, выдвинула стул, усадила мальчика и задвинула стул обратно.

Эти утренние ритуалы были отражением тревоги Анники за детей, за их уязвимость. Она хотела надеть им розовые очки, чтобы мир виделся им более милосердным. Любовью и доверием в первые часы дня она защищала их, делала менее восприимчивыми к злу и гадостям мира.

Вот они, как голубки, сидят за столом в своих пижамках, едят бутерброды, слизывают с ложек йогурт и откусывают ломтики мандаринов. Сама Анника ограничилась кружкой кофе. Было так невыносимо видеть их, сидящих за столом и не сознающих собственного несчастья, что Анника не выдержала и отвернулась так резко, что ей стало больно в груди.

– Папа скоро уедет, – сказал Калле и отодвинул в сторону пустую баночку из-под йогурта. – Он поедет в Малагу, а мы останемся с Софией.

Анника продолжала тупо смотреть в стену.

– Да, – глухо сказала она, – я знаю.

– Почему мы не можем побыть это время с тобой, мама? Я не хочу жить с ней, я хочу быть здесь.

Она погладила мальчика по голове. Он иснтинктивно отклонился назад. Какой он уже большой, подумала Анника.

– Это папина неделя, – сказала она. – Ты же знаешь. Да и мне тоже надо уехать по работе, и тоже в Малагу.

– Ты будешь работать с папой? – удивленно спросил Калле.

– Нет, но мы будем работать в одном месте.

– Почему вы не берете с собой нас?

– Мы с папой будем оба работать в Малаге, но не вместе. У нас разная работа, и ты это знаешь.

Кусая себе губы, она уставилась в свою кружку. Она не могла показать детям, как зла была она на Томаса за это решение: оставить детей с Софией на время своей командировки.

Она вдруг заметила, что Эллен неподвижно застыла за столом. Ручка ее с зажатой в кулачке ложкой лежала в тарелке. Сыр остыл и затвердел. Маленькое тельце сотрясалось от рыданий.

– Малышка моя, что с тобой?

Она взяла дочку на руки, прижала к себе и принялась нежно укачивать. Девочка молчала, лишь свернулась калачиком и сунула пальчик в рот. Беспощадная реальность просочилась и на кухню, и теперь Анника изо всех сил пыталась сохранить иллюзию тепла и любви.

– Папа заберет вас сегодня, – сказала она. – Он придет вечером, и если вы поторопитесь и вовремя пообедаете, то успеете вместе посмотреть кино.

– «Человек-паук»? – оживился Калле.

– Нет, для Эллен это слишком страшно. Мы лучше посмотрим «Десмонд – ловушка для монстров». Что скажешь?

– Это мы уже видели, – ответил Калле.

– Это очень хороший фильм, – сказала Анника. – Его можно смотреть много раз.

Анника подула на волосики Эллен.

– Вы побудете с Софией во вторник, среду и четверг, а в пятницу приедут бабушка и дедушка и заберут вас на озеро, и там вы будете играть с Зико, а потом будет суббота, Вальпургиева ночь, а потом приедет папа, а в понедельник я заберу вас из садика, и у нас будет много свободного времени, и вы мне расскажете, как вы жили и что делали все эти дни.

– Она глупая, – сказала Эллен.

– Нет, – возразила Анника, с отвращением чувствуя собственное лицемерие. – София очень милая. Вы ей очень нравитесь, и она будет рада побыть с вами.

– Ей нравится только папа, – сказал Калле.

Анника поняла, что впадает в панику. Она вытерла дочке носик бумажной салфеткой и выглянула в окно. Дождь еще не закончился.

Все, что она сейчас сказала, было от начала до конца ложью. Она лгала, чтобы оправдать свой выбор, которым заставила детей платить за собственные несчастья. Она заставила их кочевать между двумя домами. Теперь вместо двух домов у них не было ни одного, вместо двух нормальных родителей у них остались жалкие половинки.

Она прикусила губу, чтобы не расплакаться.

– Я понимаю, как это трудно, – сказала она. – Я тоже очень скучаю без вас.

– Почему мы не можем все время быть с тобой? – спросил Калле.

– Я тоже хочу все время жить с тобой, – прошептала Эллен и с такой силой обвила материнскую шею, что Анника чуть не задохнулась. Она осторожно отвела руки дочки.

– У всех детей есть мама и папа, – сказала Анника, – и лучше всего, когда дети растут с ними обоими, но если так не получается, то надо привыкнуть к другому порядку…

Калле упрямо посмотрел на мать:

– Почему это решают только взрослые? Почему не могут решать сами дети?

Анника проглотила боль и улыбнулась сыну:

– Когда ты немного подрастешь, сможешь решить сам.

– Я уже большой.

– Тебе восемь лет, ты еще не очень большой.

– Когда же меня будут считать большим?

– Для того чтобы решать, где жить? Когда тебе будет двенадцать.

Мальчик разочарованно съежился и опустил плечи.

– Еще целых четыре года.

Он уже хорошо научился считать.

– Я не хочу к Софии, – снова захныкала Эллен.

Анника взглянула на часы и встала, не выпуская из рук Эллен.

– Возьмите бутерброды. Калле, иди одевайся. Эллен, иди в свою комнату и надень то, что мы с тобой вчера приготовили. Сумки и рюкзаки уложены? Вы взяли все свои вещи?

Дети выкатились через холл в свои комнаты.

Анника, стоя на кухне, смотрела им вслед, чувствуя такое жжение в венах, будто по ним пульсировала кислота.


Сегодня они вышли из дома заблаговременно. Анника чувствовала себя фашистом, она не терпела опозданий, это ее качество углубилось от брака с Томасом, который был в отношении времени неисправимым оптимистом.

Они вышли раньше на четверть часа, и это позволило им не спеша идти по дороге и петь песенки. Они останавливались перед витринами и обсуждали, какие вещи им хотелось бы иметь. У них даже осталось время купить в киоске жвачку и пообещать не трогать ее до фильма.

Дождь утих и почти прекратился. Было прохладно, всего несколько градусов выше нуля, но безветренно. Над крышами и башенками низко висели темные тучи, улицы превратились в ущелья, где стало легче дышать. Мир снова засиял в розовом свете, броня стала крепче.

Анника несла на плечах обе детские сумки и свою тяжелую сумку с документами и компьютером. Вещей, сопровождавших детей в путешествиях по обоим домам, становилось все больше, хотя Анника исключила некоторые из них. Например, новые Поппи и Чикен все время жили в ее доме (старые Поппи и Чикен сгорели на Винтервиксгатан); но все равно оставались любимые джинсы, обувь, фильмы и книги – и их приходилось таскать из дома в дом.

Анника довела Калле до входа в школьный двор и обняла его на прощание.

– Увидимся через неделю. Я заберу тебя, как всегда, после прогулки в следующий понедельник, ладно?

Мальчик кивнул и отправился в класс.

Дальше им с Эллен идти было легче, так как Анника избавилась от вещей с полки Калле.

– Понеси меня, – попросила Эллен и протянула ручки.

– Нет, – ответила Анника и поправила на Эллен шапочку. – Ты уже тяжеленькая, большая девочка. Лучше возьми меня за руку.

Взявшись за руки, они пошли по туннелю, соединявшему южную и северную части острова. Эллен, наморщив лобик, о чем-то напряженно думала.

– Мама, послушай, – сказала она, когда они проходили мимо кегельбана. – Я тоже когда-нибудь стану мамой?

– Может быть, – ответила Анника, – если захочешь.

Девочка помолчала.

– Но если я буду мамой, то кем будешь ты?

– Я все равно останусь твоей мамой, но еще стану и бабушкой твоему ребенку.

Эллен согласно кивнула.

– Да, правильно, – сказала она. – А потом я состарюсь, и тогда ты станешь маленькой, а я буду твоей мамой.

– Ты станешь моей мамой? – удивленно спросила Анника.

– Но ведь когда я состарюсь, ты умрешь, а потом вернешься.

– А, вот как, – сказала Анника.

Оказывается, ее дочка верит в переселение душ.

В сером свете пасмурного дня они подошли к отелю «Амарант», перешли Пиперсгатан прямо к детскому саду, находившемуся у входа в здание «Радио-Стокгольм». Войдя в садик, они поднялись на третий этаж. У Анники уже невыносимо болело плечо, когда она наконец поставила на полку Эллен ее тяжелую сумку.

Девочка сама разделась, сняла шарфик, ботинки и верхнюю одежду. Потом она надела туфельки с мышками и натянула юбочку.

– Пусть через неделю небо станет голубым-голубым, – сказала Анника и наклонилась, чтобы обнять и поцеловать Эллен.

Девочка кивнула. Утренние слезы были забыты.

– Знаешь, мама, что странно? Бог есть, но мы его не видим; а Рождественского деда мы видим, но на самом деле его нет.

Она попрощалась с Аннике и побежала в группу.


Тучи немного рассеялись, приподнявшись над крышами. У Анники было такое впечатление, что она уже много недель не видела чистого неба.

В феврале наступило рекордное для Швеции потепление. В Онгерманданде расцвели подснежники и крокусы, но потом холода вернулись. В марте было холодно и ветрено, часто случались снежные бури. В Третьерде в снегу застрял междугородный автобус, и восемь человек замерзли насмерть. В одну из недель, когда дети были у Томаса, она по заданию редакции ездила в Эстерсунн, чтобы написать о «городе Мертвых», но все остальное время Анника провела в Стокгольме. Она все время разрывалась между домом, садиком, школой и редакцией, и обыденность затянула ее с головой.

Эта жизнь ей не нравилась. Дети, работа и квартира не даются даром.

Она вернулась к началу моста Барнхус и тут же вдохнула выхлопные газы Флеминггатан. У Большого Эсингена она прыгнула в первый автобус. Через остановку в автобусе освободилось место, и она села, чему страшно обрадовались натруженные плечи. В двадцать минут десятого она была у главного входа в редакцию. На несколько мгновений она задержалась на автобусной остановке и посмотрела на забор русского посольства на другой стороне улицы. Охранник в шапке-ушанке стоял у ворот, топчась на месте. Кажется, он сильно замерз. Как же он чувствовал себя в морозы за двадцать градусов?

«Понимают ли люди свое подлинное счастье?» – подумала Анника и вошла в здание.

Раньше она всегда стремилась незаметно проскользнуть в редакцию так, чтобы ее никто не видел. Она шла, опустив голову и ссутулив плечи и повернувшись спиной к людям. Потом она принималась лихорадочно придумывать, как ей составить дневной распорядок – разработать план и написать статью, которая должна была появиться в следующем номере.

Теперь же настали новые времена, и проявлять к чему-либо интерес было расточительно.

У Патрика всегда был длинный список дел, которые она должна была начать делать, едва успев сесть за рабочее место. Это могло быть что угодно – от статьи о британских медсестрах, убивавших пациентов, до интервью с футбольной звездой, у которой только что родился ребенок. Он заметил Аннику, как только она прошла через вахту, и тотчас устремился к ней. Обычно он ухитрялся всучить ей груду распечаток, прежде чем она успевала снять куртку. Детская безмятежность, проистекавшая из ее неспособности бороться со стрессом, все еще не покинула Аннику, когда она шагала по редакции, видя, как Патрик бежит ей навстречу с телефонной трубкой.

– Привет, Берит, – сказала она и подошла к своему месту рядом с коллегой.

– «Кокаиновый Берег», – вместо приветствия, произнес Патрик. – Надо набросать общую линию.

Анника отбросила со лба прядь волос и тяжело вздохнула.

– Настало время странствий, – сказала Берит, торопливо надела очки и снова погрузилась в утреннюю газету.

Анника поставила сумку возле стола, сняла куртку и выдвинула из-под стола стул.

– Вот что мы сделаем, – сказал Патрик, усаживаясь за стол Анники с зажатым в кулак исписанным от руки листком. – Четыре гуманитарные статьи и две фактологические. Начнем с гуманитарных…

Он искусно сделал паузу и, взмахнув руками, нарисовал в воздухе воображаемые заголовки.

– Раз: «Солнечный Берег – европейская прачечная для грязных денег». Гибралтар, расположенный рядом с Солнечным Берегом, является сейчас настоящим налоговым раем.

В Гибралтаре вы можете нанять шведского адвоката, который подскажет вам, как на сделанные на наркотиках деньги купить приличное предприятие.

Анника достала блокнот, ручку и принялась записывать.

– Два: «Кокаиновые вечеринки в европейском Беверли-Хиллз – яхты, роскошные машины, жизнь сливок общества». Здесь ты раскалываешь молодую шведку, которая рассказывает о наркотических празднествах в Пуэрто-Банусе. Самое лучшее в этом рассказе было бы то, что ее взяли во время полицейской облавы и она раскаялась в своем прошлом. Кроме того, было бы неплохо, если бы она перенесла операцию по увеличению груди.

Анника подняла голову.

– Насколько важно упоминание об операции и при чем здесь ее грудь?

Патрик опустил руки.

– Что такое? Я не понял, о чем ты.

– Я о выстраивании приоритетов. Насколько важна операция по увеличению груди на фоне ее раскаяния в великосветской жизни.

Шеф возмутился и вскочил на ноги.

– Ладно, это ты решишь на месте. Три: «Жизнь наркокурьера». Войди в контакт с тем шведским парнем, которого взяли в Малаге, и заставь его рассказать о его жизни кокаинового контрабандиста.

«Хокке Мартинес», – записала Анника в блокнот. Она запомнила имя того парня.

Никлас Линде поцеловал ее как раз в тот момент, когда его заталкивали в полицейскую машину.

– Четыре: «Герои, которые остановят отмывание денег». В Малаге завтра начинается семинар по международной экономической преступности. Шведское правительство будет представлено одним чиновником, который вернется в Швецию с приобретенным опытом. Подцепи его и сделай гламурный репортаж о нем и его важной работе.

Анника положила ручку на блокнот.

– Это будет затруднительно, – сказала она.

Патрик внимательно на нее посмотрел.

– Из всех возражений, какие я от тебя ожидал, это стоит в самом конце списка.

– Этот шведский герой – мой бывший муж, – сказала Анника. – Я знаю, что ты обожаешь инцест, особенно если им занимаются в семье, но этот инцест, согласись, пахнет слишком уж дурно.

– Ну хорошо, найдется и кто-нибудь другой, какой-нибудь шведский полицейский, какой-нибудь связанный с этим делом человек…

Анника опустила глаза и изо всех сил постаралась придать голосу совершенную бесстрастность.

– Он захочет сохранить инкогнито.

– Это в обычае у наших официальных лиц.

– Он норвежец.

Патрик в раздражении встал.

– Не важно, насколько все это сложно. Фактологические статьи это допускают. «Так работают наркоторговцы». Ты должна осветить все этапы – изготовление, транспортировку, маршруты, контрабанду, распределение и продажу. Никаких художественных домыслов. Статья должна быть короткая и деловая. И еще одна: «Так происходит отмывание денег». Описываешь налоговый рай, методы, предприятия. Здесь важно то же самое – краткость и деловитость. Посоветуйся с Лоттой, как сделать статьи короткими и пригодными для публикации.

Он положил стопку распечаток рядом с ее компьютером.

– Как насчет билетов на самолет и гостиничного номера? – поинтересовалась Анника.

– Билеты на самолет закажешь в течение дня, вопрос с гостиницей решишь на месте. На этот раз выбери что-нибудь подешевле.

– Что делать с газовым убийством? – спросила Анника. – Сюзетта до сих пор не найдена, третий убийца на свободе, пропавший сейф не обнаружен.

– Это мертвая тема, – заявил Патрик.

– Пропавшая девушка? – поинтересовалась Анника, чувствуя, что начинает горячиться. – Как такая тема может стать мертвой?

– Она была не просто девушкой, она была эмо. Оставь это.

Анника с трудом сглотнула. Он не стоил того, чтобы с ним спорить.

– Кто эта Лотта? – спросила она, меняя тему.

– Новый стажер в отделе фотографий, – ответил Патрик и отправился на свое место.

Председатель журналистского клуба Ева-Бритт Квист шла по редакции, направляясь к Аннике.

– Ей-то что нужно? – шепотом осведомилась Анника у Берит, но та в ответ лишь пожала плечами.

– Анника, – сказала Ева-Бритт Квист, – мне надо с тобой поговорить.

– Понятно, – ответила она, – но о чем?

Председатель протянула ей распечатку. Анника пробежала ее глазами и убедилась, что это тот же самый текст, какой лежал сверху в оставленной Патриком стопке.

– «Шведское правительство предпринимает решительные шаги в борьбе с отмыванием денег», – вслух прочла Анника и опустила листок. – Да, и что?

– Это непосредственный заказ на статью от министерства юстиции, – ответила Ева-Бритт Квист. – Мы должны внимательно проследить за тем, чтобы эта газета не превратилась в некритический пропагандистский рупор правительства.

Анника удивленно вскинула брови.

– Но послушай, Ева-Бритт, – сказала она, – ты считаешь, что похожа на мегафон?

Председатель клуба покраснела.

– Но кто-то же должен, по крайней мере, пытаться соблюдать этические нормы, – сказала она и принялась перебирать документы.

– Это будет хорошая и важная серия статей, – сказала Анника. – Она привлечет внимание к торговле наркотиками в Швеции с совершенно новой точки зрения. Эти статьи помогут нам увидеть, как глобализация экономики и международная преступность поражают нашу страну.

– Но почему нам не сделать это по собственной инициативе? Почему обязательно нужен заказ от министерства юстиции?

– Министерство юстиции в данном случае служит нам просто отмычкой. Репортеру, работающему на передовой, нужны надежные союзники в тылу, и ты сама это знаешь не хуже меня.

За спиной Евы-Бритт Берит состроила уморительную гримасу. Ева-Бритт сама никогда не была журналисткой, и лишний раз ей об этом напоминать было то же самое, что наступить ей на любимую мозоль. Квист начинала архивариусом, потом получила образование и, прежде чем стать шишкой, работала секретарем.

Квист резко повернулась на каблуках и быстро зашагала прочь.

– Я думала, что и ты скептически отнесешься к этой серии, – сказала Берит, когда Квист скрылась из вида.

Анника улыбнулась.

– Я сильно изменилась, – сказала она и загрузила infotorg. se. – Чем занимаешься сегодня?

– Верховный суд поддержал протест по делу Филиппа Андерссона, – ответила Берит. – Я пишу заметку по этому поводу.

Анника оторвалась от экрана и удивленно воззрилась на коллегу:

– Ты становишься скептиком? Почему?

Берит поколебалась.

– Не знаю, – ответила она наконец. – Я не верю в его невиновность. Думаю, что он участвовал в убийстве.

– Ты не можешь так говорить, – возразила Анника и отняла пальцы от клавиатуры. – На месте убийства обнаружены отпечатки пальцев Ивонны Нордин и следы ее ДНК. В ее доме был обнаружен топор, о котором говорил Филипп Ан-дерссон. Показания Филиппа о том, что Ивонна выстрелила жертве в ногу, тоже подтвердились. Как ты можешь сомневаться?

Берит сняла очки и посмотрела на Аннику:

– Филипп с равным успехом мог и сам спрятать топор. Знание о выстрелах в ногу может основываться на том, что он сам стрелял.

– Это не соответствует реальным обстоятельствам, – возразила Анника. – Он отказывался говорить, пока Ивонна была жива, а это означало признание в убийстве. Как только она умерла, он сказал правду.

– Или начал лгать, – возразила Берит.

Анника покачала головой:

– Это была Ивонна. Она убила Давида Линдхольма и похитила Александра. Это Ивонна убила тех людей на Санкт-Паульсгатан.

Она умолкла и судорожно сглотнула.

– Как это было? К тому же отрубленные части тел так и не были найдены. – Берит вздохнула и снова надела очки. – Две руки и одна нога до сих пор не найдены, они исчезли, – сказала она, подняла трубку и принялась звонить в Верховный суд.

Анника невидящим взглядом смотрела на столы отдела спорта, но перед ее мысленным взором вновь возникли картины, виденные на Санкт-Паульсгатан.

Нина Хофман начала первой подниматься по лестнице, за ней Юлия, а потом Анника. Сначала на первый этаж, потом на следующий.

Анника стояла на середине лестничного марша, но все видела.

В ее воспоминании доминировал запах – сладковатый, тяжелый и густой. Во фрагментарных зрительных воспоминаниях не было ног в темно-синих полицейских брюках у стены, но только умирающая женщина, кровь на стенах и рука без кисти. Женщина – собственно, это была молоденькая девушка – выползла на лестничную площадку. Из обрубка руки хлестала кровь. Кровь лилась на каменный пол, стекала по ступенькам. Брызги летели на стены. Кровь была ярко-алой, стены – желтыми. Сквозь копну черных волос просвечивали осколки костей черепа. Юлию рвало в нише окна, а Нина приказала Аннике выйти на улицу.

Аннику трясло.

Она вернулась в infotorg, перешла в персональный поиск и набрала по очереди: мужчина, имя: Иоаким Мартинес.

Был один ответ: в Южной Швеции нашелся Мартинес восемнадцати лет от роду, но не Иоаким. Это был не он.

Анника несколько мгновений смотрела на экран.

Это была какая-то ошибка. В этом реестре есть все шведские граждане. Либо Никлас Линде неправильно назвал имя, либо этот Мартинес не был шведским гражданином.

Она набрала просто: «мужчина и Мартинес».

Слишком много ответов (около 820). Точное указание невозможно.

Анника зажмурила глаза. Никлас назвал еще и второе имя, разве нет?

Хокке Имярек Мартинес.

Жаль, что она тогда его не записала.

«Поедем ко мне или к тебе?» – спросил он и поцеловал ее. Как раз в это время он и назвал имя.

Полное имя.

Хокке Зарко Мартинес?

Кажется, так. Как это написать?

Она набрала: «мужчина и Зарко Мартинес».

Два ответа: первый в яблочко.

Юхан Маноло Зарко Мартинес, двадцати шести лет, был зарегистрирован в Шерхольме (Южный Стокгольм), из списка зарегистрированных вычеркнут.

Она подняла голову и задумалась.

Вычеркнут?

Она нажала клавишу полной информации о человеке.

Данный человек выехал или зарегистрирован по неизвестному адресу.

Ясно. Он эмигрировал в Испанию, и зовут его не Иоаким, а Юхан.

В каких-то пыльных закоулках сознания всплыло что-то знакомое. Она снова уставилась в экран.

Зарко Мартинес.

Анника уже видела это имя. Нет, она его не слышала, так как не знала толком, как оно читается – Сарко, Чарко, Харко, но она видела это слово на дисплее, причем именно этого компьютера. Она наклонилась ближе к экрану. Да, теперь она была в этом уверена.

Зарко Мартинес, Зарко Мартинес. Где, когда, как?

Нет, не вспоминается. Анника отключила мысленную картинку.

Как можно связаться с Юханом Маноло Зарко Мартинесом в испанской тюрьме? Через адвоката? Но как его зовут?

Она тяжело вздохнула, но потом улыбнулась.

Она достала мобильный телефон и открыла телефонную книгу.

Никлас Линде, Испания.

Пожав плечами, нажала кнопку «Позвонить».

Он ответил сразу.

– Привет, – произнесла она бодрым голосом. – Это Анника, Анника Бенгтзон, из «Квельспрессен»…

– Привет, Анника, – тягуче ответил он. – Как дела?

– Спасибо, хорошо, а у тебя?

– Светит солнце, я весел и счастлив.

– Ты в Испании?

– В Пуэрто-Банусе, детка.

– Это здорово, потому что мне нужна твоя помощь в одном деле.

– Слушаю тебя. Что случилось?

В трубке слышался смех и звон фарфора. Она явственно представила себе его – загорелого, в спортивном пиджаке и темных очках, с суточной щетиной.

– Тот парень, которого взяли той ночью в Сан-Педро…

– Это когда ты не захотела покататься на велосипеде?

Анника покраснела и опустила голову к клавиатуре.

– Да, верно. Так вот, его зовут Юхан Маноло Зарко Мартинес, так?

– Совершенно верно.

– Мне надо взять у него интервью.

В трубке раздался рев кофемашины. Полицейский дождался, когда стихнет этот адский шум. В трубке слышался шум ветра. Значит, он сидит на улице. Наверное, там жарко, дует сухой и знойный ветер.

– Это будет трудно, – сказал Никлас Линде. – Парень сидит в Малаге, а ты, наверное, в Стокгольме.

– Я приеду завтра утром, – сказала Анника и покраснела еще сильнее, услышав смех Никласа Линде.

– Это уже становится интересным.

– Он сидит на строгом режиме или к нему пускают посетителей?

– Думаю, ограничения сняты. Мальчик поет как канарейка. К сожалению, знает он немного. Он рассказал о тех членах банды, что уже пойманы, но не сообщил ничего нового.

– Как ты думаешь, он согласится дать интервью «Квельс-прессен»?

Анника услышала, как женский голос тихо произнес что-то по-испански почти в трубку. Потом послышалось нечто вроде поцелуя.

Она прикрыла глаза ладонью.

– Думаю, едва ли он захочет выступать в роли стукача, если мы назовем это так, – беззаботно ответил полицейский, когда женщина ушла.

Анника посмотрела на часы. Он, наверное, завтракает. Может быть, он просто заказал кофе? Кто эта женщина? Постоянная или подружка на ночь?

– Я не жду от него долгих излияний, – сказала Анника, усилием воли заставив себя сосредоточиться на профессиональных делах. – Я возьму личное интервью о том, как он попал в эту ситуацию, о его жизни на Солнечном Берегу…

– Я могу поговорить с его адвокатом, если хочешь, – предложил Никлас Линде. – Когда ты появишься здесь? Я могу встретить тебя в аэропорту.

Ей пришлось немало потрудиться, чтобы скрыть радость.

– Спасибо, но не стоит. Я сразу поеду на международный семинар об отмывании денег в Малаге, там в два часа будет пресс-конференция.

– Хорошо, тогда мы увидимся, я тоже там буду.

У Анники в животе появилось странное ощущение.

– Ну хорошо, – сказала она. – Тогда, может быть, ты поможешь мне еще в некоторых делах? Ты не знаешь, есть ли в Гибралтаре шведский адвокат, который может посоветовать, как превратить грязные деньги наркомафии в кристально чистые деньги приличного бизнеса? Есть ли у тебя на примете шведка с силиконовой грудью, которая может рассказать о светской жизни в Пуэрто-Банусе?

– Насчет адвоката будет сложно, но подходящую телку я, скорее всего, найду. Насколько важны силиконовые груди?

– Это самое важное.

– Такую и закажем, – рассмеялся он.

Анника улыбнулась в трубку.

– Увидимся завтра, – сказала она и отключилась.

Линде будет там, и они встретятся. Он предложил забрать ее из аэропорта. Наверное, снова ее поцелует.

– Земной шар у ног Анники, – сказала Берит и помахала рукой перед глазами коллеги. – С кем это ты говорила?

Анника откашлялась и попыталась спрятать лицо за ворохом бумаг.

– Полицейский из Малаги, – ответила она.

– Кнут Гарен? – поинтересовалась Берит.

– Нет, его шведский коллега.

Берит проницательно посмотрела на Аннику поверх очков.

– Полицейские обычно бывают хороши в постели, – сказала она. – Это связано с их мужественностью и в объяснениях не нуждается. Между прочим, то же самое относится и к армейским офицерам.

Анника почувствовала, как у нее отвисает челюсть.

– Просто маленький совет, – сказала Берит и снова уткнулась в экран.


Анника написала статью о человеке, укравшем велосипед, заметку о чудодейственном британском креме, который начали продавать в Швеции, и поговорила по телефону с биржевым маклером, которого только что оправдали в деле по уклонению от налогов.

– Суд лишь подтвердил то, что я говорил с самого начала: я невиновен! – гремел в трубку старый прожженный брокер. – Суд признал меня невиновным!

– Нет, – поправила его Анника, – дело было совсем не так. Тебя оправдали за недостаточностью улик, а это вовсе не одно и то же.

Потом она съела багет с камамбером и ветчиной, а потом выпила две кружки кофе из их общей с Берит кофеварки.

Она постаралась разобраться со слухами о том, что некая знаменитость избила свою подругу. Тот упорно открещивался и от подруги, и от слухов. Анника сделала из этого вывод, что слухи были верны, но не до такой степени.

В центре Стокгольма неизвестные ограбили частный автомобиль.

Тренер изнасиловал свою четырнадцатилетнюю воспитанницу.

Чемпион Швеции по прыжкам в высоту облил грязью чемпиона по прыжкам в длину, и тот ответил прыгуну в высоту тем же.

Последнюю новость надо было признать наиболее важной, так как она вызвала наибольшее число откликов в Сети. Люди писали комментарии о «ссоре звезд». По Интернету курсировали фотографии и результаты голосования, поступило даже предложение публиковать имена спортивных звезд, которые ругаются больше всех.

Когда Патрик ушел на совещание к руководству и уже не мог бросать ей на стол подобные задания, Анника решила больше узнать об отмывании денег на Солнечном Берегу.

Она отыскала недавнюю статью в архиве одной из утренних газет. Речь в ней шла об операции «Белый вариант». Это была крупнейшая полицейская акция в Испании, направленная против международного отмывания денег и мафии. После полутора лет тщательной подготовки и прослушивания телефонных переговоров преступников полиция нанесла удар по множеству мест. Было арестовано более сорока человек – испанцы, марокканцы, русские, украинцы, французы и финны. Семеро из них были адвокаты, трое – нотариусы. Была замешана в этом деле и одна русская нефтяная компания. Было конфисковано двести пятьдесят квартир и вилл, сорок два автомобиля представительского класса, два самолета, яхта, произведения искусства и драгоценности. Объем отмытых денег составил по меньшей мере четверть миллиарда евро, то есть более двух миллиардов крон, отмытых с помощью подставных предприятий и различных офшоров, например в Гибралтаре. После этого деньги переводили в Испанию и вкладывали в строительство и недвижимость на Солнечном Берегу, который называют «самым райским местом для туристов и самым горячим строительным рынком Европы».

Средоточием паутины и мозговым центром отмывания была одна адвокатская контора в Марбелье. Она обеспечивала юридические формальности при учреждении подставных фирм и их «юридическое сопровождение».

Анника порылась в Гугле и нашла одно предприятие на Стуреплан, которое занималось «юридическими аспектами взимания налогов в глобальной экономике». Там она узнала, почему именно Гибралтар был так выгоден для «международных инвесторов».

Предприятия Гибралтара были освобождены от налогов в 1967 году, прочитала Анника. Когда Испания в 1985 году стала членом Евросоюза, использование этих предприятий резко возросло. Их уставы идеально подходили иностранным собственникам, не желавшим, чтобы кто-то совал нос в их финансовую деятельность.

Анника встала и нервно походила возле стола. Да, только такие предприятия могли этим заниматься. Она налила себе еще чашку кофе.

Затем позвонила Карите Халлинг Гонсалес. Автоответчик переводчицы бодро ответил ей на трех языках. Анника оставила сообщение, в котором поинтересовалась, не хочет ли Карита поработать переводчиком до конца недели.

Потом Анника развернула карту Солнечного Берега и выяснила, где находится Дворец выставок и конгрессов в Малаге, и забронировала две комнаты на сайте www.hotelpyr.com, где, согласно электронному путеводителю по отелям, можно было заказать самые дешевые номера на Солнечном Берегу.

Она остановилась и задумалась о том, где, скорее всего, будут жить делегаты конференции. Интересно, каким самолетом они прилетят.

Напоследок она поинтересовалась газовыми преступлениями.

Она не нашла в испанских газетах ничего нового ни о газовом преступлении, ни о погибшей семье.

Анника уложила в сумку компьютер и вышла из редакции вместе с Берит. Было четверть шестого.

– Ты знаешь, кто такая Лотта? – спросила Анника, когда они вышли из лифта в вестибюль первого этажа.

– Стажер отдела фотографий? Бледная блондинка, похожая на художницу.

Анника застонала.

– Я никогда с ней не работала, – поспешила добавить Берит. – Может быть, она прекрасный работник и журналист.

– В этом лучшем из миров, – саркастически произнесла Анника.

У выхода они расстались. Берит пошла направо, к гаражу, Анника налево, к автобусной остановке. Мобильный телефон зазвонил в тот момент, когда к остановке подъезжал первый автобус.

– Анника? Привет, это Юлия.

У Юлии Линдхольм была необъяснимая способность звонить в самые неподходящие моменты.

Анника, собственно, была очень рада этим звонкам, они позволяли ей заглянуть за кулисы реальности. Она еще раз посетила Юлию и Александра в приюте на озере Лейондаль. По случаю, они тогда вместе с Юлией посмотрели фильм «Жизнь в розовом цвете» о жизни Эдит Пиаф.

– Привет, – ответила Анника, стараясь одновременно сохранить в голосе радость, достать проездную карту и войти в автобус. – Как дела?

– Просто отлично. Мы с Александром сейчас в городе, в Сёдермальме, и осматриваем квартиру. Мама была здесь и переклеила обои. Везде цветы – герань и фикусы. Сейчас мы пойдем пить кофе. Идем с нами?

Автобус рывком тронулся с места, и, чтобы не упасть, Анника непроизвольно ухватилась за какого-то господина.

– Простите, – сказала она и огляделась в поисках свободных мест. На нее смотрели ряды одинаково серых человеческих лиц. Дома ее ждали недоеденные бутерброды и неубранные постели. Готовить перед отъездом не было смысла. – С удовольствием, – ответила Анника в трубку. – Где вы сейчас находитесь?

– У центрального вокзала. Через час мы встречаемся с Генриеттой. Давай увидимся в кафе?


Александр заметно подрос. Он стал выше и шире, лицо его показалось Аннике более смуглым, вероятно, из-за того, что светлые локоны были теперь коротко острижены.

– Привет, – поздоровалась Анника и наклонилась к мальчику. – Меня зовут Анника. Ты меня помнишь? Какая у тебя красивая машинка. Она ездит по полу?

Мальчик отвернулся и спрятал машинку на коленях матери.

– Вы начали выезжать в город, – констатировала она, выпрямилась и торопливо обняла Юлию.

– Мы гуляем, один раз сходили в музей, а один раз были в детском театре, – сказала Юлия. – Говорят, что мы делаем большие успехи. На следующей неделе нас выписывают из приюта, и мы будем жить в открытом учреждении. Это вилла в небольшом поселке. Что ты будешь? Ты ешь пирожные?

Анника с трудом подавила гримасу отвращения.

– Салат с курицей, – сказала она официантке, – и минеральную воду.

Юлия заказала чашку чая.

Анника углом глаза рассматривала женщину. Выглядела она совершенно по-другому, нежели несколько месяцев назад: волосы стали гуще, в них появился блеск, движения стали более уверенными. Взгляд сделался осмысленным, в нем отражалось понимание реальности. Юлия стала больше похожа на сотрудника полиции, кем она когда-то была.

– Я поел, мама, – сказал мальчик и облизал ложку.

– Хочешь поиграть с машинкой? Поиграй вон там, в холле, только не наступай дядям на ноги.

Они обе смотрели вслед мальчику, медленно идущему по кафе.

– Он снова заговорил? – спросила Анника.

– Пока он разговаривает только со мной и Генриеттой, но это тоже «нормально».

Они рассмеялись.

– Ну, в общем, дело пошло на лад, – порадовалась Анника.

Пришла официантка с салатом, минеральной водой и чаем для Юлии. Анника взяла со стола салфетку и расправила ее на коленях. Юлия сосредоточенно смотрела на свои руки, поглаживая ногти.

– Знаешь, – сказала она, – мне очень его недостает.

Она еще ниже опустила голову и с трудом глотнула, словно у нее в горле что-то застряло.

Анника отложила нож и вилку, не зная, что сказать.

– Я понимаю, что он обращался со мной по-скотски и все такое, но я искренне его оплакиваю.

Юлия подняла голову и в упор посмотрела на Аннику. Взгляд был пустым и мимолетным; Юлия отвела глаза и посмотрела на сына, игравшего с машинкой.

– Я же его постоянно вижу. Александр – это его точная копия. Прямо как призрак. Несколько недель назад мы были в гостях у мамы Давида и смотрели альбом с детскими фотографиями.

– Александр понимает, что его папа умер?

Юлия кивнула и высморкалась в салфетку.

– Он начал рисовать его на небе. Облака похожи на картошку, а ангелы – какие-то головоногие с крылышками.

Анника не смогла сдержать улыбку, и Юлия тоже засмеялась.

– Да, насчет семейного альбома… Там были фотографии Давида в детстве?

– Он был прелестным ребенком, а Ханнелора – просто красавица.

– Там были фотографии друзей Давида? Тех, с которыми он вместе рос?

Юлия положила подбородок на сцепленные пальцы и посмотрела на сына. Мальчик аккуратно возил машинку, старательно объезжая пятна грязи.

– У них был очень красивый дом в Юрсхольме, – заговорила Юлия. – Да, там бывал еще Торстен. Это настоящая вилла крупного торговца с верандой, розовыми клумбами, ровными травяными дорожками.

– Там, случайно, не было фотографий Филиппа Андерссона?

Юлия посмотрела на Аннику и убрала руки со стола.

– Филиппа Андерссона? Откуда он мог бы там взяться?

– Они же были друзья детства с Давидом, – напомнила Анника.

Она ничего не сказала об Ивонне Нордин.

Юлия покачала головой.

– Давид когда-нибудь упоминал о женщине по имени Вероника? – спросила Анника. – О Веронике Паульсон или Веронике Сёдерстрём?

Юлия откинулась на спинку стула, задумчиво посмотрела на кассу.

– Нет, я этого не помню, – ответила она.

– Может быть, мама Давида обмолвилась о Веронике? Или о Филиппе Андерссоне?

Юлия шумно вздохнула.

– Ханнелора нездорова, – сказала она. – Я, конечно, не знаю, что именно с ней происходит. Это точно какая-то форма деменции, но с ней что-то еще не так. Она прожила в этом доме одна двадцать пять лет. Александр, катай машинку ближе к столам.

Анника терпеливо ждала, когда Юлия отведет сына из холла и покажет ему, где можно катать игрушечный автомобиль. Потом Юлия вернулась, села за стол и обхватила руками чашку.

– Как отнеслась мама Давида к тебе и Александру? – спросила Анника. – Она поняла, кто вы?

Юлия со звоном принялась размешивать ложечкой сахар в чае.

– Я сомневаюсь, что она нас узнала. Сомневаюсь, что она поняла, что я – жена Давида, а Александр – его сын. Она помнит, кто такой Давид, и все время спрашивала о нем. Кажется, она так и не осознала, что он умер.

– И что ты стала делать? Объяснила ей, что его уже нет в живых?

Юлия кивнула.

– Я повторила ей это несколько раз. Она каждый раз подолгу смотрела на меня, а потом начинала говорить о чем-то другом. Например, о новостях шестидесятых годов или о старых фильмах и радиопрограммах. Ты что-нибудь знаешь о «Клубном завтраке» или о Сигге Фюрст?

Анника покачала головой.

– Она напевала целые куплеты. Сигге Фюрст была ее идолом. Ханнелора была уверена, что Фюрст – немка, но она на самом деле не была немкой.

– Но сама Ханнелора немка, да? Еврейка?

Юлия наклонила голову в сторону.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Нина однажды сказала мне, что она приехала в Швецию после войны на белом автобусе и что второе и третье имя Давида, Зеев и Самуэль, скорее всего, еврейские…

– Он избегал говорить об этом. Он никогда не говорил о том, как его мама пережила концентрационный лагерь.

– У Давида были двоюродные братья, сестры, какие-нибудь другие родственники?

Юлия одернула кофту.

– Ханнелора была единственной из всех, кто выжил.

Анника принялась жевать резиновый лист салата. Чтобы его проглотить, ей пришлось сделать глоток воды.

– Кто был папа Давида?

– На фотографиях, сделанных сорок лет назад и позже, его нет. Он рос с Торстеном Эрнстеном.

– Кто он был?

– Финский бизнесмен шведского происхождения. Они с Ханнелорой не были официально женаты. Он то приезжал, то уезжал, словом, делал что хотел.

– Ну да, – сказала Анника. – Это было сложно делать в шестидесятых годах, особенно в Юрсхольме. Ты, случайно, не общаешься с Торстеном?

Юлия покачала головой:

– Он исчез, когда Давиду было восемнадцать. Это очень сильно подействовало на Ханнелору.

– Исчез? Что значит исчез?

– Поехал в деловую поездку и не вернулся. Именно с тех пор Ханнелора перестала выходить из дома.

– Уехал в деловую поездку? Куда? Чем он торговал?

Юлия пожала плечами:

– Я не знаю.

Анника испытующе посмотрела на Юлию. В какое странное семейство она попала. Немецкая еврейка, сын которой был другом детства известного финансиста и фотомодели. Сын и фотомодель были убиты, а все остальные стали либо полицейскими, либо убийцами.

Анника перегнулась через стол к Юлии.

– Когда вы жили в Эстепоне, когда Давид под прикрытием работал на Солнечном Берегу, вы никогда не пересекались с неким Себастианом Сёдерстрёмом и его семьей?

Юлия посмотрела на Аннику округлившимися глазами.

– С хоккеистом, который был отравлен? – спросила она. – Нет, это недоразумение. Из одного только факта, что Давид был телевизионной знаменитостью, не следует, что он был знаком с другими знаменитостями. В Испании мы ни с кем не общались – ну, естественно, если Давид не был в командировках. Я была там совсем одна…

Юлия вздрогнула и украдкой посмотрела на часы. Анника сделала то же самое. До встречи с Генриеттой оставалось десять минут.

– Мы еще поговорим, – сказала Юлия и встала, взяла со спинки стула одежду сына и пошла к туалетам. Сына она одевала, как безвольную куклу.

– Было очень приятно тебя встретить, – сказала она, когда они с Александром прошли мимо нее к лестнице. – В июне мы начнем посещать нашу квартиру. Может быть, тогда ты и зайдешь к нам?

– Конечно, – машинально ответила Анника.

Юлия порылась в сумке и достала ручку и клочок бумаги.

– Это наш домашний телефон, – сказала она и нацарапала номер на бумажке, похожей на автобусный билет. – Мы стали его скрывать с тех пор, как Давид начал выступать по телевидению. Это была какая-то истерия, телефон звонил по ночам не переставая…

Она обняла Аннику, взяла сына за руку и пошла к лестнице.

Анника следила за ее конским хвостом, мерно качавшимся в такт шагам, пока он не пропал из вида на первом этаже. Только теперь Анника почувствовала, как зверски она голодна. Она жадно проглотила мясо и зелень, но не тронула пасту, ибо если ешь жир, то не стоит потреблять углеводы.

Потом она шла домой по загруженным людьми тротуарам, испытывая чувство тяжести в животе.

Среда. 27 апреля

У Анники перехватило дыхание, когда она спустилась с трапа на летное поле. Жара и вонь от сгоревшего топлива хлынули в легкие. В груди горело, глаза заслезились. Рядом с ней стояла Лотта, фотограф.

– Ах, – радостно заговорила она. – Напоминает мне Тегеран. Я говорила, что там работала?

– Да, ты упоминала об этом, – кивнула Анника, взвалила на плечо сумку и пошла к автобусу, который отвезет их в здание аэровокзала.

Воздух над бетонными плитами дрожал в буквальном смысле этого слова. Контуры самолета колебались и изгибались, как в кривом зеркале. Анника открытым ртом хватала воздух. Сколько же сейчас градусов – сто?

– Тегеран намного живописнее, мощнее, – тараторила Лотта, втискиваясь в автобус с огромным, набитым фотопринадлежностями рюкзаком, которым она ткнула в лицо какую-то пожилую даму. – Здесь все гораздо более упорядоченное. Главное – это уловить выражение характеров зданий и людей…

Лотта перевела дух и закрыла глаза.

– Ах, – восторженно протянула она. – Как это здорово – столкнуться с чужой культурой!

Анника огляделась. Она уже поняла, что среди пассажиров ее рейса Томаса не было, но тем не менее еще раз посмотрела для полной уверенности. Правительственные чиновники не летают за границу на забронированных через Интернет местах. Это следовало учесть с самого начала.

Багаж они получили всего через десять минут и пошли к пункту проката автомобилей. Анника рысью пробежала мимо ряда стоек, ища глазами «Хелли Холлис». Она уже почти дошла до места, когда вдруг обнаружила, что потеряла фотографа. В замешательстве она остановилась и бросилась назад тем же путем. Лотту она обнаружила у стойки «Авис».

– Лучше всего иметь дело с крупными компаниями, – сказала Лотта. – Они работают грамотно, у них везде есть представительства, преемственность, а это очень важно, когда вокруг столько других, новых впечатлений…

– Э-э, – протянула Анника, – мне казалось, что шофером буду я.

– Как фотограф, я привыкла сама быть за рулем, – возразила Лотта.

Анника, в знак капитуляции, подняла вверх обе руки.

Лотта выбрала «форд-эскорт», точно такой же, какой Анника выбрала в прошлый раз. Они прошли в гараж и принялись искать машину. Анника достала мобильный телефон, на который пришло сообщение. Карита Халлинг Гонсалес писала, что будет занята во вторник и среду, но сможет поработать в четверг и отчасти в пятницу. Аннике надо было просто оставить ответ, что она и сделала.

– Давай сначала поедем в отель и зарегистрируемся, – предложила Лотта. – Это же так здорово – распаковать багаж, устроиться, а потом начать работать.

Анника посмотрела на часы.

– Зал конгрессов находится всего в нескольких минутах пути отсюда, – сказала она, – а пресс-конференция начинается через сорок пять минут. Мы не успеем до этого времени доехать до Пуэрто-Бануса и вернуться.

Лотта посмотрела на Аннику и удивленно вскинула брови.

– Кто запланировал такую жесткую схему?

Анника в ответ только пожала плечами.

Машину они нашли только через четверть часа и затолкали сумки в маленький багажник. Лотта села за руль, включила зажигание и поехала к выходу. Анника открыла бардачок и вытащила оттуда контракт, который засунула туда Лотта. «Авис» брал в три раза дороже, чем «Хелли Холлис».

Солнечный свет ослеплял и размывал все силуэты. Анника и Лотта одновременно прищурились и принялись на ощупь искать темные очки.

– Куда ехать? – спросила Лотта и притормозила.

Анника надела очки и посмотрела в боковое окно. Она не узнавала это место. Либо у «Авис» выезд был совершенно в другом месте, либо строительство шло такими темпами, что все ориентиры за прошедшие месяцы кардинально изменились. Правда, на дороге было все то же месиво из строительной техники, легковых и грузовых автомобилей, что и зимой. А временные красно-желтые указатели висели на съездах и высоких бетонных столбах.

– Может быть, я поведу машину? – предложила Анника.

– Ты просто скажи, куда ехать!

Анника прикусила губу.

– Поезжай в Малагу, – сказала она и включила кондиционер. – Попытайся выехать на дорогу А47 и по ней езжай на север. Это в одном-двух съездах отсюда.

Водитель стоявшей за ними машины принялся сигналить. Лотта в спешке не успела переключить передачу, и мотор заглох. Анника отвернулась и еще раз прикусила губу, чтобы не выказать раздражения.

До места они добрались за полчаса.


Зал конгрессов оказался меньше, чем показался Аннике на страничке сайта. Здание располагалось в захламленном промышленном районе. Оно было выстроено с футуристическим размахом из стекла, стали и алюминия. Крыша была волнообразной, а стены напоминали меха гармоники. Вспомнив виртуальное изображение плана здания, Анника направилась в малый зал, где скоро должна была начаться пресс-конференция.

– Какое стереотипное здание, – сказала шедшая сзади Лотта. – Думаю, оно персонифицирует этакое проявление характера южного мачо, излишества в стиле и конструкции…

– Это где-то здесь, – перебила Анника и вошла в подъезд, с козырька которого свисали разноцветные железные трубки.

Лотта права, подумала Анника, входя в здание. Оно изобиловало излишествами в виде железных потолочных пластин, замысловатых светильников и апельсинового цвета колонн. Встав в неорганизованную очередь, она в конце концов зарегистрировалась и прошла такой же контроль безопасности, как в аэропорту.

Конференц-зал располагался на верхнем этаже. Анника вдруг заметила, что фотограф Лотта замедлила шаг, а возле дверей и вовсе остановилась.

– В чем дело? – спросила Анника, обернувшись.

– На пресс-конференциях обычно нечего снимать, – сказала фотограф. – Думаю, мне лучше выйти и поснимать здание. Я постараюсь уловить его душу.

Анника оглядела зал. Синие стулья. Оригинальные стены вишневого цвета с острыми углами. На сцене четыре стула. Потолок украшен тяжелой лепниной. Будет ли после пресс-конференции опубликовано какое-то коммюнике? Что здесь вообще будет? Ряд солидных дядей в костюмах? Едва ли. Вряд ли произойдет что-то из ряда вон выходящее, достойное моментальной фотографии, разве только случится пожар или передерутся между собой делегаты конференции.

Она убедилась, что мобильный телефон на месте. В случае чего можно будет снимать и им.

– Иди, – разрешила Анника и, взяв из стопки повестку дня, пошла в зал.

Она устроилась в заднем ряду и посмотрела на море людей, сидевших в зале. Зал был полон.

Здесь были представители всех европейских СМИ, но в принципе организация пресс-конференции ничем не отличалась от организации подобных мероприятий в Стокгольме.

Телевизионщики оккупировали места у подиума, показывая всем, что они здесь самые главные и важные. За ними расположились корреспонденты радостанций, наговаривавшие тексты на портативные цифровые магнитофоны. Фоторепортеры заняли места по краям рядов. За корреспондентами радио сидели газетные редакторы, которые хотели выглядеть значительными и влиятельными, что было видно по их осанкам и надутым физиономиям. Всем своим видом они показывали подчиненным, какие они деловые и серьезные. Было ясно, что радиорепортеры уже готовы выкрикивать свои нелепые и нентересные вопросы.

Она поискала глазами Томаса, но его нигде не было.

Четыре человека заняли свои места на подиуме за столом – один комиссар ЕС, один испанский юрист, один голландский юрист и ведущий.

Анника едва не застонала в голос.

Лотта правильно сделала, что ушла.

* * *

Пресс-конференция оказалась скучной и затянутой. На фразе «о координации и других мерах борьбы с экономической преступностью в развитие данных предписаний» Анника на несколько минут задремала.

Вкратце можно было сказать, что на пресс-конференции речь шла о согласовании призванного бороться с экономической преступностью законодательства в различных странах Евросоюза во всем, что касается бухгалтерии, налогов и юридических уловок, мошенничеств с кредитными картами и долга банков сообщать о нарушениях в обменных пунктах. Для того чтобы все это сделать, представители разных стран должны встретиться, сличить свои законы, выяснить, чем они друг от друга отличаются, и обсудить изменения, которые надо внести в законодательство, чтобы воры не могли уйти от ответственности, просто перейдя государственную границу.

Сформулировать все это можно было гораздо проще, подумала Анника, вместе со всеми поднимаясь с места. Она снова оглядела зал. Томаса нигде не было.

Она вдруг ощутила чью-то руку на своей талии.

– Привет, – произнес ей в ухо Никлас Линде. – Сударыня, вы не будете так любезны пройти со мной?

– Я арестована? – спросила Анника.

– Именно так, – ответил полицейский.

Они вышли в холл конференц-зала. Никлас Линде обнял обеими ладонями шею Анники и поцеловал ее – сначала в одну щеку, потом в другую.

– Добро пожаловать, – тихо сказал он.

Она рассмеялась, подняла правую руку и коснулась ладонью его пальцев.

– А где Кнут Гарен? – спросила она.

– Пьет пиво.

– Анника?

Знакомый голос раздался откуда-то сзади. Анника перевела дыхание. Никлас Линде отпустил ее, и она обернулась.

– Привет, Томас.

На Томасе был новый, купленный после пожара итальянский костюм – темный с едва заметной искрой. Достойно выделялся красный галстук. Ботинки, начищенные до немыслимого глянца. Анника улыбнулась, глядя на его взъерошенные волосы и голубые глаза, но сам он смотрел не на Аннику, а на стоявшего рядом полицейского.

– Ты не знаком с Никласом Линде? – спросила она. – Он наркополицейский. Работает здесь, в Испании.

Никлас сделал шаг вперед, протянул руку и произнес «очень приятно». Томас пожал протянутую руку и остановил блуждающий взгляд на Аннике.

– Томас Самуэльссон, – сказал он.

– Томас представляет здесь шведское министерство юстиции, – сказала Анника. – Раньше мы с ним были женаты. У нас двое детей.

– Вот как, – сказал полицейский и улыбнулся. – Очень приятно. Это он не умеет кататься на велосипеде?

Анника едва удержалась от того, чтобы не ткнуть его локтем в бок.

– Рада тебя видеть, – сказала она Томасу, а потом обратилась к Никласу: – Ну что, пойдем где-нибудь посидим?

Никлас положил Аннике руку на плечо, но продолжал не отрываясь смотреть на Томаса.

– Сейчас спустимся по лестнице, – сказал Никлас Линде, провел ладонью по шее Анники и показал дорогу через тускло освещенный коридор.

Они направились к лестнице. Никлас положил руку Аннике на талию. Она испытывала неизъяснимое удовольствие, чувствуя спиной взгляд Томаса.

– Развелись недавно? – спросил полицейский, становясь рядом с Анникой на эскалаторе.

– Не особенно, – коротко, не вдаваясь в подробности, ответила она.

Кнут Гарен приземлился у стола с куриными крылышками, жареной рыбой и луком. Он сердечно поздоровался с коллегой и Анникой.

– Как это здорово, что мы смогли здесь встретиться.

Анника села напротив Кнута. Никлас Линде уселся с ней рядом.

Анника достала ручку и блокнот, потом заказала подошедшей официантке минеральную воду с газом и бифштекс с яйцом.

– Вы уже знаете о моем редакционном поручении, – сказала Анника, и полицейские дружно кивнули. – Почему торговля наркотиками и отмывание денег таким пышным цветом расцвели именно здесь, на Солнечном Берегу?

– Посмотри на карту, – ответил Кнут Гарен. – В часе лёта отсюда находится Марокко, гашишная плантация Европы. Три четверти часа езды до Атлантики, откуда потоком идет южноамериканский кокс. И совсем рядом находится Гибралтар, самый райский налоговый рай.

Он сунул в рот кусок рыбы и взмахнул рукой.

– Здесь, короче, есть все. Сырье, транспортные магистрали, дистрибьюторы, налоговые послабления, коррупция и покупатели.

– Испания обогнала США по душевому употреблению кокаина, – сказал Никлас Линде. – За пятнадцать лет наркотики попробовал каждый четвертый испанец.

– Но употребление гашиша все равно преобладает, – уточнил Кнут Гарен. – Подсчитано, что около ста двадцати тысяч семей в Марокко живут за счет выращивания и поставок конопли. Знаешь, как они это делают?

Анника покачала головой. Полицейский вытер пальцы о салфетку Анники и взял ее ручку и блокнот.

– Высаженные весной растения растут сами под жарким летним солнцем, – сказал он и нарисовал растение с длинными листочками. – Здесь, вверху, находятся семена, заключенные в капсулу. Между оболочкой капсулы и собственно семенами находится желтоватый порошок, пыльца. Когда растения к осени созревают, между ними натягивают мелкосетчатую ткань и выбивают палками семена из растений. Пыльца проникает сквозь ткань и ровным слоем ложится на поле.

Анника внимательно рассмотрела рисунок растения с капсулой и зернышком, похожим на яичницу.

Полицейский окинул взглядом холл, и в его глазах появилось мечтательное выражение.

– Весь октябрь и ноябрь марокканцы лупят по земле палками – бум, бум, бум. Это сто двадцать тысяч семей разбивают зерна. Многие непосвященные, слышащие этот звук, не могут понять, что он означает.

Он постучал пальцами по столу. Отбивают семена по ночам. Успокаиваются они, когда растение будет отбито трижды. После этого наступает пора скупщиков.

Он убрал пальцы со стола.

– Отдельные группировки покупают коноплю приблизительно у двадцати крестьян. Пыльца с фрагментами растений вывозится на побережье и прессуется в лепешки. В таком виде гашиш можно хранить сколь угодно долго.

Он отпил пива и посмотрел на Аннику.

– Что ты знаешь о гашише?

Анника отхлебнула воды.

Они собирались, чтобы покурить коноплю на полях за Хеллефорснесом, и курили ее. Свен всегда курил гашиш в чистом виде, Сильвия Хагторн смешивала ее с табаком, а Роланд Ларссон набивал смесью отцовскую трубку. Анника всегда думала, что это очень противно – курить трубку, пропитанную слюной старика. Эффект самой конопли ей тоже не нравился. На вкус она была жесткой и грубой, как кора.

– Я знаю, что гашиш курят, – сказала она и заглянула в блокнот.

– Из первой выбитой пыльцы готовят гашиш высшего качества. До Швеции он не доходит, его раскупают по дороге. К нам прибывает гашиш третьего сорта, из пыльцы, которую выколачивают в третью очередь.

«Вот почему гашиш на меня никогда не действовал», – подумала Анника.

– Как доставляют гашиш в Европу? – спросила она.

Никлас Линде поерзал на стуле и прижался ногой к бедру Анники.

– Гашиш вывозят из Марокко через два маленьких порта – Надор и Асила. Происходит это в феврале и марте, – сказал он.

Анника кивнула, ощущая сухость во рту. Ногу она не отодвинула.

– В последнее время контрабандисты используют быстрые лодки, как они их называют.

Анника с жадностью выпила стакан воды.

– Быстрые лодки – это на самом деле быстроходные баржи, оснащенные тремя или пятью моторами мощностью по двести двадцать пять лошадиных сил. Половина судна загружена горючим, половина – наркотиком. Судно движется настолько быстро, что может уйти даже от вертолета. Уже в море они дозаправляют судно и могут плыть дальше – до самой Барселоны.

Никлас Линде протянул вперед руку с мобильным телефоном, а вторую руку положил на колено Анники. Она посмотрела на дисплей и едва не задохнулась от удивления. На дисплее шел захватывающий фильм. Был виден довольный, уверенный в себе темнокожий человек, стоявший у штурвала огромной лодки, несшейся в открытом море. Ветер развевал волосы человека. Оператор, кем бы он ни был, перевел камеру с рулевого на море и сделал панорамные кадры, повернув камеру на 360 градусов. Лодка неслась по морю с умопомрачительной скоростью. На носу стояли бесчисленные квадратные ящики, на корме сотня бочек с горючим. Камера вернулась к темнокожему человеку, и экран погас.

– Этот тип недолго радовался, – сказал Никлас Линде, убрав мобильный телефон. – То, что ты видела на носу, – это три тонны гашиша. И рулевой и оператор уже сидят в тюрьме в Гранаде.

Он снял руку с ее колена.

Анника рассмеялась.

– Евросоюз заключил сделку с марокканским правительством, – сказал Кнут Гарен. – Государство вмешалось и обработало ядохимикатами миллионы гектаров конопляных плантаций. Как ты думаешь, что это принесло семьям, жившим на продаже гашиша? Правильно, они лишились хлеба насущного. И что же они стали делать?

Он развел руками и откинулся на спинку стула.

Анника поняла, что вопрос был задан для усиления драматического эффекта, и терпеливо ждала ответа.

– Плантации были уничтожены, – сказал Кнут, – но все остальное осталось без изменений.

Он снова подался вперед.

– Вся инфраструктура: персонал, покупатели, продавцы, транспортные средства, лодки, автомобили, контейнеры, контактная сеть, дистрибьюторы… так что же они теперь делают?

– Они стали перевозить и продавать что-то другое, – предположила Анника.

– Они стали перевозить и продавать кокаин, – сказал полицейский. – Марокко и Западная Сахара стали транзитными маршрутами поставок кокаина, и именно здесь, где мы сейчас сидим, находятся ворота к заказчикам. Весь кокаин поступает с плантаций в Южной Америке, и почти весь этот груз проходит через юг Испании на рынки Европы.

– Сколько груза удается конфисковать?

– Приблизительно десять процентов от общего его количества, в среднем девяносто килограммов в день. По грубым расчетам, ежедневно через Испанию в Европу поступает около одной тонны кокаина.

– Боже! – воскликнула Анника и сделала запись в блокноте.

Кнут Гарен наклонился к ней.

– Знаете, какая самая большая проблема наркодельцов? – спросил он.

Анника молча посмотрела на него.

– Какая? – спросила она наконец. – Подкуп таможни? Поиск кадров контрабандистов? Создание новых рынков?

Кнут покачал головой:

– Да, все это трудности, но самое трудное – это куда-то деть всю наличность.

Анника недоверчиво посмотрела на полицейского:

– Это трудно? Потратить денежные знаки?

– Да, отмывание денег – это самая сложная задача. И мы должны сделать ее еще сложнее. Именно поэтому проводят такие семинары, как сегодня.

Полицейский доел лук и посмотрел на часы.

– Ну, мне пора в Гранаду. Ты довольна?

Анника перелистала свои записи. Ее интересовало еще многое, но полицейский спешил по делам, а она сильно устала, и голова уже соображала довольно плохо. Она улыбнулась норвежцу:

– Огромное тебе спасибо. Ты вел себя просто по-рыцарски. Мне осталось только спросить совета относительно людей, у которых я хотела бы взять интервью. Например, я хочу поговорить с адвокатом Хокке Мартинеса…

– Этим вопросом занимался я, – сказал Никлас Линде. – Мы обсудим это позже.

– Замечательно, – сказал Кнут Гарен и поднялся из-за стола. – Ну, значит, я вас покидаю.

Он расцеловал Аннику в щеки и пошел к выходу.

– Догадываюсь, что счет придется оплатить мне, – сказала она.

* * *

Фотограф Лотта пребывала в состоянии, близком к истерике. Она звонила Аннике, наверное, сотню раз, но с ее мобильным, видимо, что-то случилось, так как он упорно не желал устанавливать соединение. Всякий раз в трубке раздавался голос, говоривший по-испански нечто нечленораздельное.

– Надо набирать плюс сорок шесть до набора мобильного номера, а потом еще набрать ноль перед прямым номером, – сказала Анника.

Лотта возмущенно воззрилась на Аннику:

– Ты думаешь, я больная на голову? Понятно, что сначала надо набрать код страны. Ты хотя бы смотрела на свой мобильный?

Анника порылась в сумке и вытащила телефон, установленный на режим handfree.

– Н-да, – сказала она, – прошу прощения.

– Как ты вообще могла бросить меня там одну? – спросила Лотта. – Мы же должны писать статьи вместе.

– Относись к этому спокойно, – сказала Анника и отключила мобильный. – Ты не пропустила ничего важного, мне надо было просто подготовить почву для работы. Ты что-нибудь сняла?

– Что там было снимать? Это вычурное тяжеловесное здание? Или «живописные» окрестности?

Она всплеснула руками, чтобы показать продуваемое ветрами пространство вокруг зала конгрессов, ревущее шоссе и огромные заводские корпуса на заднем плане.

– Нам надо сесть и подумать, как организовать завтра интервью с несколькими людьми, – сказала Анника. – С каким-нибудь подпольным торговцем наркотиками, со специалистом по отмыванию денег и со шведкой, ведущей великосветский образ жизни…

Лотта уставила в Аннику удивленный взгляд.

– Мне с тобой очень трудно, – сказала она. – Сначала пришлось встать в несусветную рань, а потом ты куда-то исчезаешь. Я хочу поехать в отель, распаковать вещи и поесть.

Анника посмотрела на стоявшую перед ней женщину, на гриву ее светлых волос, обиженное выражение лица, длинные ноги и угловатые плечи.

– Распаковать вещи? – переспросила она.

Она вспомнила мудрые слова Андерса Шюмана: каждый должен сам выбрать свою войну. Они должны вернуться домой в субботу. Значит, остается всего два дня на то, чтобы начать и закончить серию статей.

– Да, конечно, – сказала Анника. – Езжай. Отель «Пир» находится в Пуэрто-Банусе, ты увидишь его с шоссе.

Она сунула мобильный телефон обратно в сумку.

– Что такое? – спросила Лотта. – Ты со мной не поедешь?

– Мне надо переделать еще кучу дел.

– Но…

– Надо надеяться, что сегодня мне удастся взять интервью у одного шведского контрабандиста, который сейчас сидит в тюрьме в Малаге. Кто-то из нас должен об этом позаботиться. Давай договоримся так: встречаемся завтра за завтраком в отеле в восемь часов.

Лотта хотела что-то сказать, но Анника уже отвернулась и пошла к машине Никласа Линде. Это был уже не БМВ, а небольшая копия «ягуара».

– Это твой фотограф? – спросил полицейский и с интересом посмотрел на Лотту.

– Нет, – ответила Анника, открывая дверь машины. – Это не мой фотограф, это фотограф «Квельспрессен». Можешь нанять ее, если хочешь.

Он весело засмеялся.

– Я предпочитаю репортеров, – сказал он и сел за руль.

Анника махнула Лотте рукой, когда они проезжали мимо парковки.

Движение было плотное, временами приходилось стоять в пробках. Никлас поднял стекло и включил кондиционер. Термометр в салоне показывал температуру снаружи: двадцать девять градусов.

– Здесь всегда такая жара? – спросила Анника, чувствуя, как под грудями под футболкой собирается пот.

– Да, такая погода продержится до октября, – ответил он. – Летом за полгода обычно не выпадает ни капли дождя.

Яркий солнечный свет начал тускнеть, окрашиваясь в розоватые тона. Анника сняла темные очки и посмотрела на море.

– Что-нибудь прояснилось в деле Себастиана Сёдерстрёма?

Никлас наморщил лоб.

– Ты знаешь, что пришли результаты вскрытия? – спросил он и мельком взглянул на нее. – Вскрытия грабителей?

Анника покачала головой.

– Они умерли не от газа, а из-за угнетения дыхания, вызванного передозировкой морфина.

Анника посмотрела на загорелые до черноты руки полицейского.

– Передозировки морфина? Они были морфинистами?

– Морфин обнаружили в бутылках пива, которое они пили.

Анника стала смотреть на дорогу, вспоминая кабину грузовика, в которой обнаружили трупы грабителей: грязные окна, растрескавшийся винил водительского сиденья, пакет из-под гамбургеров под ветровым стеклом, карту Марбельи, глину на полу, две недопитые бутылки пива…

– Я вспоминаю, – сказала она. – Бутылки стояли в нише радиоприемника.

– Литровые бутылки пива «Сан-Мигель» с откручивающейся крышкой.

– Значит, кто-то их подготовил, – предположила Анника. – Похоже, что.

– их кто-то убил, вот так.

– Но кто и зачем?

– А ты как думаешь?

Она помолчала, глядя прямо перед собой.

– Собственно, это очень умно, – сказал Никлас Линде. – Морфин можно добыть в любой больнице. Сейфы с морфином всегда заперты, но их легко взломать. Жидкие препараты морфия обладают специфическим вкусом, поэтому эксперты считают, что в данном случае использовали таблетированную форму морфина.

– Какая же это масса таблеток должна быть, чтобы свалить насмерть здоровых мужчин? – удивилась Анника.

– Для непривычного человека достаточно шестидесяти миллиграммов хлорида морфия. Это от трех до шести таблеток. Яда, который остался в бутылках, хватит на то, чтобы убить слона.

Анника ухватилась за бардачок, когда Линде обогнал автобус с пенсионерами, едущими играть в гольф.

– Но как было совершено само преступление? – спросила она. – Грабители вкололи себе противоядие от газа…

– Они ввели себе производное налоксона, да, это так, следы этого лекарства были обнаружены в их крови.

– Они проехали через ворота, набрав код. Откуда они могли его знать?

– Код, который они набрали, замыкается на центральном пульте, а не в частных домах. Это обычные замки, которые можно купить в магазине. За многими кражами стоят охранные предприятия, которые их и организуют, среди прочих ограблений квартир в Новой Андалусии.

Анника задумчиво провела ладонью по щеке.

– Потом они отравили семью газом, вошли в дом без противогазов, разбили стену, в которую был вмурован сейф, перетащили его в машину, ограбили дом, перенесли добро в грузовик и уехали.

– Да, приблизительно так все и было.

– Когда же они почувствовали себя в безопасности, открыли бутылки и выпили пива, чтобы отпраздновать успех предприятия.

Никлас Линде кивнул.

Они съехали с запруженного шоссе и въехали на платную дорогу.

– Но уколы сделали их нечувствительными к яду? – спросила Анника. – Наверное, противоядие блокирует эффекты всех успокаивающих средств. Почему же они умерли от морфина?

– Производные налоксона действуют один-два часа. Потом морфин начинает оказывать обычное действие. Именно поэтому, правда, он действовал так долго. Должно быть, грабители ощутили усталость и остановились передохнуть на парковке в Ла-Кампане.

– Я полагаю, что на бутылках остались только их отпечатки пальцев.

– Совершенно верно.

Некоторое время они молчали. Мимо окон проносились горы, море и зелень. Анника закрыла глаза и представила себе спальню девочки, неубранную кроватку, акварельные краски, куклу с каштановыми локонами. Вспомнила она и коридор с закрытыми дверями родительской спальни, пол, на котором умерли дети.

– Это какое-то очень странное преступление, – сказала она. – Или я не права?

Линде смотрел прямо перед собой и ничего не ответил.

Аннику вдруг озарило. Это была тяжелая и неприятная мысль.

– Никто не станет заранее подсыпать в пиво смертельную дозу морфина, если не собирается убить тех, кто будет его пить, – сказала Анника.

– Совершенно правильно.

Она вздрогнула. Никлас заметил это и убавил мощность кондиционера.

– Значит, это было хорошо спланированное массовое убийство, закамуфлированное под ограбление, – сказала она. – У вас есть какие-нибудь версии на этот счет?

– Они очень старательно замели за собой следы. Грабители, которые взломали дом, представляли собой опасных свидетелей и были убиты. Наверное, объяснение можно было найти в сейфе, но мы его не видели.

Анника рассеянно смотрела на пробегавший мимо ландшафт.

– Что делает испанская полиция?

– Ничего. С их точки зрения, дело расследовано, и его можно закрывать. Грабители мертвы. Осталось несколько сомнительных моментов, но они обычно не обращают на это внимания.

– Ты допускаешь критику?

Он пожал плечами.

– Формально я не участвую в расследовании, – сказал Линде. – Мое дело – международная торговля наркотиками, а не локальные преступления.

– Но ты же считаешь, что испанцы ведут себя, скажем так, легкомысленно?

Линде поерзал на сиденье и откашлялся.

– Должен существовать мотив преступления, а он совершенно неясен, – сказал он. – Истребление целой семьи говорит о невероятной жестокости. Преступники обозначили это очень четко. Мы даже не знаем, кто из жертв, собственно, был истинной мишенью. Было ли целью убийство всей семьи или только одного человека?

– Едва ли мишенью преступников были дети, – стала рассуждать Анника, – значит, ею был кто-то из взрослых. Вы этим занимались?

Никлас Линде вздохнул.

– Глубоко этим не занимался никто. Себастиан Сёдерстрём был совершенно безалаберным человеком, не умевшим обращаться с деньгами. Вероника Сёдерстрём была известным и уважаемым адвокатом. Астрид Паульсон была пенсионеркой по старости. Сюзетта была школьницей, желавшей работать в конюшне.

– Может быть, причина в расстроенных финансах Себастиана?

– Возможно и это, но если никто об этом не спрашивет, то, естественно, нет и ответа.

– Но что же все-таки случилось с Сюзеттой? Вы что-нибудь об этом знаете?

Он покачал головой:

– О ней не слышно ни звука. Она растворилась в тумане 30 декабря прошлого года.

– Продолжают ли ее до сих пор активно искать?

– Нет, сейчас ее уже никто не ищет.

– Как ты думаешь, она жива?

Никлас Линде помедлил с ответом.

– Она не подает о себе никаких вестей вот уже пять месяцев. Она не пересекала границ, она не снимала с карты деньги, она не звонит по телефону и не выходит в Интернет. Если она жива, то сидит где-то взаперти, без возможности общения с внешним миром. Наверное, это хуже, чем если бы ее убили.

Долгую минуту Анника сидела молча, глядя на дорогу, и думала о фотографиях этой девушки, ее надменном виде, черных волосах и нежном личике. Это было бы хуже, чем если бы ее убили. Как это ужасно и отвратительно.

– Но есть же какие-то следы, – сказала она. – Или их нет?

Никлас Линде кивнул:

– Человек, отравивший пиво.

– Да, он подготовил преступление и был его вдохновителем, – согласилась с ним Анника. – Он нанял грабителей, заготовил газ и налоксон, купил экстренный код к замку виллы, отравил пиво, изъял сейф и скрылся.

– Но был ли это он, вот в чем вопрос.

Анника удивленно посмотрела на Никласа.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Все дело в следах, оставленных на месте преступления. Там наследили три пары ног. Две из них принадлежали грабителям, а у третьей размер обуви – тридцать седьмой.

У мужчин тоже бывают небольшие ноги.

– У вас есть предположения, кто бы это мог быть?

Он посмотрел на Аннику и улыбнулся:

– Ты такая серьезная, малышка Анника. Я очень рад, что ты приехала. Может быть, мы пока забудем о преступниках и поговорим о чем-то более приятном?

– Хорошо, но еще один, последний вопрос, – сказала она.

Он поднял правую руку и отвел прядь волос с ее лба.

– Нет отпечатков пальцев, нет следов ДНК, от чего можно было плясать. Нет автомобиля, и нет свидетелей.

Его прикосновения обжигали, как кипяток.

– Только следы ног, – сказала она.

– Только следы ног, – повторил за ней полицейский.

Она взглянула на его ноги. Они были огромны.

– Знаешь, что говорят о мужчинах с большими ногами? – спросила она.

Он торопливо взглянул на Аннику, глаза его блеснули.

– Нет, – ответил он, – а что говорят?

Она расслабилась и рассмеялась, чувствуя, как обдало жаром ее лицо. Она отвлеклась и принялась рассматривать скелеты бетонных чудовищ, высившихся по обе стороны шоссе. Томительное предчувствие теплом разливалось от живота вниз.

– Этот шведский наркоторговец, – произнесла она, стараясь говорить спокойно, – будет говорить с корреспондентом «Квельспрессен»?

– Утром я говорил с его адвокатом. Завтра ты сможешь посетить его в тюрьме Малаги в одиннадцать часов утра.

Он затормозил у пункта таможенного досмотра в Калаонде и пристроился в очередь за большим грузовиком с марокканскими номерами.

– Как ты думаешь, какой груз он везет? – спросила Анника.

Линде протянул руки, легонько обнял Аннику за шею, перегнулся через коробку передач и поцеловал ее в губы. Аннику как будто ударило током. Все волоски на теле поднялись дыбом. Она ответила ему страстным, опьяняющим поцелуем, обхватила его затылок и прижалась к Никласу всем телом. Она целовала его так, что он едва не задохнулся. Водитель стоявшей сзади машины нетерпеливо засигналил.

– Ты живешь там же, где и в прошлый раз?

Анника утвердительно тряхнула головой. Задняя машина объехала их. Водитель, проезжая мимо, показал им средний палец.

– Ты куда-нибудь спешишь? – тихо спросила она. – Или у тебя есть время побыть со мной?

Никлас Линде включил первую передачу и подъехал к будке таможенного досмотра.


Все оказалось намного легче, чем она себе воображала. Не было никакой неловкости, не было никакого страха. Одежда словно сама собой упала на пол уже в прихожей, он смотрел на нее весело и одновременно очень серьезно, и она ответила ему тем же. Он целовал и ласкал все ее тело. Вкус его поцелуев был не таким, как у Томаса. Тело его было жестче, но одновременно и нежнее.

После того как все произошло, он продолжал тихо лежать рядом с ней.

Четверг. 28 апреля

Лотта уже сидела за столом у окна, когда Анника вошла в обеденный зал. Фотограф Лотта решила позавтракать основательно. Перед ней стояли яичница с беконом, овсяные хлопья в розовом йогурте, стакан апельсинового и стакан томатного сока, бутерброд с сыром и красным перцем и два круассана с шоколадной начинкой.

Анника, взяв чашку кофе и английскую утреннюю газету, села рядом с Лоттой. Углом глаза она видела, как Никлас Линде прошел через вестибюль отеля к выходу. Сегодня во второй половине дня они договорились снова встретиться, чтобы поговорить о роли шведской полиции в борьбе с торговлей наркотиками и отмыванием денег на Солнечном Берегу.

– Ты даже не представляешь, что пропустила вчера вечером, – сказала Лотта, энергично откусывая жесткий хлеб. – Я отведала настоящей добротной испанской еды в баре у гавани.

Кажется, она простила Аннике то, что та не брала телефон во время разговора с полицейскими.

– А ты знаешь, что горы, которые мы отсюда видим, – это фактически Африка?

Анника оценивающе посмотрела на девушку, соображая, не шутит ли та. Но Лотта и не думала шутить.

– Да, конечно, – сказала Анника и развернула газету.

Она до сих пор ощущала тепло рук Никласа на спине.

Они вместе приняли утром душ, чего она никогда не делала с Томасом. Он всегда предпочитал спокойно мыться один.

– Понятно, что это ужасно – вся эта отвратительная местная преступность, – сказала Лотта, принимаясь за йогурт. – Один человек в ресторане сказал, что здесь орудует настоящая мафия.

– Четыреста двадцать различных группировок, – уточнила Анника, перелистывая газету.

Лотта подняла глаза к потолку.

– Откуда ты это знаешь?

– Это сведения из полицейских сводок. Мне рассказали об этом вчера, когда у тебя были проблемы с телефоном.

– Знаешь, – сказала Лотта, – я думаю, что все эти цифры надо воспринимать с некоторыми оговорками. Полиция всегда преувеличивает опасность, чтобы оправдать свой бюджет. Здесь требуется настоящая журналистика, опирающаяся на неоспоримые факты. Правда, редакции пренебрегают такого рода работой.

Анника посмотрела на часы.

– Я сейчас поднимусь в номер и обработаю неоспоримые факты. Давай встретимся здесь через час.

Она подошла к прилавку, взяла хлеб, сыр, ветчину, завернула еду в салфетку и положила в сумку.

После этого поднялась в номер, позвонила Карите Халлинг Гонсалес и рассказала о серии статей. Они договорились, что Карита приедет в Малагу и они встретятся в фойе в девять часов.

Анника позавтракала хлебом, сыром и ветчиной, одновременно просматривая в Сети утренние шведские газеты. Выключив компьютер, она некоторое время сидела за столом и оглядывала номер. Потом встала и медленно подошла к нетронутой постели. Анника до сих пор ощущала влажные простыни постели Никласа.

«Это не любовь, – подумала она. – Это просто мое желание».


Тюрьма находилась в «полигоне», не очень далеко от аэропорта. Здесь преобладали одноэтажные дома, построенные из бетона и облицованные тяжелыми известняковыми плитами, которые, вероятно, когда-то белыми. Теперь же они были зеленовато-серыми и ноздреватыми от морских ветров и влажности. Круглое здание тюрьмы было обнесено кирпичной стеной, увенчанной колючей проволокой под током.

– Да, прямо скажем, не «Хилтон», – произнесла Карита Халлинг Гонсалес с заднего сиденья, глядя на тюрьму.

Анника посмотрела на часы. До оговоренного начала посещения оставалось еще четверть часа.

Они остановились в тени, на улице, огибавшей тюрьму с севера. На табло приборной доски высвечивалась температура наружного воздуха – тридцать два градуса.

– Почему этот парень хочет дать интервью газете? – поинтересовалась Карита.

Лотта посмотрела в окно. Анника обернулась, чтобы видеть Кариту.

– Именно об этом я хочу спросить его самого. Он понял цель.

– Ты не думаешь, что он хочет на что-то обменять свои откровения?

Анника пожала плечами:

– Я немногое могу для него сделать – только написать о нем в газете.

– Что ты о нем знаешь? – спросила Карита.

– Его мать – наполовину испанка, наполовину шведка. Отец испанец. Парень был задержан в Ла-Кампане как предполагаемый наркокурьер. Я хочу написать его краткую биографию, его происхождение, рассказать, как он стал наркокурьером, и немного окунуться в атмосферу мира наркодельцов…

– Очень плохой свет, – проворчала фотограф. – Все очень плоское, никаких контрастов, никакой тени.

Анника посмотрела на Лотту. Та напряженно вглядывалась в пейзаж за ветровым стеклом, словно старалась оценить каждый миллиметр пространства.

– Надо было назначить встречу чуть пораньше, чтобы добиться определенной глубины изображения, – не скрывая досады, произнесла Лотта. – Надо было приехать сюда на рассвете.

Анника тяжело вздохнула. Лотте было совершенно неинтересно все, что касалось редакционного задания, она не задала ни единого вопроса о контрабандистах или о статьях.

Анника снова повернулась к Карите.

– Парень говорит по-шведски, – сказала она, вспомнив отборные ругательства, которыми он сыпал во время задержания в Сан-Педро. – Но никто из надзирателей шведского языка не знает, поэтому ты должна будешь проводить нас внутрь. Конечно, у нас есть разрешение, но Никлас Линде предупредил, что могут возникнуть трудности.

Анника обернулась к Лотте.

– Нам не разрешат ничего взять с собой в комнату свиданий, – сказала она. – Никаких сумок и пакетов. Нам вывернут карманы в поисках мобильных телефонов, блокнотов, ручек и всего подобного. Попробуй засунуть мини-камеру под подкладку брюк. Тогда ты ее пронесешь, если, конечно, у них нет металлодетектора.

Лотта широко раскрыла глаза:

– Но это же неэтично!

– Испанская система исполнения наказаний не определяет, что мы будем публиковать. Это определяет Андерс Шюман. Мы поставляем материал, а он его размещает. Идемте?

Не ожидая ответа, она открыла дверь и вышла на улицу. Ее сразу как будто обдало горячим воздухом из фена. Ветер обдувал ноги и нес песок под юбку.

– Наверное, изначально это была не тюрьма, – предположила Карита, прикрыв ладонью глаза и рассматривая мощный фасад. Наверное, это было какое-то производственное здание, может быть, бойня. Теперь здесь вынуждены сидеть люди. Испания печально знаменита своими тюрьмами предварительного заключения. Люди могут провести там много лет в ожидании правосудия.

Она подкрасила губы и засеменила за угол к входу. Белокурые локоны ритмично покачивались на ее плечах. Анника забыла в номере темные очки и жмурилась на солнцепеке от невыносимо яркого света. До одиннадцати оставалось еще несколько минут, и им пришлось ждать у стены, пока не зажужжал электронный замок. Ворота открылись, и они, пройдя несколько метров, оказались на территории тюрьмы.

– Добрый день, сеньоры, – по-испански прощебетала Карита и сдвинула на лоб солнцезащитные очки.

Анника ладонью отерла пот с лица и последовала за ней. Холодный воздух из кондиционера обволок ее, словно влажный войлок, Анника вздрогнула и обхватила себя руками. Ворота закрылись за ними с металлическим лязгом. Лотта жалась к Аннике, идя за ее спиной.

Они вошли в тесную приемную. Высокий, покрытый фанерной плитой стол стоял прямо перед входом слева от металлодетектора. На входе стояли четыре охранника в форме с дубинками на кожаных ремнях и бесстрастно смотрели на вошедших. Свет в приемную проникал через маленькое окошко над дверью.

Карита вступила в оживленную дискуссию с одним из охранников, мужчиной в фуражке с козырьком и связкой ключей на поясе.

Анника слышала, как много раз повторяется имя Маноло Зарко Мартинес. Видимо, здесь его называли не Хокке, а Маноло. Карита достала из сумки свой паспорт. Мужчина в фуражке начал энергично жестикулировать обеими руками и повысил голос. Карита прошла через металлодетектор.

– У них разрешение на двух человек, – сказала она. – Не на трех, а на двух.

Анника вытащила из сумки паспорт и посмотрела на Лотту.

– Я не думала, что возникнут такие трудности, – сказала Лотта. – Естественно, я не буду тесниться здесь и подожду вас на улице.

Поколебавшись, Анника согласилась. Лотте все равно не позволили бы пронести камеру через металлодетектор, да если бы даже это и получилось, ей не удалось бы сфотографировать заключенного. Арестант не дал согласия на съемку, поэтому в лучшем случае можно было бы снять размытый силуэт, если в камере было окно, или сфотографировать Мартинеса со спины.

– Хорошо, – тихо сказала Анника. – Сделай пока несколько снимков здания тюрьмы, выбери удачные ракурсы, читателям это нравится. Можешь придумать какое-нибудь название типа «Здесь сидит заключенный швед» или что-нибудь в этом роде…

Лотта развела руки в стороны.

– Ну, знаешь, вообще-то фотограф – это я, – сказала она. – Для того чтобы получить хороший снимок, важны многие факторы.

– Понятно, – смиренно согласилась Анника, – это естественно.

– Нас уже записали, – сказала Карита и поставила на стол свою леопардовую сумку.

Анника шагнула к столу, поставила на него свою сумку, написала в бланке свою фамилию и подписала какую-то бумагу.

– Мне нужна ручка и блокнот, – сказала Анника.

Карита покачала головой.

– С собой нельзя брать ничего, – сказала она.

– Нельзя оставить залог? В Швеции так делают.

– Добро пожаловать в Испанию, – сказала Карита и шагнула под арку металлодетектора.

Ремень Анники засвистел, и ей пришлось снять его и положить на стол рядом с сумкой.

– Как ты думаешь, они будут рыться в наших вещах? – тихо спросила Анника и покосилась на сумки, когда они, пройдя контроль, направились в тюремный отсек.

– Даю гарантию, что будут, – ответила Карита и улыбнулась охраннику в фуражке.

Они прошли сквозь узкую дверь. За дверью начинался длинный коридор, еще более темный, чем приемная. В конце этого туннеля висел лишь один люминесцентный светильник. По обе стороны коридора виднелись железные двери, выкрашенные в коричневый цвет, как и пол. Кондиционер стучал и пыхтел от натуги. Человек в фуражке протянул руку в направлении коридора.

– Камера номер шесть, – сказал он по-испански.

Карита первой вошла в темный туннель. Пол был гладкий и скользкий, и Аннике пришлось взмахнуть руками, чтобы сохранить равновесие. Каблуки подгибались, босоножки соскальзывали с ног. Охранник зазвенел ключами.

– Aqui.

Он обстоятельно выбрал нужный ключ и отпер два замка двери – один на уровне плеч, второй на уровне пояса.

– Sesenta minutos, – сказал он и открыл дверь.

В их распоряжении был час.

Окон в камере не было. Пол был выкрашен в тот же цвет, что и в коридоре, но стены были темнее, более серого оттенка. Анника оглядела камеру и не сразу заметила заключенного, который в серой пижаме сидел на серой койке. Она заметила его, только встретившись с ним взглядом.

– С добрым утром, – сказала Карита, подошла к заключенному и протянула руку. – Меня зовут Карита, я переводчик, но, насколько я знаю, ты говоришь по-шведски?

Юхан Маноло Зарко Мартинес медленно и неохотно встал. Он вяло пожал руку Карите, но все время смотрел только на Аннику.

– Ты корреспондент? – спросил он.

Акцент выдавал в нем жителя иммигрантского предместья. Анника протянула ему руку. Парень пожал ее, с сомнением глядя Аннике в лицо.

– Мой адвокат сказал, что ты красивая, – сказал он. – Он тебя не видел, да?

– Жалко, что я тебя разочаровала, – улыбнулась Анника. – Думаю, что адвокат воспользовался неверными слухами.

– У вас нет с собой пива или еще чего-нибудь? Они не сильно придираются с обыском.

Карита села в изножье кровати.

Энергосберегающая лампа висела под потолком, и на лицо парня падали глубокие тени. Анника отвела взгляд и осмотрела камеру. Кроме койки, сидеть здесь было не на чем. В вентиляционное отверстие над дверью тянуло легким сквозняком. В камере было холодно, но холод этот был не таким, как в коридоре. Анника осталась стоять спиной к двери. Время, казалось, остановилось.

– Тебя зовут Юхан? – спросила она.

– Хокке, – ответил Хокке Зарко Мартинес и снова сел на койку в темный угол. – Но ты ведь не будешь писать, как меня зовут, да? Я не хочу, чтобы меня фотографировали для газеты. У меня в Швеции остались мама и сестра, знаешь об этом?

Анника внимательно пригляделась к этому человеку. Она знала, что ему почти двадцать шесть лет, но выглядел он значительно моложе. В его облике было что-то наивное, даже трогательное и, пожалуй, туповатое.

– Как ты хочешь, чтобы я назвала тебя в статье? – спросила она. – Ты должен выбрать себе имя.

Он насторожился.

– Любое имя?

Анника кивнула.

– Стальные яйца! – воскликнул он и визгливо расхохотался.

Анника внутренне вздохнула, ожидая, когда закончится этот истерический припадок.

– Может быть, подойдет Андреас?

Он перестал ржать и изобразил рвотный рефлекс.

– Нет, это имечко мне не катит.

Он принялся размышлять. Время шло.

– Я могу назвать тебя Бобби.

– Бобби не шведское имя, а английское. – Он с достоинством выпрямил спину. – Какого дьявола! Ты же сказала, что я сам должен выбрать.

– Шведское имя.

Он откинулся спиной к стене и сложил руки на груди.

– Фредрик, – сказал он наконец.

– Хорошо, пусть будет Фредрик, – согласилась Анника, недоумевая, почему Фредрик катит лучше Андреаса.

Хокке Зарко Мартинес опустил рукава рубашки и подобрал колени к подбородку.

– Ты знаешь, сколько я уже здесь просидел? Я рассказал, что должен был сопровождать груз в Стокгольм, чтобы суд начался поскорее, но они меня надули, сволочи. Я сказал, что хочу, чтобы меня перевели в Швецию, но теперь меня перевезут в провинциальную тюрьму в Альаурине-дель-Торре. Я знаю одного парня, он просидел там в ожидании суда три года. Ты должна помочь мне выбраться отсюда!

– Об этом ты должен поговорить со своим адвокатом, – посоветовала Анника. – Я не могу влиять на испанское правосудие. Я хочу взять у тебя интервью о том, как ты оказался здесь, для этого и пришла сюда.

– Мне нужны гарантии, – гнул свое парень.

– Какие гарантии?

– Что я буду отбывать срок в Швеции.

Анника покачала головой:

– Я не могу дать тебе таких гарантий. Единственное, что могу для тебя сделать, – это написать о тебе в газете, создать общественное мнение…

Он слушал Аннику, потом взмахнул руками.

– Да! – сказал он. – Это хорошо – создать общественное мнение, чтобы меня отсюда забрали. Здесь невозможо сидеть.

Анника облегченно вздохнула и села на край койки. Оставалось еще пятьдесят пять минут.

– Мы начнем с самого начала? – сказала она.

Она задала ему множество вопросов о его детстве, о том, как и в каких условиях он рос. Условия жизни его были не намного хуже, чем у многих. Третий этаж бетонной коробки в Шерхольмене, разведенные родители. В этом пригороде до сих пор жили старший брат, младшая сестра, мать и тетя. Он с удовольствием рассказал о школьных годах и о юношеской шайке, в которую входил. Они болтались по центру и по мелочи воровали в магазинах. Украденное продавали на блошином рынке в подвале шерхольменского торгового центра. Этот рынок работал по субботним вечерам. Брат, который был старше его на десять лет, занялся торговлей наркотиками уже в гимназии и сделал своего младшего братишку наркокурьером. Это была удачная карьера, но два месяца назад удача изменила Мартинесу.

– Я начал заниматься этим делом, еще когда не подлежал уголовной ответственности, – признался Хокке Мартинес. – Это было супер как клево. Меня не могли судить, даже если попадусь, но я всегда выходил сухим из воды.

– Как это получалось? Чем ты промышлял?

– Больше всего коксом. Это железная вещь, она всегда шла на ура.

Он произнес это с невероятно довольным видом.

– Но ведь во время поездок ты не ходил в школу?

Он недоуменно пожал плечами:

– Ну и что? Братец звонил в школу и говорил, что я заболел. Они и правда думали, что я очень хилый и болезненный.

Он довольно улыбнулся.

– Что говорила твоя мама? Что ты говорил ей?

Хокке Мартинес поморщился, в его взгляде появилось беспокойство.

– Я жил у папаши, а когда меня не было, он думал, что я у мамаши. Они друг с другом никогда не разговаривали.

Аннике стало не по себе. Она явственно представила своих собственных детей сидящими в камере без окон в какой-то чужой стране и так же объясняющими свое положение: я здесь потому, что мои родители не общались.

Она сменила тему, заметив, что голос ее стал хриплым.

– Как это происходило? Как ты встречался со своими шефами?

Он пожал плечами:

– Сначала этим занимался братец. Потом у меня появились контакты.

– Люди, которых ты знал, знакомые знакомых, или ты встречался с ними в бюро по трудоустройству?

Он широко улыбнулся, оценив шутку.

– Нет, никакого бюро по трудоустройству не было. Это были мои приятели. Все кого-то знали.

– Ты сам употребляешь наркотики?

– Нечасто. Почти нет, я больше люблю пиво.

Анника страшно жалела, что у нее нет с собой ручки и блокнота. От напряжения и стремления все запомнить болела голова.

– Ты всегда сопровождал грузы из Испании в Швецию?

– Не только. Я еще ездил в Голландию и Германию. Там рынок лучше.

– Ты помнишь свою первую поездку?

Он рассмеялся:

– Конечно, помню. С самого начала это было очень легко. Я поехал поездом, получил товар, положил его в спортивную сумку. В первый раз с лепешками было хуже. Трудно, когда чего-то не умеешь.

Анника недоуменно моргнула.

– Лепешками?

Парень наклонил голову и усмехнулся. В другой ситуации Анника сказала бы, что улыбка была просто очаровательной.

– Ты думаешь, что кокс выглядит как в фильмах? Такой белый порошок? Это вранье. Кокс твердый. Его везут в палочках, размером примерно в палец.

Он поднял левую руку, чтобы продемонстрировать размер своего товара.

У Анники занемела спина. Она откинулась назад и прижалась к бетонной стене.

– Мы тренируемся с виноградинами. Крупными виноградинами. Мы учимся проглатывать их целиком, не раскусывая и не раздавливая. Нас посадили в комнате отеля. Было нас восемь человек. Мы сидели там два дня и глотали. Потом начали глотать лепешки с палочками кокса.

Анника почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

– Как же вы глотали лепешки, полные кокаина? И сколько же надо было глотать?

– Я знаю одного парня, он может проглотить до килограмма зараз. Но это мировой рекорд. Я глотаю полкило – это нормально.

– Это не опасно?

– Мы больше не летаем в Арланду. Там нас научились хорошо раскалывать. Ездим через Скавста или Вестерос. У меня всегда все проходило нормально, трясут в основном западноафриканцев.

– Я имею в виду, не опасно ли это для здоровья?

– Если глотать целиком, то нет. Опасность возникает, когда лепешку раскусывают.

– Тогда человек умирает?

Парень в ответ только улыбнулся.

– Но ты всегда доезжал до конца, – сказала Анника. – Как это получалось?

Улыбка исчезла мгновенно, словно парню дали пощечину.

– Кому-то же должно везти, – отрезал он и поджал губы.

– Никто тебя не встретил, когда ты приехал в этот раз, – сказала Анника. – Все твои компаньоны исчезли. Ты был последним, кого задержали. Почему ты не бежал? Ведь у тебя был шанс.

– В этом не было надобности, – пожал плечами он. – Люди должны уметь держать язык за зубами.

– Ты и в самом деле уверен, что никто тебя не выдал? – спросила Анника. – Ты не думал, что тебя прослушивают?

Он коротко рассмеялся. Его смех был больше похож на звериный рык.

– Это понятно, что прослушивали. Но по телефону никогда не говорят важных вещей.

– Но как ты получаешь задания?

Он промолчал.

– Ну, ты свое дело сделал? – задала очередной вопрос Анника. – Что потом? Зачем тебе возвращаться в Швецию?

– Но я же говорил вполне нормальные вещи. Я сказал то, что они уже и без меня знали! Я ничего не сказал про «Апитс». Они хотели, чтобы я все им рассказал, но я же ничего не знаю.

– «Апитс», – задумчиво повторила за ним Анника. – Это транспортное предприятие, которое владеет складами товара, так?

– Я ничего не скажу об «Апитсе» или колумбийцах. – Парень съежился в своем углу.

– Даже если это признание будет означать билет до Швеции? – уточнила Анника.

Он обнял руками колени.

– У меня есть мамаша и сестра. Все знают, где они живут.

Он посмотрел на Аннику, и в его глазах было такое отчаяние, что у нее на затылке зашевелились волосы.

– Что? Что ты хочешь этим сказать?

Он покачал головой. Анника постаралась заглянуть ему в глаза.

– Что ты имел в виду, говоря, что все знают, где живут твоя мама и сестра? Ты боишься за их жизнь и поэтому не рассказываешь то, что знаешь?

– Я ничего не буду больше говорить, – твердо произнес парень.

В камере повисло тяжелое и плотное молчание. Стало слышно, как гудит и потрескивает вентиляция. Хокке Зарко Мартинес изо всех сил чесал руку. Карита перебирала пуговицы на блузке. Анника посмотрела на часы. Оставалось пять минут.

– Ты не интересовался какими-то другими вещами? – спросила она. – Например, газовыми ограблениями?

Парень поднял одну бровь.

– Что это такое – газовое ограбление?

– Ты ничего не слышал о таких делах?

– Этим занимаются румыны, – сказал он. – Я не имею дел с румынами.

– Ты ничего не слышал об ограблении и убийстве семьи Сёдерстрём? Это была газовая атака, в результате которой все они умерли. Это случилось сразу после Нового года, как раз перед тем, как тебя задержали.

Раздался стук в дверь. Надзиратель давал знать, что осталось несколько минут.

Парень забеспокоился и выпрямился на койке.

– Когда ты напишешь статью в газету? Когда я смогу отсюда выйти?

Анника встала и размяла затекшие ноги. Карита оправила юбку и тоже встала. Только Хокке Зарко Мартинес остался сидеть на месте.

– Вам пора, – коротко сказал надзиратель.

Анника подошла к молодому человеку и протянула ему руку.

– Надеюсь, у тебя все будет в порядке, – сказала совершенно искренне она.

Прежде чем она успела сообразить, что произошло, парень соскочил с койки, бросился к Аннике и неуклюже, как медведь, обнял ее.

– Помоги мне, – шепнул он ей на ухо. – Помоги мне выбраться отсюда.


Лотта сидела в машине, включив кондиционер.

– Малага – это аутентичный испанский город, – сказала она. – Здесь просто кипит настоящая народная жизнь, соблюдаются традиции работы и фиесты.

– Ты не сфотографировала тюрьму? – спросила Анника.

Фотограф удивленно посмотрела на нее:

– Она непригодна для фотографирования. Да и свет очень жесткий.

Анника на несколько мгновений прищурилась. Фотографии надо сделать, а интервью надо записать. Она полезла в сумку, вытащила мобильный телефон, отметила про себя, что у нее три пропущенных вызова, и вышла на ослепительный солнечный свет. Она выбрала функцию фотокамеры, обошла все здание и сделала несколько снимков с расстояния около десяти метров. Вернувшись к машине, она открыла правую дверцу и заглянула в салон.

– Там слева есть бар, – сказала она. – Я пойду туда. Мне надо сесть и записать тезисы интервью. Вы не хотите отправиться со мной и что-нибудь попить?

– Я как раз хотела это предложить, – оживилась Лотта. – Меня мучает сильная жажда. Ужасная жара.

Карита подошла к Аннике.

– Что он тебе шепнул?

Анника удивленно посмотрела на Кариту:

– Что ты имеешь в виду?

– Перед тем как нам уйти, он обнял тебя и что-то прошептал тебе на ухо. Что он сказал?

Анника напрягла память.

– Ничего особенного, – ответила она. – Он хочет, чтобы я помогла ему выбраться из Испании.

Карита улыбнулась и покачала головой.

– Бедный мальчик, – вздохнула она.


В баре было темно и дымно. Запрет на курение в барах и ресторанах, принятый в странах Евросоюза, по-видимому, не распространялся на Испанию – здесь дымили повсюду.

Они с большим трудом нашли свободный стол. Карита заказала кофе с молоком, Лотта – бокал красного вина, а Анника – большой стакан кока-колы.

– Надо перенимать обычаи стран, где бываешь, – сказала Лотта. – Мне очень нравится испанская традиция пить перед едой стакан красного вина. Это так приятно.

– Да, это здорово, – согласилась Анника и достала из сумки ручку и блокнот. – Машину могу повести я.

Лотта удивленно вскинула брови:

– Почему это? Мы в Испании. Здесь люди не такие фригидные, как в Швеции.

Анника окинула взглядом девушку-фотографа.

– Мы сидим в машине втроем – двое трезвых и один выпивший. Как по-твоему, кто должен сесть за руль?

Лотта раздраженно поморщилась.

– Это так невежливо, – надулась она. – Ты же прекрасно знаешь, что от одного бокала вина не пьянеют.

Анника прикусила язык.

Она, кажется, готова сильно разозлиться совершенно без повода. На самом деле просто дает выход своему отчаянию.

Анника заставила себя улыбнуться.

– Ты права, – сказала она.

Затем склонилась над блокнотом, чтобы набросать тезисы статьи, подкрепив ее ключевыми словами, рисунками и выводами. Она набросала вид камеры и нарисовала молодого человека, описала тяжелый запах и сырость помещения, глубокие резкие тени и принялась в хронологическом порядке излагать ход беседы.

– Люди здесь совершенно не такие, как в Пуэрто-Банусе, – сказала Лотта. – Я фотографировала женщин с козами, идущих на рынок, пока вы были в тюрьме. Жизнь проявляется в самом разном обличье.

– Да, – согласилась Карита, – таких женщин не встретишь в Пуэрто-Банусе. Они там просто не живут.

– Я не ожидала, что встречу что-то подлинное на Солнечном Берегу, – продолжала Лотта. – Мне думалось, что здесь живут только играющие в гольф пенсионеры и налоговые мошенники. Поэтому я была приятно удивлена, обнаружив что-то настоящее здесь, в Малаге. Можно устроить великолепную фотовыставку.

– Ты давно работаешь в «Квельспрессен»? – поинтересовалась Карита.

Лотта коротко и сухо рассмеялась.

– Нет, – сказала она, – журналистика вечерних газет – это не мое. Я – художник, но художникам тоже надо что-то есть.

Анника отпила глоток колы и пересела за соседний столик, чтобы болтушки ее не отвлекали. Она написала несколько слов о Хокке Зарко Мартинесе, о его раннем приобщении к преступному миру: юношеская шайка, мелкое воровство, которое очень ему нравилось. Она написала про барахолку в Шерхольмене, о брате, торговавшем гашишем, о том, что Хокке стал наркокурьером еще до того, как достиг возраста уголовной ответственности.

– Здесь все стало очень дорого, – говорила между тем Карита. – И взлетели не только цены на жилье, но и цены на продукты питания, поесть в ресторане стало тоже очень дорого. Раньше люди чаще ходили по выходным в рестораны и кафе.

Лотта тяжело вздохнула.

– Это так грустно, когда коммерция начинает вытеснять традиции. То же самое происходит и в Сёдермальме, где я живу. Ты знаешь Сёдер?

Анника старалась не слушать их разговор и сосредоточилась на воспоминании о рассказе Хокке.

Он возил кокс в спортивной сумке поездом, брат звонил в школу и говорил, что Хокке болен. Мать думала, что он в это время живет у папы.

– Это была большая удача, что я успела вовремя купить квартиру, – разоткровенничалась Карита. – Я получила наследство от родителей, и только благодаря ему мы смогли купить таунхаус в Новой Андалусии.

– Значит, твои родители умерли… Как это печально, – посочувствовала ей Лотта. – Давно это случилось?

– Восемь лет назад. Я унаследовала биотехнологитческое предприятие, которое они основали.

Анника подняла голову:

– Биотехнологическое предприятие? Как оно называлось?

Она вспомнила свою соседку в Юрсхольме, Эббу Романову, которая основала и продала биотехнологическое предприятие за сто восемьдесят пять миллионов.

Карита удивленно воззрилась на Аннику.

– «Селл-Импакт», – сказала она. – А что?

– Ты никогда не слышала о предприятии, которое называлось «АДВА-Био»? – спросила Анника. – Это было предприятие моей соседки.

Карита рассмеялась:

– Я совершенно не разбираюсь в этой отрасли и поэтому сразу продала предприятие.

– Да, надо заниматься тем, в чем разбираешься, – согласилась Лотта. – В будущем я, например, хочу заняться выставками. Я хорошо это знаю, это моя ниша.

Карита принялась собирать разбросанные по столу вещи.

– У тебя было много выставок? – спросила она, засовывая темные очки, пудру и губную помаду в сумочку.

– Четыре, – ответила Лотта. – Темой всех выставок были люди в их повседневной жизни. Я продала много фотографий из серии «Женщины Тегерана».

– Может быть, поедем? – предложила Карита.

Она встала, не ожидая ответа.

Анника посмотрела на свои записи.

– Еще две минуты, – сказала она.

– Мы можем подождать в машине, – предложила Карита.

Анника снова переключилась на интервью, вспоминая детали доставки наркотиков, упражнения с виноградинами, которые надо было научиться проглатывать целиком, твердые палочки кокаина, проблемы с контролем в Арланде.

Ручка ее повисла в воздухе, когда она вспомнила отчаяние в глазах молодого человека.

«Я ничего не сказал им об «Апитсе». Я ничего не расскажу о колумбийцах. У меня мамаша и сестра. Все знают, где они живут».

Она собрала свои вещи, допила колу и вышла на солнце.


Анника пропустила звонки из редакции, с мобильного телефона Томаса и с правительственного коммутатора.

Она решила ответить на звонки уже из гостиничного номера.

Комната была чисто убрана, кровать застлана. Не осталось никаких следов пребывания Никласа Линде.

Она определилась с последовательностью звонков.

– Как там твои дела? – поинтересовался Патрик.

Анника уселась на кровать и покачалась на пружинном матрасе.

– Мы встречались с наркокурьером, который сидит в тюрьме. Он не склонен к шуткам.

– Что у нас с фотографиями?

Анника два раза вздохнула, прежде чем ответить. Не было никакого смысла жаловаться на фотографа, тогда надо было говорить, что они не могут работать вместе.

– Нам не разрешили пронести фотоаппарат в камеру, – сказала она, – поэтому пришлось ограничиться съемками тюрьмы снаружи. Выглядит она чертовски впечатляюще.

– Это сработает, – обрадовался Патрик. – «Здесь сидит швед». Что вы собираетесь делать сегодня?

– Я встречаюсь с одним шведским полицейским, который занимается конфискациями наркотиков, предназначенных для шведского рынка.

– Гм, – с сомнением хмыкнул Патрик. – Это, мне кажется, уже наскучило. Вкратце, что из этого можно сделать?

– Он лицо неофициальное, поэтому надо что-то придумать.

– Побольше драматизма, как ты это умеешь. Что еще?

– Я побывала на пресс-конференции по международному сотрудничеству в борьбе с транснациональными экономическими преступлениями, взяла интересное интервью у двух скандинавских полицейских с Преступного Берега. Они рассказали о наркотиках и отмывании денег. У меня есть надежный источник в полиции, который поможет мне с выбором людей для следующих интервью.

Она не стала говорить, что во всех трех ролях выступает одно и то же лицо.

– Что со светской девушкой?

– Надеюсь, ее удастся найти.

– Хорошо, если это будет не анонимное интервью.

Это Анника понимала и сама. В таких интервью самое главное – фотографии крупным планом.

У Патрика зазвонил другой телефон, и шеф отключился. Анника посидела с телефоном в руке и поиграла с клавиатурой, думая, какой номер набрать следующим.

Зачем ей звонил Томас? Они не договаривались о встрече.

Она нажала «позвонить», и в трубке раздались длинные гудки. Ответа не было. Она разочарованно положила телефон на колени. В комнате стояла мертвая тишина. Анника слышала, как ее собственный пульс эхом отдается в ушах.

Им надо научиться общаться друг с другом. Их ущербное общение привело к разрушению брака, теперь она хорошо это понимала. Дело было не в его неверности и не в ее привычке разбрасывать вещи, не в том, что он много работал, а она требовала его присутствия дома. Нет, просто она ничего не говорила, а он не слушал.

Голова стала тяжелой, как свинец, когда Анника вспомнила их ссоры из-за вещей, по сути, никчемных и неважных, когда они ругались из-за терроризма, целостности мира и нового законодательства. Дело было совсем не в этом, это была отдушина, куда они сливали свое недовольство, раскручивали спираль негатива и вместо правды погружались во все больший мрак.

Она отложила телефон и пошла в туалет. Не успела она усесться, как зазвонил телефон. Анника натянула трусы и вернулась в комнату.

– Анника Бенгтзон? Приветствую, это Джимми Халениус. Ты занята?

Она вздрогнула. Они не разговаривали с того памятного вечера в ресторане «Железо», когда их весьма неудачно сфотографировали.

– Я сижу на толчке, – сказала она и поправила завернувшуюся резинку трусов.

На линии наступила тишина.

– Алло! – сказала Анника.

– Ты действительно сильно занята или мы можем минутку поговорить?

– Я в твоем распоряжении.

Он откашлялся.

– Как продвигается работа над серией?

Он, оказывается, неплохо информирован.

– Не волнуйся, – радостным тоном ответила она. – Это будет просто рекламная брошюра для министерства юстиции.

– Отлично! Слушай, у меня есть новая информация о нашей общей подруге Кошечке.

Анника удивленно вскинула брови и поправила юбку, словно сквозь окно на четвертом этаже отеля «Пир» ее мог видеть кто-то, кроме верхушек пальм и шоссе.

– Помню такую. Что она поделывает?

– Ее привлекли к суду по обвинению в трех убийствах, одном двойном убийстве. Процесс проходил в окружном суде Бостона. Суд прошел на удивление быстро. Она получила восемнадцать лет.

Анника непроизвольно моргнула.

– Восемнадцать? Всего?

– У нее был один из лучших американских адвокатов. В трех убийствах ее признали невиновной на основании каких-то технических нестыковок, но двойное убийство на ней осталось, потому что в этом деле она защищалась сама.

Анника села на кровать.

– И что это значит?

– Это значит, что мы можем потребовать ее выдачи для суда по обвинению в поджоге твоего дома.

Анника тупо уставилась в каменный пол.

– Потребовать выдачи? То есть будет суд? Значит, я буду реабилитирована и смогу получить страховку?

– Американцы едва ли прислушаются к нашему ходатайству о выдаче. Поэтому суда, скорее всего, не будет, но возбуждение дела против другого человека будет автоматически означать, что с тебя будут сняты все подозрения. Страховая компания уже предупреждена. Так что ты получишь всю сумму.

Страховая компания. Сняты все подозрения. Вся сумма.

Анника прислушалась к себе, но не обнаружила никакой радости. Она слышала лишь тихое жужжание вентиляции, неумолчный гул шоссе и вопросы, которые сталкивались в ее мозгу. Заберут ли у нее квартиру? Сможет ли она ее выкупить? Когда она получит деньги? Томас должен получить половину. Или им придется строить дом заново? Нет, она не хочет строить его заново! Смогут ли они продать участок?

– Анника! – окликнул ее в трубку Джимми Халениус.

– Да, да, я здесь, – отозвалась она.

– У тебя были неприятности после той фотографии в газете?

Анника вздохнула и заглушила звеневшие в голове вопросы.

– Я их пережила, а ты?

Он помедлил с ответом.

– Знаешь, с трудом, – признался он. – У меня настала очень тяжелая жизнь в этом чертовом доме.

Вероятно, он имел в виду Розенбад, так как звонил именно из этого дома: здания, где располагались комиссии государственного совета, министерство юстиции и некоторые отделы министерства иностранных дел.

– Дерьмово, – сказала она, не чувствуя никакого стыда.

– Какой же урок мы из этого извлечем?

Анника встала и пошла в туалет.

– Что нам не стоит целоваться, по крайней мере, во время твоего дежурства?

– Именно так!

– Знаешь, – сказала она, – я хочу пописать.

– Ладно, – сказал он, – я подожду.

Анника от удивления застыла на месте с занесенной ногой.

– Ты будешь слушать, как я это делаю?

– Тебе нет нужды брать с собой телефон и держать его под струей.

Она покачала головой, положила телефон на пол, сходила в туалет, вымыла руки и, вернувшись, подняла с пола трубку.

– Ты еще здесь?

– Так на чем мы остановились?

– На уроках на будущее.

– Да, именно так. Поэтому я интересуюсь, не захочешь ли ты встретиться со мной в том же месте в следующий раз.

Анника осторожно уселась на кровать.

– Почему ты думаешь, что будет следующий раз?

– Я не думаю, я спрашиваю. Ну, например, в следующую пятницу?

– В следующую пятницу у меня дети, – сказала она.

– Ну, может быть, утром или в субботу?

Она посмотрела на потолок и втянула носом запах комнаты: пыль, запах какого-то дезинфицирующего средства и еще что-то, наверное, остатки запаха Никласа Линде.

Хочет ли она? Хочет ли она его видеть?

Анника закрыла глаза, к вопросам в мозгу присоединились мужчины.

– Я не знаю, – честно призналась она. – Я не знаю, хочу я или нет.

– Можно я позвоню тебе в праздники?

Она открыла глаза.

– Конечно.

Она закончила разговор, уселась на краю кровати, подтянула колени к подбородку и обняла их. Думала она о мертвых детях, о беспощадных женщинах и могущественных мужчинах. Надо заставить себя отвлечься от этих жгучих и опасных мыслей.


Лотта ждала ее в вестибюле. Было уже несколько минут пятого. Лотта отлично подготовилась. Все ее фотопринадлежности были уложены в рюкзак. В руках она держала громоздкий штатив и вспышку – такую огромную, что для нее требовалась особая сумка.

– Хорошо, что ты взяла с собой все свое оборудование, – похвалила ее Анника, – потому что дело нам предстоит трудное. Полицейского, с которым мы будем говорить, нельзя засвечивать, но снимки должны быть драматичными. Вопрос заключается в том, что все придется организовывать на месте, а там может быть и теснота, и плохой свет, и контражур, и…

Лотта удивленно посмотрела на Аннику.

– Знаешь, я все-таки профессиональный фотограф, так что думаю, мы со всем справимся.

Анника поставила свою сумку на пол. Она немного поспала, но проснулась с головной болью. То, чего она не хотела, неумолимо приближалось. Близость предстоящей встречи с Никласом Линде в компании коллеги из газеты заставляла Аннику нервничать.

– Серия статей должна быть во что бы то ни стало опубликована в «Квельспрессен», – коротко проинформировала коллегу Анника. – Существуют рамки, которых мы должны придерживаться, и они существуют для того, чтобы мы могли действовать.

– Для тебя это, может быть, и так, – парировала Лотта, – но я здесь для того, чтобы делать хорошую работу.

Анника подняла с пола сумку.

– Я жду тебя на улице, – сказала она.

Никлас Линде опоздал на пятнадцать минут; видимо, опоздания были у него в крови. Анника поспешила сесть на переднее сиденье, пока Лотта укладывала свои вещи в багажник.

– Привет, – сказал он и положил руку ей на колено. – Как ты себя чувствуешь?

У нее перехватило дыхание. Она испугалась, что Лотта заметит этот жест, и отстранилась.

Глаза Никласа улыбались.

– Отлично, – ответила Анника.

Лотта закрыла крышку багажника, Никлас Линде убрал руку с колена Анники. Фотограф плюхнулась на заднее сиденье и пододвинулась на середину, на то место, за которое всегда дрались Эллен и Калле, потому что там не надо было пристегиваться. Она наклонилась вперед и, улыбаясь, протянула руку Никласу Линде.

– Лотта Свенссон-Бартоломеус, – представилась она.

Он пожал ей руку, задержал ее в своей и посмотрел ей в лицо в зеркало заднего вида.

– Никлас Линде, – сказал он. – Я понимаю, что эта колымага совсем не похожа на полицейский автомобиль, но гарантирую, что он все же является таковым. Поэтому я настоятельно прошу тебя пристегнуться.

Лотта хихикнула, Анника повернула голову и краем глаза посмотрела, как Лотта пристегивается посередине заднего сиденья. Потом она взглянула в ветровое стекло и скосила взгляд на полицейского, сидевшего рядом с ней.

Она ничего не заметила, подумала Анника, и не заметит, если мы не дадим ей повода.

Она скрестила руки на груди.

Никлас переоделся. Теперь на нем вместо спортивного пиджака была рубашка с короткими рукавами из какого-то грубого материала. Волосы его локонами спадали на плечи. Она сама сегодня утром их вымыла. Ей даже показалось, что в машине запахло дешевым гостиничным шампунем.

– Как поживает Хокке? – спросил Никлас Линде.

– Не слишком хорошо, – ответила Анника. – У него ностальгия.

– Это именно тот эффект, который производит тюрьма в Малаге на сидящую в ней публику, – сказал полицейский и влился в уличный поток.

Она привычным жестом ухватилась за бардачок. Лучшая маскировка – это естественное поведение.

– Я тут подумала вот о чем, – сказала Анника. – Имя Зарко Мартинес не вполне обычное, верно?

– Ну конечно, это не Андерссон и даже, извиняюсь, не Бартоломеус. Я знаю здесь, в Марбелье, нескольких Зарко Мартинесов. Между прочим, один из них очень хороший адвокат по недвижимости.

– Я где-то уже слышала это имя раньше, – задумалась Анника. – До того как встретилась с нашим маленьким наркокурьером.

– У Хокке есть брат, – сказал Никлас Линде. – Он, наверное, где-то сидит, потому что мы его давно не встречали. Его зовут Никке Зарко Мартинес. Они работали вместе.

Ага, это тот самый старший брат, который стал подторговывать наркотиками еще в гимназии. Но где могла она слышать это имя?

Анника тряхнула головой.

– Нет, – сказала она наконец. – Это не то имя, не Никке Зарко Мартинес. Я слышала какое-то другое.

Она посмотрела в окно. Они пронеслись мимо арены для боя быков.

– Ого! – сказала она. – Я снова начинаю ориентироваться. Здесь я уже бывала раньше.

– Ты хотела сфотографировать склад в Ла-Кампане.

Анника обернулась к Лотте:

– Как ты думаешь, можно ли найти что-нибудь интересное для съемки в старом складе наркотиков?

– Там особенно не на что смотреть, – сказал Линде. – Контейнеры увезли как вещественное доказательство.

Фотограф задумалась.

– В том районе есть что-нибудь подлинное?

Никлас Линде посмотрел на нее в зеркало.

– Можно сказать, что есть.

Лотта с энтузиазмом закивала:

– Тогда мы поедем туда.

Анника взглянула на Линде.

– Наш шеф новостного отдела хочет иметь фотографию героического шведского полицейского с Преступного Берега. Я могу написать о тебе или у тебя на примете есть кто-то другой?

Никлас уверенно и быстро вел машину по узким улицам.

– Официально за связь со Скандинавией отвечает Кнут Гарен.

– Да, – сказала Анника, – я знаю. Но все же операции здесь осуществляет шведская полиция, не говоря уже о том, что она находится здесь постоянно.

Она подумала о Давиде Линдхольме и о жутком описании Эстепоны, услышанном от Юлии, о ее рассказе. Как она там жила, пока Давид инкогнито проникал в какую-то банду наркоторговцев.

Никлас Линде затормозил и посигналил цементовозу, который стоял на перекрестке.

– Да, и в настоящий момент здесь нахожусь я.

– И чем ты здесь занимаешься?

Никлас выехал на тротуар и объехал цементовоз с внутренней стороны дороги.

– Я – координатор, или, можно сказать, наблюдатель. Я – связующее звено между полицией Мальмё и испанской полицией в делах, которые интересуют обе наши страны.

Значит, он служит в Мальмё.

– Насколько ты занят?

– Я провожу расследования и принимаю решения: должны ли мы вмешаться? Имеет ли смысл подождать? Следует ли нам конфисковать груз, или надо дождаться заказчиков?

– Как это вы сделали с тем, другим грузом на Новый год? – напомнила Анника. – С грузом апельсинов, когда схватили отправителей?

Полицейский угрюмо поморщился.

– Машину оставили в Карлсруэ. Стенки контейнера были взломаны. Отправитель сбросил груз в Рейн.

– Вот это да, – удивилась Анника.

– Это была чертовская неудача, – посетовал Линде. – Но самое неприятное, что именно я настоял на том, чтобы отложить задержание.

Несколько минут они молчали. Улицы стали забирать вверх, ворота становились все роскошнее, а стены – выше.

– Подумать только, какая безвкусица, – подала голос Лотта с заднего сиденья. – Кто захочет здесь жить?

Люди, которые смогли заплатить за это десять миллионов евро, подумала Анника.

– Часто ли здесь нелегально работают шведские полицейские? – спосила она.

– Этого я не могу сказать.

– Но если это происходит, то как они работают?

– Мы сейчас говорим об активном агенте. Он внедряется в организацию и даже может стать ее руководителем. Согласно шведским законам, мы не имеем права провоцировать преступления, что является обычно практикой в некоторых других странах. Это делает ситуацию затруднительной с юридической точки зрения.

– Но у нас есть такие агенты?

– Такие агенты есть во всех странах.

– Ты знал Давида Линдхольма?

Он быстро метнул на Аннику удивленный взгляд:

– Парня с телевидения? Нет. Почему ты спросила?

– Он был здесь несколько лет назад и долго работал на нелегальном положении.

– Давид Линдхольм? Здесь? Когда это было?

Анника задумалась. Юлия была тогда беременна Александром, а мальчику теперь четыре с половиной года.

– Это было около пяти лет назад, – сказала она. – Он с семьей жил в Эстепоне несколько месяцев.

Никлас Линде с сомнением покачал головой:

– Нет, этого просто не могло быть.

– Но это было, я совершенно точно знаю. Мне рассказала об этом его жена. Давид отсутствовал дома неделями и не говорил ни слова, чем он занимался.

Никлас Линде наморщил лоб.

– Я наезжал сюда в тот год регулярно, но могу гарантировать, что у нас не было агента из Стокгольма, направленного в Эстепону. Понятно, что он, конечно, мог быть здесь, но не выполнял никакого задания шведской полиции.

Теперь Анника сморщила лоб и задумчиво уставилась в окно. Может быть, она неправильно поняла Юлию?

– Но, возможно, он был так сильно засекречен, что никто не знал о нем? – предположила она. – Ни скандинавские координаторы, ни испанская полиция…

– Такого просто не могло быть. Мы всегда информируем друг друга о наших действиях.

Он свернул налево, и дорога пошла под гору.

– Ну, допустим, мы едем из Мальмё в Голландию по какому-то поручению. Мы должны оповестить об этом датскую и немецкую полицию, просто для того, чтобы пересечь их территорию. Но быть нелегалом, о котором вообще никто не знает, – это абсолютно исключено. Это место ты тоже узнаешь?

Анника удивленно огляделась. Они остановились в промышленной зоне с низенькими домами и узкими улицами.

– Да! – сказала она. – Здесь я тоже уже была!

Никлас Линде вздохнул.

– Ты, наверное, тяжелее всех в Европе страдаешь топографической тупостью. Ты и правда была здесь раньше, и была со мной. Ты снимала вон ту дверь.

Он наклонился, положил локти Аннике на колени и принялся рыться в бардачке. Это прикосновение заставило Аннику оцепенеть. Он не думает, что Лотта все это заметит? Он наконец достал из бардачка связку ключей и выпрямился на сиденье. Анника чувствовала жар от прикосновения его руки даже через толстую ткань юбки.

– Какое очаровательное место, – сказала Лотта и открыла заднюю дверцу.

– Подожди, – отозвался Линде. – Мы не можем здесь стоять.

Он включил передачу и тронул машину.

– Разве мы туда не зайдем? – спросила Лотта и проводила взглядом забранные железными жалюзи окна, мимо которых они проехали.

– Надо уступить место той машине. Мы лучше остановимся за углом.

Никлас Линде остановил машину у перехода в квартале от въезда, выключил зажигание и обернулся к Лотте:

– Я должен предупредить, что тебе лучше взять небольшую камеру. Будет лучше, если мы сохраним небольшое инкогнито.

– О, конечно, – согласилась Лотта.

– Ну, тогда пошли, – сказал он, вытащил ключ из гнезда зажигания и вышел из машины.

Лотта вынула из багажника скромную камеру и небольшую вспышку и направилась к складу. Анника и Никлас пошли рядом, не прикасаясь друг к другу, по длинному подъему к складу. Механические, столярные мастерские и оптовые торговые лавки открылись после сиесты. В воздухе висел пронзительный визг механической пилы, от раскаленной металлической плиты в разные стороны разлетались мелкие опилки, два человека что-то кричали друг другу с одного конца улицы на другой. Трудно было понять выражение их голосов – радовались они или злились.

– Что вы сделали с тем грузом? – спросила Анника. – Как далеко продвинулись в расследовании?

– Мы увидим, когда войдем внутрь.

Он остановился перед входом в склад. Анника принялась внимательно рассматривать фасад. Над входом криво висела выцветшая вывеска «Апитс-Карга». Металлические жалюзи были когда-то синего цвета, но краска стерлась от непогоды и времени. Строение было высоким в сравнении с низкими окружающими домами – не меньше шести метров, как показалось Аннике.

Никлас Линде огляделся, отпер маленький висячий замок и поднял металлические жалюзи. За ними обнаружился вход, прикрытый раздвижной дверью. Он отпер и ее и отодвинул створку в сторону.

– Милости прошу, – сказал он и знаком предложил женщинам скорее войти внутрь.

Анника ступила в темноту, за ней Лотта. Никлас закрыл за ними дверь. Стало черно, как в подземной пещере.

– Не боитесь темноты? – спросил он.

– Боюсь, – честно ответила Лотта.

Анника промолчала, вдыхая затхлый запах опилок и гнилых фруктов.

Секунду спустя щелкнул выключатель на стене, и в помещении вспыхнул свет. Анника инстинктивно прикрыла глаза рукой, несколько раз моргнула и увидела, что склад освещен мощной галогеновой лампой, – такие используют на спортивных мероприятиях и при ночных строительных работах.

Изнутри склад был больше, чем казался снаружи. Стены были покрыты белой штукатуркой, за исключением задней стены, сложенной из больших неоштукатуренных бетонных блоков. В воздухе плавали пыль и паутина. У короткой стены стояла ржавая циркулярная пила. В левом углу валялись какие-то инструменты, точнее говоря, их остатки. Посередине высилась метровая гора опилок.

Никлас Линде отпустил выключатель и подошел к Аннике.

– Не ссылайся на меня как на источник, – сказал он. – Но и не увлекайся анонимностью. Напиши «полицейское расследование указывает» или что-нибудь в этом роде.

Анника взяла в руки блокнот.

– Хорошо, – сказала она и написала: «Надежные источники в испанской полиции».

Лотта подняла камеру и начала съемку с инструментов в дальнем левом углу.

Полицейский сделал несколько шагов по бетонному полу, гулко отозвавшихся в пустом помещении. Волосы его вились по плечам, джинсы туго обтягивали бедра.

– «Апитс» – это транспортный концерн, – сказал он. – Компания осуществляет перевозку фруктов, овощей и зелени из Южной Америки в Европу. Никакой механизации, кроме мощных подъемных механизмов. Концерн состоит из компаний «Апитс-Карга» – транспортного отдела; мы полагаем, что «Карга» владеет контейнерами и несет расходы по их перевозке через океан. «Апитс-депозито» – это складской отдел, который арендует для предприятия помещения – такие, как это. «Апитс-транспорт» распоряжается дальними автомобильными перевозками товаров на север.

– Что означает «Апитс»? – спросила Анника.

– Ответа я не знаю, – ответил Линде. – Такого слова нет ни в одном языке – ни в английском, ни в испанском, ни в каком-либо другом. «Апиос» по-испански «сельдерей» во множественном числе. Мы думаем, что вообще это название не имеет какого-то смысла, хотя сельдерей – это зелень. Доменное имя apits.com зарегистрировано, но не имеет пользователей. Нет также ни такого имени, ни такой фамилии. Поэтому мы исходим из того, что это сокращение.

– Например: «Аппетитные плоды из тропической сельвы».

– Или: «Аэровокзальная пассажирская интеллигентная транспортная система». Есть, говорят, у японцев такая система оптимизации регистрации пассажиров в аэропортах. Ну, или: «Аналоговая полосная интегральная телефонная схема».

– Это не особенно вероятно, как ты думаешь? – спросила Анника.

– Не особенно, – согласился Линде.

– Может быть, это что-то совсем другое?

– Анна, Петер, Инга, Туре, Сигурд. Твои догадки ничем не лучше моих.

– Все это совершенная фантастика, – сказала Лотта. – Яркий свет, потрясающая фактура. Просто физически чувствуешь, как тяжко трудились тут рабочие на этих машинах.

«Да, здесь вообще все прекрасно, – подумала Анника. – Все представляется абсолютно нормальным. Если бы только мы не трахались полночи».

Никлас Линде прошел мимо нее к серому четырехугольнику в дальней стене.

– Здесь, в задней стене, был еще один вход, – Никлас указал на четырехугольник, – но его замуровали. Они хотели контролировать вход.

– Кто такие эти «они»? Кто владел «Апитсом» или стоял за ним?

Никлас Линде тяжело вздохнул.

– Гибралтар, – сказал он.

– Что вы об этом, собственно, знаете?

Никлас Линде в ответ лишь всплеснул руками. Анника непроизвольно отметила их мощь и силу. Она заглянула в блокнот.

– Мы знали, что «Апитс-депозито» арендовал этот склад в течение двух лет. Это мы установили после того, как провели обыск у собственника, в одной фирме в Сан-Педро.

– Но здесь имели дело не только с апельсинами и дынями.

– В известной мере. Предприятие занималось и легальными перевозками, но это была лишь дымовая завеса, прикрывавшая истинную деятельность.

– Например, поставки кокаина из Южной Америки.

– Например, поставки кокаина из Колумбии, – добавил Никлас Линде.

Анника прошлась вдоль стен, подняв голову, посмотрела на облупившийся потолок, чувствуя, как Линде следит за ней взглядом.

– Подозреваете ли вы собственника именно этого склада?

– Это выяснится в ходе расследования.

Он остановился посередине помещения.

– Контейнер стоял здесь, – сказал он. – Груз был зарегистрирован таможней в Альхесирасе 29 декабря прошлого года. В качестве собственника груза заявлена компания «Апитс Карга». Твой приятель Хокке должен был отвезти груз в Европу на небольшом грузовике, который был арендован на условиях годичного лизинга у «Апитс-транспорт». Больше мы пока ничего не знаем.

Анника подошла к Линде. Он не сдвинулся с места.

– Но как вы смогли его задержать?

Он выпрямил спину. Как же приятно от него пахло!

– Благодаря прослушиванию, – ответил он. – Ребята много болтали между собой. Хокке, похоже, был пауком в этой паутине. Мы постепенно прояснили его статус. Он был связующим звеном между дистрибьюторами и остальными задержанными.

– Мне он сказал, что они никогда не говорили по мобильному телефону о важных делах.

– Это правда, – подтвердил Линде и усмехнулся. – Но это касалось только разговоров по-испански. Один из этих ребят жил когда-то в Ринкебю, и Хокке был уверен, что мы ничего не понимали, когда они переговаривались друг с другом по-шведски.

– Можно ли каким-либо способом подавить прослушивание? – спросила Лотта.

– Подавить? – переспросил Линде и обернулся к Лотте. Она лежала на полу, прижав к носу камеру, и фотографировала сломанные ножницы по металлу.

– С помощью какого-нибудь диммера или чего-нибудь в таком роде?

– Нет.

Он снова повернулся к Аннике и украдкой коснулся пальцем ее сережки.

Анника широко раскрыла глаза и гримасой велела ему убрать руку.

Ее репутация не улучшится от слухов о том, что она занимается сексом со своими источниками, как после публикации фотографий с Халениусом.

– Значит, дистрибьютором выступал «Апитс» с его дочерними предприятиями, – сказала она и посмотрела через плечо Никласа на Лотту, чтобы убедиться, что та ничего не заметила. Но фотограф была увлечена своей работой.

– Совершенно верно.

– Значит, все задержанные были… мелкими сошками?

– И это правда.

– Поставщики?..

– Колумбийцы.

Анника снова посмотрела на Лотту и вспомнила слова Кариты Халлинг Гонсалес о ее убитом свекре: колумбийцы вырезают целые семьи. Они не оставляют в живых наследников.

– Действует ли здесь, на Солнечном Берегу, колумбийская мафия?

– Естественно, здесь есть ее представители, которые следят за работой поставщиков.

– Можно мне переставить пилу? – спросила Лотта из угла.

– Конечно нет, – ответил Линде.

Аннике страшно захотелось к нему прикоснуться, провести рукой по животу вниз.

– Насколько много было здесь конфисковано? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду под словом «много»?

Анника снова заглянула в блокнот.

– Ну настолько много, что все обрадовались и принялись откупоривать шампанское.

– Семьсот килограммов – это много, но, по данным испанской полиции, за сутки проходит около тонны кокаина, так что в анналы истории это достижение попадет едва ли.

Лотта встала и принялась стряхивать опилки со своего летнего платья.

Анника сделала шаг назад.

– «Апитс» – это еще не самая большая контора, – сказал Никлас Линде, – но зато они работают здесь, на Солнечном Берегу, очень давно. Мы нашли договора об аренде автомобилей и складских помещений, относящиеся к середине шестидесятых. То есть речь идет о небольшой, но хорошо организованной шайке наркодистрибьюторов. Конечно, будет хорошо, если удастся разгромить этот укоренившийся здесь синдикат, особенно с нашей, шведской, точки зрения.

– Почему?

– Потому что он поставляет весь свой товар заказчикам в Голландии, Германии и Швеции.

– Значит, они так крепко попались в первый раз?

– Известно, что у них и раньше конфисковывали партии наркотиков, но такого крупного изъятия до сих пор еще не было.

– Что означает такая конфискация для них? Им придется искать нового арендодателя для склада?

– Мы не знаем их внутреннюю структуру, поэтому мне трудо ответить на этот вопрос.

– Будут ли проблемы с колумбийцами?

– Они должны будут возместить конфискованное, и, наверное, многие курьеры уже в пути. Десяток пропавших грузов – это потери, которые они наверняка учитывают заранее. Для них это капля в море. Но для такой конторы, как «Апитс», вопрос стоит ребром: либо выиграть, либо исчезнуть.

Он сделал шаг вперед, подошел к Аннике вплотную и приник губами к ее уху.

– Сегодня вечером я не смогу к тебе прийти, – прошептал он.

Она застыла на месте, ручка дрогнула в ее руке, оставив длинную полосу на странице блокнота.

– Почему? – спросила она.

– У меня сегодня другие обязательства.

Беззаботной походкой он, не прикоснувшись к ней, пошел к выходу.

Анника, оцепенев, осталась стоять на месте.

У него есть еще кто-то, подумала она. Женщина из открытого кафе, где он сидел и пил кофе, когда она ему позвонила. Hasta luego[9] и звук поцелуя в трубке. Или это Кармен из ресторана в горном селении. Или кто-то из истерически визжавших девиц в «Синатре», откуда он звонил ей в первый вечер ее прошлого приезда…

– Ты хочешь знать еще что-то? – спросил он.

«Я хочу знать, кто она», – подумала Анника и заглянула в блокнот.

– Хочу спросить о Хокке Мартинесе, – сказала она. – Как он получал информацию от дистрибьютора?

Полицейский приоткрыл дверь, выглянул наружу и снова ее закрыл.

– Это наш самый большой камень преткновения, – признался он. – Мы не знаем, как связывался Мартинес со своими работодателями, и не знаем, как контактировала компания «Апитс» с колумбийцами.

– Если они не договаривались по телефону, то как они вообще это делали? Писали письма? Отправляли электронные сообщения? Встречались в барах или помещали в газетах закодированные сообщения?

– Мартинес находился под нашим наблюдением. Он не встречался ни с кем, кого мы могли бы связать с цепочкой дистрибьюторов. Мы не нашли никаких писем, мы ничего не нашли на жестком диске его компьютера. Но он мог ходить в интернет-кафе или звонить какой-нибудь соблазнительной домашней хозяйке в Финляндии и обмениваться сообщениями в каком-нибудь неизвестном нам сообществе.

– Он имел обыкновение ходить в интернет-кафе?

– Это и правда очень забавное место, – сказала Лотта, с улыбкой подходя к полицейскому.

– Никогда, – ответил Линде Аннике. – Но я нашел для вас подходящую девушку. Она говорит, что согласна рассказать о себе в газете, чтобы предостеречь других.

– Очень хорошо, – сказала Анника и заставила себя улыбнуться. – Тысяча благодарностей.

– Идемте, чтобы я успел завезти вас в отель.


Лотта подошла к машине первой и уселась на переднее сиденье рядом с Никласом Линде, которому принялась восторженно рассказывать о том, как отлично она прочувствовала эту убогую среду внутри склада, о жестких тенях и разбитых инструментах.

Анника сидела на заднем сиденье и пыталась справиться со своими чувствами.

Другие обязательства.

Понятно.

Но что она, собственно говоря, ожидала?

Что он переедет к ней в ее квартиру на Агнегатан?

Она посмотрела в окно. Мимо проносились ворота, заборы и крыши домов.

«Нет, – подумала она. – Он не должен переезжать ко мне, но он должен был провести со мной те ночи, что я пробуду здесь».

Потом ее посетила самая опасная мысль: «Я не понравилась ему в постели».

Она закрыла глаза, попыталась вразумить и утешить себя.

«Мне было хорошо, и это самое важное. Он может думать что ему угодно. Я ни в чем не раскаиваюсь».

– Что скажешь ты, Анника?

Она перехватила его взгляд в зеркале.

– Что? – спросила она.

– Согласна ли ты с тем, что искусство более действенно, чем журналистика?

Она снова посмотрела в окно.

– На этот вопрос невозможно ответить, – сказала она. – Что значит «искусство действеннее…»? Это то же самое, что спросить: «Какова отличительная черта рыб?» – и ответить: «Они не умеют кататься на велосипеде».

Никлас Линде от души расхохотался.

– Я имела в виду, что искусство создает переживание, а газетные статьи лишь описывают эти переживания у других, – сказала Лотта.

– Это пустой разговор, – сказала Анника. – Ты хочешь сказать, что люди никогда не испытывают переживаний, когда читают газеты или смотрят по телевизору новости? Например, когда читателю сообщают о том, что ребенка убили газом? Или о том, что бесследно исчезла девочка-подросток? Или о том, что где-то свергли диктатора и народ получил демократию?

– Я имела в виду совсем другое, – обиженно возразила Лотта.

– И что ты имела в виду? Что нас больше трогает изображение ржавой циркулярной пилы, чем сообщение о ребенке, задохнувшемся от фетанила на полу у двери маминой спальни?

В машине наступила оглушительная тишина. Анника слышала только свое частое дыхание.

«Господи, – подумала она, – я снова делаю что-то не то. Я встреваю в какие-то идиотские споры вместо того, чтобы говорить о своих проблемах. Должно быть, у меня что-то не в порядке с головой».

– Прости, – сказала она. – У меня сегодня страшно болит голова.

– Здесь в Испании есть неплохие таблетки, – сказал Линде. – Хочешь, остановимся у аптеки?

– У меня в номере есть лекарство, – буркнула Анника.

Лотта часто моргала, стараясь удержать слезы. Никлас был явно раздражен.

Они проехали арену для боя быков, оставив ее слева, и Анника разглядела внизу знакомое шоссе. Слава богу, скоро они приедут.

К подъезду отеля «Пир» они подъехали молча.

– Свистни мне перед тем, как ехать, – сказал он и улыбнулся ей через открытое окно.

Анника закрыла заднюю дверцу и заставила себя улыбнуться в ответ.

* * *

Лотта, не глядя на Аннику, сразу поднялась к себе в номер.

«Ну, как знаешь», – подумала Анника и снова вышла на улицу, прошла мимо старого универмага, поднялась к гавани и зашла в «Макдоналдс». Придется ей снова вечерами сидеть и голодать в опостылевшем номере. Она купила четверть фунта сыра с морковью и минеральную воду и села за стол у окна.

Здесь было тихо и уютно. Несколько испанских подростков маялись у кассы. Две хорошо одетые пожилые испанки о чем-то говорили над своими пончиками. За столом напротив сидел мужчина в костюме, белой рубашке и галстуке. С ним был десятилетний мальчик в коляске. Ребенок явно страдал церебральным параличом. Руки и ноги его были неестественно искривлены и постоянно непроизвольно подергивались. Анника пыталась не смотреть на него, но это было трудно, потому что он сидел прямо напротив нее, и она принялась есть сыр с морковью и пить воду.

Отец в костюме тихим ласковым голосом разговаривал с сыном по-испански, кормил его картошкой и держал стакан с напитком и соломинку так, чтобы ребенок мог пить. Ребенок пытался что-то говорить, и отец, очевидно, хорошо его понимал, потому что одобрительно смеялся его словам.

Открылась дверь, и в зал вошли элегантная женщина и девочка лет пяти. Женщина окинула зал взглядом и расцвела улыбкой, увидев отца с сыном в коляске. Она прошла прямо к столу, ведя за собой девочку. В другой руке она держала пакеты с логотипами «Дольче и Габбана» и «Версаче». Она подошла к столу, поцеловала мужа в губы, а мальчика в щеку и что-то сказала. Все четеверо засмеялись, в том числе и мальчик в коляске.

Не понимая, что делает, Анника встала и пошла к выходу. Она натыкалась на столы и стулья, оставляя на ногах синяки, но не чувствовала боли, потому что вся боль была в груди.

В мире столько любви, ее надо просто уметь принимать. Но что делает она сама? Ведет патетическую войну со всем и вся, одержимая мыслью победить, сделать все правильно, блистать и добиться признания.

Навстречу ей, звонко переговариваясь, шли молоденькие англичанки с пакетами «Зара» в руках и с нашлепками от солнца на носах. Анника смахнула слезы тыльной стороной ладони и, опустив голову, пошла к «Английскому двору». Остановившись у входа в универмаг, она посмотрела на отель. Нет, она не хочет сидеть там одна и ждать, пока ей кто-то позвонит.

У меня другие обязательства.

Анника огляделась и вспомнила, что за углом расположено маклерское бюро Рикарда Мармена. Может быть, оно еще открыто?

Она пошла направо, обогнула британский книжный магазин и увидела свет в окне бюро. Она дернула дверь, но та оказалась заперта. Анника подошла к витрине, сложила ладони лодочкой и сквозь них заглянула внутрь.

В конторе было пусто, но на столе горела настольная лампа, а компьютер был включен.

Она постучалась в стекло костяшками пальцев.

Из двери задней комнаты показалась голова Рикарда Мармена. Он что-то сказал, но Анника не услышала, что именно.

Он исчез, но спустя мгновение снова появился с ключом в руке.

– Анника Бенгтзон, наша любимая представительница шведской прессы! – сказал он, распахивая дверь. – Добро пожаловать!

Анника широко улыбнулась и обозначила поцелуи в обе щеки.

– Чем мы можем помочь тебе сегодня вечером? – спросил Мармен.

– Ты, случайно, не продаешь здесь новую жизнь? – спросила она, заходя в контору.

– Но, дорогуша, мы не продаем ничего другого. Мечты и новая жизнь – это наша специальность. Ты задумала что-нибудь особенное? Мраморный пол или виноград на террасе? Четыре ванных с видом на море?

Она рассмеялась, и вместе с этим смехом к ней вернулось дыхание жизни. Она опустилась на один из стоявших у стола стульев. Под столом лежал толстый слой пыли, окно было замызгано до неприличия. Мармен снова запер дверь и сел на другой стул.

– Итак, что тебя не устраивает в теперешней жизни?

Анника посмотрела в пол и решила пропустить этот вопрос мимо ушей.

– Я приехала сюда, чтобы написать о торговле наркотиками и отмывании денег, – сказала она, – так что пока у меня все хорошо. Серия статей выйдет под общим заголовком «Кокаиновый Берег».

– Звучит интригующе, – одобрил Рикард Мармен. – Хочешь стакан вина?

Анника покачала головой.

Рикард Мармен, несмотря на это, встал, вышел из комнаты и вскоре вернулся с двумя стаканами и бутылкой красного вина.

– Ты просто обязана составить мне компанию, – сказал он. – И как же у нас обстоят дела с кокаином?

Мармен налил вино в оба стакана.

– Мне осталось еще кое-что написать до возвращения домой, – вздохнула Анника.

– Тут я ничем не смогу тебе помочь. С наркотиками никогда не имел дела. И с наркоторговцами тоже. Твое здоровье!

Он выпил вино, закрыв глаза.

Анника немного пригубила из своего бокала. Вино показалось ей кисловатым. Она отставила стакан.

– Как идут дела? – спросила она.

– Раньше они просто стояли, а теперь покатились под гору, – ответил Рикард. – При ипотеке от покупателей требуют предоплату в пятьдесят процентов наличными, даже если получено разрешение на строительство. Такое могут себе позволить только наркобароны, и, хотя их, конечно, много, они не могут заполнить весь рынок. Цены упали, и люди выжидают, не желая пока продавать. Я уже подумывал об открытии посреднической конторы, хотел заняться арендой. Люди сейчас сдают дома и квартиры в ожидании лучших времен…

Анника прервала это словоизвержение.

– Наркобароны платят наличными? – спросила она.

– Да, чего у них в избытке, так это купюр. Ты должна написать об отмывании денег? Так вот, для того чтобы построить большой и дорогой дом, надо сделать грязные деньги чистыми.

Анника посмотрела на сидевшего перед ней человека. Собственно, удивляться тут было нечему.

– Так ты знаешь, как здесь отмывают деньги?

Рикард Мармен натянуто улыбнулся:

– К сожалению, у меня самого никогда не было грязных денег, которые надо было отмыть. Но механизмы работы денежных стиральных машин – это не тайна за семью печатями.

– Ты не расскажешь мне о них?

– Что ты хочешь знать?

Анника достала из сумки блокнот и ручку. Рикард Мармен долил вино в свой стакан.

– Они покупают только недвижимость? – спросила она.

Маклер кивнул.

– Законы с каждым годом ужесточаются. Ты уже не можешь, как раньше, пританцовывая, прийти в банк с мусорным мешком долларов. Полиция будет там прежде, чем ты успеешь сказать: «Хочу открыть счет». Банки и финансовые учреждения обязаны немедленно сообщать в полицию о таких случаях. В каждом случае надо доказать законность происхождения этих денег.

– Именно поэтому покупают дом?

– Или пустой участок и строят на нем дом. Как можно большую часть затрат оплачивают наличными. Для строителя нет проблем прийти с наличными в банк. Он всегда может сказать, что получил их от заказчика. У строителя есть чеки о покупке труб, цемента и кирпичей. В конце концов на пустыре вырастает дом стоимостью в икс миллионов евро. Наркобарон может сказать, что он выручил груду наличных от продажи дома. Так денежки попадают в нормальную финансовую систему.

– И сколько же домов надо так настроить? – спросила Анника.

– И на скольких яхтах надо плавать? – в тон ей ответил Рикард Мармен. – Именно поэтому так удобно, что есть Гибралтар.

Анника положила на стол блокнот и ручку.

– Я читала об операции «Белый кит», – сказала она. – Это масштабная полицейская операция, в ходе которой была арестована масса мошенников и конфискованы двести пятьдесят вилл. Все эти мошенники пользовались услугами адвокатов и предприятий Гибралтара.

Рикард Мармен энергично закивал и налил себе еще вина.

– Да, все в точности так и есть, – подтвердил он.

Анника принялась рисовать в блокноте.

– Собственно, как это происходит? Отмывающий деньги субъект открывает на Гибралтаре предприятие, – сказала она и нарисовала круг в центре страницы. – Что потом?

– Он открывает много предприятий, – сказал Рикард Мармен, взял у Анники блокнот, положил его себе на колени и нарисовал вокруг центрального круга несколько кругов поменьше. – Наркобароны сливают деньги в эти предприятия и начинают обмениваться между собой счетами и накладными. Это может быть наем, консультации, импорт и экспорт – короче, все, что можно придумать в этом подлунном мире.

– Но все это ложь и неправда? – спросила Анника. – Все эти счета и накладные – просто фальшивка?

Мармен поднял бутылку:

– Ты точно не хочешь вина?

Анника ткнула пальцем в круги.

– Но все эти счета в полном порядке, так как все деньги тоже там? – спросила она.

– Сим-сим, откройся, – сказал Рикард Мармен. – Черные наркотические деньги стали белыми деньгами этих предприятий, проверенными и одобренными адвокатами, банкирами и аудиторами. Гибралтар – это зона, свободная от налогов; представь себе, как все продумано!

– Но кто-нибудь следит, чтобы все было по закону?

– Конечно. Все адвокаты, банкиры и аудиторы.

– Адвокаты и аудиторы, которые находятся в Гибралтаре?

– Так точно.

Она стала понимать, почему Патрик придавал такое значение интервью с кем-нибудь из этих людей.

– Ты не знаешь какого-нибудь шведского адвоката, у которого я могла бы взять интервью?

– В Гибралтаре?

Размышляя, он задумчиво перекатывал во рту вино, а потом сделал звучный глоток.

– Шведского адвоката не знаю, но знаю датского.

– Он отмывает деньги?

Рикард Мармен улыбнулся:

– Говорят, да, но мне он таких услуг не оказывает. Хочешь, чтобы я ему позвонил?

– Да, очень хочу.

Анника пошла в туалет, а Рикард, слегка покачиваясь, обошел письменный стол и набрал номер, начинавшийся с 350.

Рикард Мармен явно экономил на коммунальных услугах. Туалетная бумага закончилась, а раковина была страшно замызгана.

Она задержалась в туалете, остановившись у зеркала, и прислушалась к голосу Мармена, доносившемуся из кабинета. Было видно, что она плакала. Глаза покраснели, тушь под глазами растеклась.

Как же она устала.

Из кабинета донесся телефонный звонок. Из чувства долга она сполоснула руки и вернулась в контору.

– Стиг Зейденфаден примет тебя завтра утром в своей конторе. Не хочешь ли приземлиться в каком-нибудь уютном заведении и поесть?

Она улыбнулась, чувствуя, что сейчас упадет в обморок.

– Спасибо, но я уже поела. Теперь мне надо садиться за статью.

Рикард Мармен недовольно чмокнул губами.

– Если человек только работает и не отдыхает, то он превращается в зануду, – сказал он.

– Да, да, – согласилась Анника. – Думаю, что ты абсолютно прав.

– Я же и в самом деле думал о тебе, – сказал маклер и выключил компьютер.

Они вышли на улицу.

Рикард Мармен, исполняя привычный ритуал, опустил рольставни и пристегнул их висячим замком к крюку в тротуаре.

– Скажи, если тебе вдруг понадобится еще какая-нибудь помощь, – сказал он и исчез в проулках, ведущих к гавани.

* * *

В вестибюле отеля было безлюдно, если не считать женщины, сидевшей за стойкой.

Анника торопливо пересекла фойе и поднялась в номер, никого не встретив. Больше всего ей не хотелось столкнуться с Лоттой. Добравшись до номера, она облегченно вздохнула, села на край кровати и уставилась в мраморный пол.

«Вот как я это вижу, – подумала она. – Если я избегаю конфронтации, если я избегаю споров и выяснений отношений, то выигрываю. Если я говорю о работе, если использую человеческое знание в своем труде, то хорошо себя чувствую. Если кто-то отвечает на мои вопросы и делает то, что я прошу, то у меня исчезает страх».

Она выпрямила спину.

«Это нездорово. Это уже что-то вроде диагноза. Неужели я действительно больна на голову?»

Ей, наверное, в любом случае надо идти к психиатру, как уже давно советовала Анна Снапхане.

Или ей все же попробовать иной способ действий? Заставить себя быть более терпимой к людям, которые отличаются от нее. Насколько это будет трудно сделать?

Она встала и принялась беспокойно расхаживать по комнате. Люди с более слабой силой воли, чем у нее, как-то улаживают свои отношения с миром, приспосабливаются к нему. Они обладают способностью ценить любовь, они все время светят другим. Это бывает даже в сырой и затхлой тюремной камере, где человек сидит взаперти только потому, что боится за своих близких. Она видела это в полупустом баре, где она наблюдала за супругами с больным ребенком. Эти люди смогли остаться вместе и продолжали любить друг друга.

Она снова села на кровать и поставила сумку себе на колени. Достала оттуда мобильный телефон и надолго задумалась, держа его в руке. Ей надо позвонить Лотте и сказать, что завтра рано утром они едут в Гибралтар. Она никак не могла решить, что лучше – позвонить или отправить сообщение. Несколько секунд она колебалась, но все-таки решила отправить сообщение. Потом она открыла список пропущенных вызовов.

Номер Томаса шел следующим после номера коммутатора правительственной канцелярии.

Она посмотрела на часы. Было четверть девятого. Анника с трудом сглотнула и нажала кнопку вызова.

Пошли гудки – один, два, три, четыре…

– Да, слушаю. Это Томас.

Чтобы заговорить, Аннике пришлось откашляться.

– Да, привет, – сказала она. – Это я.

– Привет, привет! – ответил он. – Как дела?

Он сказал слово «привет» дважды, видимо удивившись ее звонку.

– Я увидела, что ты мне звонил. Утром или в первой половине дня.

– Да-да, звонил. Ты можешь немного подождать?

Он на несколько секунд отошел от телефона, и Анника слышала, как он в отдалении что-то говорил по-английски.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь я вышел.

– Где ты?

– В отеле «Парадор». Выходит окнами на море и стоит рядом с аэропортом. Если услышишь грохот, то не думай, что началась Третья мировая война, и не пугайся – это просто прилетела очередная партия британских туристов в Торремолинос.

Конец фразы потонул в жутком реве заходящего на посадку самолета.

– Вот так это выглядит в натуре, – сказал он и натянуто рассмеялся. Он был чем-то подавлен, во всяком случае, радостным его голос назвать было нельзя.

– Ты что-то хотел мне сказать? – трусливо спросила она, пытаясь свалить на него ответственность за разговор.

– Да, – сказал он, – утром мне звонили из страховой компании. Помнишь компанию по возмещению материального ущерба «Захриссон»?

Она приткрыла глаза и вспомнила человека с широкой неискренней улыбкой и контору со стеклянными стенами и хромированной мебелью, вознесшуюся над землей и водой.

– Как же я могу такое забыть? – ответила она.

– Так вот, этот тип позвонил мне и сказал, что мы можем получить страховку. Ты не знаешь, что произошло?

Анника облегченно рассмеялась. Все сказанное Халениусом оказалось правдой.

– Арестовали поджигателя. Это женщина, сейчас она сидит в американской тюрьме. Ее не выдадут нашему правосудию, поэтому процесса над ней не будет, но зато с нас будут сняты все подозрения.

Она сказала «с нас», а не «с меня», и Томас не стал возражать.

– Это же здорово, – сказал он.

Анника сглотнула и предложила:

– Может быть, отметим это дело?

– Отметим?

– Что ты делаешь завтра вечером?

– Переговоры заканчиваются в четыре. Обед будет где-то в полдень.

Анника до крови закусила губу.

– Хорошо, – сказала она, чувствуя, как от смущения горячая волна заливает ей лицо. – Понятно, у тебя есть время днем…

В трубке наступило довольно долгое молчание. Анника прикрыла глаза ладонью.

– Правда, это переговоры со скандинавской делегацией, – сказал он. – Точнее, с норвежцами. Какие же они скаредные. Все как один говорят, что хорошо бы вступить в ЕС, но при этом отказываются от участия, чтобы не платить по счетам.

Он помолчал.

– Я могу взять у тебя интервью о том, как прошли переговоры, – предложила Анника.

– Боюсь, мне будет трудно подводить итоги без.

– Ты можешь просто сказать, что переговоры весьма результативны, что вы на верном пути и что работа продвигается в нужном направлении.

Он подумал и наконец решился:

– Впрочем, они смогут разобраться и без меня. Когда мы встретимся?

Она ощутила безумную радость, едва сдерживая восторг.

– Я живу в Пуэрто-Банусе, – сказала она и попыталась овладеть собой. – Ты бывал здесь?

– Да, один раз с родителями. Мне было тогда четырнадцать лет. Где ты живешь?

Она продиктовала ему название отеля и приблизительную схему проезда, предупредила, чтобы он ехал по первой платной дороге, а не по второй, иначе попадет в Эстепону, а туда попадать не стоит.

Они договорились, что встретятся в восемь часов в вестибюле отеля.

Закончив разговор, она подумала, что надо садиться писать, но усталость была так сильна, что Анника сняла юбку, блузку и забралась под простыню. В голове блуждали спутанные, но счастливые мысли, она незаметно уснула, когда на шоссе зажглись огни.

Пятница. 29 апреля

В Западной Испании рассвет наступает позже, чем в других районах Европы.

Дело здесь не в дискриминации со стороны солнца или богов погоды, а в политическом решении испанских властей. Было решено, что вся материковая часть Испании должна жить в том же часовом поясе, что и остальная Европа, – то есть время по Гринвичу плюс один час, но с географической точки зрения это решение было ошибочным. Анника стояла на пляже в шортах, куртке с капюшоном и кроссовках и смотрела, как в половине восьмого утра над Пуэрто-Банусом поднимается солнце. То же солнце освещало и противоположную сторону моря, красноватый марокканский берег, но там в это время было только половина шестого.

Она долго смотрела на воду, думая о времени и о том, что делают с ним люди.

Это был последний рабочий день на Солнечном Берегу. Завтра утром она летит домой. Она не дописала последнее из взятых ею интервью. Весь материал хранился в виде разрозненных записей в блокноте и в цифровом виде – в телефоне. Потребуется несколько дней для того, чтобы привести все это в порядок и подготовить к публикации. Ни одна из статей не казалась ей особенно интересной. На то, чем она действительно хотела заняться, – на расследование взаимоотношений в семье Сёдерстрём – у нее просто не хватило времени.

«У преступления всегда есть мотив, даже если он неясен. Убийство целой семьи говорит о неслыханной жестокости. Убийцы оставили явное и недвусмысленное предупреждение. Мы не знаем, кто был истинной мишенью этого массового убийства. Себастиан Сёдерстрём был безалаберным транжирой, Вероника Сёдерстрём – успешным и уважаемым адвокатом. Но если никто не задает вопросов, то на них никто и не отвечает. Сюзетта растворилась в тумане 30 декабря прошлого года. Может быть, с ней произошло нечто худшее, чем убийство».

Анника отогнала прочь эти неприятные мысли.

Ночью дул сильный ветер. К утру он улегся, но стало холодно, и Анника мерзла в своих коротких шортах.

В Гибралтаре будет весело. Там будут нужны всего несколько фотографий, но потом придется делать качественный портрет шведской девушки с ее рассказом о великосветских наркотических раутах. Правда, девушка может оказаться единственным человеком, который разрешит себя фотографировать. Адвокат позировать, скорее всего, откажется.

Анника понимала, что на большую журналистскую премию эта серия статей не потянет.

Впрочем, это не ее статьи. Она затронула не те темы и не теми средствами. Большая политика, отраженная скачущими в руках операторов телевизионными камерами, – вот первый претендент на премию, так же как зажигательный репортаж в претенциозной утренней газете о детях и стариках, попавших под нож урезания социальных гарантий, ну и, конечно, война. Одна только фотография идущего с белым флагом иракского старика может стать фотографией года.

Анника несколько минут смотрела на кроваво-красное солнце, а потом вернулась в отель. Надо успеть позавтракать до того, как спустится Лотта.


Они встретились у лифта. Лотта вышла из него в тот момент, когда Анника собралась в него войти.

– Великобритания не входит в Шенгенскую зону, – сказала Анника. – Надо иметь с собой паспорт. Мы выезжаем через полчаса.

Двери лифта закрылись, и Анника нажала кнопку четвертого этажа.

Она приняла душ, переоделась, собрала вещи и подумала о том, как бы ей напомнить Лотте, чтобы та взяла с собой камеру.

«Это неразумно, – промелькнуло у нее в голове, – что я должна в затруднительных ситуациях сама принимать решения, хотя у меня есть фотограф, который вообще-то должен выполнять свою работу».

Она понимала, что Патрику нужно интервью с абсолютно коррумпированным адвокатом, который – представившись полным именем и разрешив сделать его фотографии – честно расскажет, как он отмывает миллиарды наркомафии.

Она очень сомневалась в том, что добрый друг Рикарда Мармена предоставит ей такую информацию.

Можно было, наоборот, предположить, что это будет довольно вымученное интервью: «Так приятно, что ты согласился меня принять. Скажи, будь любезен, ты куплен мафией? Как так, нет? Как ты думаешь, не подкуплены ли твои коллеги?»

Она очень естественно и непринужденно позволит ему объяснить, как построена система теневых предприятий. Она спросит, видит ли он какие-либо опасности или недостатки этой системы, а потом дополнит текст объяснениями Рикарда Мармена насчет механизма отмывания денег. Это объяснение позволит связать весь материал воедино. Датчанин позволит персонифицировать эту реальность, хотя его личность останется за кадром газетной публикации.

Она словно услышала голос Андерса Шюмана: «Это вопрос техники описания».

Она вышла из номера, заперла дверь и направилась к лифтам.


Лотта захватила с собой еще больше принадлежностей, чем в прошлый раз: рюкзак с камерами и объективами, большую вспышку, штатив для камеры и еще один штатив для вспышки, большой круглый экран и еще какую-то сумку, о содержимом которой Анника могла только догадываться.

– Ты на самом деле думаешь, что все это тебе сегодня понадобится? – спросила Анника.

Лотта ничего не ответила и принялась целеустремленно носить свои вещи к машине – сначала рюкзак, потом сумки, штативы и, наконец, экран и таинственную сумку.

– Нам будут нужны совершенно заурядные снимки, – напомнила Анника. – Собственно, их должно быть четыре: панорама Гибралтара, вид на Мэйн-стрит, портрет адвоката и портрет девушки из Эстепоны.

Лотта, не говоря ни слова, села за руль и повернула ключ зажигания. Анника заняла место рядом с ней, положив сумку на колени. Она тотчас достала папку бумаг и стала читать записи, внося правку в текст. Она знала, что ее укачает, но будет еще хуже, если она пустится в разговоры.

Фотограф выехала на дорогу N340, а потом свернула направо, на платную дорогу. Она не проронила ни слова, пока они не проехали полпути до Эстепоны.

– Твоя вчерашняя выходка была совершенно недопустимой, – сказала она, продолжая глядеть на дорогу.

– Давай не будем выяснять отношения сейчас, на дороге, – урезонила ее Анника, не поднимая голову от бумаг.

Лотта схватилась за руль с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев.

Путь оказался короче, чем думала Анника. Они очень скоро оказались в Ла-Линее, пограничном испанском городке, откуда до Гибралтара было не больше получаса езды. Они проехали по четырехполосной дороге вдоль моря и скоро увидели величественный Гибралтарский утес, который – если верить Википедии – возвышался над морем на четыреста тридцать метров.

– Постарайся где-нибудь припарковаться, – сказала Анника. – Наверное, нам будет трудно проехать таможню на машине, к тому же неизвестно, пропустят ли нас, потому что автомобиль взят напрокат.

Лотта упрямо наклонила голову.

– Я собираюсь делать хорошие снимки, а для этого мне нужна хорошая аппаратура. Я не могу тащить ее на себе, а значит, повезу на машине.

– Для наших снимков совершенно не нужна студийная аппаратура, – не сдавалась Анника.

В этот момент Лотта затормозила. Стоявшие впереди машины составляли огромную очередь, начало которой было скрыто от глаз.

Анника вздохнула. Они стали ждать. Одну минуту, две, пять.

После этого Анника открыла дверь и вышла из машины.

– Пойду посмотрю, что там творится.

Здесь было намного прохладнее, чем в Марбелье. Море справа было уже Атлантикой, море за утесом – еще Средиземным, но ветер дул с Атлантики. Хорошо, что она надела джинсы и пиджак.

Она прошла около ста метров мимо череды машин, пока не добралась до начала очереди. Потом она вернулась. Лотта за это время продвинулась на четыре метра. Анника села в машину.

– Очередь жуткая, – сказала она. – Надо рассчитывать часа на два, не меньше.

– Ты совершенно не уважаешь меня как профессионального фотографа, – вновь продолжила выяснять отношения Лотта. – Ты велела мне делать никчемные снимки этой уродливой тюрьмы, хотя там можно было найти массу более драматических сюжетов.

Анника сглотнула.

– Да, возможно, – сказала она, – но именно эта уродливая тюрьма важна для нашей серии. Для нас не играет никакой роли то обстоятельство, что там живут женщины с козами и изборожденные морщинами испанские старухи, потому что мы здесь для того, чтобы писать о наркомафии и отмывании денег.

– Я говорю не о женщинах с морщинистыми лицами, я снимала их, потому что мне просто было нечего делать, пока я тебя ждала. Конечно, можно сфотографировать и тюрьму, но надо при этом учесть свет, надо работать с изображением. Будь то на восходе или на закате, надо видеть, как меняется цвет…

– Почему же ты этого не делаешь? – спросила Анника.

– Но ведь это ты решаешь! Это ты говоришь, когда мы отправляемся и куда мы едем. Ты обращаешься со мной как со своей секретаршей.

– Я мешала тебе проявить инициативу? Я хоть раз сказала «нет», когда ты что-то предлагала? Ты делала все, что хотела, всякий раз, когда открывала рот!

Лота смотрела на свои руки, изо всех сил стараясь подавить рыдания.

– Это не так легко. Я – всего лишь новичок, а ты – Анника Бенгтзон. Ты и в самом деле думаешь, что я осмелилась бы сказать, что, по-моему, нам надо делать?

Анника опешила:

– Что значит «ты – Анника Бенгтзон»? Что ты имеешь в виду?

– Все знают, как ты обращаешься со стажерами. Ты думаешь, мне очень хотелось ехать на эту работу, чтобы пробыть тут с тобой четыре дня?

Анника побросала все свои записи в сумку, открыла дверцу машины и вышла наружу.

– Куда ты? – крикнула Лотта из машины.

– Делай фотографии, какие захочешь. Я иду брать интервью у адвоката. Встретимся завтра утром в аэропорту.

Она захлопнула дверцу, вскинула сумку на плечо и зашагала к пункту пограничного контроля.


Для пришедших к таможне пешком никакой очереди не было. Анника показала паспорт и покинула испанскую территорию. Пройдя десять метров ничейной земли, она оказалась на британском контрольно-пропускном пункте.

Его здание напоминало станцию метро в пригороде Лондона. Низкий, сводчатый, как в туннеле, потолок, выложенный грубой шероховатой плиткой пол и бетонные оштукатуренные стены. Кое-где стояли чахлые комнатные растения, автоматы по продаже кока-колы и отвратительного британского шоколада. За столом сидел потный рыжий британец, который без всякого интереса посмотрел паспорт Анники, когда она прошла мимо его стола.

У выхода из туннеля она остановилась возле стенда с информацией для туристов и попросила карту города с отмеченным адресом на Сити-Милл-Лейн.

– Иди по взлетной полосе, – сказал ей дежурный и указал нужную дверь. – Потом свернешь налево, пройдешь подъемный мост и через ворота попадешь на Мэйн-стрит. Подойдя к «Плазе», снова свернешь налево. Сити-Милл-Лейн находится немного дальше, на склоне горы.

Анника поблагодарила, вышла из двери и оказалась в Великобритании, на авеню Уинстона Черчилля. Она поправила на плече ремень сумки и пошла по летному полю, протянувшемуся от Средиземного моря до Атлантического океана.

Здесь работала Вероника Сёдерстрём. Каждый день она проходила через эту таможню и шла по этой взлетно-посадочной полосе, чтобы дойти до работы. Или она ездила на машине? Неужели она каждый день выстаивала такие жуткие очереди, или у нее был способ ее обойти? К чему ей были эти мучения?

Были, должно быть, веские основания для того, чтобы она учредила свою контору именно в Гибралтаре.

Поток людей, шедших по полю, был довольно редким. С Атлантики дул холодный ветер. Анника зябко подняла плечи и сунула руки в рукава пиджака. Сердцебиение успокоилось. Она заставила себя забыть слова Лотты: «Ты думаешь, я хотела провести с тобой целых четыре дня?»

Она дрожала, как в лихорадке.

Прямо впереди стояло несколько некрасивых бетонных домов с бельем, сушившимся на балконах. Стоявшие у домов машины были старые и ржавые.

Да, наверное, здесь много денег, но это никак не отражается на облике города.

Центр города выглядел старше, был лучше ухожен и коммерциализирован. Вдоль главной улицы стояли гнутые парковые скамейки, на которых, правда, никто не сидел, фигурные фонарные столбы, урны и сотни беспошлинных туристических магазинчиков. Здесь теснились ювелирные лавки, магазины одежды, вина и сувениров, универмаги, пункты продаж мобильных телефонов и детских игрушек и – слава и хвала богу – магазин фототехники.

Анника вошла в один из них и купила приличную цифровую камеру с широкоугольным объективом и зумом, большую карту памяти и заряженный аккумулятор.

«Я смогу потом фотографировать детей, – подумала Анника. – Тем более что скоро мне выплатят страховку».

Она уселась на декоративную парковую скамейку перед магазином и прочитала написанную по-английски инструкцию. Как она и рассчитывала, камера оказалась несложной. Навести и нажать. Фотоаппарат сам наводил объектив на резкость, сам выбирал диафрагму и выдержку. Она затолкала фотоаппарат в сумку вместе с прочим хламом и пошла дальше.

Через десять минут она была на Сити-Милл-Лейн – узкой извилистой улочке, взбиравшейся вверх по западному склону утеса. Подъем оказался крутым, и Анника скоро запыхалась под тяжестью объемистой сумки. Место здесь было не таким шикарным, как главная улица, стало безлюдно. Пахло пылью и копченой колбасой.

Коричневая дверь дома номер 34 была зажата между входами в бюро путешествий и мужскую парикмахерскую.

Датский адвокат Стиг Зейденфаден занимал в этом старом доме скромную контору на втором этаже. Стиг приветствовал Аннику вежливым поклоном и проводил в небольшой кабинет. На столе уже стояли чай и печенье.

– Так, значит, ты хорошая знакомая Рикарда Мармена. – Он с интересом посмотрел на Аннику. – Давно ли вы друг друга знаете?

Анника села сбоку, Стиг Зейденфаден устроился в торце длинного стола.

– Иногда мы встречаемся и вместе обедаем, – уклончиво ответила Анника. – Рикард обычно помогает мне налаживать контакты…

Вошла секретарша, поставила на стол сахарницу и бесшумно вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Пока она не ушла, в кабинете стояла несколько напряженная тишина. Анника осмотрелась. Стену, выходившую на улицу, почти целиком занимали три окна. Было видно здание напротив с таким же кабинетом в три окна. Солнце заглядывало в верхний угол окна, подсвечивая пляшущие под потолком пылинки.

Стиг Зейденфаден откашлялся и облокотился на стол.

– Рикард сообщил мне, что тебя интересует интервью со скандинавским адвокатом в Гибралтаре, – сказал он. – Нас здесь немного, и к тому же один из нас зимой умер.

– Ты имеешь в виду Веронику Сёдерстрём, – догадалась Анника.

– Нам, северянам, надо держаться вместе под этим палящим солнцем. Друзья Рикарда – мои друзья. Чем я могу тебе помочь?

– Ты был знаком с Вероникой Сёдерстрём?

Стиг налил себе чаю из чайника и вздохнул.

– Она не была моей задушевной подругой, но, естественно, мы были знакомы. Немного чаю?

Анника подвинула адвокату свою чашку, и он налил туда чай. Чашки были из тонкого фарфора, с розочками и золотистым кантом. У блюдца был отколот край.

– Какой юридической деятельностью занималась Вероника Сёдерстрём?

Адвокат удивленно посмотрел на Аннику:

– Поле ее деятельности было шире моего. Она бралась как за хозяйственные, так и уголовные дела. Насколько я помню, занималась она и нотариатом. Я же оказываю исключительно корпоративные услуги.

– Это предприятия и налоги?

Он кивнул.

– Ты не мог бы рассказать мне, как устроена налоговая система Гибралтара?

Он снова кивнул и принялся размешивать в чашке сахар.

– Возможность открывать здесь освобожденные от налогов предприятия появилась в 1967 году, но только после вступления Испании в Европейский союз, то есть после 1985 года, здесь начались скандалы и махинации.

Анника достала блокнот и записала услышанное.

– Кто вообще учреждает здесь предприятия?

Адвокат откинулся на спинку стула, крепко ухватил чашку за маленькую ручку и оттопырил мизинец.

– Для того чтобы открыть здесь предприятие, оно должно отвечать нескольким условиям. Акционерный капитал компании не должен быть меньше ста британских фунтов.

Он помолчал, дав Аннике возможность записывать.

– Ни один человек, постоянно проживающий в Гибралтаре, не может быть окончательным владельцем предприятия. Предприятие осуществляет свою деятельность на доходы, полученные за пределами Гибралтара.

Анника украдкой взглянула на важное лицо и выступающий под рубашкой живот этого человека.

Значит, именно сюда, в Гибралтар, ежедневно ездила Вероника Сёдерстрём, чтобы заниматься поддержанием подмоченной британской деловой репутации на этом клочке земли у африканских берегов?

– Предприятие должно иметь официально зарегистрированный юридический адрес и хранить здесь регистр владельцев акций. До последнего времени собственник предприятия был должен оставлять сведения о своих расходах и финансовом положении.

Анника с большим трудом старалась сохранить на лице выражение заинтересованности.

– Кому предоставляются эти сведения?

– Они предоставляются банку, адвокату или аудитору.

Анника кивнула. Об этом ей рассказал Рикард Мармен.

– Но никто не имеет права знакомиться с деятельностью предприятия?

– Нет, вся эта информация считается конфиденциальной, по меньшей мере информация, касающаяся налогов. Предприятия не платят гербовых сборов, акцизных сборов и предварительных налогов. Единственный вмененный налог – это двести двадцать пять британских фунтов в год.

Анника не удержалась и удивленно покачала головой.

– Это просто замечательно, что в Европе до сих пор существуют такие порядки, – саркастически произнесла она.

– Они просуществовали не очень долго, – возразил адвокат. – Система в таком виде прекратила свое существование в 2010 году по настоянию ЕС.

Она отвела взгляд от адвоката, который, громко хлебнув, отпил чаю.

– Правда, существуют и другие решения, – сказал он, – но они, как ты понимаешь, существуют всегда.

– То есть после 2010 года появилась возможность знакомиться с деятельностью предприятий?

– Такого я себе не могу даже представить, – сказал адвокат. – Ты не попробовала печенье? Его испекла моя жена.

– Твоя жена?

– Да, и секретарша тоже печет.

Он намазал апельсиновый мармелад на печенье и с хрустом откусил кусок.

– Я говорила с людьми, которые утверждают, что Гибралтар – это самая большая европейская прачечная по отмыванию денег, – сообщила Анника. – Какова твоя точка зрения на этот счет?

Адвокат прожевал печенье, взял салфетку и вытер губы.

– Я адвокат, – сказал он, – а не прокурор. Я здесь для того, чтобы помогать моим клиентам. Если они говорят, что источники их доходов легальны, то у меня нет никаких оснований оспаривать эти утверждения. Здесь мы должны выступать заодно. Но, разумеется, я пишу заключения, в которых лично гарантирую легальность расходов моих клиентов.

– Видишь ли ты какие-то опасные лазейки в этой системе?

Он наклонился к ней через стол.

– Эти лазейки и опасности создают не юристы. Мы лишь следим за исполнением законов. Адвокаты, занимающиеся отмыванием денег, находят лазейки между законами, но я стараюсь держаться от них подальше.

– Знаешь ли ты лично таких адвокатов?

Он посмотрел на Аннику и лукаво улыбнулся:

– Неужели ты думаешь, что я стану тебе о них рассказывать, даже если их знаю?

Анника ответила ему такой же улыбкой.

– Нет, – сказала она, – я так не думаю. Можно я тебя сфотографирую?

Он удивленно вскинул брови.

– Да, конечно, – ответил он. – Где? Здесь?

– Может быть, в твоем рабочем кабинете, на фоне бумаг и книг?

Обычно следует избегать фотографий людей, сидящих за столом, но в данном случае это было необходимо. Читатель должен догадаться, что скрывается за переплетами толстых книг, и услышать стук стиральных машин европейской прачечной.

Адвокат, однако, покачал головой:

– Нет, в свой рабочий кабинет я не пускаю никого.

Умный парень.

Анника подняла фотоаппарат и поднесла видоискатель к правому глазу.

Нет, ракурс явно получился неудачным. Фоном стало какое-то комнатное растение, так как адвокат сидел точно между Анникой и горшком. Было такое впечатление, что этот кустик растет прямо из головы адвоката.

– Может быть, ты подойдешь к окну? – спросила она. – Свет должен…

Она усадила Стига на подоконник, попросила повернуть голову и смотреть прямо на нее. Дневной свет был рассеянным, половина лица была освещена, а другая половина попала в полутень. Это эффектно подчеркивало фактуру лица.

Анника сделала несколько снимков и за столом. Они вышли в холл, откуда-то бесшумно возникла секретарша и осведомилась, все ли прошло хорошо. Женщина говорила по-английски с британским акцентом.

– Все было замечательно, – вежливо ответила Анника. – Спасибо за печенье, оно просто прекрасно.

Только в этот момент она вспомнила, что так и не успела его попробовать.

– Где была контора Вероники Сёдерстрём? – торопливо спросила Анника.

– Она находится на прежнем месте, – ответил Стиг Зейденфаден. – В переулке Тарика, напротив церкви.

Анника вскинула сумку на плечо, протянула адвокату руку и поблагодарила за интервью.

– Привет Рикарду! – крикнул Стиг Зейденфаден с лестничной площадки.


Поток людей на главной улице стал гуще и превратился в сплошную темную массу. Дорога полого забирала вверх, Анника достала фотоаппарат и остановилась у скамейки. Подняв камеру, она телеобъективом сделала несколько снимков толпы, потом поднялась выше и сделала несколько пейзажных фотографий.

Так, с видовыми фотографиями покончено.

Она остановилась и, переминаясь с ноги на ногу, принялась ждать появления подходящего объекта. Он явился в образе широкоплечего парня в тесных джинсах и наброшенном на плечи пиджаке, шедшего в обнимку с подругой.

– Привет, – сказала Анника по-английски и, подняв руку, пошла навстречу парочке.

Молодые люди удивленно остановились и по очереди пожали протянутую руку, подчиняясь рефлексу западного воспитания.

Анника сказала им, что она – фотограф и интересуется, нельзя ли ей сфотографировать сзади двоих молодых людей для иллюстрации в газете.

Парень просиял, но девушка насторожилась.

– Зачем нужен этот снимок? – спросила она.

– Для какой статьи эта фотография? – следом за ней поинтересовался парень.

– Это снимок для шведской газеты «Квельспрессен». Когда-нибудь читали ее?

Парень покачал головой.

Анника поставила его лицом к темному каменному фасаду, попросила расставить ноги, опершись на правую, и засунуть большие пальцы за пояс джинсов.

Он был на удивление похож на Никласа Линде.

Анника отошла назад, немного поднялась вверх по улице и попросила парня слегка повернуть голову влево. Солнце освещало его волосы и спину, оставляя профиль в тени.

Сойдет за анонимный снимок шведского героя-полицейского на Солнечном Берегу.

Она сердечно поблагодарила молодого человека за помощь.

– Когда я смогу увидеть свою фотографию? – с интересом спросил парень.

– Зайди в Интернет, на сайт газеты kvallspressen.se, – ответила Анника.

Она сунула камеру обратно в сумку и направилась к церкви, которая была белой и выглядела как все церкви в фильмах Педро Альмодовара. Перед церковью раскинулась небольшая площадь. От нее отходили два переулка под сводчатыми кровлями – переулок Жиро направо и переулок Тарика – налево.

Анника свернула налево. Под сводами переулка, словно огромный вентилятор, оглушительно гудел ветер. Анника в растерянности остановилась.

Старые дома в переулке были совсем обветшалыми. Электрические провода, словно лианы, висели между окнами. Водопроводные и канализационные трубы были проложены снаружи, по стенам, и выглядели на редкость уродливо. Некоторые окна в первых двух этажах были закрыты ставнями, запертыми на висячие замки.

Она пошла по переулку дальше и в конце концов нашла дверь с домофоном и объявлением:


В. С.: Юридические консультации

Барристер – адвокат – заверение под присягой

Международные юридические услуги

Международные корпоративные услуги


Понятно, В. С. – это Вероника Сёдерстрём.

Однако как же сюда войти?

Она прошла еще десять метров. Миновала закрытую посредническую контору и открытую аптеку, остановилась и задумалась.

Чем же Вероника Сёдерстрём целыми днями занималась в этом обшарпанном районе?

Боролась за права обездоленных детей? Помогала безвинно осужденным? Оформляла многомиллиардные контракты на вылов рыбы?

Или она здесь отмывала деньги?

Если никто не спрашивает, то никто и не отвечает.

Анника критическим взглядом окинула свою одежду. Кроссовки, джинсы и простенький пиджак. Она никогда не была похожа на предпринимателя или перспективного инвестора. Она снова вернулась к домофону и объявлению. Подождав немного, нажала кнопку вызова. После длительной паузы домофон ожил и заговорил.

– Слушаю, в чем дело? – спросил с американским акцентом раздраженный, низкий и молодой голос.

– Меня зовут Анника Бенгтзон, и мне нужна консультация по одному юридическому вопросу, – сказала она. – Как к вам войти?

В домофоне послышался какой-то шум, но молодой человек остался на связи.

– По юридическому вопросу? – переспросил он. – Тут я ничем не смогу тебе помочь – к большому сожалению.

Этому добавлению Анника не поверила. В голосе парня не было никакого сожаления, даже маленького.

– Я могу, конечно, пойти и в другое место, но Вероника хотела, чтобы я сначала зашла к ней.

Снова наступило молчание.

– Ты была знакома с Вероникой?

– Я была их конюхом, ухаживала за пони Мю.

Прошло еще несколько секунд, потом замок зажужжал и открылся.

Анника торопливо потянула на себя дверь и вошла в абсолютно темный подъезд. Дверь за ее спиной закрылась, и Анника несколько мгновений моргала, привыкая к темноте. Потом слева от двери она заметила светящуюся красную кнопку и нажала ее. В подъезде с громким щелчком включился свет.

Голая лампа накаливания заливала ярким светом крошечный холл. Наверх вела узкая лестница. Пол и стены были изрядно ободраны. Под толстым слоем пыли и грязи угадывался мозаичный, выложенный белой, синей и коричневой плиткой пол.

На площадке было две двери – справа и слева. Обе запертые на висячие замки и заколоченные брусом. Анника начала подниматься по лестнице, так как на первом этаже войти было некуда.

Кажется, все остальные учреждения в доме были закрыты. Двери второго этажа тоже были заперты и заколочены.

«В. С.: Юридические консультации» были расположены в верхнем, четвертом этаже здания. Над левой дверью на площадке красовалось такое же объявление, что и у входа. Кнопки звонка не было, и Анника постучала в дверь костяшками пальцев.

Дверь открылась наружу, и Аннике пришлось быстро сделать шаг назад.

– Добрый день, – застенчиво произнесла она и протянула руку. – Как это приятно, что ты меня принял.

Молодой человек действительно был очень юн. Одет он был в отутюженную рубашку, галстук, строгие брюки и до блеска начищенные ботинки. Лицо его смягчилось, пока он разглядывал гостью. Она, кажется, не внушила ему особых опасений.

– Генри Холлистер, – представился он вполне миролюбиво, без прежнего раздражения.

– Я никогда прежде не обращалась за юридической помощью. Мне было трудно на это решиться.

– Входи, – сказал он и посторонился, уступая Аннике дорогу.

Вероятно, это была жилая квартира, которую, собственно говоря, не стали особенно переделывать под новые функции. Все двери были открыты. Справа были видны три маленькие комнаты, прямо – кухня и большая комната слева. В квартире было тихо. Здесь никого не было, кроме молодого американца. Пахло кофе и поношенным текстилем.

– Не хотите чего-нибудь попить? – спросил Генри Холлистер.

– Нет, спасибо, – ответила Анника.

Молодой человек провел ее в левую, большую комнату. Это была комната для переговоров, почти такая же, как у Стига Зейденфадена. Похоже, адвокаты в Гибралтаре не принимали клиентов в собственных конторах.

Они сели за стол друг напротив друга. Генри Холлистер внушительно наморщил лоб и сложил руки на столе.

– Итак, – сказал он, – чем я могу тебе помочь?

– Собственно, помощь нужна не мне, а моему брату. Его арестовали за хранение гашиша.

Наступила тишина. Парень посмотрел на Аннику и несколько раз растерянно моргнул.

– Хранение гашиша? – спросил он. – Где?

– В Пуэрто-Банусе, – ответила Анника.

– Но хранение наркотиков не наказуемо по нынешнему испанскому законодательству.

Вот черт, как же она не разобралась?!

– Полиция обвиняет его в том, что он хранил гашиш для продажи.

– Сколько конопли у него было?

Анника судорожно сглотнула.

– Они нашли у него четыре килограмма.

Молодой человек снова моргнул и откинулся на спинку стула.

– Да, – сказал он, – трудно предположить, что такое количество предназначалось для личного употребления. Мне очень жаль, но я не могу ничего…

Анника перегнулась через стол и коснулась руки молодого человека.

– Ты должен мне помочь, – проникновенно сказала она. – Он сидит в страшном месте, в Малаге, в «полигоне», прямо у аэропорта.

Генри Холлистер осторожно отодвинул руку.

– Я знаю эту тюрьму, – сказал он, – но помочь тебе ничем не могу. Я не адвокат. Я всего лишь помощник адвоката. У меня нет полномочий, я здесь просто пока охраняю помещение.

Анника с надеждой посмотрела на него:

– Охраняешь помещение?

– Да, до прихода новых владельцев.

– Так фирму продали?

– Ее передают внутри концерна.

Надо запомнить: «Передают внутри концерна».

Анника шмыгнула носом.

– В Испании в следственных тюрьмах сидят до бесконечности. Если ничего не делать, то брат просидит неизвестно сколько. Долго мне придется ждать?

– Переход будет чистой формальностью, как только появится новый владелец. Думаю, это займет месяц-полтора…

– Почему нельзя сделать все это раньше?

Молодой человек беспокойно посмотрел на Аннику:

– Этого я не знаю.

Анника тяжело вздохнула.

– Как жалко, что Вероники больше нет, – сказала она. – Подумать только, убили газом. Она бы в момент решила этот вопрос.

Парень с сомнением посмотрел на нее.

– Ты действительно так считаешь? – спросил он. – Никогда не думал, что она занимается испанскими мелкими сошками.

Анника удивленно посмотрела на молодого человека:

– Почему нет? Я уверена, что занималась. Она все время здесь пропадала. Что же она делала тут целыми днями?

– Вероника была юристом по экономическим делам. Она занималась главным образом договорами и переговорами для различных международных концернов.

– Ах вот оно что, – вздохнула Анника, постаравшись изобразить разочарование. – Я-то думала, она занималась защитой невинных людей, таких как мой брат. Но на вывеске же написано: юридические услуги.

Генри Холлистер недовольно поморщился.

– Ты даже представить себе не можешь, какие обвинения выдвигают против международных предприятий, – сказал он. – Власти очень подозрительно относятся к успешным предприятиям в этой части мира. Другое дело – в США, откуда я приехал. Там вот, наоборот, поощряют свободное предпринимательство.

Анника восхищенно кивнула.

– И с какими же такими группами она работала?

– С импортными и экспортными фирмами, – сказал Генри Холлистер, но потом опомнился, прикусил язык и наклонился к Аннике: – Откуда, собственно говоря, ты знаешь Веронику?

Анника попыталась улыбнуться, чувствуя, как ей начинает жечь пятки.

– Я ухаживала за пони Мю. Мы никак не могли найти покупателя, и мне приходилось ежедневно ее выезжать, чтобы она не потеряла форму. Такая хорошенька лошадка. Ты ее не видел?

Американец встал.

– Очень сожалею, но ничем не могу помочь.

Анника тяжело вздохнула и тоже встала.

– Попробую найти помощь в другом месте. Ты не знаешь какого-нибудь адвоката по уголовным делам?

– Очень сожалею, – еще раз повторил молодой человек.

Анника улыбнулась, стараясь придать глазам больше блеска, и протянула ему руку:

– Спасибо, что потратил на меня время.

Американец вдруг забеспокоился.

– Да, слушай, никому не рассказывай, что ты была здесь. Позвони и договорись о встрече, когда сюда придет новый хозяин.

Анника притворилась удивленной.

– Хорошо, – сказала она, – нет проблем.

Они вышли в холл. По дороге Анника, скосив глаза, увидела висевший на стене диплом в рамке под стеклом: «Факультет права Оксфордского университета».

Это был диплом Вероники.

– Если вдруг кто-нибудь из твоих знакомых захочет купить хорошего пони, то пусть позвонит в конюшню, – сказала Анника и прикрыла за собой входную дверь.

Она прошла по узкому коридору. Свет на лестничной клетке погас, и снова стало непроницаемо темно. Она отыскала выключатель, зажгла свет и тихо, но быстро сбежала с лестницы.


Выйдя на улицу, Анника остановилась, чтобы отдышаться. У нее было такое чувство, что по лестнице она бежала не вниз, а вверх. Она бросила еще один взгляд на фасад неприметного дома и, торопливо пройдя переулок, свернула за угол. Остановившись у закрытой посреднической конторы, лихорадочно выудила из сумки блокнот и ручку. Усевшись прямо на тротуар, быстро записала состоявшийся разговор с молодым американцем.

Вероника была блестяще образованным юристом с дипломом крупнейшего британского университета. Она занималась экономическими делами, но, как следовало из надписи на вывеске, оказывала также и разнообразные юридические услуги. Она помогала в составлении договоров и представляла на переговорах интересы международных финансовых групп, занимавшихся импортом и экспортом. Эти группы периодически попадали в поле зрения прокуратуры, и тогда, наверное, в игру вступала Вероника Сёдерстрём с ее «юридическими услугами».

После смерти Вероники контора осталась собственностью концерна. Значит, существовал концерн, объединявший множество собственников, которые теперь контролировали бюро Вероники Сёдерстрём, а может быть, контролировали его всегда.

Новый владелец ждет лишь завершения формальностей, чтобы вступить в права собственности. Откуда появится этот новый владелец? Возможно, с севера?

Сейчас в этой конторе сидел американский помощник адвоката, который заскучал настолько, что пустил человека с улицы, что ему категорически запретили делать. Об этом говорила его последняя фраза. О том, чтобы она никому не рассказывала, что была в конторе. Вид молодого человека говорил о том, что время от времени он все же контактирует с внешним миром, иначе он был бы одет в тренировочный костюм и кроссовки. Навещали ли представители концерна контору, не оповещая об этом заранее американца?

Дом, в котором помещалась контора, сам по себе уже был достаточно загадочным. Почему большая часть помещений была закрыта и заколочена? В Википедии Анника прочитала, что цены на недвижимость в Гибралтаре зашкаливают. Обычно люди, работающие в Гибралтаре, живут на испанской стороне границы, в Ла-Линее, где цены на недвижимость в три раза ниже расходов на одну только аренду жилья в Гибралтаре.

Она посмотрела на витрину посреднической фирмы. Здесь тоже никто, по-видимому, давно не работал, потому что на подоконнике валялись дохлые мухи.

Она встала, отряхнула пыль с брюк и решила разобраться с ценами на недвижимость в Гибралтаре.

Судя по витрине, выбор был не особенно велик. На картинках было изображено несколько вилл и квартир без указания сведений об объектах и, естественно, без адресов. Карита рассказывала, что испанцы, продавая дом, часто прибегают к услугам десяти разных маклеров и поэтому маклеры скрывают адреса, чтобы никто не увел у них из-под носа лакомый объект.

Анника скользнула взглядом по фотографиям. Похоже, на них были не объекты Гибралтара, а дома на Солнечном Берегу.

Она снова вгляделась в изображения. Нет, наверное, ей показалось. Она подошла ближе и стерла пыль со стекла. Под одной фотографией было написано по-английски: «Свободная вилла. Великолепный семейный дом. Идеальное вложение денег».

Фотография продающейся виллы, которая находилась в правом углу витрины, выцвела и покоробилась на углах под действием солнечных лучей и сырости. Нигде не было написано, где располагается эта вилла, насколько она велика и сколько стоит, но Анника ее узнала. Двух– и трехэтажные фрагменты дома, террасы и балконы, башенки, колонны и своды, точеный бетон и гофрированная железная крыша. Все здание венчалось башней со сводчатыми окнами, выходившими на все четыре стороны света. Бассейн, освещение, склон горы и дальний фон.

Ошибиться было невозможно. Это был дом семьи Сёдерстрём в Новой Андалусии.

Снимки, скорее всего, были сделаны несколько лет назад, так как деревья были ниже, чем они были зимой, а в одном из углов участка стояла бетономешалка.

Анника подошла к двери, чтобы посмотреть, не обозначено ли на ней время работы конторы. Никакого расписания не было, но зато была латунная табличка, на которой стояло:


A Place in the Sun

Your Real Estate Agents on the Coast

Visit us at www.aplaceinthesun.se


Она посмотрела на табличку и дважды перечитала последнюю строчку.

«Место под солнцем, точка, се».

Почему «точка, се»?

Почему у расположенной в Гибралтаре маклерской конторы шведский интернет-адрес?

Она вытащила блокнот, записала адрес. Потом вернулась к витрине, чтобы посмотреть, нет ли под фотографией номера контактного телефона.

Никакого номера там не было.

Конечно, нет ничего странного в том, что вилла выставлена на продажу. Ведь продается же пони. Но почему было не разместить здесь более новые и качественные фотографии?

Или эти фотографии продолжали висеть здесь после того, как семья Сёдерстрём купила виллу? Вероника работала здесь и наверняка не раз проходила мимо этой витрины и видела выставленную на продажу виллу. Может быть, она и купила ее после этого? Возможно, покупка была совершена через этого маклера, но он так и не удосужился убрать фотографию с витрины.

Анника посмотрела на часы. Пора ехать в Эстепону.

Было, правда, одно неудобство – отсутствие машины.


Остановка автобусов в Ла-Линее находилась на площади Европы – большом перекрестке в паре кварталов от границы. Автобусы в Эстепону ходили каждый час, до отправления следующего оставалось десять минут. Анника купила билет за три евро шестьдесят пять центов, и в это время автобус подъехал к остановке, дымя мощным дизелем. Она вошла в салон, ощущая ногами вибрацию двигателя. Пахло машинным маслом и дезинфекцией. Сиденья были обтянуты синим плюшем, окна затянуты грязными занавесками. Анника сразу вспомнила школьный автобус, который возил ее из Хеллефорснеса во Флен, а потом в гимназию в Катрине-хольм.

Правда, на внешнем виде сходство со школьным автобусом и заканчивалось. Путь, который на машине занял бы четверть часа, этот автобус из-за испанских особенностей уличного движения растянул на полтора часа. Автобус останавливался в каждой деревушке и подбирал и выпускал народ на каждом перекрестке. Возле Марина-де-Касареса Анника задремала. Проснулась она, когда в Баия-Дорада в автобус с грохотом ввалился парень с доской для серфинга.

Дорога вилась вдоль моря. Поверхность воды пенилась от ветра. Небо было темно-синим и абсолютно безоблачным. Она поняла, что автобус приближается к Эстепоне.

Здесь все было совсем не так страшно и отвратительно, как рассказывала Юлия, подумала Анника, когда автобус подъехал к пристани.

Главная улица тянулась вдоль берега. Проезжую часть обрамляли пальмы и апельсиновые деревья, в кронах шелестел ветер. Под зонтиками на пляже не было ни одного человека, но в кафе и прибрежных ресторанчиках на обед начал собираться народ. Анника вдруг почувствовала, насколько она голодна.

Молодую шведку, у которой Анника должна была взять интервью, звали Вильмой. Никлас Линде сбросил Аннике номер ее мобильного телефона.

Анника вышла из автобуса на Авенида-де-Эспанья, достала блокнот, телефон и набрала номер.

Вильма ответила на первый же звонок, как будто она все утро в ожидании просидела с телефоном в руке. Девушка с восторгом согласилась «поговорить для газеты», как она выразилась.

Они договорились встретиться в прибрежном ресторане недалеко от автобусной остановки.


– Анника Бенгтзон?

Анника оторвала взгляд от меню, подняла голову и поняла, что серия статей спасена.

Вильма выглядела просто фантастически. Она идеально соответствовала представлениям Патрика: молодая блондинка, чрезмерно накрашенная и с превосходной силиконовой грудью.

Анника встала и протянула Вильме руку.

– Как это приятно, что нам удалось так быстро договориться с тобой о встрече, – сказала она.

– Я считаю, что хорошим людям надо помогать, – улыбнулась Вильма и села за стол напротив Анники.

Все мужчины в ресторане отвлеклись от тарелок и уставились на знойную красавицу.

– Что будешь есть? – спросила Анника. – Заказывай что хочешь, не стесняйся.

– Ты пробовала альмехос? Это моллюски, которых ловят здесь. Или мехильонес? Они немного больше. Здесь есть такие моллюски, которых ты не пробовала никогда в жизни.

Вильма со знанием дела принялась перелистывать меню.

– Можно я закажу обед для тебя? – спросила она, не ожидая протестов. Она откинулась на спинку стула и жестом подозвала официанта. Соски просто выпирали из-под туго натянутой на груди футболки.

– Camarero, queremos mariscos a la plancha, con mucho ajo y hierbas. Y una botella de vino blanco de la casa, por favor![10]

– Вот это да! – воскликнула Анника. – Где ты так хорошо научилась говорить по-испански?

Девушка удивленно посмотрела на журналистку:

– Как где? В школе, а что?

Анника достала блокнот и ручку.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– В июле исполнится двадцать.

– Ты знаешь, что мне рассказал о тебе Никлас Линде? Он говорил, что ты готова рассказать о жизни здесь, на Солнечном Берегу…

– Я хочу предостеречь других, – сказала Вильма и ослепительно улыбнулась официанту, когда он поставил на стол бутылку заказанного белого вина и два бокала. – Спасибо, но я хочу попробовать, – произнесла она по-испански.

Она попробовала вино на вкус и только после этого одобрительно кивнула. Официант наполнил бокалы и отошел от стола.

– Может сложиться впечатление, что здесь есть только бары и дискотеки, парни на мощных машинах, но есть и другая сторона медали. – Вильма пригубила вина. – Торговцы наркотиками будут зубами держаться за Солнечный Берег, держаться до последней возможности, – продолжила она. – Они мирятся с проблемами доставки и с потерями, отсюда они развозят отраву по всей Европе. Ты не пьешь вина?

Анника недоуменно оторвалась от блокнота. Девочка обладала врожденной способностью давать интервью. Аннике оставалось просто сидеть и записывать. Теперь вся серия вырисовывалась очень отчетливо.

– Знаешь, я не очень хочу пить.

Она сделала символический глоток. Вино показалось ей чересчур кислым.

– Это твой каприз, – заметила Вильма. – Вино пьют не потому, что испытывают жажду. Молоденькие девочки, попадая сюда, очаровываются опрятными здешними парнями. Они такие приятные, такие загорелые, они владеют мощными лодками и гоночными машинами, но к девочкам относятся как к расходному материалу. Я наблюдаю такие истории раз за разом. Сюда приезжают шведские девочки, мечтающие выйти замуж за миллионеров и вести шикарную жизнь в Новой Андалусии, но в конце концов они подсаживаются на кокс и кончают нервным срывом.

– С тобой это тоже произошло? – спросила Анника. – Ты пробовала кокаин?

Вильма кивнула и посерьезнела.

– Да, – сказала она, – и страшно в этом раскаиваюсь. Я попала в полицейскую облаву в феврале, и это было мое спасение. Я услышала звонок. Меня допрашивал Никлас Линде, и именно он наставил меня на путь истинный. Он просто фантастический человек! Ты ведь с ним знакома?

Анника взяла со стола бокал и сделала большой глоток.

– Не слишком близко. Я несколько раз брала у него интервью.

– Можно быть спокойным за будущее, если в шведской полиции такие компетентные сотрудники.

– Ты можешь рассказать об облаве?

– Здесь, в Пуэрто-Банусе, был частный праздник, дискотека в одном местном кабаке. Полиция явилась в половине третьего ночи с собаками, обыскала всех. Это было так жутко, но одновременно и хорошо.

– Тебя привлекли к ответственности?

Девушка покачала головой:

– Нет, у меня было всего несколько граммов для собственного употребления.

Да-да, подумала Анника. Хранение кокаина для собственного употребления не наказуемо.

– Зачем ты пошла на этот праздник? Что тебя туда привлекло?

Пришел официант с заказом, с огромным блюдом с зажаренными моллюсками в горячем масле с зеленью и луком.

– Великолепно! – восторженно воскликнула Вильма, всплеснула руками и принялась за еду.

Анника с большим подозрением смотрела на всех этих моллюсков и ракообразных. Она не особенно любила морепродукты. Предпочитала мясо с брусничным соусом, которое всегда и заказывала. Она осторожно подцепила одну креветку.

– Я чувствовала себя избранной и особенной, – заговорила Вильма. – Подумай, я, маленькая девочка, нахожусь в одной компании с такими красивыми и знаменитыми людьми. Там бывала принцесса Мадлен, она была членом клуба Марбельи. Я с ней, естественно, не знакома, но зато была знакома с другими знаменитостями.

– Ты была знакома с Себастианом Сёдерстрёмом? – спросила Анника, стараясь не выказать чрезмерной заинтересованности.

Вильма запихнула в рот половину омара и восхищенно закивала.

– Как это ужасно – то, что с ним произошло. Кто бы мог подумать! Знаешь, мы же были на дне рождения у его дочери всего за несколько дней до их смерти.

Анника положила креветку в тарелку.

– Ты общалась с такими малютками? – с сомнением в голосе спросила Анника. Она не могла себе представить Вильму поглощающей торт в комнате Мю.

– Нет, день рождения был не у малышей, а у Сюзетты.

Анника во все глаза уставилась на Вильму:

– Ты была на дне рождения у Сюзетты? Когда, где?

– Это было практически в том самом кабаке, где потом нас накрыли с облавой. Этот ресторан находится немного выше, у гавани. Тот, кто заказывает четыре ящика водки, автоматически оккупирует весь ресторан. Это очень популярное место.

– И там Сюзетта устроила праздник по поводу своего дня рождения?

– Нет, праздник устроил ее отец. Он хотел, чтобы Сюзетта пригласила своих подруг, и она пригласила всех нас, кто помоложе. Себе всегда был фантастически щедр, бар был для нас бесплатным, а шампанское просто лилось рекой.

– Ты там познакомилась с Сюзеттой?

Вильма тяжело вздохнула:

– Знаешь, эта девочка совсем не хотела там находиться. Она сидела в углу и ни с кем не общалась. Я не знаю, когда она пошла домой. Она просто ушла, и все.

– Когда это произошло?

– Сразу после Рождества. Кажется, на следующий день. В доме было несколько девочек, которые укололись у них в туалете, и Себе просто обезумел. Он всегда был против наркотиков. Он вышвырнул девчонок из дома…

– Ты знаешь, что Сюзетта пропала?

Вильма кивнула и подцепила последнюю раковину.

– Я читала об этом, это страшно, – сказала она.

– Ты не догадываешься, где она может быть?

– Нет.

– У нее были подруги?

– Не знаю. Я видела ее только один раз, в тот день рождения.

– Она никогда не ходила в гавань на вечеринки?

Вильма уверенно покачала головой:

– Может быть, изредка и бывала там, но она не любила вечеринки. Я бы знала об этом.

Она допила вино и вновь наполнила бокал.

– Чем ты теперь занимаешься? – спросила Анника. – Работаешь, учишься?

– Работаю, – ответила Вильма. – Я – консультант. Помогаю шведским предприятиям начинать работу здесь, на Солнечном Берегу.

Анника удивленно посмотрела на молодую женщину.

– Ты? – спросила она. – Помогаешь скандинавским предпринимателям. Но чем?

– Финансированием и внедрением, – ответила Вильма.

Анника взяла себя в руки.

– Дела идут хорошо?

– Ты шутишь? Я знаю всех богачей на Солнечном Берегу.

Вильма наклонилась к Аннике так, что та невольно заглянула в огромный вырез футболки.

– Есть один простой фокус, – сказала она, понизив голос. – С ними нельзя спать, они сразу теряют к тебе уважение.

Анника допила то, что оставалось в бокале, и заказала минеральную воду. Вильма прикончила содержимое бутылки.

Потом Анника задала дежурные вопросы о семье и детстве. (Вильма родилась и росла в Викингсхилле близ Стокгольма; родители – специалисты по консалтингу; в Швеции живут два младших брата.) Анника спросила и о том, какой совет может Вильма дать молодым женщинам, ищущим счастья за границей; как они должны себя вести и какие жизненные цели ставить перед собой. За ответами на эти вопросы вино было допито, а морепродукты съедены.

– Я сделаю несколько фотографий? – спросила Анника. – Может быть, на пляже?

Вильма просияла:

– Отличная идея! Как раз у меня с собой купальник!

Она извлекла из сумки крошечное бикини и потрясла им перед самым носом Анники.

– Замечательно! Я сфотографирую тебя и в купальнике, и в платье, это понравится нашей стокгольмской редакции.

Она расплатилась наличными. Снаружи ресторан производил впечатление простенькой забегаловки – крыша, крытая соломой, обшарпанные стены, но счет оказался нешуточным. Блюда стоили дороже, чем билет до Стокгольма.

Они спустились на пляж. Вильма захотела для начала сфотографироваться в бикини, и Анника не стала возражать. Вильма сняла футболку, и Анника заметила послеоперационные рубцы под мышками. Вильма натянула бюстгальтер и поменяла трусы.

Потом она принялась позировать – под зонтом на фоне Эстепоны. Некоторые из этих снимков не пригодятся, но зато доставят удовольствие Патрику.

– Надо сделать несколько серьезных фотографий, – предложила Анника.

Вильма тотчас напустила на себя серьезный вид, насколько он может быть серьезным у модели в леопардовом бикини.

– Так, теперь в одежде…

Анника сказала Вильме, как надо идти вдоль кромки берега с туфлями в руках. Как стоять и с задумчивым видом смотреть на море. Снимки вышли на редкость удачные. Солнце ярко светило и немилосердно пекло. Вильма стояла одна на огромном пустом пляже.

Анника была просто очарована своей новой камерой. Это была не игрушка, но и не суперпрофессиональный аппарат.

Они расстались на автобусной остановке, и Анника села на скамейку в ожидании следующего автобуса до Пуэрто-Бануса.

В вестибюле отеля не было никаких следов Лотты. Аннике не хотелось продолжать ссору с фотографом, поэтому она подошла к девушке за стойкой, взяла ключи и поднялась к себе в номер.

Часы показывали четверть седьмого.

Анника поставила сумку на пол и беспокойно прошлась по комнате.

Через час сорок пять минут она встретится с Томасом.

От этой мысли у нее заболел живот.

Она забралась в кровать и укрылась с головой одеялом. Под одеялом было темно и тихо. Она лежала и слушала отдававшиеся в ушах удары сердца. Потом ей стало жарко, и она откинула одеяло.

После развода они с Томасом ни разу серьезно и обстоятельно не разговаривали. Он совершенно случайно зашел к ней на квартиру в воскресный вечер, после того как она в прошлый раз вернулась из Испании. Та встреча прошла относительно спокойно. Анника держалась в рамках, а Томас изо всех сил старался сохранить хладнокровие. Дети как угорелые носились по комнатам, радовались и смеялись до тех пор, пока Томас на них не прикрикнул.

Он посчитал квартиру «приличной».

Анника сказала, что квартира, конечно, «забавна, если на нее смотреть со стороны».

В тот вечер она много плакала, и вот теперь снова должна с ним встретиться.

Она посмотрела на часы. До встречи оставалось еще полтора часа.

Анника встала с кровати, села за компьютер, подключилась к сети отеля и принялась читать шведские новостные сайты. Первая полоса «Квельспрессен» открывалась сногсшибательной новостью «Десять лучших сортов вина для счастливой Вальпургиевой ночи».

«А я-то думала, что для счастливой Вальпургиевой ночи нужна хорошая компания», – подумала она.

Под винной новостью размещались две экономические статьи. Автор первой сетовал на скаредность основателя IKEA Ингвара Кампрада. Автор второй ужасался тому, что победитель конкурса шлягеров потратил немыслимые деньги, отправившись в турне на частном самолете. Из статей не следовало, какой из двух пороков хуже.

Конкуренты разродились двумя передовицами: «Зарплаты скакнули до солнца!» и «Так выбираются из капкана роскоши». На этом Анника сдалась. Она покинула новостные сайты и перешла на свою страничку в Фейсбуке. Давно она на ней не была. Ее ожидали восемь новых сообщений, все от Полли Сандман, лучшей подруги Сюзетты из Блакеберга.

Полли писала длинные обстоятельные сообщения о жизни, смерти и любви. Но попадались и короткие письма, когда ей просто хотелось что-то сообщить или получить ответ на какой-то вопрос.

Анника начала с верхней части списка, то есть сначала прочла самое последнее сообщение. Оно содержало короткий и категорический вопрос: «Можно ли во всем мире одновременно наблюдать полную луну?»

Анника, моргая, уставилась на экран.

Ответ на этот вопрос она не знала. Возможно ли такое вообще или нет?

Она задумалась, чтобы разобраться.

Следующее сообщение содержало длинный рассказ о звезде документальных сериалов, ставшей астронавтом.

Третье сообщение состояло из трех предложений: «Мама Сюзетты продала квартиру. Она выбросила в мусорный контейнер все вещи Сюзетты. Я не знаю, куда она переехала».

Это сообщение Анника перечитала дважды, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Сюзетта для нее ничего не значила. Мать решила целиком стереть все воспоминания о ней. Все ее бытие, чувства и знания были выброшены; все это больше не интересовало ее мать.

Сообщение было датировано 16 апреля.

«Мне надо чаще интересоваться моим почтовым ящиком», – подумала Анника.

Следующие три сообщения содержали тяжеловесные стихи о пропавших друзьях.

Предпоследнее сообщение было самым коротким и состояло из двух предложений: «Я получила странное сообщение. Думаю, что оно от Сюзетты».

Сердце Анники забилось так сильно, что она ощутила в ушах его биение. Ей стало трудно дышать.

Думаю, что оно от Сюзетты.

Она быстро посмотрела страничку Полли. Она была онлайн. Анника перешла в чат и написала: «Привет, Полли, это Анника Бенгтзон! Что за странное сообщение ты получила? Почему ты думаешь, что оно от Сюзетты?»

Она отослала вопрос и, посмотрев на экран, увидела, что получила новый запрос.

Какой-то Ролле из Меллёзы спрашивал, может ли он добавить ее в свои друзья.

Аннике потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Ролле из Меллёзы – это безнадежно влюбленный в нее Роланд Ларссон, ее одноклассник и двоюродный брат Джимми Халениуса.

Она еще раз посмотрела на экран и удивилась: неужели он это серьезно? Как могут взрослые люди добровольно тратить на такую ерунду свое время?

Впрочем, есть люди, которые тратят всю свою профессиональную жизнь, помогая несерьезным предпринимателям уходить от налогов, как некоторые конторы в Гибралтаре. Она подтвердила свое согласие на дружбу с Роландом и взглянула на часы. Может быть, Полли сейчас не у компьютера? Он работает, а она вышла или пьет кофе с подругами?

В следующую секунду чат ожил: «Ты веришь в сообщения с того света? Раньше мертвые разговаривали с живыми, а теперь присылают сообщения?»

Анника ответила без промедления, коротко и убедительно: «Это абсолютно невозможно. Что она пишет?»

На ответ у Полли ушла минута.

«Сообщение пришло от Гуннара Ларссона. В сообщении ничего нет».

Анника внимательно прочла сообщение и успокоилась. Что это за вздор?

«Гуннар Ларссон? Кто это?»

Ответ пришел с быстротой молнии: «Это тайна».

Анника решила впасть в патетику: «Полли, если это может иметь какое-то отношение к Сюзетте, ты просто должна об этом рассказать. Вопрос может идти о жизни и смерти».

На этот раз ответ пришел через несколько минут: «Гуннар Ларссон был нашим учителем математики в девятом классе. Он был такой придурковатый и старый, что мы с Сюзеттой немного над ним потешались. Мы создали его электронный адрес, herr-gunnar-larsson@hotmail.com, и стали посылать с этого адреса всякие непристойные письма девочкам из класса. Мы не знаем, что случилось, но Гуннара Ларссона уволили из школы»

Анника дважды прочитала и это сообщение, прежде чем ответить: «Значит, его выгнали из-за того, что вы писали какие-то глупые письма?»

«Я не знаю. Он работал по совместительству, поэтому, может быть, его бы в любом случае уволили. Но мы страшно перепугались и поклялись никому в мире не рассказывать о господине Гуннаре Ларссоне».

«Но теперь господин Гуннар Ларссон сам дал о себе знать?»

Ответа она дожидалась восемь минут. За это время Анника до основания сгрызла ноготь на большом пальце.

«Пароль от почты Гуннара Ларссона знали только мы с Сюзеттой. Мне пора идти. Пока!»

Девочка покинула страничку.

Анника продолжала тупо смотреть на экран, слыша в ушах жужжащий шум.

Пустое сообщение с фиктивной почты. Что бы это могло значить?

То, что оно пришло от hotmail, означало, что отправитель имел доступ к паролю адресата.

То, что сообщение было пустое, можно объяснить спешкой.

Оно могло ничего не значить, но, возможно, это был признак жизни.

Анника открыла последнее сообщение, в котором Полли писала о герое фильма – астронавте.

Посидев перед экраном несколько минут, она написала короткий ответ:

«У тебя должен быть номер моего мобильного телефона. Если Гуннар Ларссон напишет еще одно сообщение, позвони мне».

Она написала номер своего мобильного телефона, посмотрела на часы, отослала сообщение и выключила компьютер.

Надо поторопиться и успеть принять душ.


Он стоял в вестибюле спиной к лифтам.

На нем был тот же итальянский, с искрой, костюм, что и на пресс-конференции, отлично на нем сидевший.

Она подошла к нему сзади и вдохнула запах дорогой туалетной воды.

Он тоже принял душ и еще побрился.

– Привет, – тихо сказала она.

Он обернулся и окинул ее взглядом – не то чтобы оценивающим, но и не отчужденным.

– Привет, – ответил он. – Идем?

Анника прошла мимо него к выходу.

Для этой встречи она надела джинсы и немного свалявшийся свитер. На плече висела большая сумка. Короче, все как обычно. Правда, такая простота имела простое объяснение: она уже уложила все остальные вещи – например, красную безрукавку, которую зачем-то купила на рождественской распродаже. Она взяла ее сюда с мыслью не о Томасе, а о Никласе Линде. Сначала она даже ее надела, но потом решила, что будет выглядеть в ней глупо и неуместно.

Перед входом в отель стоял взятый Томасом напрокат автомобиль. Томас открыл Аннике дверцу.

– Куда поедем? – спросила она.

– Я заказал столик в одном заведении.

– Не в Истане?

– Где? – сказал он и удивленно посмотрел на Аннику.

– Да это я так, – невнятно произнесла она и села в машину.

Он сел рядом с ней точно так же, как садился всегда, сотни раз до этого: поиграл ключами, проверил коробку передач и вздохнул, прежде чем повернуть ключ. Потом он выдохнул, слегка надавил педаль газа, посмотрел в зеркала, опустил ручной тормоз и тронул машину.

Он поехал в сторону Новой Андалусии. Анника смотрела прямо перед собой, остро ощущая его близость: длинные руки и ноги, тонкие пальцы и широкие плечи. Чтобы не дрожать, Анника скрестила руки на груди.

– Ресторан мне порекомендовал портье в отеле. Сказал, что коронное блюдо там – мясо на гриле. Я помню, что ты не любитель рыбы и креветок.

Анника промолчала.

Они проехали мимо арены.

Анника зажмурилась. Вот так они вели себя всегда. Обходили важные вещи, произносили массу ничего не значащих слов.

– Да, спасибо, – сказала она. – Знаешь, мне хронически не хватает времени, да еще попался ленивый фотограф, не успеваю выполнить предварительную работу, но все равно все будет нормально. Что у тебя?

Он облегченно вздохнул.

– Дано поручение согласовать экономическое законодательство разных европейских стран. Это оказалось труднее, чем я себе раньше представлял. Несколько раз я сообщал об этом в министерство юстиции и теперь получил полномочия заниматься этим вопросом до полного его прояснения. Это большое доверие со стороны руководства.

Анника посмотрела в боковое стекло.

Подумать только, с какой натугой он всегда говорит о том, насколько хорошо справляется со своей важной работой.

Некоторое время они ехали молча. Они ехали теперь другим путем, не так, как с Никласом, а значит, не в Ла-Кампану. Солнце садилось, окрашивая стены в красноватый цвет. Бугенвиллеи кострами горели на фоне заборов и крыш.

– Я очень много думала в последнее время, – заговорила Анника. – Нам надо больше общаться – хотя бы ради детей.

Он посмотрел на бывшую жену, но ничего не сказал.

– Вчера я брала интервью у одного парня. Ему двадцать шесть лет, и он сейчас сидит в камере без окон в Малаге.

Ему повезет, если он выберется оттуда к тридцати годам, но он мог бы туда и не попасть.

Томас ничего не ответил, свернув на большую парковку перед рестораном «Манеж».

– Портье рассказал, что в этом здании когда-то была конюшня, – сказал он. – Всего несколько лет назад здесь держали лошадей. Думаю, тебе здесь понравится.

Ресторан располагался в низком, но обширном здании под ярко-желтой крышей, окруженном по периметру террасой. Из-под крыши лили свет затейливые фонари.

– Не хочешь сесть на террасе?

Она кивнула.

Вдали от входа они нашли столик на двоих.

– Я тоже об этом думал, – сказал Томас, когда они устроились и заказали вино и воду. Он мял в руках салфетку и переставлял под столом ноги, что делал всегда, когда его что-то сильно задевало или он нервничал. – Это была моя ошибка, что я ничего не сказал тебе о Софии. Ты все знала, и мне хотелось, чтобы ты все сказала первой. Но это не твоя ошибка. Потом все сложилось как сложилось.

Анника, опустив глаза, внимательно изучала скатерть. Она поняла, что он имел в виду и что ему было тяжело признаться в своей ошибке. Но не это было главной причиной.

Он не высказался до конца, это было видно по тому, что он продолжал нервно искать место для ног.

– Поэтому нам надо быть честными друг перед другом.

Анника кивнула. Да, она и сама так думала.

– Ты же тоже можешь сказать…

Она недоуменно взглянула на Томаса.

– О том, что у тебя кто-то был, – продолжил он.

Она снова опустила глаза.

– У меня никогда никого не было, ни единого раза.

Пришел официант с напитками. Томас попробовал вино.

Анника жадно выпила минеральную воду.

– И после развода тоже? – спросил он, когда официант ушел.

Она окинула взглядом парковку. Единственный, кто у нее был, – это Никлас Линде.

– Может быть, тот полицейский или Халениус?

Бешенство, тлевшее под спудом ночных кошмаров, вырвалось наружу, разбрасывая удушливые угли. Анника встала так резко, что ударила спинкой своего стула стул сидевшего за соседним столом посетителя.

– Как у тебя хватает наглости устраивать мне перекрестный допрос? Первое, о чем ты подумал, – это о том, с кем я сплю.

«Надо вернуться в отель, – пронеслось у нее в голове. – Я спрошу дорогу. Здесь недалеко, не больше полумили».

Она огляделась. Посетители удивленно смотрели на нее. Господин, которого она толкнула, с недовольным видом отодвинул свой стул на сантиметр.

Она едва снова это не сделала, чтобы убежать от ссоры и опять сунуть голову в песок.

Покраснев, Анника села.

– Прости.

Томас явно смутился.

– Здесь полно шведов, – сказал он и кивнул в сторону входа. – Тебя услышали все, даже глухие.

– Прости, – повторила она.

К их столику подошел официант и спросил, готовы ли они сделать заказ. Они принялись торопливо листать меню.

– Здесь надо есть мясо, – сказал Томас. – Его здесь готовят на раскаленных каменных плитах. Должно быть очень вкусно.

Анника, не ответив, закрыла меню.

Томас сделал заказ.

Официант ушел.

– Главное – дети, – сказала Анника. – Мы должны прекратить все эти дрязги, научиться говорить друг с другом спокойно, а не ругаться. Ради детей.

Он кивнул:

– Я тоже думал об этом. Какая, собственно, теперь разница. Мы же разделили детей, и теперь я за них отвечаю.

Она подняла голову и посмотрела на него.

– Нет, Томас, – возразила она. – Пока мы были женаты, я занималась детьми, а ты занимался своей карьерой. Ты стал заниматься ими не сначала, а только после той истории с террористом. Теперь мы делим ответственность – ты и я.

Он удивленно уставился на бывшую жену.

Анника не отвела взгляд. На висках Томаса появилась седина. Стало больше морщин вокруг глаз. Он немного раздался. Эта София Потаскуха Гренборг, наверное, печет вкусности к кофе. Томас всегда проявлял слабость к мучному.

Наступило молчание. Где-то в траве рядом с рестораном застрекотали цикады. В отдалении залаяла собака.

Пришел официант с закусками – тонко порезанной ветчиной, сыром и грецкими орехами.

– Можем ли мы ее разделить? – спросил Томас. – Ты это не пробовала? Jamon iberico bellota – лучшее в мире блюдо.

Они молча принялись за еду. Начав есть, Анника не могла остановиться. Она поглощала ветчину и сыр queso man-chego, завернутые в листья грецкие орехи в сладком креме до тех пор, пока не насытилась. После этого она покончила с минеральной водой и выпила целый стакан вина.

Темнота стеной обступила ресторан.

– Я не рассказывала тебе, что сказала Эллен, когда мы с ней в последний раз шли в садик? – спросила Анника. – «Когда я состарюсь, ты умрешь, а потом снова вернешься».

Томас рассмеялся:

– Наша девочка верит в перевоплощение.

– Именно, – сказала Анника.

– Хотелось бы знать, кем она была в прошлой жизни. Интересно, кем она была?

– Махатмой Ганди? – предположила Анника.

– Во всяком случае, не Иосифом Сталиным, – заключил Томас. – Для этого она слишком боится крови.

Они рассмеялись.

В этот момент зазвонил его мобильный телефон. Томас достал его из внутреннего кармана, долго смотрел на дисплей, поколебался, потом встал и повернулся к Аннике спиной.

– Привет, Калле, – сказал он, выйдя на парковку.

Анника смотрела ему вслед, чувствуя, что ей не хватает воздуха.

Ему звонит их сын, но он не хочет, чтобы мальчик знал, что отец ужинает с мамой, чтобы не наживать сложностей с Софией.

Анника встала и положила салфетку на стул. Он решил ее унизить. Она должна сидеть и рассказывать ему, с кем спит, а у него даже не хватает духу признаться, с кем он жрет в ресторане.

Она вышла на парковку и подошла к Томасу, прежде чем он успел ее заметить.

– Я тоже по тебе скучаю, Калле, – сказал он. – Знаешь, кто сейчас подойдет? Думаю, этот человек с удовольствием с тобой поговорит.

Анника застыла на месте. Он с расстояния четыре-пять метров протянул ей телефон.

Она почти прыгнула к нему и схватила трубку.

– Калле? – выдохнула она.

– Мама?

Аннику словно обдало теплой волной, на глазах выступили слезы.

– Привет, Калле, как твои дела?

– Мама, знаешь, у меня выпал зуб!

– Вот как! Еще один! Сколько же их у тебя выпало?

– Ой, много!

– Положи его в стакан с водой, и завтра утром он превратится в золотую монетку.

– Мама?

– Да?

– Когда ты вернешься?

– Завтра, а в понедельник мы встретимся, когда я заберу тебя с прогулки.

– Я буду тебя ждать, мама.

Она зажмурила глаза и притворно закашляла.

– Я тоже. Где Эллен?

– Она спит, эта козявка.

– Тебе тоже пора спать. Спокойной ночи. Я люблю тебя.

Она улыбнулась, ожидая, что мальчик сейчас скажет то, что он всегда говорил, заканчивая разговор: «Я люблю тебя мама, потому что ты самая лучшая мама в мииииире!» Но сейчас он сказал другое:

– Мама?

– Да?

– Ты не хочешь снова выйти замуж за папу?

Анника открыла глаза и увидела, как Томас кругами ходит по парковке. Он всегда начинал так ходить, когда нервничал.

– Нет, старичок, я не выйду за него замуж. Сейчас папа подойдет, и ты тоже скажешь ему «спокойной ночи».

Отдав Томасу трубку, Анника вернулась на свое место и уставилась в ночь. Стало совсем темно. Дневное тепло рассеялось, усилился ветер. Томас закончил разговор и положил телефон в карман.

Официант тем временем забрал пустую тарелку и принес раскаленную плиту, которую поставил на стол. Рядом он положил толстые куски мяса, зелень и три соуса, а потом объяснил, как налить жир на плиту и положить на нее мясо. Мясо шипело, подпрыгивало и дымилось.

Анника как зачарованная смотрела на потрескивавший под плитой огонь.

– Знаешь, иногда мне тебя не хватает, – признался Томас.

Она думала, что он скажет еще что-то, но он молчал.

– Почему? – спросила она после долгой паузы.

Он положил на тарелку кусок мяса.

– Ты никогда не гладишь по шерсти, всегда говоришь, что думаешь. Мне никогда не нравилось с тобой спорить, но с годами я стал умнее.

Она не ответила.

Томас жарил мясо и отрезал куски. Жарил и отрезал.

Сама она наелась закуской.

Огонь под каменной плитой постепенно угас.

Пришел официант и унес пустые тарелки.

Никому из них не хотелось ни десерта, ни кофе. Томас попросил счет и расплатился картой, которую Анника раньше не видела. Он расписался в чеке своей обычной размашистой подписью и оставил десять евро чаевых.

– За тебя расплачивается государство, папочка? – спросила Анника.

– Ну нет, – ответил он. – Никто не желает попасть на зуб «Квельспрессен».

Она рассмеялась.

– Это моя личная карта, – сказал он. – У нас есть еще общая карта для всяких совместных расходов, путешествий и так далее…

Анника отвернулась и стала смотреть в темноту. Ей было глубоко наплевать на их совместные счета.

Он почувствовал ее реакцию и растерялся.

– Знаешь, я думаю, мы хотим слишком многого.

Ей стало холодно, вечер был прохладным. Хорошо, что она надела свитер.

– Пойдем? – сказала она.

– Может, мы где-нибудь выпьем? – предложил он. – Где-нибудь у гавани?

– Думаю, не стоит, – ответила она. – Я очень устала.

Они вышли из ресторана и пошли на парковку. Она была почти пуста.

– Ты скучаешь по мне? – спросил он. – Ну хотя бы иногда.

«Все время, – подумала Анника. – Каждый день, каждый час, каждую минуту. Я все время ощущаю свое одиночество. Или мне это только кажется?»

Она вздохнула.

– Я не знаю, – сказала она вслух. – Не так сильно, как раньше. Вначале было очень плохо. Когда ты ушел, во мне образовалась какая-то черная пустота, как будто ты умер.

Она остановилась у машины.

– Наверное, для меня было бы лучше, если бы ты умер, тогда моя скорбь имела бы, по крайней мере, причину.

– Я не хотел причинять тебе боль.

– Об этом надо было думать раньше, – сказала она.

– Я знаю.

Они сели в машину и молча поехали по улицам Новой Андалусии. Небо было темным и беззвездным, к вечеру с Атлантики набежали тучи.

– Такая же ночь была, когда убили семью Сёдерстрём, – сказала Анника. – Было облачно, но холоднее. Им было тепло в их доме.

– Может быть, все-таки выпьем? Пива или кофе?

– Лучше пива, – сказала Анника.

Они остановились у отеля «Пир» и пошли к гавани.

На улицах гавани клубились толпы народа. Они не спеша посторонились, пропуская «ламборгини». Ряды баров и дискотек изрыгали на темную улицу музыку и яркий свет.

Томас направился в бар «Синатра».

– Давай лучше пойдем на пирс, – предложила Анника.

Ей не хотелось сталкиваться с Никласом Линде и его девочками.

Они прошли по пирсу до волнолома. Дул холодный ветер, Томас застегнул пиджак и поднял воротник. Анника засунула руки в карманы джинсов. Они шли рядом, не прикасаясь друг к другу.

– Сейчас я думаю, что многое надо было делать по-другому, – сказал Томас, стараясь перекричать ветер. – Я совсем не думал о последствиях. Я думал только о твоем упрямстве, непонимании, ограниченности чувства.

– И она стала наилучшим выходом, – с горечью произнесла Анника. – Ты получил возможность уйти в «тихую гавань».

Он кивнул, поднял голову, но не посмотрел на Аннику. На юго-западе светился африканский берег.

– Я тоже наделала много ошибок, – продолжила она, – и тоже раскаиваюсь. Но я совершенно уверена, что мы могли бы преодолеть все это, если бы обратились за помощью.

Теперь он взглянул на нее.

– Ты думаешь, еще не поздно? – спросил он.

Она не поверила своим ушам, ветер обдал ей лицо морскими брызгами.

– Не поздно? – как эхо повторила она.

Он коснулся ладонью ее щеки и поцеловал в губы.

Вначале Анника оцепенела. Его губы были мягкими и холодными. Она почувствовала, что ей заложило нос и стало трудно дышать. Она опустила голову и вытерла нос. Он снова поцеловал ее.

– Идем, – тихо сказал он.

Он взял ее за руку, и они пошли назад, к свету набережной.

Она шла за Томасом, пальцы их сплелись в плотный клубок, и ей показалось, что они никогда прежде так не держались за руки. Впрочем, она, наверное, просто забыла. Она приблизилась к нему и сжала его руку трясущимся указательным пальцем.

Они миновали гавань и подошли к отелю. Улицы здесь были пусты, здесь не было баров и дискотек, а холод прогнал людей с улицы.

У стойки портье никого не было, из комнатки за стойкой доносился звук работающего телевизора.

Они быстро прошли вестибюль и вошли в лифт. Анника нажала кнопку четвертого этажа, а Томас погладил ее по волосам. Она покосилась на свое отражение в зеркале, когда Томас целовал ей мочку уха.

Она закрыла глаза.

В номере было темно. Томас включил свет и обернулся к Аннике.

– Я хочу посмотреть на тебя, – сказал он. – Чтобы убедиться,