Book: Собачьи ночи



Paйнхард Йиргль

Собачьи ночи



Посвящается всем пустыням


.....отъять руки ото всего......

Готфрид Бенн


I



–!Никто больше не ступит в эту руину. !Ничто не заставит кого-то отважиться на Такое хотя бы еще 1 раз. Издалека уже в очередном местечке заметил я толпу. И с удивлением сразу услышал это обращение; только 1 это изо всего, что болтливые жители поселка, похожие на вспугнутых, мечущихся туда&сюда и гогочущих уток, хотели нам сообщить. Бульдозер, в котором я сидел, а также все прочие строительные & мусороуборочные машины, с которыми мы явились в это Богом&дьяволом забытое место в бывшей пограничной полосе, производили столько шума, что мы не расслышали ничего другого из криков, которые эти люди сопровождали бурной жестикуляцией, будто хотели стереть написанные в воздухе знаки или разогнать незримые рои насекомых; видимо, нам давали понять, что от нашего намерения – снести все руины & потом разровнять данный участок земли – лучше сразу же, не-сходя-с-места, отказаться. Возможно, они сперва заметили трех иностранцев в нашей колонне, беженцев, албанцев из Косово, а здесь чернорабочих, так что теперь полагали, будто все=мы тоже, как и те, иностранцы; и понимаем только примитивные жесты и окрики –. Поскольку жители поселка не только не перестали махать руками & кричать, но, напротив, еще больше расшумелись, словно хотели нас от чего-то ?предостеречь, водители один за другим выключили моторы, вылезли из кабин и подошли к этим ненормальным, у которых, похоже, не было иных забот, кроме как в страшном возбуждении носиться взад&вперед, КАФКА!!!! натыкаясь друг на друга, отравлять своими криками тишину & к тому же еще шевелить передними конечностями, отчего толпа напоминала гигантское, упавшее на спину насекомое. –:?Предостережение, допустим, но от ?чего: ?Почему так беспокоит их эта горстка руин, в прошлом конюшен, сараев, жилых домов, многие из которых уже тогда, в период принудительной эвакуации отсюда, очень мало напоминали человеческое жилье, и вообще, это так называемое местечко уцелело в перипетиях Тридцатилетней войны, наполеоновских походов и вторжения Красной армии только по 1 причине – потому что все=эти армии попросту не нашли его, это местечко, тонувшее в зарослях кустарника & окруженное лесом, будто оберегающим объятием огромных рук; и только когда здесь появились войска восточнонемецкого бюрократического режима, которые 2жды наново прокладывали границу между Германией и Германией в ходе операций Вредители и Василек[1], – только тогда наконец и это местечко удалось изничтожить, всего за 8 лет, причем куда радикальнее, чем за восемь столетий разрушила его всякая прочая солдатня; развалюхи, преватившеся в руины, остатки тридцать-лет-назад эвакуированного поселка посреди хаоса запустения, схваченные вьющимися растениями, древесной порослью, ползучими усиками & кустами – будто медленно, бесконечно медленно сжимающейся в кулак рукой; цветки бузины в темноте, бледные ногти&когти на лапах растительных существ, которые с невообразимым терпением, как все растения, ждут исчезновения времени, с самого начала удерживавшего их, растения, в плену своих чар, – ждут, чтобы в то мгновение, когда эти оковы спадут, где-то в другом месте, куда окажется заброшенной такая разновидность жизни, со свойственным всем растениям хлорофильным терпением дать шанс всему уже искорененному, отброшенному & изничтоженному начаться с-самого-начала, еще 1 раз – :?Что же неладно с этим еще в незапамятные годы, еще в эпоху расцвета восточных диктатур разрушенным поселком посреди напитанного всеми мыслимыми смертями ландшафта –:Так, несомненно, думали и другие рабочие, или: не столько думали, сколько, если выражаться точнее, именно такое представление, пусть и не облеченное в слова, каменной тяжестью отягощало их сознание, кода они выступили из тени своих громоздких машин & вразвалочку, О-образными шагами, двинулись к возбужденной толпе.

Собственно, никто из нас не рассчитывал встретить здесь людей. Бывшей приграничной территории & полосы смерти люди, как правило, избегали, вплоть до сего дня, и не только потому, что в песке наверняка..... еще скрывались мины. Дело обстояло так, будто прежний запрет на проникновение в эту часть мира все еще существовал, как и непосредственная угроза смерти, – словно и после исчезновения границы эта аура смерти сохранялась, впечатанная каленым клеймом в отравленный песчаный ландшафт, как в человеческий мозг, чтобы ее влияние, которое в старые времена назвали бы проклятьем, продолжалось и впредь и было тем более вязким, чем больше реальная угроза умирания будет погружаться в глубины истории & в ее, истории, ил.....

1 день выделила наша строительная фирма, чтобы мы все здесь снесли, чтобы собрали & вывезли мусор, а потом разровняли участок, – обычная рутинная работа, объяснили нам, которая делается очень быстро – Вся эта рухлядь сама рассыпется, как только !приблизитесь к ней – С такой работой даже новенький справится. Под «новеньким» имели в виду меня.

Я был одним из последних, кто подошел к группе местных жителей, столпившихся у входа в 1 руину & споривших с рабочими. Казалось, эти люди из ближайшего-поселка еще задолго до нашего появления собрались здесь=снаружи, причем не в 1ый раз, чтобы распространять вокруг себя, словно клубы густого тумана, всякие нелепые измышления, и мы, рабочие стройотряда, подвернулись им весьма кстати – в качестве публики. Я, насколько это было возможно, протиснулся поближе и, вначале сам того не желая, стал прислушиваться к их напыщенной нескончаемой болтовне.


–!Никто больше не ступит в эту руину. !Ничто не заставит кого-то отважиться на Такое хотя бы еще 1 раз. Да и !зачем. Нечего там делать, пока Он остается там-внутри. Вы, если попытаетесь, тоже ничего не добьетесь. Разве что на !себя накличите беду. Мы-то знаем, о чем говорим. Хоть и предпочитаем помалкивать. Ничего с этим не поделаешь. До тех пор, пока тот-что-внутри не умрет & не будет погребен. Мы туда никогда не наведываемся. За каким !дьяволом. Хотя ни в комнате, ни в этом, с позволения сказать, доме !ничего не изменилось с тех пор, как мы в 1ый раз после упразднения границы побывали там. Да и что могло измениться в руине. Сами видете: пустые дверные проемы – беспризорные помещения – ошметки обоев струпьями поверх каменных стен – развалившиеся разбухшие покрытые плесенью и грибками и мхом остатки мебели – и все те же, не больше и не меньше, чем прежде, селитряные испарения, встречающиеся только в руинах –: Все, как вы видите сейчас & каким оно было и раньше=всегда. Ничего, по сути, не изменилось. Так мы думали до недавнего времени. Пока еще раз не подошли к нему & не посмотрели – –

К заплесневелому, гнилому матрасу, на котором он лежал с самого начала – бездвижный ?сколько времени – и без единого слова, только это ужасное прерывистое дыхание, которое, делаясь все реже и тише и тише, становилось дыханием умирающего – И, как бы вам объяснить, даже для умирающего казалось уже чересчур тихим, чересчур редким, как если бы звук этот, проходящий сквозь него, давно превратился во что-то отличное от человеческих звуков..... –!Сколько раз ждали мы окончания этого – все-таки – признака продолжения жизни и думали !Вот !наконец !Теперь он отмучался – и слышали снова, еще более тихое и безжизненное, страшное дыхание человека, который, похоже, не может умереть..... –И так оно продолжалось, с этим ужасным звуком, который, словно сам был=тьмой, сгущался меж каменными стенами; и продолжается до сих пор, и будет продолжаться дальше: такое вот умирание без конца, подыхание под лупой времени ?кто-знает, сколько времени – –

–Так мы думали, пока сюда, в эту зловонную руину посреди безжизненного безымянного поселка не явились вы. Но, как бы вам объяснить, именно перед вашим появлением мы вдруг в1ые открыли невообразимое, то, о чем никто из нас и не думал, что такое бывает. И с того момента, который, может, отстоит от теперешнего всего на несколько минут, а может, на часы и часы, дни и дни – !что значит время у края смертного одра – с тех пор, в общем, никто из нас больше не ступал в эту руину & вообще в это место. !Ничто не заставит нас отважиться на Такое хотя бы еще 1 раз. –А вы – вам бы тоже лучше туда не соваться. Это как в дурном сне, который никак не кончается, в котором каждое пробуждение оборачивается новым кошмаром. И мы бы охотно поверили, что спим и видим сон, если бы не мушиная вьюга..... : не эти липкие точки, которые сине-черным вихрем со зловредным жужжанием бросаются от него на каждого входящего; & если бы не запах, от которого перехватывает дыхание: аммиак моча перебродившие-экскременты & сладковато=порочное, запах разлагающейся человеческой плоти & гниющих внутренностей : запах, который, как бы вам объяснить, уже сам по себе обладает чем-то тлетворно-телесным и, будто пластичная масса, сразу обволакивает всех, находящихся поблизости, как если бы тот-что-внутри хотел отравить все живое, чтобы оно, безо всяких различий, уподобилось ему & тоже стало тем, что порождает эти испарения: а порождает их он, мертвец, который не может умереть, бес-смертный труп, чудовищно медленно разлагающийся – –


Из их болтовни, к которой я, сам того не желая, прислушивался, и даже дольше, чем намеревался сначала, я так и не составил себе связного представления о том, что же все-таки здесь происходит. Я понял только, что в одном из разрушенных строений еще живет кто-то, точнее, влачит растительное существование, – всеми забытый, безымянный умирающий. И, очевидно, человек этот, хотя все=они полагают, что он умер, на самом деле !никакой не мертвец. Или, напротив: как ни невероятно, а все же из болтовни местных жителей как будто бы вытекает, что им довелось стать свидетелями странного явления, превосходящего все, что до сих пор знали о мертвых, – а именно, что у них и после смерти растут ногти&волосы : Здешний же труп, понял я из дальнейших пересудов крестьян, на своем смертном одре шевелится & совершает хватательные движения – как !живой. Это и было тем «чудовищным», что они, жители поселка, якобы недавно увидели & почему !Ничто не могло заставить их сунуться еще раз в руину. Ибо, если я их правильно понял, в результате такого шевеления, невероятного, но которое они, тем не менее, наблюдали, умирающий там-внутри с каждым своим вздохом, с каждым хрипом затрудненного дыхания казался – все более !живым – –

Жителям поселка удалось заворожить такого рода росказнями строительных рабочих. Те толпились вокруг, потому что любой пустомеля найдет для себя публику, если только сумеет украсть у слушателей достаточно много их времени. Было еще светло, даже во-внутрь руины вливался матовый дневной свет, и я, отделившись от группы несущих всякий вздор простофиль, попытался заглянуть в эту руину, разрушенное & постепенно исчезающее в-себе=самом строение – –

Никогда прежде не доводилось мне бывать внутри настоящей руины. Поэтому я осторожно пробрался сквозь крапиву колючий-кустарник, с трудом сохраняя равновесие, ступая по валяющейся на земле ржавой проволоке & обломкам кирпичей, подошел к изуродованному оконному проему – – и заглянул в него – :

1 мимолетное прикосновение, ни теплое ни холодное, как будто оттуда=изнутри вылетела птица или летучая мышь и краем крыла задела мое лицо; нечто неощутимое, не показывающее себя в какой-либо явной форме, – что-то вроде незримого пламени, вырывающегося из окон сумасшедшего дома, – засасывающий круговорот тьмы с магнетическим дыханием бездны – страх и внезапное неудержимое желание броситься в эту бездну – –

Внезапная дрожь, огненные круги перед глазами и режущая боль в желудке заставили меня опуститься на колени прямо посреди сорняков кирпичной-крошки & мусора; 1 рукой я оперся о стену, и позже не мог сообразить, долго ли пробыл в этом полуобморочном состоянии, может, всего несколько секунд, а может, часы и часы – жители поселка были правы: !Что значит время у края смертного одра –, ?!Что же произошло – ?!Какого дьявола здесь творятся такие вещи –

И потом сознание вернулось, как возвращается ощущение тепла, как если бы солнце, которого долго не было, снова пробилось бы сквозь холодную стену облаков и его лучи, светлозолотые руки, длинночленисто обвились бы вокруг земли и обнаженной человеческой кожи, и сверчковый воздух стал бы теплым, словно пчелиный пух, надышавшимся летними пылинками, и густую травную гриву причесывали бы пальцы света – Цементирующий раствор текущего часа, отдающий накопленный жар, как бывает в собачьи дни[2], этот пустыннокамень от света сделался пористым – И тени, темные отверстия просматривались теперь глубже, чем когда-либо – похожие на них темноты в тебе самом.

Водя пальцем по шероховатой старой стене и не умея назвать то, что со мной происходит, я только чувствовал, что все последние годы, все это время моих долгих блужданий, с !этого 1 мгновения закончились; что здесь я разом избавился от тяжелого и бесполезного, для меня слишком тяжелого и бесполезного груза, представляющего собой бремя прошедших лет и недоступного для моего разумения; что я, ?может быть – и, может быть, именно ?сейчас – добрался, наконец, до цели своего пути; во всяком случае, теперь !ничто на свете не казалось мне столь привлекательным, чтобы от этого Здесь..... уйти – –


А ведь я еще ничего не увидел; ничего из того, о чем поведали мне & другим, недавно, голоса крестьян: В неподвижном сумеречном свете внутри руины, посреди безымянного поселка, – мертвеца без имени, который, будто бы, никак не может умереть, который 1 рукой, высохшей, словно рука мумии, совершает движения, свойственные живому человеку, как если бы там-внутри, в обветшавшей руине, в этой обители тления, жизнь и: смерть были бы 1-и-тем-же. Не увидел я и будто бы характерных для него движений: как поднимается левая рука – как слабая, похожая на куриную лапку пятерня хватается за обрывки обоев на стене, рядом, – как выдираются клочки бумаги, которые он, якобы, кладет перед собой на заплесневелую перину, в порах которой капельками засохшего жира скапливаются испарения потерянной жизни и в которой сам он утоплен как гнилой желток в прогнившем белке; напрасно хотел я увидеть движения его правой руки, которая будто бы держит огрызок карандаша, с помощью коего он выводит на обрывках тончайшие искривленные знаки – ?может, действительно ?буквы, – в то время как его лицо – или: то, что когда-то было его лицом, а теперь стало маской мертвеца, – безучастное, с выражением равнодушия, отрешенности-от-себя, кажется ввалившимся и разрушенным (как если бы его тело давно покинуло это смертное ложе, и только одеяло хранило еще в своих складках воспоминание об уже не существующей телесной оболочке); неподвижный взгляд этой пустой внутри, но одушевленной маски человеческого лица (утверждали жители поселка) был устремлен в потолок, а руки&пальцы, словно под лупой времени, с невообразимой осторожностью, как если бы их движения относились к торжественному ритуалу, к упрямому сопротивлению внешней-видимости & всякой-разумности, – руками мертвец непрерывно (&, если можно так выразиться, сопровождая свои действия привычной задумчивостью), сдирал со стены остатки обоев – клал их перед собой на перину – другой рукой сжимал огрызок карандаша & начинал царапать свои каракули – : Он, чужак на собственном смертном одре, видимо, застрял где-то в нейтральной зоне между жизнью и: смертью, между бытием и: угасанием.

Это рассказали нам жители поселка. И было это такой же лажей, как все, что исходит от крестьян. Ничего этого я не увидел. Но то мимолетное прикосновение..... ни теплое ни холодное, 1 дуновение..... неуловимое – Но то, как я покачнулся..... – тот мой почти-обморок..... И с тех пор такой шум – гул – в ушах в голове, как если бы я, сделав последний шаг к руине, !внезапно камнем полетел в воду, на десятиметровую глубну, погрузился..... на самое дно. Это у меня осталось, это ощущение повышенного давления, когда слышишь буйство собственной крови, как бывает глубоко под землей, в герметически закрытом бункере..... и там голоса, теперь скорее нашептывания, ватно илисто глухо как из-под воды:

–!Вот так: и тут являетесь !вы: !вы с вашими бульдозерами экскаваторами грейдерами – & хотите сравнять с землей, стереть с географической карты село, которое давно уже превратилось в руины. Как будто безымянное село можно еще и !стереть с географической карты. Разравнять его вы, конечно, можете – сделать плоским как ваши задницы. Ради этой !велосипедной дороги. Ради нее ведь вы и явились сюда !?или нет : Полосу смерти – выутюжить и сделать !велосипедной дорогой, от Любека до Хофа. И, мало того, назвать все-это: Полосой жизни. !Это на них похоже, на тупоголовых=там-наверху, которым нынче принадлежит последнее слово. Пусть, лишь бы эта их полоса не принесла нам переизбытка жизни..... Мы-то знаем, о чем говорим. И потом, ессь тут одна закавыка : !Он-там-внутри. Вы забыли !о-нем-там-внутри. Лучче присодиняйтесь к нам. Или сами сходите в пивную – –Как же !как же: & босс оплатит нам счет. Или мы просто отвалим отседова, а фирме своей объясним: В этом селе есть один псих, который не хочет, не !может по-хорошему освободить территорию. Потому как, шеф: речь идет о мертвяке, который не может умереть, который даже на смертном одре не прекращает писать мемувары. И потому шеф потому мы не можем снести это дерьмовое село & сравнять его с землей. Ведь тот мертвяк, шеф, видишь ли: он плевать хотел на наши машины & на сроки работ. И он там-внутри, похоже, ваще не торопица помирать– :посмотрим, купится ли наш босс на эту гишторию. Думаю, скорей он пошлет нас на хер или на алкогольное тестирование & потом как миленьких вышвырнет вон – –Шож, вы будете далеко не первыми, кому тут не повезло, кому пришлось убираться восвояси с пустыми руками & исцарапанной задницей. Здесь уже побывали дохтура, и полиция, и пограничники, и пожарники – : И !шо вы думаете, к !?какому выводу пришли энти-шпецьялисты: Он больше не транспортабелен. Энти, знатоки латыни, быстренько исчерпали свои возможности. Ибо всякая латынь исчерпаема, рано или поздно запасы ее иссякают. Чего не скажешь о чудище-там-внутри. Это, по крайности, ясно. А шо таке мертвец, даже Оне объяснить не могут. Больше не транспортабелен. Точка. Ничего другого мы от господ шпецьялистов не дождались. Но и этим, в обчем, все сказано. – –И что это, по-вашему, ?значит: – –Это значит: Нам=Всем придется подождать. Мы ведь за ним наблюдали, за мертвецом. Пытались осмыслить, что видели в последнее время. Он просто не могёт умереть. Не могёт просто умереть. Все, в сущности, очень просто. – –Мертвец, который не может умереть. :!Этому вы, поди, и сами не верите, что такое – –А шо мертвый там пишет на обрывках обоев, это, ?могёт быть, только содрогания мускулов&нервов, автоматические рефлексы, !?как вам такая версия. Ведь все его закорючки – на самом деле не буквы, не слова и не предложения, не настощие тексты, не !тексты-мертвеца, а просто: Ничто – каракули точки штрихи, бессмысленные, какие изобразила бы крыса, запачкавшаяся в лужице чернил. Мы тоже думали. : ?Как такое могёт быть, чтобы рука мертвеца хватала все новые клочки – : –!Это не рефлексы, говорили мы себе, !не обычная игра мускулов&нервов умирающего –Это..... – –Ну же ?!Что – –Мы не знаем. Никогда прежде мы не видели ничего подобного..... !Как могём мы, с нашей школьной латынью, превзойти головастых врачей..... :Шо он, мертвец-там-внутри, ваще могёт хотеть ?!записать : О ?шем грезить & про ?шо писать трупу. Спрашивали мы себя. – –И ?почему же вы просто не пошли туда & не посмотрели: чтобы все раз-и-навсегда прояснить – –Теперь мы !никада этого не узнаем. Потому как !Никто больше не ступит в эту руину. !Ничто не заставит кого-то из нас отважиться на Такое хотя бы еще 1 раз. Мы всегда думали, как бы вам объяснить, шо любой мертвец после смерти слишком далек от земных страстей и желаний, шобы хотеть чего-то в своем смертном сне. Да, но этот мертвец, тутошний..... Похоже, мертвые пытаются приблизиться к нам.....



–А шо если он, мертвец, который никак не умрет, просто не справился: с тем, чтобы прекратить жить, исчезнуть, развоплотиться и наконец добраться до своего конца. Не сумел. Провалил это дело. Сцена моего умирания тотально изгажена. :Так он наверняка выразился бы, если б сегодня еще разговаривал с нами – –Он с вами ?!разговаривал: ?Что же он – –Раньше, в первое время, после того, как мы нашли его здесь=снаружи, он с нами разговаривал. Тогда еще не было в нем ничего особенного, не считая, !конечно, того, шо вряд ли нормальный человек захотел бы поселиться здесь=снаружи. Но он и тогда говорил такие выпендрежные вещи, какие говорят только 1нокие люди. Он не мог просто сказать Я по профессии адвокат; и эта профессия мне не нравится – !Нет: он предпочитал говорить –Я тружусь на галере правосудия – уровень ментального развития там как в окопах, только без тех преимуществ, какие дает окопная жизнь – :так он обычно выражался. Это мы еще помним, хотя с той поры много воды утекло. То есть, похоже, он всегда хотел сказать больше, чем мог сказать словами. Он ведь из городских. И поэтому тоже всегда оставался для нас Чужаком; так и не стал одним из нас. – –Может, так получилось из-за той женщины..... Точнее, из-за его воспоминаний о женщине..... О ней он говорил почитай что непрерывно. О той женщине и о своих воспоминаниях о ней. – –Поначалу, то есть в первое время после того, как мы его нашли здесь=снаружи, он рассказывал о женщине велеречиво, с пространными отступлениями, украшательствами, и всегда был полон энтузиязма, глаза у него горели. Позже рассказы его становились все короче и, так сказать, строже, навроде формул или вероучительных изречений, и рассказывал он больше для себя=самого, чем для других. Пока в конце концов у него не осталось совсем мало слов, 1 или 2 звука, как если бы он с самого начала своих рассказываний о женщине по головокружительной спирали приближался к 1, самой последней точке в центре. ?Как он это называл, я уже подзабыл, но звучало это так же мудрено, как все-прочее, что он нам рассказывал. Может, ?ты вспомнишь, как там было, чтó он –. – –Ведь всем известно (так он обычно начинал), всем известно, что мужчина ничего не знает о женщине, но тем легче ему о ней рассказывать. Проникновение друг в друга посредством слов. Что-то вроде «второй близости», которая, ?как же он это объяснял, всегда сближает гораздо больше, чем половая близость. Так же как поцелуй сближает больше, чем половой акт. :Все это мы узнали от него – точнее, удержали в памяти, потому что видели, как он возбуждается из-за женщины. – –Между нами, мы так толком и не поняли, чтó, собственно, он всем Этим хотел сказать. Поняли только, что речь шла о его большой любви. !Кто знает, ?как долго она длилась. Скорее всего, он сам уже этого не помнил. !Трудно поверить, что он всегда любил 1&ту же женщину. – –А позже, сказал он однажды, когда воспоминание остается последним, что сохранилось у мужчины от женщины, эта вторая близость – в словах – становится другим, новым, еще раз переживаемым проникновением в словесное тело другого существа. : Так, или: приблизительно так, выразился он один раз. Мы запомнили точно, потому что тогда он в последний раз говорил о ней, о той женщине. – –То есть потом он ваще перестал шо-либо говорить. Стремление к смерти – самое живое во мне. И с тех пор и вплоть до сегодняшнего дня только невнятные звуки – прерывистое дыхание – ужасное нескончаемое дыхание – –

–Может быть, говорили мы себе, прекращению, окончанию & умиранию тоже учатся – а он, чужак, горожанин & всезнайка, не сумел усвоить этот простой урок, доступный любому быку. Несмотря на, или: именно из-за своего многословия, слишком многих рассказываний об одной женщине..... и о смерти.

–Такой вывод сделали мы для себя из этой истории. И, значит, нам не остается ничего иного, кроме как ждать. Вы же, если хотите остаться, присодиняйтесь к нам. У нас здесь тоже найдется, шо выпить. Разопьем ящик пива и потом трезво прикинем, шо тут можно сделать. А дальше будет видно. – –Больше вы все равно ничего не сделаете, по крайности, сегодня&сейчас. Скоро стемнеет, & рабочий день уже закончился. Оставайтесь & посмотрите, шо будет. Ждите, как мы. Но соваться туда – в эту берлогу эту развалюху – к нему – :!Нет уж, благодарим покорно. !Только без нас. Если вам так приспичило: Пожалста. Сами увидете, многого ли добьетесь. То есть, многого вы как раз и не увидете. С вами произойдет то же, что произошло с хозяином Дуба, который, как вы, непременно хотел добраться до него & прочитать эти проклятые записи. То, шо люди пишут, всегда было его коньком. Еще с тех пор, как он – –Мы об этом не любим говорить. Лучше послушайтесь нас & отключите свое любопытство. Мы знаем, шо г’рим. И ничего тут нельзя сделать, окромя как ждать. В конце концов, никто не умирает вечно, даже он. И когда энти остатки обоев, влажные пористые ошметья, похожие на отсыревший лейкопластырь, когда энти запасы, необходимые для его писанины, подойдут к концу, тогда и ему тоже наверняка придет конец. – –Похоже, шо до тех пор, пока он не перестанет выводить свои закорючки на этих шероховатых как наждак, крошащихся как штукатурка лоскутьях, до тех самых пор он !не умрет. – !Эй: –?!Слышите шорох оттуда, как будто пробегают крысы – ?Нет: вы ?ничего не слышите, вы с вашими мертвыми ушами – –Но мы вам объясним: Это !он – –И еще 1 оторванный клочок обоев – –И теперь он опять принялся писать, выводить свои дрожащие каракули огрызком карандаша – наверно, все время, пока мы разговаривали, он без передышки писал – вот он снова отрывает для себя 1 карточку – –И каждый, кто подберет ее, считай, пропал. Можете нам поверить. – –!Нее: Мы больше !не желаем смотреть на !Такое. В любом случае обоев у него осталось немного..... Может, уже этой ночью Все !наконец закончится. И тогда завтра вы сможете приступить к своей работе. Сможете просто запахать его в землю вместе с остатками этого поселка. – –Но пока что, как бы вам объяснить, пока что в нем еще остается ?что-то, делающее его живым существом, пусть даже только это ужасное писание..... И это что-то никто не вправе запахать..... Просто так..... – –Или, может, вы готовы навлечь на себя обвинение в !убийстве, убийстве полутрупа, который, так сказать, и сам=по-себе в любую минуту может !окончательно отдать концы – ?!может, Это вас больше устраивает, тогда в тюряге вы, по крайней мере, будете вправе сказать: Но зато мы уложились в !срок – :& тогда ваш босс, ?!возможно, даст вам за это !прремию – да!да, не надо злиться, !потому что: Мы ведь просто !шутим. !Успокойтесь. Присоединяйтесь к нам. – –!Подумаешь. – –?Что изменит 1 ночь ожидания. – –Пойдемте, выпейте с нами, а он=там-внутри пусть пока пишет, пока не разберется до конца. С самим=собой. С умиранием. С писанием – –


Начало, мартовский день, много лет назад. Мой отец незадолго до того умер. Дорога, по которой я шел, прямая как стрела, терялась в стеклянно-светлой дали, вела меня мимо последних домов, туда, где Пригород, разреживаясь, незаметно сменяется садами, полями и тихими лугами. Утреннее солнце возвращалось на метелки и стебли чахлых после зимы трав миллионами капель росы, выпавший ночью иней за первые часы дня превратлся в светловодяное сияние – лужи на коричевой дороге, через которые я перепрыгивал, еще сохраняли по краям ледяные ободки, как бы из дымчатого стекла – поля по обеим сторонам были уже вспаханы, и земляные комья, все в трещинах, казались миниатюрными изображениями экзотических горных массивов – и дымка, облачками поднимавшаяся вверх, как дыхание земли, придавала небу над этим весенним ландшафтом светлосветящуюся, лишенную тяжести синеву. Я чувствовал, как подпрыгивает на моей спине школьный ранец, как стучат в такт шагам книжки тетрадки карандаши, к блестевшей от тающего инея дороге липла моя тень – только когда я перепрыгивал через лужу, она на это мгновение отцеплялась от моих ног, а едва ботинки опять касались земли, вокруг впечатанных в землю следов разлетались стеклянносветлые водяные жемчужины, рассыпались сверкающей световой пылью. Я остановился, моргая и прикрывая глаза от солца, слепившего мне глаза, и потом огляделся. Ветер прошелестел в одеревеневших от холода зарослях тростника; мне хотелось идти и идти, по светлой прямой дороге с окантованными льдом лужами, которые, словно оброненные монетки, заманивали меня все дальше – дальше в этот ранний утренний час, навстречу расплавленному светлому горизонту, – я ждал только следующего порыва ветра, который, как еще недавно делал отец, взял бы меня с-собой, и на сей раз дальше, чем мы с отцом заходили когда-либо прежде.

Отец часто бывал со мной в этом месте на окраине города, но нам никогда не хватало времени, чтобы пройти по дороге до конца; каждый раз случалось что-то непредвиденное, в конце концов принуждавшее нас, отца и меня, остановиться и повернуть назад. Тем не менее, здесь, на окраине города, где между крепкими & тесно прижавшимися друг к другу домами постепенно вклинивались сперва только узкие проходы, ведущие на задние дворы, – потом одичавшие сады, ограды которых давно потонули в высокой сорной траве или пышно разросшихся кустах, – и наконец поля между маленькими и все уменьшающимися домиками хижинами дощатыми сараями, как будто ветер, который когда-то пригнал сюда, соеднил вместе части близлежащего города, это бессчетное множество сияющих разноцветными огнями пещер, & потом стал нагромождать их одну на другую, к небу, – квартиры, окна, забитые в плотную шкуру каменных стен, как гвозди со светящимися головками–; так вот, здесь=снаружи, на окраине города, ветер, напротив, раскрошил старые строительные блоки, разбил их на крошечные каменные кусочки, которые служат жилищами для маленького, все уменьшающегося числа людей..... И камень опять превратился в То, из чего камень=город когда-то возник: в ветер, в порывы ветра и в свет – – А земля & растения, с деловитостью & терпением, свойственными живой природе, сумели, спокойно и неминуемо разрастаясь, вернуть себе власть над этим ландшафтом; каждая подробность=здесь была мне хорошо знакома.

Когда мы, отец и я, в последний раз вместе дошли до этого места – перед Рождеством, после того, как первый зимний снег растаял и исчез в земле; и слегка влажный воздух окунул день в акварельную голубизну, – наконец хлынул дождь. Уже задолго до того облачные континенты сизо вдвигались друг в друга, подмешивали к водянисто-мерцающему свету глубокий сумрачный день & потом, закутавшись в серые плащи, принялись полными ветрогорстями швырять нам на дорогу дождевые капли. Справа мы увидели ворота в ограде из колючей проволоки вокруг территории старой строительной фирмы. Доски & балки, сложенные в удивительные, высокие штабеля среди по-зимнему бледной травы, – & 1 маленький, низкий барак с выступающей вперед крышей –: Мы хотели спрятаться под этим козырьком. На воротах висел ржавый амбарный замок, но отец обнаружил дыру в забранных колючкой воротах : В правом нижнем углу крепкая железная рама ворот прогнулась, туго натянутая проволочная сетка в этом 1 месте отошла от нее и задралась вверх, как край оконной занавески, – мы быстро проскользнули в отверстие, перебежали двор и встали под козырьком. Когда отец – конечно, просто на пробу – повернул ручку дощатой двери, дверь, к нашему удивлению, оказалась незапертой; мы вошли в сумрак и влажнокисловатый застоявшийся воздух 1 маленького помещения, свет, вторгшийся сюда вместе с нами из-снаружи, позволил разглядеть стол (сине-белая клетчатая клеенка, 1 зеленая жестянка для завтраков и 1 бутылка с остатками желтоватого напитка, с осевшими на дно волокнистыми хлопьями), а вокруг него – как попало расставленные грубые стулья. На внутренней стороне двери, на гвозде, – серо-белая, в пятнах, рабочая одежда; от нее, как и от сложенных на дворе досок, исходил все тот же запах сырой, прогнившей древесины & перепаханной дождевыми струями, разбуженной посреди зимы земли. Когда отец хотел быстро, но осторожно и бесшумно прикрыть за нами дверь, на нее обрушился шквал & захлопнул ее, щелкнув замком. Мы замерли, прислушиваясь. По обитой рубероидом крыше=над=нами монотонно шелестел дождь, вода из переполненных кровельных лотков стекала стеклянными шнурами на землю, на угол дома & доски=снаружи, в водянистых ошметьях завывал ветер – он уже часами бушевал на улицах этого города и порвал черное вечернее небо в клочья, – а теперь облачная жидкость растеклась по небесной тверди, разрезая высотные дома на холодно-синие блоки, – дождевые роты в широких серых плащах побежали по липовой аллее и, обстреливаемые из витрин и прожекторов желто-белыми ошметьями света, стали срывать листья и ломать ветки невысоких деревьев, которые, будучи охваченными асфальтом бетоном стеклом & камнем, вообще уже мало напоминали растения, скорее – мутировавших потомков камней. Отломанные ветки как темные блестящие змеи летели, гонимые бурей, над плитами тротуара, в сточной канаве неслись по пенящемуся потоку зеленые листьерыбы – а люди, сгорбившись под зонтами & подняв воротники, спасались бегством в дома или толпились, отмечая этот теплый дождепраздничный вечер, в большом отеле. Разлившиеся под липами лужи удерживали в плену множество неугомонных огней – автомобильные шины то и дело взрезывали водную поверхность, и тогда волны из луж ливнем светящихся брызг взмывали высоко вверх, будто, отяжелев от дождя, хотели вернуться на небо.

Дождь обозначился темными пятнами и на моем светлозамшевом пальто, в складках дорожной сумки, как в сложенных чашечкой ладонях, стоит вода. Через вестибюль отеля, куда я зашел, спешат люди, вбрасываемые сюда непрерывно перемалывающей их вертящейся дверью, – они заставляют меня двигаться к противоположной стороне зала, к двери под медноцветной табличкой Бар, я вступаю в маленькое помещение, разделенное на отсеки пузатыми мягкими диванами, подхожу к нише со слегка изогнутым узким столом, с простым табуретом перед ним, обитым кожей & удобным для любой задницы. Из невидимых усилителей – музыка, звуки, которые всегда в таких местах имеют привкус разогретой пластмассы, теряются из-за своего постоянного присутствия, вялого и прозрачого, подобно шуму текущих по трубам сточных вод; однако их прекращение – полное или: хотя бы на несколько минут – сразу замечается, как задержка дыхания. От вешалки у средней колонны – запах промокшей под дождем, медленно сохнущей одежды, пальто & курток, этих наброшенных одна поверх другой человечьих кож; с зонтов, напоминающих экзотическое бороздчатое оружие, струйки воды стекают на пол, на светлый ковер, – затхло-теплые испарения, перемешиваемые расположенным под потолком вентилятором, который в этом давно переполненном людьми помещении создает из ароматов кофе & женских духов особую, мягко усыпляющую атмосферу; шумы в этой атмосфере тонут, так же как тела – в тяжелых диванных подушках. Помещения, как и люди, заключают в себе что-то устойчивое, И кладу руку на стол, помещения имеют определенный характеркак люди, в любом возрасте сохраняющие главные физиогномические черты. Я узнаю все здесь=внутри, и тем отчетливее, чем с большим старанием проводились обновительные работы. В углах & нишах, да и под потолком, витают тени давно прошедших часов, проведенных мною в ожидании, когда я ждал ее прихода – здесь, в этом маленьком баре поблизости от бывшего пограничного пункта Фридрихштрассе, странного здания-опухоли, на дне которого, под восточнонемецким асфальтом, в туннеле подземки, рельсы, как стальные корни-артерии, тянулись из Западного Берлина сюда и обратно, и оттуда после многих часов ожидания !наконец появлялась !она, внезапно выныривая из туннеля пограничного пункта как из полей где-то еще существующей Киммерии и ступая на землю другой Киммерии, посюсторонней для-меня – –

Вряд ли что-то изменилось. Даже здесь, в этом маленьком баре, и вероятность таких изменений тем меньше, чем с большим рвением в первые месяцы после исчезновенья границы люди пытались что-то изменить. Вот и на стене над стойкой бара, над витриной с разноцветными бутылками & зеркалами, сохранился фриз из следующих один за другим квадратов лепнины : Каждый из этих квадратов, со стороной примерно в 2 дюйма, с вертикальными, образующими решетку линиями и крепким обрамлением, в точности похож на все другие – как !часто в долгие часы, когда ты ждал ее, безутешно=детская игра твоей фантазии превращала эти квадраты в ворота, выходы для нее & проходы для вас=обоих в иные поля, ничего не ведающие ни о принуждении, исходящем от нынешнего времени, ни о том, другом принуждении, что определяется борьбой двух воль, мужчина : женщина; и по мере того, как проходили часы и ты накачивался алкоголем, в этих квадратах появлялись другие картины, уже для взрослых, секвенции, представляющие собой что-то среднее между Веронезе Гойей Бэконом; крепкие обрамления квадратов цепко удерживали эти картины и вновь предъявляли их в следующий раз твоего многочасового ожидания, и так далее. Картины эти подобны внутренним, недолговечным личностям, через которые ты проходишь на протяжении лет=десятилетий, как и они проходят через тебя, & которые, как молнии сейчас, этой грозовой ночью, вырывают из Незримого куски ландшафта, в виде ослепительно-ярких, сложно устроенных ошметьев света – на 1 мгновение, И потом опять вталкивают их во тьму, так что подобные сверхсветлые ландшафты, как целое, не могут задержаться, не могут быть по-настоящему увиденными, не существуют и, значит, суть Ничто; личности, с которыми тебя ничто не связывает. Ты с ними имеешь дело лишь постольку, поскольку они – картины, личности с собственными желаниями влечениями порывами и заблуждениями, – избирают тебя своим медиумом, на 1 мгновенье световой вспышки в грозовой непроглядно-черной ночи. Решение закрыть адвокатскую контору, повесить свою профессию на гвоздь &, и, как если бы это решение еще нуждалось в последнем, запечатывающем его поступке, бросить ключ от конторы в водосток – не для чего другого, даже не для другого Ничто, а единственно чтобы избавиться от ощущения необходимости сделать это, – такое решение, правда, в момент его выполнения казалось явившемся !внезапно, но на самом деле существовало уже долгие годы; так бывает, когда слой-растений-камней&земли над тем местом, под которым образовалась пещера, от 1-1ственного шага – хотя слою этому доводилось выдерживать куда !большую тяжесть – вдруг разом обрушивается, и тогда взгляду открываются масштабы длившегося много лет и десятилетий процесса подтачивания..... горы. В этом направлении для тебя с этого момента – с !сегодняшнего утра, когда ключ от конторы со светлым звяком упал между параллельными железными прутьями крышки водостока (1 прут у самого обрамления решетки отогнулся в сторону и образовалось крошечное отверстие – туда-то и провалился ключ, и исчез, даже его удара о дно клоаки не было слышно из-за шума сточных вод=внизу) – с этого момента, значит, для тебя на прежнем пути никакого Дальше нет. Так что теперь сидение на табурете в баре тебе представляется сидением у края пропасти, и собственная тень уже заманивает тебя в эту бездну.



?Где же она. ?Неужели она опоздает именно сегодня – –

Не то чтобы ты сожалел о своем поступке, просто он представляется тебе смехотворным, представляется дурацким порывом к живому существованию, регрессом к тем временам, когда бегство – в пространственном смысле – еще могло расцениваться как выигрыш. Ты совершил сегодня безвкусную глупость, которая заставит тебя и дальше неуклюже цепляться за жизнь, за что-то такое, о чем ты в своей пустоте, в своем ничтожестве уже ничего не знаешь.....

Еще остается время до обговоренного с нею часа; ты, как всегда, явился на место встречи слишком рано (:качество, унаследованное от моих и: моего брата приемных родителей, пожилых людей, беженцев после последней войны, когда Слишком-Рано часто означало Как-раз-вовремя, чтобы выжить..... от одного бегства до другого).

Время начала твоей адвокатской деятельности было еще так близко к периоду юности: простые песочные замки, возводимые ощущением справедливости, оставшимся от прежних дней – !какая дешевка – перезвон слов & девизов, еще без кусачего дыма, края картинок казались крепкими, окантовки – плотно пригнанными. Ты тогда предпочитал яркий, лишенный теней свет – ради участия к людям & преданности профессии, которая сама по себе есть двусмысленный полумрак: юрисконсульт: 1 часть его жизни принадлежит этому-государству, а другая, правда, проживаемая более интенсивно, чему-то противоположному : самоощущение тайного=заговорщика, городского герильо, который в молниеносных атаках познает великолепную индифферентность захваченного им оружия. То было время ученичества. (Передо мной на столе стакан, коричневое сияние за граненым стеклом. И 1ый глоток виски ощущается как холодная склизкая слюна.) О возможных способах бегства на Востоке узнают рано. Ближе к концу учебы ты уже понял, что центр тяжести в этой двойственной профессии угрожающе смещается в сторону государства; ты искал & нашел для себя прибежище, став юрисконсультом в больнице, выбрав в качестве специализации трудовое право. Повседневность в белом. 1ственное цветное – твои подчеркивания, отмеченные тобой параграфы в правовых кодексах. Грязно-белые – стены в твоем бюро; белые & грязные – также клиенты по ту и другую сторону от кодексов, их лица смазаны, как и твое представление о том, что значит индивидуальная боль и боль индивида. Как будто жидкий известковый раствор изливался на лица & истории, которые попадали в твой кабинет в самом дальнем закоулке больницы, – & полоскал их, перемешивая друг с другом, соединяя в гнилой поток Леты. Склочость Мелочность & Легковерие – 3 направляющие, по которым вечно протекающая ладья Харона с брюзгливостью как оболом для повседневности=промывочого-раствора Восточной Республики Привидений, вновь и вновь сходила со стапелей..... Все, кто еще сохранял человеческое подобье, тонули. А новые такие не появлялись. (Но уже следующий глоток виски окунает внутренность тела в теплые потоки, как если бы приоткрылась дверца печи и на меня дохнуло огнем –) Конечно, часто размышлял ты, все эти подобия – мертвецы, те, что еще по-настоящему не родились и никогда уже не родятся или никогда не вернутся; я предпочитаю близость ко всем подлинно мертвым близости к живым-мертвецам=окружающим (Думал ты когда-то). Под принуждением, исходившим от их исключительной светлоты, тебе доводилось на время становиться и этими умершими, пока они не проходили сквозь тебя и не оставляли тебя, в одолженном тебе Так-должно-быть, – пока они не оставляли тебя множеству, неизмеримой пустоте без блеска, которая напоминает серые морские волны, однообразно плещущиеся по окончаии дождливых и грозовых дней.

3я остановка: Отвращение. Оно возникало по большей части оттого, что ты видел удовольствие, сыто-извращенное удовлетворение, которое, под тонким слоем известкового раствора, обозначалось на лицах & в жестах всех тех, чьи дела в суде по трудовым делам, более или: менее благодаря твоему содействию, заканчивались в их пользу. Правда, & с началом восьмидесятых годов такое повторялось все чаще, бывали случаи, когда решение суда – еще до :или уже после – слушания дела просто & бесцеремонно диктовалось недобросовестными=чиновиками, либо пересматривалось по их указанию. Так что обнаружилось, что твое отвращение имеет двойственную природу : И с тех пор ты уже не знал, что для тебя гаже : Это perpetuum mobile ублюдков из уголовной колонии или торжество отдельных ее представителей, которые, видимо, полагали, будто то, что они понимают под судьбой, снизошло к их !личным интересам: что они в своем, навязанном им, устрашающе=человеческом бытии удостоились признания & были повышены в цене. Ты помнишь многократно подсмотренные у таких людей характерные жесты, 3 или 4, выражавшие почти религиозное чувство причастности к универсальному естественному праву – подобно тому, как в Средние века верующие, должно быть, постоянно ощущали свою близость к Богу (размышлял ты тогда), так люди на этом-Востоке верят в собственную-правоту, до конца и за его пределами – (последний глоток виски, или скорее вдох, глоток воздуха), – и эта картина универсума & судьбы, втиснутых в пределы дачного-участка & формы-для-кексов, порождала в тебе только 1 желание: увидеть залитые известковым желе самоуверенные физиономии твоих клиентов !обнажившимися и !исполненными-отчаяния, когда им придется заглянуть в глаза своему действительному !концу, взаправдашному !ауту : Когда в одночасье окажется, что их судебный процесс был процессом, ведущим к гибели. Вот что означал для тебя тот-Восток – (:Виски я выпил слишком быстро, стакан уже пуст. Заказать еще 1, !срочно: бармену – !сейчас он как раз смотрит на меня – подать знак: !–, ) – И дело ведь не только в Востоке. За годы Засухи, после твоего выезда в Западную Германию, где ты очень нескоро смог снова начать работать как юрист, твое отвращение к неиссякаемому известковому потоку клиентов отнюдь не уменьшилось. С незапамятных пор существует некий пласт подлости (что ты очень скоро испытал на себе) – глупость мания-величия & плаксивость, – под всеми-немцами&немцами, & они издавна подпитываются его соками, поражающими кровь ядами&желчью : Важнейший общий знаменатель :!неудвительно, что после падения Стены, когда убрали серый, грязный=болезнетворный песок иллюзий, обнаружилось именно !Это, как иногда при сносе старого дома..... в подвале обнаруживаются кости мертвеца, & в сумеречный период всеобщего упадка этот восставший из гроба мертвец начал жить своей мертвенно-призрачной=жизнью..... (?!Где же виски – черт подери: Уж не ?!забыл ли обо мне бармен)

И ?где !она, женщина, с которой я должен встретиться этим вечером, во встрече с которой нуждаюсь сегодня как никогда прежде – –

И потом в какой-то момент тебе пришлось подняться еще на одну ступень, на последнюю: от отвращения к ненависти. Сначала – ненависти по отношению к «старой манере поведения», так сказать. Ведь представители этой человеческой породы, которую ты хорошо изучил еще во времена пребывания там-на-Востоке, Здесь, в своем крушении без настоящих страданий, оказывались настолько ничтожными, что в момент их гибели тебе с неизбежностью открывалась, среди прочего, их индивидуальная неустойчивость, точнее, полное отсутствие у них индивидуальности, ты даже не мог удержать в памяти их лица. Любая подлинная смерть индивидуальна, она есть память (это ты знал) – но смерть=здесь есть всего лишь механическое поточное производство, как на фабриках-бойнях; здесь даже память превращается в фарс. Меморицид. И ты снова прячешься в непроглядной пустоте своей маски & выковыриваешь из ненависти – твоего последнего аутентичного чувства по отношению к анонимному известковому потоку клиентуры, так что эта ненависть сама=по-себе, не будучи направленной ни против кого конкретно, ни против чего, присутствует в тебе постоянно, – ты выковыриваешь из этой безобъектной ненависти раскаленные крохи удовольствия, связанного с тем, что ты можешь подтолкнуть своих клиентов к гибели; !намеренно злоупотребляя всеми средствами & методами права, обрушить их, клиентов, в окончательную катастрофу. !Только ради !этого ты еще работаешь в своей конторе. (Сейчас было бы неплохо глотнуть виски, ибо нет лучшего лекарства от профессиональных забот.) И ты рассматриваешь свою деятельность исключительно с этой 1 точки зрения: Ты хочешь утвердить свое персональное вольнодумство за счет анонимного, приведенного к полному единообразию человечества – которое представляет собой настолько аморфную массу, что, по всей видимости, не-может-не-быть & будет оставаться впредь совершенно неуловимым, непостижимым. 1ственным движущим мотивом твоего поведения стало желание уничтожить любого случайно попавшего тебе в руки представителя этого известкового потока. Ты знал, что такой мотив абсолютно непостижим для властей и широкой общественности (:Общественность (говорил ты себе тогда) есть не что иное как проекции длинных молекулярных цепочек & белковых сообществ, продолженные в социальную сферу : с одним-единственным, свойственным им всем, невротическим типом реакций) – и потому в твоей полной удовольствий, дарующей 1очество и такой притягательной пустыне у тебя не будет ни преследователей, ни врагов. И те представители человеческой массы, те чужаки, которых ты благодаря своим познаниям погубил – ты ведь умел повернуть их процессы так, что противая сторона получала в свои руки компрометирующую информацию и твой клиент (неважно, по какому делу) оказывался уничтоженным, тебя же никто не мог упрекнуть ни в малейшей ошибке, ни даже в недостаточном профессиональном рвении, и уничтоженному оставалось винить только самого=себя за то, что он не сумел поглубже & понадежнее закопать всю ту грязь, которая выплыла наружу в ходе процесса & в конечном счете его уничтожила..... А ?!где, !скажите на милость, найдете вы человека, у которого не было бы компрометрующей его грязи..... Ты даже слышал порой о самоубийстве одного или другого из твоих бывших клиентов, через много дней после окончания проигранного им процесса.

–Рас!скажите об этом поподробнее. – Я испуганно вскинул голову : передо мной – худое лицо бармена, с темной щетиной на щеках & на подбородке, от его резкого движения повеяло в мою сторону сладковатыми мужскими духами. Значит, ты опять говорил вслух – ошибка, в последняя время допускаемая тобой все чаще; ты стареешь, уже не можешь удерживать слова. Здесь, в медлительно текущем, волнами нарастающем&спадающем шелесте историй фантазий сплетен, которые вентилятор перемешивает с влажно-теплыми испарениями, твоим 1м слушателем стал бармен, выудивший из этого грязного речевого потока 2 крошки – самоубийство, проигранный процесс, – которые в его сознании, наверняка уже добросовестно=притупленном невообразимым множеством еженощно выговариваемого чужаками ежедневого вздора, могли раздуть как минимум 2 искры любо=пытства. Его лицо, исполненное ожидания, наклонилось к моему, в то время как руки (держащие полотенце), как кажется, отделившиеся от туловища, продолжают механически & сноровисто полировать стаканы. (Ты не должен его разочаровать.)

–Отвратительные ступени моей адвокатской практики: дела, связанные с кредитами, налогами, арендой & собственностью, инкассовые операции, транспортные преступления как на проезжей части, так и на тротуарах, растраты, обжалования права пользования, конфликты между соседями, илистые отложения мошенничества – & ведь нет никакого удержу на этом пути=вниз..... в мерзость..... Общество, в котором преступность-вообще, еще до конкретного преступления, обретает форму & словно кожная оболочка мумии плесневеет в канцеляриях & залах суда..... такое общество само есть скелет с гнилыми остатками плоти, застрявшими меж костей..... !?Что характерно для его кобелиной натуры – Рафинированая свирепость, триединство мстительности, предательства & алчности, да еще красивая внешность, как на женских портретах Рафаэля – : все кобели, похоже, ныне деградировали в болонок, с бантами в блохастой шерсти, в качестве утешения для вдовиц & барышень обоих полов..... (передо мной новый стакан виски – ?когда я его заказал –. Стакан у меня в руке поймал луч прожектора, из варьете: 1 крошечый просверк в коричевом напитке) –Но подлинным анхом[3] для возрождения преступности послужило, возможно, извращение функций суда & его подельников, адвокатов&нотариусов; ее, преступности, 1мгновенное ренессанс=торжество : Мой !лучший процесс тех времен. Это дело, проведи я его, в соответствии со своим профессиональным долгом, как пособник пособников мумификации, окончательно !санировало[4] бы меня – более того, я бы раз и навсегда приобрел безупречную репутацию, не менее блестящую, чем латунная табличка на двери моей конторы.....

(Холодное и с привкусом дыма виски на моем языке, как роса – )

–В начале тридцатых годов он, тогда еще почти ребенок, эмигрировал со своими родными, весьма состоятельными людьми, из Германии в Соединенные Штаты. То есть его семье & ему не пришлось изведать судьбу=эмигрантов, не узнали они ни приемный-лагерь голод вшей бездомность и грязь, ни что такое, когда в чужой стране за тобой ведут слежку полицейские & представители тайных служб: Другие родственники, уже давно обогатившиеся в Штатах, оплатили каюту-люкс на океанском лайнере, доставившем их в эту страну, и по прибытии поселили новоприбывших у=себя; все в этой семье всегда грелись & по сию пору греются под благодатными лучами Золотого Тельца. – Так вот, этот тогдашний ребенок, а теперь старик и мой клиент, остался в конце концов последним живым представителем богатого семейства – он нуждался в моих адвокатских & нотариальных услугах, потому что юрист, долгие годы исполнявший обязанности его поверенного, незадолго до того умер; один из моих коллег порекомендовал этому выгодному клиенту меня. За годы, проведенные в Америке, старик, ставший там фабрикантом & банкиром, еще более приумножил свое & семейное состояние; после падения Стены он в 1й раз после шестидесяти лет отсутствия приехал в Германию. –Деньги свои я заработал в Америке, сказал он мне, –но родился в Германии и умереть хочу здесь. Он сказал это без пафоса, но с определенностью, обусловленной уже принятым твердым решением: так полководец в начале сражения заставляет себя смириться с мыслью, что неизбежно его проиграет. Лицо этого человека, прожившего долгую жизнь, столько раз покрывалось инеем от разочарований и неудач, его водянисто-голубые глаза так часто видели окрыленное своими успехами Зло & с трудом ковыляющее по жизни Добро – :человеческие бури с трубами знаменами & грохотом сапог, что-то вроде повседневности уголовной колонии в сочетании с триумфами на белом коне, – что в броне мягкой вежливости, скрывавшей его истинный облик, было лишь одно уязвимое место: любимый ребенок, дочь. Уже много лет назад она, тогда молодая женщина, приехала с отцовскими деньгами в Германию, занялась благородной психотерапевтической практикой и научилась успешно извлекать прибыль из чудачеств богатых клиентов. Отцовская школа, пройденная в детстве и в последующие годы, сделала из нее профессионала бескомпромиссной жизни; она безоглядно любила отца. Эта любовь между отцом и дочерью заключала в себе, на взгляд постороннего наблюдателя, что-то гнетуще-бесчеловечное, ужасное, потому что основывалась на добровольном самопорабощении женщины. На почве бесконечной муштры в годы детства, подавлявшей малейшие проявления своеволия & вбивавшей их в эту утрамбованую глинистую почву, мог появиться – в результате 1ственного жалкого прорыва сквозь твердый как камень почвенный слой, искривлявший все прочие эмоции, – только один росток, принужденный питаться от все той же затвердевшей глины: бескомпромиссная любовь к отцу..... набиравшая силу & исключительность за счет отказа от всех других привязанностей и принесшая в качестве плода своеобразную = своекорыстую жизнь.

(Я допиваю последний глоток.)

–Однажды вечером, явившись на 1ю встречу, назначенную стариком, я встретился с этой женщиной на вилле ее вернувшегося из Америки отца; сама вилла – замок, окруженный рвом с водой, и прилегающие к нему постройки – покоилась в сумерках и тишине обширного парка, как покоятся глаза на умиротворенном лице. Когда слуга открыл ворота & впустил меня внутрь, я увидел в вестибюле, декорированном в стиле английского клуба, хрупкую женщину лет сорока с небольшим, дочь хозяина. Она широкими шагами пошла мне навстречу, узкая рука решительно & крепко сжала мою руку. Она была ненамного ниже меня ростом и твердо посмотрела мне в лицо. Черное блестящее платье без руковов тесно облегало ее фигуру, глубокий треугольный вырез на спине позволял увидеть изысканную игру лопаток, перетекавшую в движения обнаженных рук; узкая кайма, темно-красная, заканчивала ниже колен этот вечерний наряд. При такой фигуре чуть ли не любое платье было бы ей к лицу. Однако для игры ее телесных движений не находилось необходимого духовного соответствия – ничего такого, что обещало бы радость; наоборот, каждое движение лишь укрепляло оболочку из поз & жестов, эту богато изукрашенную броню, в основе которой лежало точное знание кастовой иерахии & которая служила исключительно для установления дистанции. Мысль о том, что дистанцию можно было бы преодолеть и потом безвозвратно упразднить, придавала этой женщине какой-то особенный статус, связанный с представлением о прикосновении к ее телу: призу для победителя, роскошному и вместе с тем непристойному, ценность которого заключена иключительно в=нем самом. Отсюда – постоянно мучившее меня искушение: стремление к изнасилованию, грубому вторжению в ее плоть, к достижению вожделенной интимной близости с богатством – посредством упразднения & разрушения дистанции. Запах волос и дыхание кожи этой женщны, теплое и холодное одновременно, я ощущал при каждом ее движении, они как бы веяли мне навстречу –. 1 из тех женских тел, которые сегодня, видимо, появляются на свет крайне редко; и вовсе не из-за бедности как таковой, которая и в прежние века, подобно половой тряпке, втирала в тела всю грязь навязаного человеку существования, а скорее из-за всеобщей расхлябанности & постоянного поиска притупляющих сознание удовольствий, доходящих до полного маразма; в атмосфере нашей почти растительной, лишенной ориентиров жизни такое тело, как у этой – наверное, сорокалетней – женшины, просто не может сформироваться; конечно, молоденькие девушки выглядят рядом с !ней как только что пробившиеся на поверхность свежие стебельки – но поскольку все они безвольно предаются гнилой трясине бесформенного существования и очень скоро безвозвратно связывают себя с болотистой жижей, они сразу же, без всякого перехода начинают свой путь сквозь разные стадии разложения..... и в результате эти юные женские тела становятся неуклюжими, расплывшимися, утрачивают природные инстинкты; и усваивают все те характерные именно для женщин виды равнодушия и жестокости, которые, в отличие от тех же качеств в их мужском преломлении, по сути и в конечном счете направлены против самих их обладательниц.

–Еще прежде, чем женщина предложила мне сесть, я услышал голос ее отца, который, спустившись по лестнице в вестибюль, тем же решительным шагом, как раньше его дочь, шел мне навстречу; старик предложил мне устроиться в одном из темно-коричневых кожаных кресел; и сразу перешел к делу. –Как я уже говорил вам по телефону, начал он, я вернулся в Германию, чтобы умереть у себя на родине. Он ласковым пожатием руки отклонил протестующий жест сидевшей рядом с ним дочери, будто хотел сказать: Все в порядке, девочка: !Об-этом мы с тобой уже не раз говорили. Затем поднялся с кресла и стал широкими шагами мерять вестибюль, будто, специально для меня, подчинил свою речь энергичному ритму, чтобы я понял, насколько все это для него важно. –Вы, наверное, знаете, что я обладаю не таким уж малым состоянием. И все это состояние после моей смерти должно достаться !единственному наследнику: моей дочери, которую я !безмерно люблю. Тут он наклонился к ней & поцеловал ее в лоб. –Проблема, однако, в том, что у моей дочери есть муж. Он остановился прямо передо мной & посмотрел мне в глаза, как будто намеревался за время своей последующей речи разобраться, действительно ли я достаточно компетентен & надежен, чтобы успешно осуществить его план. –Я уже много лет назад купил для своей дочери этого жеребца, продолжил он без особых церемоний, –на определенных стадиях строительства карьеры желательно, чтобы, на взгляд общественности, с такого рода приватными вещами все было в порядке. Не то чтобы моя дочь не могла найти мужчину по своему вкусу, но вы ведь сами знаете, когда речь идет о деловых интересах, важно совсем не это. Во всяком случае, никто не должен был иметь повод сказать, что моя дочь лесбиянка или вечно неудовлетворенная старая дева, которая вообще не знает радостей секса & потому так гонится за карьерой. – Он засмеялся в лицо своей дочери безобидным и открытым смехом балованного мальчишки, уверенного, что ему такую дерзость простят. Но дочь, казалось, совсем не обиделась; она теперь тоже поднялась и подошла к отцу. Они=оба, отец и дочь, обозревали эту ситуацию, как супруги-помещики могли бы обозревать свои стада. Женщина прижалась к старику, И на моих глазах отец и дочь поцеловались долгим нежным поцелуем.

Этот муж, снова начал старик, оказался игроком, пьяницей, кретином, который думает только о дорогих машинах, скачках & казино, любовницах & ночных попойках. Он именно хороший жеребец = хорошее алиби. Старик по-прежнему внимательно смотрел на меня. –Ни о чем прочем он и понятия не имеет, поскольку еще в раннем детстве остался сиротой. На мгновение он замолчал. –Этот человек, продолжил он, с трудом сдерживая отвращение, –мое первоначальное отношение к этому человеку – я сожалею, что вынужден в этом признаться, – относится к тем немногим ошибкам, которые я совершил за свою деловую жизнь. Видите ли, молодой человек, я тогда ошибся в рассчетах; я полагал, что с таким – пролетарием нетрудно будет вести игру: пусть себе пьет играет & таскается по бабам, сколько его душе угодно, говорил я себе, тем более зависимым будет он от тебя & твоих подачек; а когда его долги – по его понятиям & жизненным обстоятельствам – примут чудовищные размеры, тем легче мне будет, отделавшись от него денежным содержанием, которого хватит на ежедневные бутерброды с яйцом, удалить его, когда сочту нужным, из мира моего ребенка. Так я все рассчитал, но, к сожалению, я ошибся. Должен признаться, что мои рассчетные методы верны лишь применительно к прошлому, но не к сегодняшнему дню. Потому что сегодня даже мошенники & парвеню утратили свойственный им прежде стиль, что !неудивительно, при !таких-то примерах: когда большие люди заимствуют нормы поведения у отбросов общества & сами умаляют себя, чтобы «маленькие люди», чернь поддерживали их на выборах –. Во время последней части своей речи старик снова принялся ходить по комнате, но теперь вдруг резко остановился, помассировал позвоночник и, откашлявшись, сформулровал свой вывод: –Итак, сейчас наступил момент, когда нужно раз-и-навсегда исправить мою ошибку. И озабоченно посмотрел сверху вниз на дочь, которая опять села. –!Этот !тип – (И голос его задрожал от едва сдерживаемого гнева) – !Что может знать такой выскочка о могуществе&ценности денег. Деньги для подобных людей означают лишь мотовство, растранжиривание, убытки, постоянные огорчения, самоубийство-в-рассрочку. Он бы хотел зацапать свою долю моего наследства & потом полными горстями выбрасывать ее в окно, как любой поденщик, устраивающий себе в конце рабочей недели загул, – хотел бы все просадить в пивных, казино & борделях..... !Не для того я жил, трудился и страдал. Да и мое дитя не должно больше страдать от такого загребущего спрута. –Отец, очень мягко произесла дочь, вложила свою руку в его, взглянула на него и тем на мгновение притормозила поток воодушевленной речи. Старик откашлялся. –Короче, !этого мы=оба, моя дочь и я, не допустим. К сожалению, я не могу, как это бывает на театре, заставить мавра, сделавшего свое дело, просто исчезнуть; не могу и подстроть что-то с благородными экипажами, которые он себе покупает, на !мои деньги, как другие покупают рубашки, и которые при ближайшем удобном случае превращает в металлолом, – подстроить так, чтобы в металлолом превратился не только автомобиль..... Увы, я не знаю, как это осуществить, хотя очень хотел бы, ради моего ребенка. Так что мне придется искать другой путь, ведущий к тому же результату, & для этого мне нужны вы.

–Он не навешивал на то, о чем говорил, никаких морально-словесных петель, а называл вещи своими именами; с 1й минуты мои симпатии были на стороне старика, поэтому про себя я давно решил, что уничтожу его & его привлекательную дочь.

–!Кое-что я уже попытался предпринять, чтобы избавиться от него, услышал я возобновившееся бормотание старика, который теперь подошел к буфету И из хрустального кувшина разливал по бокалам темное вино, –я предлагал ему деньги, !более чем приличную сумму, как отступное, чтобы он согласился на развод & на отказ от всяких дальнейших притязаний – напрасно. Этот бессовестный тип стал с еще большим упорством отстаивать свои права как зятя & даже – на !мои деньги – нанял себе наглого адвоката – (Старик назвал его имя, я еле сдержал усмешку : имя того самого коллеги, благодаря которому я занялся этим делом. Я, видно, ввязался в большую игру).

–С наполненными бокалами старик вернулся назад, предложил по бокалу дочери и мне, мы чокнулись И выпли за начало нашего партнерства. –Это особое, очень старое бургундское, старик засмеялся, –я его принимаю как лекарство, молодой человек. Для укрепления здравомыслия, перед каждым важным решением в моей жизни. Но, собственно, хитро ухмыльнувшись, добавил он и повернул бокал к свету, –собственно, мне приходится принимать важные решения каждодневно. (От нового стакана, возникшего передо мной, исходит запах виски – а во рту привкус жидкого дыма.) – & потом сразу, отставив бокал, вернулся к деловому тону. –Теперь вы знаете ситуацию, в той мере, в какой это вам необходимо. Назовите же сумму гонорара, которая бы вас устроила; вы можете также рассчитывать на любую дополнительную поддержку с моей стороны, если она будет способствовать успеху, – &, соответственно, ни в коей мере не чувствовать себя ограниченным в средствах : так ?что вы ?намереваетесь предпринять. И вопросительно посмотрел на меня. – Я надеялся, что холодный огонь триумфа не вспыхнул в моих глазах, и пытался, несмотря на овладевшее мною упоение, сохранять видимость самообладания, деловитости, присутствия духа. Хотя я уже неодократно переживал !такой момент в своем по большей части сером существовании адвоката, меня всегда, и тогда тоже, очаровывало и увлекало самое начало предательства – ибо с этой точки я уже видел, что план мой удастся. Дочь слепо доверяла отцу, а он, похоже, доверял мне..... Может, только потому, что догадывался: для урегулироваия этого дела у него остается не так уж много времени. Тут он наверняка не ошибся; я мог начинать свою партию.

(Бармен наливает еще 2 стакана виски, для себя & для меня, и дает понять, что это За счет заведения –; он, как завороженный, стоит передо мной и ждет продолжения, с полуоткрытым ртом; я своей историей определенно разбудил его любопытство –. Даровое виски я выпиваю одним глотком.)

– Действовать надлежало !решительно; Многое должно было произойти почти одновременно. Прежде всего мне следовало познакомиться с мужем. Знакомство наше состоялось, и я убедился, что старик описал этого человека очень точно: тип, который живет только поверхностым & его проявлениями: дорогими автомобилями, скачками, рулеткой, возможностью останавливаться в номерах-люкс, вечеринками с неприлично дорогой выпивкой & завышенными в цене женщинами..... Я видел, что его подлинным капиталом были его слабости, из-за которых она, эта женщина=дочь, и попала в зависимость от него. Генерал-бас его натуры – инстинктивные порывы, мужские=сильные цезуры, ломающие действительно сильное, поскольку мелодии его теплой сердечности тяготеют к мужскому=слабому, к лейтмотиву Прислониться-бы, к иллюзии гармонической последовательности, которая, подобно любовному прислонению, обещает той форме любви, которая для испуганных & опустошенных жизнью становится эрзацем подлинной страсти, уверенность в том, что у такого мужчины всегда можно найти поддержку – : 1м словом: полный дурак = идеальная жертва, к которой я, как к любой жертве, испытываю лишь отвращение и презрение; а значит, будет нетрудно, в соответствии с моим планом, ему «помочь».

(Между тем, факт наличия пустого стакана послужил для бармена сигналом, чтобы предложить мне новый стакан. Он наливает не глядя, глаза его завороженно смотрят на меня.)

–Конечно, старик, хотя ему настойчиво рекомендовал меня другой юрист, которому он, видимо, доверял, ко мне относился недоверчиво, с недоверчивостью мошенника, ибо никто не держится за собственность крепче, чем мошенники – за свою добычу. Ведь только богачи и мошенники !действительно предчувствуют, !когда именно они все потеряют. Разумеется, он, прежде чем пускаться в столь рискованное предприятие, постарался себя обезопасить – у него были поверенные по финансовым делам, информаторы на биржах и в банках; и, если я хотел добиться своей цели, мне следовало найти обходные пути или всех этих советчиков 1-за-другим устранить. Поскольку же я не мог действовать, опираясь на рационализм судебной бюрократии, так как немедленно возбудил бы подозрения, мне оставалось только положиться на иррациональные эмоции старика & дочери. Здесь требовалась скрупулезность механика по точным-психологическим-работам, но прежде всего – мое постоянное и ненавязчивое присутствие рядом со стариком. Я начал плести вокруг-себя и всего, что делаю, паутину обманчивой теплоты, то есть смеси из добросовестности лояльности умения-не-болтать-лишнего & надежности.....

(На лице бармена явственно проступает недоверие; только профессиональная привычка ублажать любого гостя, независимо-ни-от-чего, не позволяет ему открыто мне возразить. Подобно постепенно останавливающемуся маховику, его руки все медленнее полируют стаканы– : хотя бы ради виски, которым он меня угостил, я должен возобновить & укрепить его доверие к моей истории.)

–Без особых усилий удалось мне разузнать все необходимое о слабостях & недостатках советчиков, которым доверял старик. Ведь даже у самых умных & образованных людей, если достаточно=внимательно к ним присмотреться, за определенной границей обнаруживается глупость; так же и нравственность – даже безупречно порядочного человека, – если рассматривать ее под микроскопом, постепенно увеличивая резкость, представляется все более расплывчато-подозрительной, двусмысленной. Все зависит от выбранного масштаба. Мне, следовательно, нужно было лишь попридержать до поры собранные мною сведения, чтобы в ходе наших со стариком разговоров время-от-времени, по каплям, впрыскивать в него мое знание, постепенно превращая чистую воду доверия к его советчикам в мутные помои. Таким образом (хотя сам я осознал это не сразу) мне !действительно удалось одного-за-другим отстранить этих советчиков от игры – и старик сам не заметил, как в конечном счете у него остался 1-1ственный поверенный, которому он безусловно доверял: я.....

(?Удалось ли мне ?преодолеть сомнения бармена в правдивости моей истории – : Как бы то ни было, он уже держит в руках новый стакан, пока пустой, – что ж, я позабочусь, чтобы стакан опять наполнился виски.)

–Старик поначалу никак не давал понять, поверил ли он собранным мною сведениям & доверяет ли мне самому. Из-за мучительной неопределенности время тянулось для меня очень медленно – и я все менее был способен воспринимать происходящее, свою роль в нем как подлинную реальность; мне казалось, я пребываю во сне – или: в рассказываемой Посторонним истории, в которой все мои ощущения мысли поступки, уже обобщенные, ставшие описаниями ощущений мыслей поступков, пересказываются Слушателю, то есть мне же; мне казалось, что я – пленник в одной из нескончаемых речевых петель, что я нахожусь одновременно во-внутри и в-снаружи и что такие моменты déjà-vu выстраиваются друг за другом в часы и дни, не переставая мерцать своим обманчивым светом – –

–Неуверенность моя возрастала, я даже стал сомневаться в возможности осуществления задуманного. Я уже не знал, ?как действовать ?дальше.

(Я медленно допил то, что осталось в стакане.)

–?Может, в конечном счете именно неуверенность & сомнения стали решающим фактором моего успеха, ибо они удержали меня от поспешных действий и стремления как-то форсировать весь процесс. Сомнения сделали меня терпеливым, и это оказалось спасением.

–Ибо мою бросавшуюся в глаза неуверенность старик & слепо доверявшая его суждениям дочь предпочитали истолковывать как !то, чем она как раз !не была: Ведь по контрасту с недобросовестными&себялюбивыми действиями всех этих прежде казавшихся столь надежными консультантов по финансовым&налоговым делам, посредников & банкиров, чьи злоупотребления теперь все более и более выплывали наружу, моя работа представлялась старику исполненной подлинной и неусыпной заботы об осуществлении его планов; ему казалось, будто 1ственное, чего я боюсь, – возможность провала этих самых планов. (Я чувствовал: постепенно старик перестал сознавать, что именно через меня получает сведения, порочащие его прежних советчиков; он, очевидно, больше-и-больше убеждался в том, что только !себе=одному обязан этими неприятными разоблачениями –). Видимо, чтобы рассеять мои опасения & озабоченность, а также движимый желанием еще 1 раз в своей жизни сделать самостоятельный решающий шаг, старик однажды вечером открыл мне, !чтó он в этой связи предпринял несколько часов назад – и уже с первых его фраз для меня стало очевидно: !Я !победил.

(Словно для того, чтобы отпраздовать мой триумф, бармен быстро пододвигает ко мне полный стакан виски, в то время как выражение его лица выдает напряженное ожидание продолжения.)

–К своей несказанной радости я услышал, что старик & его дочь отныне владеют всеми банковскими счетами совместно – дилетантская неосмотрительность, ставшая возможной лишь из-за безрассудной любви между отцом и дочерью, любви, которая в этом 1 – в этом !решающем – пункте совершенно помутила разум старого лиса; следовательно, удар, который я подготавливал, должен был поразить их обоих 1временно & с однаковой силой. Любить – это ведь и значит балансировать на грани между смертью и ложью.....

–И то, над чем я работал все-последнее-время, тратя бессчетные часы, старик, можно сказать, сам вложил мне в руки, подарил: видимо, окончательно убедив себя в моей безусловной порядочности, он, как и обещал вначале, предоставил мне с этого момента и впредь полную свободу действий –. И сдержал слово – подписывал в дальнейшем, почти не глядя, все, что я ему предлагал: указания для его банкиров, другие распоряжения, доверенности & подтверждения моих полномочий, короче говоря, все, что мне было необходимо для предстоящей акции. И даже когда он, прежде чем подписать бумагу, внимательно ее прочитывал, он не замечал никаких подвохов: потому что ловушки в моей игре всегда строились на умелом сочетании лжи и правды.

–Манипулируя банковскими счетами старика & его дочери, я сумел перевести бóльшую часть наличых & обратимых денежных средств, как и все акции, на тайный счет мужа дочери, с тем условием, что он=этот не знающий удержу кретин, поначалу не будет иметь права распоряжаться счетом, чтобы вся-махинация не раскрылась преждевременно. «Жеребец» не возражал: ему пока хватало уже одной надежды на гигантское состояние, ибо в кругах, в которых он предавался своим излишествам, слухи такого рода обеспечивали ему щедрые кредиты.

–Моя предусмотрительность & приверженность 1нажды заведенным привычкам помогли мне еще и в другом : В тот 1й вечер, когда старик пригласил меня к-себе в замок & там без всяких околичностей признался в тайном желании убить мужа дочери, я, как всегда в подобных случаях, в рассчете на то, что позже мне, возможно, понадобится конспект беседы, записал ее на магнитофон, причем именно тогда – незаметно для моего собеседника. Фантазии старика и сам факт, что голос его остался запечатленным на пленке, навел меня на новую мысль, и с тех пор я знал, !чтó мне делать дальше.

–Копию магнитофонной записи следовало передать адвокату противной стороны. И одновременно – втайне произвести над кабриолетом мужа такие операции, которые могли бы служить 1значным доказательством покушения на убийство. Я знал: мой коллега непременно использует этот шанс, чтобы разоблачить манипуляции с машиной своего клиента (я так ослабил винты, на которых держались колеса, что только последний шаг резьбы каждой гайки соприкасался с винтом, и потом вновь поставил колпаки) как попытку осуществления преступного замысла; и, сославшись в подтверждение наличия такового на магнитофонную запись, заставит полицию возбудить уголовное дело против моего клиента.– Само собой, я пересылал старику, анонимно, все компрометирующе материалы; в том числе и информацию, касающуюся моих коллег. Для этого я ездил в разные удаленные друг от друга места и оттуда отправлял письма по компьютеру, без обратного адреса & без подписи –, я в своих играх не прибегал к услугам посторонних лиц, всегда предпочитая действовать в одиночку; ибо довериться другим людям это все равно что самому сунуть голову в петлю.....

–Как я уже говорил, многие меры мне приходилось принимать почти одновременно – соответственно, и их следствия были почти одновременными. Вскоре адвокат мужа возбудил уголовное дело против моего клиента, полиция начала расследование, и старику грозило тюремное заключение. !Такой шанс грех было бы не использовать. Я лично сообщил мужу, который знал меня как компаньона своего адвоката, радостное для него известие: что он, в соответствии с завещанием тестя (чья подпись на документе, естественно, была !подлинной), без всяких оговорок & немедленно назначается единственным опекуном семейного состояния. Сперва, естественно, он, дурак, не поверил, так как не мог ни осознать, ни объяснить себе внезапной перемены позиции ненавистного ему тестя – и все расспрашивал меня, пытался доискаться, в чем тут загвоздка, болтал всякую чепуху; и, тем не менее, мне довольно быстро удалось рассеять его сомнения. Потом, в упоении восторга, он, словно ребенок в рождественский вечер, с раскрасневшимися щеками танцевал, вопил что-то, хлопал в ладоши; и я без особого труда получил его подпись на документе – он, ослепленный своим торжеством, даже не прочитал как следует текст договора о передаче имущественных прав – я же !не стал привлекать его внимание к 1 маленькому абзацу в этом тексте: Там говорилось, что в случае его, зятя, кончины или утраты им дееспособности все имущество семьи, включая недвижимость, перейдет к некоей благотворительной организации.....; то есть гигантское состояние будет разбазарено & на=всегда изъято из обращения в мирской сфере. – Этот дурак между тем совсем съехал с катушек, распоясался как жалкий пролетарий, получивший главный выигрыш в лотерее, и созвал на грандиозную попойку всех своих собутыльников & шлюх; не дожидаясь их прибытия, я сразу ушел, унося в кормане документ с драгоценными – имеющими юридическую силу – подписями.

–Мне оставалось только дождаться задуманного впечатляющего эпилога.

–И я должен был торопиться, потому что на следующее утро старика, скорее всего, арестовали бы. Я явился к нему без договоренности, в довольно поздее время – и застал его одного (!увы, благородная дочь куда-то ушла, а могла бы стать прелестным украшением моего триумфа). Старик уже собирался ложиться спать. Удивляясь – прежде всего моему изменившемуся, нетактичному поведению, – он повел меня в гостиную. Коротко & ясно я разъяснил старику новое положение дел, постепенно переходя от одной подробности к другой, назвал имя нового владельца его состояния – ненавистного ему зятя, этого кретина игрока пропойцы развратника – : каждое мое слово будто жгло старика каленым железом, – и под конец лаконично сообщил, что он & его !без!мерно любимая благородная дочь с этого часа остались практически без средств, что даже одежда на них им больше не принадлежит, а сам он должен считаться с тем, что может в любой момент быть арестован.

–!Редко, разве что в моменты рождения или предсмертной агонии, представляется случай увидеть другого человека в его неприкрытой наготе : На старика мои откровения подействовали так, как если бы у него внутри работал двигатель, железный поршень которого раз за разом ударял бы в голову, & под этими ужасными ударами череп наконец разлетелся бы вдребезги, – словно под топором мясика старик вдруг обмяк в своем кресле, лицо с лохмотьями маски самообладания неподвижно смотрело на меня, способное 1ственно лишь хрипеть, издавать сперва коротко-писклявые, а потом придушенно-клокочущие звуки; и я видел, как гигантское, водянисто&слезно-светлое ?ПОЧЕМУ..... –захлебнувшийся в бездне зла и оттого самый бессмысленный из всех вопросов – выкристаллизовалось из его боли и затем долго, буква за буквой, тонуло в старых глазах.....

(!!Виски –)

–Я достиг своей цели. Ничто больше не удерживало меня в этом месте, & я покинул старика, оцепеневшего, бездвижного, так и не обретшего дара речи, предоставив ему в одиночестве переносить муки&страдания. Уже перед самым уходом я заметил в буфете кувшин, наполненный на три четверти – несомненно, тем самым бургудским. Я помочился в кувшин и, уходя, хлопнул дверью. Старик, рассказали мне позже, умер той же ночью.– Мысль о том, что, может быть, не масштабы и неслыханые последствия случившегося несчастья, а – уже после того, как он пришел в себя &, следуя одной из своих давних привычек (которые, как известно, в моменты величайших катастроф всегда действуют безотказно), потянулся за кувшином с бургундским, – именно испорченное моей ядовитой мочой вино доканало старого алкоголка, эта мысль заставила меня звонко расхохотаться, щедрым, и долгим, и освобождающим смехом, в1ые за много лет – –

(:Бармен недоверчиво косится на меня, как если бы его лакейская душонка опасалась, что я устрою дебош. Я, чтобы успокоить его, отрицательно качаю головой & заказываю для него и: для себя еще по стакану виски.)

–И смерть старика, крах его дочери были не единственным моим торжеством. Несколько недель спустя я услыхал о несчастье, случившемся с зятем, «жеребцом», которого папа сперва использовал в качестве подстилки для своей дочери, а потом не знал, как избавиться от этого инфернального трахальщика, вызванного им же самим – : так вот, «жеребец» был & остался кретином, и после одного из своих диких загулов он, пьяный в дрыбадан, разбился на автомобле; он не погиб, но с тех пор, полностью парализованный, лежит в коме. Врачи считают, что он проведет так остаток жизни, – а ему ведь едва перевалило за тридцать. Гигантское состояние отца & дочери – теперь, в соответствии с тем пунктом в договоре, ему предстояло попасть в жирные лапы какой-то благотворительной организации & навсегда прилипнуть к немилосердному дну кружки милосердия-по-обязанности..... Отсюда (и, опустошив очередной стакан, протягиваю его бармену, продолжая смотреть в пошлое лицо этого лицемера, который, профессионально имитируя интерес к признаниям клиента, внутренне уже разочарованно отвернулся от меня и моей истории; ему, возможно, не хватает чего-то, что сам он назвал бы pointe[5], как это слово понимается – а понималось оно в разные времена по-разному – применительно к сегодняшним шуткам: Разъяснением моей полной незаинтересованности в денежной куче старика могло бы быть стремление к еще большей выгоде – скажем, если бы я поработил стариковскую дочку & послал ее на панель –; ему, бармену, не хватало в моей истории оборотной стороны того самого слезоточивого ?ПОЧЕМУ.....) – Отсюда (прорычал я) – мое всегдашнее предпочтение сильной & стабильной валюты: рафинированных преступлений, приводящих к полному !исчезновению людей & денег, – все остальное есть степь: коммунизм с дубинками & набедренными повязками, побивающий камнями мамонтов & еретиков – Неандерталия, обогреваемая центральным отоплением; ради такого не стоит ни жить, ни умирать. –

Но ты уже опять говоришь в 1ночестве и для себя=1ного; твой 1ственный и последний слушатель, бармен, давно уже, убедившись, что может не опасаться дебоша с твоей стороны, вернулся к другим посетителям, у противоположого конца стойки. Он определенно ушел, потому что ты его разочаровал; !?поверил ли он тебе и твоей истории.....

Назад из твоей истории – вернись и ты к этому часу, к шелестению слов, к изрекающим изречения, к разворачивающимся перед зеркалами бесконечным бесконечным текстам; в отрыжке&икоте – страхи и самообвинения, признания и исповеди (обращенные к светлой женской плоти) бароналичествующих между BLACK LABEL & CURAÇAO. Электронный кассовый аппарат, бонус-устройство для кельнеров (или: чек-лист для левитов) – там за стойкой, в нише, в поле зрения каждого. Глотку язык рот – искать для себя, найти для себя в этой вязкой стихии бормотания, в серебристой зеркальной безмятежности без глубины, без невыговариваемых тайн; переполненность, возвращение молчания, и каждое отражение тщеславия в своем молчании отлично от других, эфемерно. Вечные разговоры, заклинания тех, что навсегда остались детьми, – состояния-счетов проценты харизмы дельцов – !Какие !истории !Какие pointes !Искры дождем, как от взорвавшихся рождественских петард: бал-дёжные сделки : !триумфальные победы, лавры Шам-Панское & женщины : !сказочные совокупления, чередующиеся с подкупом важных чиновников или потерявших стыд слесарей & автомехаников, с выходками вечно раздраженных продавщиц: У каждой из социальных прослоек есть свой Шмат-жира[6] для ее=собственных прогорклых фантазий..... Междометия как переход к анти-теме: повышение налогов – чувствительный для всех удар – падение денежного курса, а также прогозы погоды ad infinitum – : И безбожники, ищущие опоры в таких молитвах; литании холоднокровной религиозной общины, которая образовалась благодаря случайному ливню, здесь, среди телевизионных антенн & яростнотрубных возгласов пожарных сирен; общины, все члены которой здесь=внутри одновременно склоняют спины под медноцветным, сомнительным небом с надписью Бар; светлая женская плоть, в-конечном-счете всегда от тебя отстраняющаяся, – смеющийся женский рот, приоткрывшиеся белые зубы, – мимо, совсем близко от твоего лица –, (?где же она –); тяга к повторениям и рефренам: уплыв по ту сторону стекла, улыбнуться в красные лица, это можно назвать страхованием, страховой полис на 1 тепловатое мгновение – осознать, что у твоего визави все по-прежнему обстоит так же, как у всех; и потом, облегченно вздохнув, почувствовать блаженство, которое вновь освобождает тебя от необходимости говорения и становится маяком в ледяном тумане стыда за все=дневное порабощение самого себя. Впадение в детскость, возврат в ирр=реальный час Не-Виновности, когда самым худшим прегрешением против этики были обкаканные штанишки – : по сравнению с горестями Здесь & Сейчас это кажется желанным прибежищем – но бежать придется очень далеко назад, вплоть до первичной жижи амёбного часа, где в мерцающем потоке, как многим хочется думать, еще Все возможно & Все плодотворно, еще можно улучшить слюни&слизь наших прапрапредков – тогда как здесь-бытие, недавнее, свелось к чудовищной от-говорке

Взглянуть на часы, еще !слишком рано –: Еще ?сколько-то времени до назначенного срока, или ?ошибка: тот срок давно !истек, а она так и не пришла –, Ждать, ты должен просто ждать ее=единственно-близкую-тебе среди всех этих холоднокровных чужаков –.– И они тоже, постоянно-убегающие, будут снова и снова, во время твоего ?сколькочасового ожидания, выступать из магических квадратов фриза над стойкой бара, едва ли кем-то кроме тебя замечаемого; квадраты, белые на белом, не отличимые друг от друга – !кроме 1 : !кроме крайнего правого квадрата, заканчивающего ряд: правая, вертикальная линия обрамления, которая должна была бы завершать 4хугольник, сама осталась незавершенной, она прерывается за несколько сантиметров до последнего угла. И это не позднейший дефект, не след разрушения – обрамляющая линия имеет легкий изгиб, как если бы нижний конец рамки отогнулся наружу, так что край напоминает открытую калитку в решетчатой изгороди или нелегально проделанную дыру в ограде загона для скота, либо в пограничном ограждении. Квадрат, следовательно, уже изначально оставался с этой 1 стороны открытым – –

Мои взгляды всегда запутывались в этом 1 месте, застревали в белой стене, становились по мере того, как я упорно и медленно напивался, начальным & конечным пунктом для длинной игры – участвовавшие в ней бесплотные лица возникали из текущего мгновения, приходили из помещения Бара, с его ароматами кофе&духов; тогда как соответствующие этим лицам тела – тяжелые, застывшие, брошенные (и в своей детской непосредственности неподобающим образом обнаженные) – обнаруживались на всех трубчатоногих табуретах.

Новое виски передо мной – !наконец –, стакан на столе отбрасывает вокруг-себя дымчато-светлое кольцо. И снова напиток проскальзывает вниз, холодя глотку, и снова начинается у меня внутренний жар, как если бы проволочки пронзили нервы&мус–кулы&внутренности, а в голове появилась бы пурпурносветящаяся полоска – конденсационный след мыслесамолета в вечерних сумерках. Вкус выпитого захлестывает приятно согревающей волной, кажется, будто теперь в баре зажегся дополнительный, мягко-коричневый свет, который, стоит только взглянуть на бутылки в буфете, превращает их в острова многообразия, в серийную пестроту этикеток & редкостных форм, темных и светлых огней, укрощенных & заключенных в амфоры, предназначенных для возможного опьянения. Зеркальные стены за стойкой бара – удвоение воображаемых лиц, затягиваемых в водоворот этой конфронтации и застывающих в стене-Лете, которая все принимает в себя и все забывает. Вид собственного лица на фотографиях или, хуже того, в зеркалах либо фильмах (ибо во всех этих случаях спастись из оков застылости невозможно) всегда был для тебя чем-то бóльшим, чем просто разочарованием : вид этот с незапамятных времен порождал в тебе яростное желание уничтожить свое плоское, банальное лицо, голову, казавшуюся застрявшей на полпути от карнавальной к посмертной маске; порождал боль от существования, от того, что никогда не получится Я из такой выхолощенной картонной оболочки, никогда – и какое бы то ни было Другое, пусть даже ублюдок, одна из тех опечаток Природы, которые, как теперь полагают, всегда могут стать новым=началом (и тогда все остальное, после и в соответствии с ними, будет происходить совершенно по-другому–); да, но ты не сумеешь выкроить себе бытие даже в качестве такого чудовищного уродца – :!он, по крайней мере, был бы настоящим Я – из твоего призрачно-бумажного лица; ты это сознавал, в моменты стояния перед зеркалом, еще у себя на родине, много лет назад, когда был юрисконсультом в восточноберлинской больнице.....

:Родина: :!я ненавижу себя за это невольно вырвавшееся слово : Родина не имеет ни имени, ни определенного места в пространстве, если не считать чернильной закорючки на странице заграничного паспорта – когда ты брал за виски голову, бывшую по всей видимости твоей головой, и сжимал между кулаками, чтобы ее раздавить, чтобы покончить с маскарадом картонных личин и чтобы наконец выяснить, чтó может скрываться за такого рода личиной, – ты тогда был готов ко всему, даже к тому, что обнаружишь пустоту, Ничто, состоящее лишь из кровавых потрохов – :Это как раз представлялось тебе на протяжении-многих-лет наиболее вероятным из твоих возможных открытий. – Хотя ты, конечно, знаешь, что и многие другие люди испытывают точно такое же разочарование, когда видят себя со стороны; разочарование из-за ассиметрии между бытием и: волей; внутренние притязания, внутреннее восприятие страстей и смертей, внутреннее переживание приливов & отливов, перемещающийся песок, который впечатывает их следы в почвенный слой & в скалы и искажает оптику, отчего кажется, будто они непременно должны оставлять какие-то следы и во внешних явлениях, будто мысль должна впечатывать свое адекватное отображение в бытие – !какая мечта эгоцентричных-женщин & женоподобных=эгоцентриков – :И все же, даже понимая, что совершаешь ошибку, ты никогда не мог примириться..... с фактом неподлинности твоего бытия.

И каждый раз, когда уже затухала очередная вспышка твоего гнева, возникал упрек к фотографу, или, точнее, подозрение, что он, любитель-дешевой-эстетики, возможно, стремился, используя глаз своего объектива, добиться !именно !этого результата: удалить из изображения смерть & ее театральное действо, положить конец мечтаниям о собственном Я, свое-образное изображения подменить фальшивкой & вернуть в пресловутое общество что-то такое, что внутренне пыталось вырезать себя из него; силою повседневного, радушно-наличествующего &, значит, успешно-фукционирующего бесперебойно загонять это «что-то» в 4хугольнико&загоно-подобное, за решетчатые ограды всех замкнутых квадратов; даже тебя снова заклясть – ?вероятно, потому, что и такие лемуры-от-искусства еще не совсем забыли, насколько !опасны могут быть настоящее изображение, настоящий образ.

Ты собственноручно уничтожил все фотографии из твоего детства, которыми сумел завладеть, – шорох разрываемой бумаги вызывал в=тебе чувство освобождения: нечто подобное должен испытывать само=убийца в момент своего преступного деяния – !если бы я мог так же уничтожить и все фотографии из моего будущего, уже сегодня. Может, впереди у тебя немного будущего & немного изображений : Лучше бы – чтобы вовсе не было ни того, ни другого. Ибо фотографии удерживают прошлое и будущее в=себе, гарантируют Ты-был-таким и бессмертие – бытие без шанса на то, что оно когда-нибудь закончится. Приторможенная смерть: !ужаснейшая из всех смертных казней. Ибо нет ничего более невыносимого, чем мысль, что после смерти может еще что-то быть, что что-то останется от тебя помимо смерти, помимо Ничто. Совершенство полного развоплощения, СОВСЕМ ИСЧЕЗНУТЬ – 1ственный приемлемый выход из положения, ?возможно, решение проблемы этого мучительного позора – ?или всего лишь еще 1маска в нескончаемой процессии твоего маскарада. Идея такого рода исчезновения уже очень давно пошло обыгрывается в балаганных=комедиях & бульварной литературе. :Менее обслюнявленный в прессе спасительный прыжок Эмпедокла был бы, возможно, спасением сообразно.....

Да, но в стране без вулканов такой прыжок трудноосуществим и неизбежно должен дробиться на этапы. (Бармен, видимо по оплошности, положил мне в виски кубик льда: 1 светлый звяк, в то время как свет, пройдя через грань стакана, рассеивается по поверхности напитка, покрывая ее тонкой решеткой –) Лед издает такой же светлый звук, как сегодня утром ключ от твоей конторы, когда ты бросил его между прутьями железной решетки, крышки водостока, в сточный канал – И этот светлый, едва слышный звяк, оттого еще явственнее запечатлевшийся в твоей памяти как звук эха, останется в ней, и будет возвращаться вновь и вновь, словно этот 1 звук затронул что-то из совсем ранних воспоминаний, воспоминаний, от которых невозможно уйти, и теперь в твоих видениях-наяву сопровождает эту связку ключей в ее падении вниз, вдоль покрытых слизистой коркой стен шахты, 4хугольного кратера, и дальше, во тьму сточных вод, в пенящийся, невыразимого цвета поток – –

Покидать что-то всегда означает и оставлять что-то после себя, срывая маску, ты срываешь с лица лохмотья кожи – ?что же случится со всем остальным, ?по-ту-и-по-эту-сторону от бегства. (Послевкусие виски сейчас – ощущение горящего льда –. Может, я и этот стакан выпил слишком быстро, слова ядовитыми микробами кишат поблизости, проникают во-внутрь – моя ладонь, которой, словно носовым платком, я провожу по лицу, кажется чужой и одеревенелой.) Что ж, значит, этот мой шанс побега, возможность освобождения от ненавистной адвокатуры: всего лишь оптический обман, мерцание какой-то стекляшки на дне каменного колодца, которое только ребенок способен спутать с блеском настоящего золота –: Другое искать, то, что скрывается ЗА побегом, ЗА масками. Всегда открытую, никогда не закрытую наглухо дверь..... Привкус мела или известняка, привкус медленной длительности и немилосердия миллионов прошедших лет; каменный привкус из бездны – пустоты в перемешанных с нечистотами сточных водах, привкус всей-жизни-целиком..... чего-то такого, чего могло бы вообще не быть. А вдруг впередисовсем немного часов, и потом придет Ночь – –


[7]. Или, на добром старом немецком: С Востока придет Ниггер. : Вы, конечно, можете извлечь восточного немца с Востока, но никогда не извлечете Восток из восточного немца.– Кстати, если не ошибаюсь, выражение «восточный немец» – Ostler – по-английски означает «конюх», «слуга конской мочи».

Возможно, я, что бывает со мной нередко, произнес вслух последнюю свою фразу, если не большую часть того, что ей предшествовало : Чужак, в возрасте между сорока и пятюдесятью, с мясистым лицом, коротко стрижеными волосами, массивным телом, которое из-за одежды – чернильно-синий костюм, клетчатая рубашка & галстук в желтую шашечку –: все на нем кажется тесным, стягивающим плоть наподобие ременных пут, или, во всяком случае, чужим даже на нем, Чужаке, не подходящим к его плотному телосложению, – внезапно, слово запакованный в синюю дерюгу обломок скалы, возник передо мной, стакан виски исчез в его колбасистых пальцах, и он сказал мне это, возможно, с той же громкостью, с какой я сам уже некоторое время разговаривал с собой.

Теперь Чужак молчит, снова поворачивается, словно не ждет ответа, к облицованной «под дерево» стойке бара & к своему виски (он, кажется, предпочитает тот же сорт, что и я, или: это только уловка, долженствующая показать, что мы с ним – части 1 целого) : ?Почему он заговорил со мной, начав с такой фразы – трудно сказать, гениальной или дурацкой : ?Хочет общности на почве общедоступных общих мест, ?пытается выжать из моих пробормотанных в пространство слов капли ценной для него информации, ?разоблачить во мне заговорщика (образ которого всегда присутствует в сознании бывших гебистов как перекрестие на оптическом приборе, необходимое для его, прибора, самонастройки). Чужак понимает преимущества своей униформы – силы убеждения; а его впечатляющий прием – произнести 1 витиеватую фразу среди душных, колышущихся как перед грозой испарений переполненного бара, произнести с легким презрением и легкой обидой, потому что для такого рода молодчиков любая компания недостаточно хороша, – характеризует его как одного из тех-краснобаев, с которыми, увы, очень многие соглашаются и которые, увы, у очень немногих вызывают очень многими своими словами заслуженное неуважение. А ведь в беде каждый хватается за спасительное слово. – Итак, бугаистый Чужак, чье мясистое лицо привлекает внимание только благодаря совсем не подходящему к нему, тонкому, красивой лепки носу – : ?ищет ли он здесь, в этом баре (который во многие, разные времена служил местом встречи для очень и очень многих) ?потерянного агента, ?забытый экстаз от сознания, что он, в качестве шпика, когда-то купался здесь в отбросах информации, как рептилия в песке – –

В этом неловком положении, выводящем меня из равновесия, как бывает всегда, когда ко мне вдруг подходит Чужой & чего-то от меня хочет, из-за чего я снова оказываюсь во власти чужого, я начинаю искать глазами новые впечатления, другие картины, лазейки – продолжая при этом сидеть на табурете у стойки, на мною же найденном утесе, спиной к бездне, из которой, как из детства, веет холодом, фасадом же тела чувствую жар & красный накал горящего в стакане костра, чувствую, что вовлечен в бесформеный танец языков его пламени. Что ж, ты с подчеркнутой резкостью отворачвается от Чужака, придвинувшегося – ко мне – слишком близко, хватаешься за стакан с виски, видишь и пробуешь на вкус качнувшуюся коричневатую жидкость, и в это время в маслянистом свете, у стойки, светлая женская плоть, резиново растягиваясь, соскальзывает с табуретов, ты вдыхаешь запах телесного тепла в нейлоновой упаковке, неоново-холодного, и, подняв глаза, успеваешь заметить просверк белой кожи, когда платье при резком движении разворачивается как хвост птицы; да, но ее силуэта я не вижу, ее голоса не слышу –

?Где же она, ?почему опаздывает сегодня, именно сегодня – –

Передо мной появился новый стакан.

?Неужели Чужак, эта заговорившая со мной темно-синяя глыба, угостил меня виски только потому, что из меня самого случайно выпросталось несколько слов-щупалец, искавших, с кем бы завязать разговор. Боюсь, что ускользнуть от Чужака я уже не сумею, да и уход отсюда в берлинскую дождебурлящую ночь для меня – как решение – неприемлем.

?Где же она, ?почему опаздывает сегодня, !именно сегодня – –

В зеркале под фризом из белых квадратов ты все еще видишь лицо Чужака. Редко доводилось тебе встречать подобного человека, который не только внутри=себя воплощал бы все отвратительное, что может быть в человеке-как-таковом, но в котором это отвратительное с 1го взгляда бросалось бы в глаза как целокупность внешнего облика; с самого 1го момента вашей встречи ты испытываешь отвращение & гнев. Тем не менее, поскольку отвратительное всегда очень притягательно, ты не можешь удержаться от (незаметного, как ты все еще надеешься) наблюдения за Чужаком. И теперь замечаешь, помимо изящной формы носа, еще и губы, придающие его лицу сардоническое выражение. И еще замечаешь на этом лице нечто противоположное обычному: Хотя глаза Чужака умеют смотреть дружелюбно, рот его неизменно остается нероновским. Из-за чего возникает впечатление, будто в этом тучно-бесформенном теле, может, с самого рождения сосуществовали и: боролись друг с другом, как противники на ринге, две сущности: 1ой, более утонченной, приходилось постоянно обороняться против «остальной» – брутальной массы из плоти&жира, – не просто чтобы не задохнуться, но чтобы когда-нибудь !наконец вырваться на волю из телесной тюрьмы. Его голос, впрочем (вынужден ты себе признаться), кажется благозвучным и мог бы соответствовать лицу с более изящными чертами. Может, именно из-за не прекращающейся ни на минуту борьбы внутри этого колосса процесс формирования его лица (ты, скорее всего, ошибся, оценив возраст Чужака как средний между 40 и 50) в какой-то момент остановился: вероятно, в тот, когда внутренняя, физическая борьба двух сущностей окончательно определила дальнейший ход его жизни &, соответственно, характер всего того, что становится его прошлым. Физиогномическая точка отсчета. И, как бывает у всех людей с отчетливо выраженной физиогномикой, все последующие годы, которые наслаивались и наслаивались на этот, раз и навсегда достигнутый им возраст, уже не добавляли ничего примечательного к его лицу; «периферийное», морщины&складочки, старческие пятна, прочие пигментационые изменения последующих лет несущественны (размышляешь ты) – так же, как линейное, календарное время несущественно по сравнению с другим, более значимым, растекающимся временем, которое всегда есть еще и обнаружение когда-то-утраченного. Потому что календарь отмеряет время, отведенное каждому=1му лично (и ты снова бросаешь взгляд на Чужака), тогда как Другой Час ищет и находит пути от вне-личностного, сверх-личностного к 1му : как если бы речь шла о том, чтобы собрать некую грандиозную – полную – коллекцию, подбирая экземпляр к экземпляру. И каждое лицо (приходит тебе вдруг в голову), каждое лицо заключает в=себе обе эти меры времени – но у него, Толстяка (ты теперь прямо & испытующе рассматриваешь его отражение в зеркале), сквозь оба времени, написавших лицо, проглядывают еще и другие черты – пока скрытые значения времени. Ведь к самопишущейся биографии относятся также сны, безумие и экстаз.

Мне действительно удалось ненадолго отвлечься, ускользнуть – пока я мысленно произносил последнюю фразу – от своей же спонтанной готовности подчиниться воле Чужака. В конце концов, ты ведь сталкивался в жизни со многими, даже более глупыми попытками навязать тебе разговор. – ?Чего добивается этот тип: хочет ?втянуть тебя в свое – состоящее из обломков – прошлое, ?спровоцировать, загнать в ?твои же слова, как в ощетинившуюся клинками ловушку : этот Шлемиль, который ?возможно думает, что за стакан виски сумеет здесь, в баре, выкупить – получить обратно – свою тень.

Он, кажется, еще что-то мне сказал, я видел в зеркале, как шевельнулись губы, но не стал вслушиваться. Несомненно, этот рот, эти легко & игриво двигающиеся уста выдают в нем любителя обильной пищи и обильного словоблудия. Однако его сущность, или: обе борющиеся у него внутри сущности сигнализруют о наличии еще и иных намерений, кроме самого простого – удовлетворить ненасытную страсть к обладанию (отражение Чужака располагается под последним незамкнутым квадратом и перпендикулярно ему; в физиогномике этого янусообразного существа поражает подвижность всех черт, особенно верхней губы), – и тебе вдруг приходит в голову смутная догадка, что все его намерения, которые, подобно неплотно прикрытой двери, ведут во-внутрь череды темных помещений, как-то связаны с твоей собственной тьмой.

–Я вас, между прочим, сразу узнал. (Снова начнает Чужак, выхлебывая 1 глотком виски.) – Те давние истории, конечно, быльем поросли. Но, чтобы не огорчать вас, не буду объяснять, что сами вы с той поры ничуть не изменились.

И замолкает, поворачивает раскрасневшееся лицо к бармену, многозначительно смотрит на него, заказывает новое виски, откровенно наслаждаясь моим изумлением. Ему эта ситуация определенно доставляет громадное удовольствие.

Вовлекая теперь в игру свои сладострастые губы, он, после умело рассчитанной паузы, продолжает:

–Я ведь вас ждал. Я знал, что вы всегда приходите загодя. Так вышло и сегодня. Сейчас (он смотрит на часы) до назначенного часа остается ровно 4 минуты. На вас можно положиться, это достойное качество заложено вашим воспитанием. Не так ли. Беженцы, если они после бегства не опускаются окончательно (тут он ухмыльнулся), становятся пунктуальностью-во-плоти. И всем, кто их окружает – по крайней мере, всем детям, а ваш брат и: вы были тогда детьми – не остается иного выбора, кроме как стать со временем такими же….. пунктуальными, как сами бывшие беженцы. Я-то уж знаю, что говорю. (Он, торжествуя, отхлебывает из стакана.)

–Пейте-пейте. Я же сказал, что угощаю. (И ты почему-то подчиняешься, словно во сне берешь стакан, пьешь –)

–Я (не реагируя на мое смущение, на мое, надеюсь, более чем очевидное неудовольствие по поводу нашей встречи, он продолжает любезным тоном, выполняя свое намерение – не дать мне опомиться и вставить хоть слово) –Я пришел специально, чтобы сказать вам: Женщина, которую вы здесь ждете, не придет. Вы увидте ее, но не сегодня & не здесь. Вам придется запастись терпением & подождать.

Гроза, вспышка выстрела или взрыв, сразу за фронтовой линией окна : 1 холодно-яркая волна света :/ обрушивает свой удар на клочок ночного города, вспугнутый & завороженный ею, под черномраморным небом / 1 осколок улцы обломок аллеи – в неоновых пятнах, светящийся ново & болезненно-ярко, под завыванья сирены / блекло-зеленые кроны, листва разбита светомолотом на сотни жестятных языков / И вот уже ливневый шквал сметает в оконное стекло расплющенные молнией лица и фигуры – конвульсии ног рук : внезапно обнаружившихся и застывших в гротескных позах, как если бы секундная вспышка света заключила видимое – то, что снаружи – во-внутрь янтаря, чтобы тотчас, среди грохочущих облаков, железным пинком отбросить этот блок 1 мгновения обратно во тьму /; в непостижмо темных джунглях Берлина такие мгновения встречаются с другими, тоже застывшими в свете, – мгновениями войны – и разгораются в новый фосфорный пожар \\ танки на перекрестке смог из пороха керосина & штукатурки разрушенных разбомбленных стен, стелющийся серо & вязко, известковым саваном \ Солдаты, рвущиеся навстречу проклятьям змеиным-языкам-выстрелов & камням, метаемым нездешними когортами: бледные фантомы, цыплячьи лица, войлок-вместо-волос & ошметки униформ, и еще сирены, воющие вервольфы, вдоль осколков улиц обломков аллей гонят на все-времена прóклятую красно-черную смерть над скользкими крышами города \\ пещерные картины врезанные в изборожденный шрамами камень, металл прибился к камню костям на дне маслянистой реки Шпрее, в стенки канализационных труб & стены туннелей огнем впечатан орнамент давних смертей – / Жестяной вой сирены снаружи, скорая помощь или полиция, свистящие на мокром асфальте автомобильные шины, тогда как здесь-внутри, под медным небом с надписью Бар, маленький световой луч, 1ственный, отразившись от медленно, как часовой механизм, вращающегося шара варьете, на мгновение прикасается к последнему справа квадрату фриза над стойкой, к незавершенному 4хугольнику. / Эти сверхсветлые грозовые ландшафты, как целое, настолько неустойчивы, что их даже нельзя рассмотреть: не существующие, они суть Ничто, не более чем сигаретый дым на ветру – /

–Жить все равно что умирать, а умирать все равно что видеть сны – мы так или иначе всегда одиноки.

Как будто Чужак за короткий миг вспышки-снаружи додумал твои фантазии & облек их в твои же слова, те слова, которые сам ты пока не нашел. Но зато он их где-то отыскал и теперь с их помощью двинулся дальше. –Женщину, которую вы ждете, вы увидите не раньше чем через несколько дней. У нее нет времени, чтобы, после стольких-то лет, подчиниться вашей внезапной прихоти & проделать весь этот долгий-путь-сюда только ради примирения с вами. Ее профессия – барьер, остановивший уже не одного жеребца. В конце концов, согласитесь, кому как не мне это знать: мне (& тут он как балаганный=комедиант сделал паузу) – ее мужу. Разведшемуся с ней мужу. Чтобы уж все было !ясно. (Последнюю фразу он повторил, холодно и резко, как если бы хотел, пусть & окольным путем, намекая на какую-то вину, дать мне !наконец понять, что происходит, заманить меня на ринг, и там, на навязанной мне боевой площадке, заставить стать его, Чужака, противником.) –Вы, кстати, можете без всяких колебаний почтить своим доверием то, что я сказал. (И, вдруг перейдя на суровый & жесткий тон:) –?!Думаете, мне больше нечего делать, кроме как тащиться в такую даль, только чтобы ?!вешать лапшу на уши вам – непременно именно !вам. (:Это, наверное, задумывалось как оплеуха; и действительно привело меня в чувство. Чужак заметил. Он возвращается к прежнему тону & иногда подчеркивает свои слова плавно-уютными жестами.)

Конечно, и прежде не требовалось больших усилий, чтобы поразить тебя или отвлечь, особенно когда виски выполаскивает наружу специфический вид жизнепраха – из тебя, в чьей совершенной внутренней пустоте можно обнаружить лишь немногие слова & тени людей, которые были выброшены на эту отмель потоком лет жизни-по-обязанности и которые, если их поднять и подбросить, какое-то время, подобно звучащим камешкам, катясь & перекувыркиваясь, наполняют шумом полости твоего внутреннего бытия.

–И только ради !этого сообщения, которое похоже на текст телеграммы & к тому же, как я невольно узнал от вас самих, предназначается – простите – вашему счастливому сопернику : ?!только ради него вы проделали столь долгий путь от – (Мои первые слова, осознанно обращенные к нему, толстому Чужаку; их недружелюбность должна удержать его от дальнейших попыток сближения.)

–Разумеется. (Прерывает он – с непонятным для меня удовлетворением – мою фразу.) –Разумеется, Мойдруг. Ради !этого 1 сообщения, предназначенного моему счастливому сопернику, я и проделал столь долгий путь от – (Передразнивая мою речь, он игриво & с-излишней-развязностью – может, чтобы создать у меня впечатление, будто он пьян, – взмахивает рукой : Однако уголком глаза я замечаю, что он, щелкнув пальцами, подает знак бармену, очевидно, касательно новой порции напитков; и жест этот настолько мимолетен, естественен и подразумевает столь полное единодушие с тем, к кому обращен, что человек посторонний, даже и заметив его, тотчас бы снова забыл. К тому же я сразу опять слышу голос толстого:) –Впрочем, к нашему разводу вы & тот роман, который вы завели с моей женой, не имеют ни малейшего отношения. Вы были так любезны, что все это время развлекали мою жену, тогда как я обеспечивал ее материальное содержание. Предпосылаю эту информацию нашему сегодняшнему совместному вечеру, чтобы вы могли воздержаться от угрызений совести или от ощущения торжества надо мной – в зависимости от степени убожества вашего характера.

И опять при 1м глотке новой порции виски – холод, и опять во внутренностях – вспышка тонких внутренних проволочек, и пурпурно светящиеся инверсионные следы в голове – : но на этот раз – никакого затухания после, ни приятного содрогания в тепле : !теперь – только усиление, сохранение жара, как если бы постоянный ветровой поток вновь и вновь раздувал это жаркое облако, и уже нет мягко-коричневого света в баре : огненные брызги от лампионов над стойкой, сотни мельчайших протуберанцев из белого пламени – взрывающихся снова и снова, в ритме моего дыхания…..

Может, Чужак догадался об изменениях в-тебе по твоему поведению (очевидно, все это время он наблюдал за тобой), & потому его голос звучит теперь слишком громко, прямо-таки звенит у тебя в ушах. –О вашем размещении здесь в Берлине на то время, пока вы не встретитесь с моей – разведенной женой, уже наилучшим образом позаботились, как вы вскоре убедитесь. И никаких расходов от вас не потребуется – я вижу, о чем вы думаете, по вашим глазам, которые, как счетчик на бензоколонке, уже начали прокручивать цифры : Ваша комната & всё, чему положно стоять или лежать в ней, оплачены до последнего пфеннига. Так постарайтесь же, чтобы время, остающееся до вашего рандеву, не показалось нам обоим утомительно длинным. Вы, собственно, могли бы сказать мне спасибо, вы ?не находите. Ладно, оставим это & подождем, пока вы вновь обретете дар речи. Не будем пускать корни здесь, в этой паутине заговоров & среди умолчаний о стольких интимных вещах – как вы с вашей склонностью к витиеватым фразам наверняка выразились бы, если бы способность произносить таковые вернулась к вам уже сейчас. Между прочим, я много времени потратил на то, что слушал вас, хотя удовольствия от этого было мало. Вы слишком долго & слишком громко разговаривали с самим=собой, а это, поверьте мне, !тревожный признак. (Толстяк откашливается – похоже, чтобы подавить приступ смеха) –Знаете, в детстве у меня был старый будильник, который я !непременно хотел починить….. Кончилось дело тем, что от него осталась кучка разрозненных деталей. Никто и никогда уже не сумел собрать его снова. А я удивлялся, как все это обилие рухляди ранее помещалась в столь маленьком корпусе. (Он еще раз откашливается.) –Такими же видитесь мне вы & ваши разговоры-с-собой: отдельные винтики, отходы, груда металлолома. Ни рыба ни мясо, чашки от разбитых сервизов в шкафу. (Он придвигается неприятно=близко ко мне, и, доверительно:) –Не обижайтесь: Здесь ½свободная земля, где каждый волен игнорировать, что он хочет, – поэтому говорите, пока хватает слюны во рту, говорите и в пьяном виде, это сэкономит вам деньги – (он опять отворачивается от меня, его голос становится громче) –Но только сделайте одолжение : Ваша-любимая=Пустота – обетованное-вам=Ничто –: !пожалуйста !не говорите больше о вещах, в которых вы ничего не смыслите. По крайности, не говорите о Ничто & Пустоте, пока я могу вас слышать; до прочих ваших слушателей & со-едоков мне дела нет. Пустота – Ничто в вас (он издевательски смеется, еще немного, и он фамильярно похлопал бы меня по плечу) –Дорогой!друг, вам бы надо разок – Но оставим это пока. До лучших времен. Держу пари на что угодно, господин адвокат: вы еще !увидите….. Что ж !пойдемте, я провожу вас до вашей квартиры. (:Это звучит, несмотря на подчеркнутое миролюбие, как приказ. Он между тем широким жестом извлекает из кармана несколько денежных купюр и с кивком Надеюсь-этого-хватит передает их Бармену.)

–Идемте же (повторяет он мягче) –Я, к слову, очень прилично ориентируюсь на вновь открытом Востоке. Вы !удивитесь, но у меня есть, что вам показать. Сегодня как и всегда: Этот вечер, Модрук, похоже, обещает какую-то долгую историю.

По пути еще 1 взгляд на лепнину над стойкой, на фриз из белых квадратов по белому полю, почти неотличимых друг от друга, – и на правый край, на этот нарушенный, незавершенный 4хугольник, он вдруг заполняет, как если бы был так близко, что ухватишь рукой, все поле моего зрения – : незапертый проход в ограждении, калитка, оставленная – видимо, по недосмотру – открытой, через которую столь многое может ускользнуть и в которой столь многое может исчезнуть – –

И погружение, как погружается тонущий корабль, в чернильно-синий час начинающегося вечера. Дождь все еще кидался светлыми струями на стекло 1ственного окна в бараке, раскалывая вид снаружи и превращая его в водянисто подрагивающий образ – потемневшие от влаги штабеля досок, странно торчащие вверх, как выброшенный на берег парусник из давно прошедших времен, они, казалось, тоже погружались в стремительно обрушивающиеся на них воды, тогда как ветер, налетая шквалами, рвал на себя & властно тряс закрытую дверь; через отверстие в правом нижнем углу проволочного заграждения, как через пробоину в корпусе корабля, все дождевые потоки, бывшие снаружи, казалось, непрерывно устремлялись во двор, к нам, моему отцу и мне, во-внутрь этого маленького барака, и как ручьи, становящиеся все шире, сливались воедино. В кисловато-затхлый воздух-здесь=внутри просачивались из-за многочасового дождя холодная сырость и запах мокрой известковой почвы.– Мой отец=нервно и все чаще взглядывал на свои часы, циферблат которых при меркнущем освещении было все трудней разглядеть. –Ждать бессмысленно, сказал он наконец, кажется, дождь зарядил надолго; нам же пора домой. Он шагнул к двери, чуть-чуть приоткрыл ее: –Но в такой ливень и при такой холодрыге и сам не заметишь, как сыграешь в ящик. Он помолчал, подумал. –Я, пожалуй, схожу в поселок, там есть телефон, & вызову такси. Ты оставайся здесь и жди меня, прибавил он, увидев, что я уже направился к двери вслед за ним. –Путь туда неблизкий, ты не сможешь идти так быстро, как я, & только бестолку промокнешь. Это не займет много времени, сказал он еще. – Не бойся и оставайся здесь, в воскресный вечер тут никто не объявится. Он уже распахнул дверь и стоял на пороге, вместе со струями дождя в барак ворвался ледяной ветер; подняв воротник пальто, он наклонился и выбежал, под водопадом дождевых струй, в чернильно-синий холодный вечер, 1 порыв ветра с треском захлопнул за ним дверь барака. Отец словно нырнул в поток – сквозь залитое водой оконное стекло, наискось заштрихованное дождем, я видел, как он, опираясь на ладони&колени, протиснулся через дыру в решетчатой калитке и сразу же, подхваченный штормовым ветром, исчез в вечерних сумерках. Я тогда не мог знать, что в эти мгновения вижу своего отца….. в последний раз.

В тесном помещении, заполненном кисловатой влажной дымкой (которая, подобно рабочей одежде, что висела на крючке у двери, не исчезала и казалась брошенной здесь оболочкой исчезнувших взрослых людей), я=один, спрятавшийся в этом подобии пещеры, над которой шумел дождь, странным образом не испытывал никакого страха, а только голод, жажду. Жестянка для завтраков, когда я ее взвесил на руке, оказалось тяжелой; оттуда шел глинисто-сыроватый запах, и в ней обнаружились уже подсохшие бутерброды с колбасой – я вынимал их один за другим из зеленой жестянки и ел, откусывая большие куски. Бутылку с лимонадом я встряхнул, так что светло-желтые волоконца внутри нее стали кружиться как хлопья в тех полусферических игрушках, что изображают заснеженные ландшафты, – и постепенно осели на дно. Из бутылки, когда я снял пробку с зажимами, извергнулись, шипя и пенясь, остатки желтого напитка; во рту у меня сладковатый апельсиновый привкус смешался с горькой & острой, впитавшей в себя вкус салями хлебной кашицей, я ел & пил, пока ничего больше не осталось. Снаружи – только шорохи безлюдного ландшафта; но мне мерещилось уже некоторое время, что за шумом дождя я различаю еще и другой, глубокий, непрестанный гул, нечто вроде шорохов одиночества, ощущение укрытости, усталости и тепла….. исходило от них.– Еще дожевывая последний кусок, я встал из-за стола, сдвинул вместе несколько грубых деревянных стульев, снял с крючка у двери рабочую одежду и положил ее на стулья, соорудив постель, а пропахшую кисловатым потом куртку натянул себе до самого подбородка, как одеяло. Именно так хотел я дожидаться здесь, пока отец….. появится вновь, вернется.

Темнота лежала теперь за окном как большой черный камень, отполированный светлой рекой дождя. В мыслях своих, уставившись на низкий, матово поблескивающий беленый потолок комнаты, я продолжал нашу прогулку – я хотел !наконец добраться до того места, о котором отец рассказывал, что когда-то там стоял на путях Большой Темный Поезд, дожидавшийся отправления & полный людей, товарные вагоны были битком набиты пленными с последней войны, но поезд стоял неподвижно уже много дней и ночей, и вот однажды ночью появились те-самолеты, штурмовики и бомбардировщики, вначале крошечные как мухи….. потом они быстро стали увеличиваться в размерах, эти тяжелые темные кресты из железа под ночными черномраморными тучами….. И я уже различал его вдали, там=снаружи, он все еще стоял на рельсах, напоминая нагроможденные друг на друга железные блоки: этот Большой Темный Поезд – –

Дверь, хрустнув, распахнулась, холодный воздух и яркий дневной свет ворвались в комнату, рассеченные силуэтами чужих, по виду грубых людей: мужчины в плотничьих робах, с широкополыми шляпами & громкими голосами, звучащими резко & хрипло. Обнаружив меня, вскочившего со стульев, где я лежал, укрытый старой рабочей курткой, они сперва онемели от неожиданности – мы уставились друг:на:друга, на моем детском лице, бледном и растерянном, читалось полное непонимание того, где я нахожусь, как бывает при внезапном пробуждении от глубокого сна – :Потом вошедшие затопали по тесному помещению, приближаясь ко мне, их голоса, !теперь предназначавшиеся и для меня, снова сделались угловатыми&грубыми.

–Как мы его ?нашли здесь=снаружи : Где грязь & отбросы, там всегда крутятся дети & собаки : Они-то, собаки & дети, как раз и навели нас на его след. Во всем этом было что-то трогательно-детское. – – И поначалу мы в самом деле подумали о детском недомыслии, когда в1ые увидели его здесь, в руинах селения. Подумали, вот ишо один любитель дурацких выходок, типичных для горожан, которые, как они считают, перебравшись в деревню, будут потом жить точно так же, как деревенские. И которые, не пробыв здесь и 2 недель, начинают нас поучать: как нам унаваживать землю – как & что выращивать – как собирать урожай – :!Лохи. Не умеют отличить пшеницу от ржи, но, !конечно, уверены, что знают все лучше нас. – –Потому что они, как они полагают, имеют более правильные представления о природе. !Вы смеетесь. Однако мы сталкиваемся с такими вещами сплошь и рядом, особенно теперь, с тех пор как в больших городах сельская жизнь стала модой. !Вы бы послушали разок, о чем толкуют между собой эти вегробавевры – «величайшие гроссбауэры всех времен», – когда собираются по вечерам в нашем Дубе. – –И притом эти недоумки даже не раскумекали, что мы !ваще уже никакие не крестьяне, не бауэры : Ибо ?!кто способен здесь&сейчас прокормить себя на доходы от сельского хозяйства – теперь, когда сельскохозяйственные кооперативы выброшены на свалку истории. Забудьте про крестьян: !безработные, вот кем мы стали. –?!Или вы думаете, мы выиграли свободное время в лотерею и потому могём час за часом, день за днем протирать штаны здесь снаружи, дожидаясь смерти Чужака. На самом деле весь секрет в том, что нашему брату просто неча больше делать. !Кто бы подумал, что наступят времена, когда крестьянин….. окажется никому не нужным. Но сегодня получилось именно так. А мы: мы неуклонно&повсюду стареем….. – –Что же касается молодежи, местных парней: !оне сваливают в города, зарабатывать бабки. Оне уже сыты по горло: всю=жисть возиться в дерьме, за гроши, тогда как в городе, как известно, деньги не пахнут. И вместо наших парней мы получаем таких вот баранов=из=города. – –То-то, все уходит & опять возвращается на круги своя. – –А потому поначалу, увидев его здесь снаружи, в здешней глуши, мы и подумали: !Опять один из тех чокнутых, могёт быть, бродяга – или мошенник, который ищет нору, откуда будет совершать свои грабительские набеги. Мы запретили детям туда ходить….. – –Но сами потихоньку ходили, и выжидали в засаде, и брали с собой ружья – :!С этим голубчиком не все кошерно, думали мы про себя. – –Но то, что мы тогда увидали, не укладывалось ваще ни в какие рамки: Как он гордо расхаживал среди руин – больше того, казалось, вовсе не замечал разрушенного, подвергшегося распаду & пришедшего в запустение; и вел себя так, будто все здесь в !наилучшем порядке: будто есть тут фрухтовый сад, с тропинками & огородными грядками, с домом, с хозяйственными пристройками – со всем, что положено иметь в крестьянской усадьбе : !Все, мол, в порядке. Нужно !только перебраться сюда & обосноваться по-хорошему. Как вам объяснить, его поведение было таким, словно следов разрушения – зарослей-сорняков-крапивы гор-мусора&отходов всей-здешней-грязи всего-разложившегося-сгнившего – он : в упор !не замечал. Для него этого !не существовало. Сквозь !все-это он смотрел как сквозь !воздух. !Никаких проблем. Это надо представить. – –Свое светлое замшевое пальто он повесил на плечиках в пустом проеме окна, здесь в руине, как будто хотел !проветрить его, прежде чем убрать в шифоньер, чтобы энтот его макинтош был готов к ближайшему парадному выходу. !Так же обстояло дело и с обувью : !итальянскими полуботинками, которые он ежедневно чистил & выставлял перед грязной берлогой, в которой обитал, – пар!донг – перед спальней, где оне изволили почивать – :Более !подходящей обуви для здешних окрестностей он, конечно, найти не мог. – –!Вообразите – здесь, в этой конуре-развалюхе, в этом месте, где не найдешь даже будки собачьей, которая заслуживала бы такого названия, не то что приличного !дома. Однако он умудрился-таки где-то среди этого запустения отыскать !воду, может, какой-то еще не совсем высохший колодец, из которого он мог пить. – –Но только для него определенно лучче было бы погибнуть от жажды, чем пробовать здешнюю водичку….. Потому что непосредственно перед поселком прежде проходила граница….. – –?!Шо вы думаете, как создавалась в свое время ПОЛОСА ОТЧУЖДЕНИЯ: каждую пару недель сюда выливали гектолитрами ядовитые вещества, средства для борьбы с сорняками….. Гербициды & пестициды, все, шо может предложить химия & шо выщелачивает & сжигает землю – :Здесь в ближайшие пятьдесят лет не вырастет !ни-одна травинка. – –А окромя того, когда в 91-м стали сносить пограничные укрепления, та-армия зарывала здесь какие-то бочки….. – –Мы и знать не хотели, шо !там внутри. – –Но, как бы то ни было, однажды ночью полоса отчуждения вспыхнула ярким пламенем – весь песок был в !огне – & 1 взрыв за другим – –пылающие бочки вылетали из земли и взмывали на десятки метров в ночное небо, как метеоры….. – –Возможно, произошло самовозгорание каких-то веществ в тайном хранилище среди мусора &, словно из разверстых могил в день Страшного Суда, все это поспешно зарытое дерьмо….. вырвалось наружу. Если бы все преступления прошлого вот так же увидели свет дня: !Тогда фейерверк продолжался бы день-за-днем, круглые-сутки. Точно. – –И тут вдруг являетесь вы & собираетесь проложить здесь !велотрассу – –А шо, уважаемые дамы и господа, ежли, пока вы будете по ей ехать, велосипед ваш внезапно превратится в ракету – Фьюить !Тогда ?Шо окажется у вас между ног : тогда вас ждет экскурсия по нулевому тарифу наподобие той, что совершил барон Мюнгаузен на пушечном ядре, и вы в момент перенесетесь к туркам и люля-кебабам : замечательное воскресное развлечение для Всейсемьи….. – –Шо ж, !вам видно юмора не занимать. – –И весь энтот яд, который десятками десятками лет выливали сюда, конешно, давно уже просочился в грунтовые воды, !ясное дело. А он, тот-внутри, ничего не подозревая, эту водичку….. пил. Може, еще и радовался, как чижик-пыжик, своему колодцу – –Мы уже спрашивали себя, когда видели его в последнее время в этом его состоянии: А вдруг та ядовитая жижа, которую он пил, добывая из грунтовых вод=здесь, как раз и виновата в том, что человек превратился в такое: в Мертвеца, который не может умереть. Ведь говорят же: Шо сразу не убивает, то закаляет. – –Жаль только, шо он так мало этой закалкой попользовался. Он, видать, думал, шо может устроиться здесь как на даче. И угнездился не где-нибудь, а !именно в такой развалюхе, в этом ставшем руинами поселке : в том помещении, где когда-то была кухня….. Как будто достаточно жить внутри кухни, шобы всегда иметь вдосталь еды. – –Надыбил себе из всех здешних закоулков, со всех мусорных куч посуду мебель, включая даже стул & кровать, – шо, конечно, значит: остатки посуды, остатки мебели, включая стул & кровать….. – –то ессь весь хлам, который еще не полностью развалился от времени&непогоды, и: !видели бы вы это его уютное гнездышко, которое он себе в итоге соорудил: все перекошенное, затхлое, с плесенью & гнилью & насекомыми, все будто перемешано в треснувшем эмалированном тазу : Выглядело это так, что хужее и быть не может. – –Он же обосновался во-внутри руины как человек, который в1ые в жизни нашел для себя действительно подходящее жилище, свободное от всего старья, скопившегося за прожитые годы; старья, которое постоянно&неизменно напоминает тебе о прошлом со всеми его мертвецами & их-враждой, – как тот, кто обрел !наконец !собственный дом. Пусть даже дом-руину. – –Дом этот он, очевидно, рассматривал не как временное пристанище, но как свою законную собственность. Так вел себя он, Домовладелец, Собственник, в этих 4х стенах – & было видно, что он вполне доволен теперешней своей жизнью. – –Впечатление, как бы вам объяснить, складывалось такое, будто он уже ступил на некий особый путь, будто ему предстоит долгий, ни-на-что-не-похожий путь возвращения. ?Куда же он хотел вернуться. Кто знает. – –Но это не совсем то, что мы имели в виду. Как сказать: Каждый когда-то в жизни переживает утрату. Такую, которая могёт выбить из седла. Не все с этим справляются. Особенно тяжко приходится тем, кто раньше думал, будто терять уже нечего. Бывает, человек осознает, шо он имел, только когда больше этого не имеет. Точно. И потом, как бы вам объяснить, таких людей, как убийц на место преступления, тянет туда, назад, на то 1ственное место, к тому 1ственному событию, которое, ясное дело, они уже не найдут. И они это знают. Но, как вам объяснить, это – как засасывающая воронка прошлого, в которой обретается Все & в которой Ничего нельзя обрести. Кроме, разве что, тоски по утраченному. Может, вы понимаете, шо мы имеем в виду, мы не умеем это как следоват выразить. – –И вот, когда мы наконец вышли из своего укрытия – ведь от него не исходило никакой угрозы, это видел любой ребенок, – & он нас заметил, он, как бы это сказать, отреагировал словно школьник: робко, смущенно & неуклюже спросил нас, имеем ли мы шо-нибудь против того, что он здесь поселился; он !тотчас же, быстро прибавил он, исчезнет отсюда, если его присутствие кому-то мешает, если он посягнул на чью-то собственность; & тут он принялся болтать о каких-то юридических пара-графах, о собственности & собственниках, имуществе и реституции имущества; сказал, шо он мог бы нам помочь, мог бы защищать наши права, как он выразился, если мы – –!Безумец, !безобидный дурак. Это для нас было очевидно, тогда. Мы можем вздохнуть свободно, подумали мы. Если б мы знали, !шо нас ждет впереди, дыхание застряло бы у нас в глотке….. – –Он вдруг осекся посреди фразы – так бывает со всеми, кто слишком долго жил 1 & разговаривал только сам с собой : Потом, как бы вам объяснить, таким затворникам приходится заново осваивать нормальную речь, и !беда, когда !эти шлюзы !открываются. – –Он начал выспрашивать у нас всю нашу подноготную, все семейные обстоятельства, кто где с кем & когда, короче: Обо всем, шо имеет к нам хоть малейшее касательство, он нас заставил рассказать ему во всех подробностях – :Только позднее нам пришло в голову, шо он о себе !ничего не рассказал: !мы даже не узнали его имени. Тут-то мы и пожалели о своей наивности :!Ежли он такой пройдоха, сказали мы себе, ежли мошенничает с земельными участками и хочет нас облапошить, то ессь: отнять у нас 1ственное, чем мы еще владеем: нашу жалкую недвижимость….. – –В обчем, мы не стали больше его навещать, предоставили его самому себе в этой его глуши. Решили: либо он сам придет к нам & выпустит кота из мешка, либо загнется там-снаружи среди сорняков. Но в итоге не произошло ни того, ни другого : он не пришел к нам & он не загнулся. Он оставался, где был с самого начала: здесь, в грязи & отбросах, среди руин….. Шо ж, мы о нем и не вспоминали. – –До той самой ночи, когда в ПОЛОСЕ ОТЧУЖДЕНИЯ взлетели на воздух горящие бочки….. – –Тут мы, конечно, снова о нем вспомнили и явились сюда, как явились теперь и вы. И нашли его все еще здесь снаружи, но – как бы вам объяснить – с ним чтой-то произошло за это время – –Он соорудил себе внутри руины, где все еще обитал, дополнительное укрытие, если хотите, руину в руине. Туда он и удалился, как если бы опасался, шо, ежли останется где был, здесь-снаружи, мир будет слишком наседать на него. – –Понимаете, это как если бы он был зверь в зоопарке, который уползает в темноту клетки, чтобы там, невидимый и забытый всеми, он мог наконец спокойно !издохнуть. Он будто постепенно скукоживался, больше и больше окоченевал. – –Мы, как и в прежние посещения, на этот раз тоже принесли ему поесть & попить. Но ишо прежде, чем мы ступили в руину, до нас дошло: !Тут чтой-то не так. Дело было не только в запахе, в этом затхло-сладковатом запахе мертвечины, который, словно острие ножа, вонзался в горько-сладкий запах цветущих трав; и не в роях мух….. низвергавшихся на нас подобно водопадным струям, – это было, как вам сказать, это было предчувствие смерти, которое, вроде черного дыхания….. исходило из проклятого места. И когда мы все-таки вступили в его убежище внутри руины, освещая дорогу карманными фонариками – –Мы-таки !нашли его, притаившегося в вязкой тьме посреди всей этой гнили и засохшего дерьма: !сперва глаза : огромные, они сияли черным лихорадочным блеском на грязном лице, уже не имевшем ничего общего с тем его лицом, которое мы знали, – волосы спутаны и всклокочены, как будто каждая прядь превратилась в копье – исхудалое тело, почти как у мумии, покрыто лоскутьями прежней его одежды, как афишная тумба остатками афиш – –Как вам объяснить, было что-то ночное, что-то чудовищное & кошмарное в этом явлении, как если бы вы увидели оголодавшую, одичавшую кошку, которая кажется олицетворением всех хищных-зверей. – –И в добавление ко всему его !голос: хриплый, каркающий поначалу, как будто голосовым связкам приходится заново привыкать к непомерному усилию говорения, к этой ненужной для него, в такой глуши, деятельности – –И все-таки голос звучал, пусть и тихо, почти как нежный шепот, будто боялся кого-то разбудить. Все это так не соответствовало внешности опустившегося дикого человека, который весь был кожа&кости….. Некоторые фразы он заканчивал нараспев – мы старались подавить смех, потому шо, как бы вам объяснить, мы тогда думали, каждая минута может оказаться для него последней, судя по его виду, и не хотели смеяться над умирающим, уже лежащим на смертном одре….. – –Но тут наконец он начал рассказывать о себе….. – –Делиться воспоминаниями об одной женщине….. – –И казалось, из воспоминаний он черпает новые силы: голос его окреп, глаза светились теперь другим, живым блеском – понимаете, как если бы эта женщина….. прямо на наших глазах, в этом укрытии посреди руины, благодаря его словам вновь возродилась к жизни, обрела человеческий облик – –

–Вновь и вновь только об этой женщине….. И ведь она даже !не была его женой. – –Она жила на Западе, это, по крайней мере, мы поняли, & была замужем за одним типом, который занимался темными делишками. Так он нам рассказал. Они оба, он и женщина, в ту пору, когда еще стояла берлинская Стена и он сам еще жил на-Востоке, время-от-времени встречались в Восточном Берлине. Так вот, он тогда работал юристконсультом в одной восточноберлинской больнице, и самое смешное, что он впервые познакомился с этой женщиной благодаря грязным аферам ее мужа. Так чаще всего и бывает: на старой навозной куче расцветает что-нибудь новенькое. – –Тем не менее, сказал он нам, пути его самого и: этого мужа за все время ни разу не пересеклись. Может, муж намеренно его избегал. Кто знает. Во всяком случае, очевидно, он всегда сперва посылал жену….. И их постельные истории положили конец этой песне. Но какие темные дела тут творились, он даже не догадывался. Может, он вообще слишком мало знал. – –Больница осуществляла исследовательский проект, рассказал он однажды, & нуждалась в западном оборудовании. Он предполагал, шо, дабы заполучить это оборудование, на Запад продавали – за бесценок – плазму-крови и органы-для-пересадки, то есть занимались мерзейшим видом современной работорговли, как он однажды выразился. Видимо, его вскоре отстранили от этого-дела – самое позднее тогда, когда он подал заявление на выезд. !После, конечно, он ничего уже узнать не мог. И ему еще подсунули !свинью, чтобы не улизнул за границу….. потому что кое-что о темных делишках между Востоком….. & Западом….. он все-таки знал. Как бы то ни было, эта последняя западно-восточная-сделка не состоялась, застряла на полпути. Може, кто-то-1 проболтался. – –Но шо осталось от всего цирка: он, юрисконсульт с-Востока, & она, чужая женщина с-Запада. И, рассказал он нам, она даже хотела обеспечить ему шанс нового-начала-на-Западе, как только ему удастся добиться разрешения на выезд – –Однако, и мы-все это прекрасно знаем, как бы осторожно ни вел себя человек, рано или поздно, в силу ли глупой случайности или из-за 1 неловкого слова: вся конспирация летит к чертям & то, шо пытались скрыть, выходит наружу. Это верняк. И, несомненно, нечто подобное случилось с ними двумя. – –Видимо, у мужа поездки евойной жены в Восточный Берлин, продолжавшиеся и после того, как дело с больницей провалилось, начали вызывать подозрения – :Так или иначе, с любовными отношениями произошел облом, как прежде – со «сделкой века». А об обещанной помощи-на-Западе вообще уже речь не шла. И чем больше приближался срок его выезда, ведь свое заявление он не забрал, тем больше она, эта женщина, отдалялась от него….. – –Или: !вынуждена была отдаляться, потому шо, могёт быть, муж обо всем догадался & держал теперь жену под замком. С этого места его объяснения всегда становились чрезвычано запутанными. – –Особенно когда он рассказывал о своей последней попытке увидеться с этой женщиной. Попытке, которую он предпринял уже много времени спустя после исчезновения Стены, договорившись встретиться, как и прежде, в Берлине, в маленьком гостиничном баре поблизости от того места, где раньше был пограничный пропускной пункт. Он ждал ее, но она не пришла. Вместо нее неожиданно явился: ее !супруг….. До этого места все еще оставалось для нас более или менее понятным. – –А потом, вероятно, случилось что-то ужасное, в тот вечер и в последующие дни&ночи….. – –Прервав рассказ о конкретных событиях, он начинал нести какую-то чепуху о казни через распятие – об истории одного раба в Древнериме – раба с громадным членом и глазами, зелеными как изумруды, так он говорил, – нас сбивали с толку эти долгие истории про распятого. Вы, наверно, думаете: ?Может, он был верующим – :на нас он=здесь-снаружи производил скорее обратное впечатление, как бы вам объяснить – –Как если бы он постоянно постепенно трезвел: Каждый болтает самую невероятную чепуху, пока в башке у него бродит шнапс –.– Но фишка в том, что он !никогда не напивался. Мы думаем, его преследовал страх : животный страх от предощущения того, что с ним может случиться здесь=снаружи и в самое ближайшее время, а именно, что ему придется медленно очень медленно и мучительно умирать; – & как малые дети, оказавшись одни в лесу или в подвале, напевают от страха, так же и он в своем смертном страхе, может, по той же самой причине не мог покончить с говорением говорением и говорением – –И ведь он не ошибся со своим безумным предчувствием долгого умирания, умирания толчками & как бы под лупой времени….. – –И он все чаще и чаще принимался болтать о смерти-на-кресте, о распятии, за это распятие каждое его слово цеплялось как за ржавый гвоздь, к этому в конечном счете сводились все разговоры: к распятию & к истории о зеленых глазах – глазах, зеленых как изумруды, – каморке на заднем дворе – и, снова, к распятию. Как мы уже говорили, с ним наверняка произошло что-то ужасное, тогда в Берлине….. – –Но ?какой кошмар он пережил еще прежде того: в связи с братом….. Мой брат был свиньей, говорил он, трусом и провокатором. Поэтому он и оставался так долго последним моим собеседником, с которым я, пусть даже через временную & пространственную дистанцию, все-таки мог разговаривать : но теперь, добавил он в тот раз, теперь я и с ним тоже – покончил….. И отныне могу говорить только с привидениями. Так он прошелестел; и потом долго молчал. – –!Это нужно понять. Но мы сами ничего такого понимать не хотим. Потому что: !Какое нам до этого дело. У нас !видитбог хватает других забот, кроме свихнувшегося адвоката & его постельных историй с западной=шиксой. Так-то. Но, тем не менее, именно эти истории, видимо, послужили причиной тому, что он в конечном итоге уполз сюда, в руину – –Нет, руина не была для него укрытием от полиции – но была нужна ему для ?чего-то другого – связанного со случившимся много-лет-назад….. – –И то, что он рассказывал нам об этом, звучало все более и более странно. Все более запутанно: Все перетекало 1-в-другое.…. Прошлое-настоящее-всё смешивалось в одном Мальстриме – –и снова и снова оставалась лишь эта 1 женщина….. – –Мы позволяли ему говорить. Часами и часами. День за днем. Мы, конечно, уходили & вновь возвращались – –но речь всегда шла только о !ней. Как вам объяснить, это как если бы ото всего того, о чем любой=другой человек может говорить, зная, что у него в запасе еще годы и годы, он хотел бы освободиться сейчас : здесь : за !1 раз; говорить и говорить, как если бы он хотел, так сказать, окончательно вы-говориться, чтобы потом у него не осталось, что говорить, & чтобы он и не должен был ничего больше говорить. Его несуразные речи мы, конешно, не понимали. – –Но мы видели, шо опасались его напрасно: никакой он не спекулянт и не бывший землевладелец, надеющийся на реституцию : Он – сумасшедший. И, находясь здесь снаружи, не причинит никому вреда. Но на всякий случай мы все-таки запрещали детям к нему ходить – –Ведь никогда не знаешь….. Больше того: знаешь наверняка: Такого….. исправит только могила. Да и то – поди знай. – –Так оно-всё могло бы продолжаться и дальше – мы бы ходили своей дорогой, он здесь-снаружи своей – если бы один наш сосед-простофиля вечером в Дубе не выложил всю эту историю за столом, еще тепленькой, просто чтобы покрасоваться или выпросить за рассказанную байку кружку пива. И это бы еще не беда, не выбери наш дурак себе в собеседники представителя !окружного совета – –С этого все началось, & первым следствием стало то, что нам пришлось распрощаться со спокойной жизнью. – –!Знали бы мы, !чтó нам предстоит, мы уже в 1ый день, когда обнаружили его-там-внутри, разобрались бы с ним по свойски….. – –Потому что он, как теперь оказалось, гораздо хуже, чем спекулянт или бывший-землевладелец. Ведь, как бы вам объяснить, со спекулянтом, может, и можно договориться – а с !этим поди попробуй : !Как, в самом деле, втолковать Мертвецу, что мы почтительно просим его умереть окончательно. – –Поднять вокруг себя-одного столько шуму: !Это не лезет ни в какие ворота. Любая скотина издыхает в свой срок, где-нибудь в темном уголке, шоб никого не тревожить, понимает – пора и честь знать….. Скотина !чует, когда пробьет ее час. Это в порядке вещей. ?!Но этот-там-внутри : ваще ни о чем понятия не имеет. Даже о своей кончине. – –Он под-конец решил посмеяться над нами & над самой-природой….. – –Вот вам пример, как 1-1ственный дурак, 1-1ственный безмозглый осел могёт причинить больше вреда, чем все мошенники&мерзавцы, вместе взятые. – –Итак: Эту !1 ночь мы еще подождем, дадим ему шанс, шобы он сам откинул копыта. Но завтра с утра – !!!баста. Пусть даже нам упаси-Господь=придется-лично-приложить-руку. Всякая шутка должна иметь границы…..


Я ускользнул от них, я хотел тихо и незаметно удалиться от этой компании & ее пересудов – но ИХ голоса ИХ слова цеплялись за меня как колючки колючей проволоки, я пытался освободиться, я вообще не предполагал когда-либо возвращаться к НИМ = ИХ разговорам – но они тянулись за мной, как если бы я разматывал целую-катушку этой щетинистой проволоки….. все это неотрывно висело на мне, ИХ голоса ИХ слова…… – я пробирался наощупь во-внутрь руины; а голоса тащил за собой; ОНИ всего лишь хотели понять, существует ли что-нибудь еще ничтожнее ИХ. Там уже откупоривали бутылки, уже полыхал костер, из магнитофонов доносился Grunge Jungle Trash – нормированные звуки, в нашу эпоху безработных & ненависти щедро рассыпаемые неутомимыми творцами однодневной моды среди таких-вот-людей; ненависть и ярость массы хамски подгоняются под 1ный стандарт ненависти & ярости, скучный & ханжеский, как все нормированное, очередной стандарт, который являет собой очередное издевательство над массой, и без того состоящей под надзором, превращенной в карикатуру на саму себя & подвергающейся издевательствам, так что и ярость, а не только фантазия, уже несвободна, – так ОНИ уютно обустраивались, словно в теплом гнездышке, в этой последней ночи, которую ему разрешили прожить, а вечер между тем уже тонул в закате цвета тлеющих под пеплом углей. Причудливо, изломанными тенями, наши машины – бульдозеры грейдеры & грузовики – тянулись в медленно меркнущее небо; и перепутавшиеся лоскутья огня бросали колеблющиеся отсветы на лица толпившихся вокруг костра людей.

!Может, никто в их компании и не вспомнит обо мне: новеньком, Чужаке, не желающем присоединяться ни к чему и ни к кому, который случайно прибился к их берегу, как выброшенные на отмель водоросли и сор. Волны этого моря не безымянны : жена + ребенок + невозможность найти работу, соответствующую моей профессии инженера-машиностроителя = необходимость зарабатывать деньги, чтобы кормить семью и: себя самого, – вот что в конечном итоге, уже несколько месяцев назад, загнало меня в эту колонну, занимающуюся сносом пришедших в негодность зданий. После 1=определенного вечера я добровольно записался в Иностранный легион, как мы все называли свою строительную бригаду. Речь идет о вечере, когда в доме у нас собрались наши прежние друзья & знакомые, на день рождения моей жены, многих из этих людей мы не видели со времени упразднения границы. Вечер продвигался вперед затрудненно и медленно, так сказать, жесткими негнущимися шагами, это были уже не те люди, которые остались в наших воспоминаниях, какими мы знали их много лет назад, или: может, сами наши воспоминания основывались на давнишних ошибках. Людей по-настоящему теряешь тогда, когда перестаешь их видеть внутренним зрением; моя жена & я все чаще под каким-нибудь предлогом выходили на кухню, чтобы немного передохнуть, побыть вдвоем, – И тогда слышали, как бывшие наши друзья обмениваются критическими замечаниями, сперва о моей жене, потом обо мне. –Ей бы надо опять пойти работать – Приобрести новую специальность (голос, в котором смешивались раздражение & злорадство, показался мне незнакомым, хотя в последнее время я уже подмечал в этом человеке самодовольство), –оно и понятно: недавние перемены заставили многих поменять профессию –«Консультант по работе с кадрами, выезжающими за границу» – наверняка спрос на таких специалистов сейчас уже не !столь велик, как – –А ?он (разговор в комнате был достаточно громким, значит, они !хотели, чтобы мы их слышали), –Чем, сопсно, ?он занимается. Работу иннженёра он ведь давно потерял – –Я точно не знаю (ответил кто-то) –Кажется, он теперь заделался работягой : вкалывает где-то в !грязи – последнюю фразу, произнесенную свистящим шепотом, услышала и моя жена : она вся как-то съежилась, ничего не сказала, молчала, даже когда гости уже давно разошлись, и вообще потом молчала много часов и дней. :Так вот и получилось, что я записался в Иностранный легион. Каждую неделю нас посылали на новое место работы, на разные стройплощадки, в отдаленные уголки страны; возражения начальством в расчет не принимались. Да мне и нечего было возразить.

Я не хотел присоединяться к бедолагам в длинных коридорах бирж труда, неделями месяцами годами ждать – среди кислых испарений, в толпе «лишних людей», которые никому больше не нужны….. Я не хотел принадлежать и к НИМ, к многочисленным изгоям, вырванным из привычного для НИХ обихода, как беженцы неизвестно какой войны; не хотел пополнять собой череду унылых фигур, которые никогда не исчезнут: они знают, что в любой момент могут оказаться на проселочной дороге или в набитом людьми товарном вагоне, быть выброшенными, как водоросли на берег, к автобусной остановке, к какой-нибудь канцелярии, к теплому зданию вокзала, – но не прекращают своих горестно-макабрических попыток с ожесточением, !любой ценой, поддерживать видимость благопристойности, которой их научила ИХ-жизнь : !всегда пристойно одеваться, !всегда выглядеть не хуже других & даже в дороге следить за тем, чтобы из шаткой, перегруженной пожитками детской&грузовой коляски, давно уже от дождя тумана снега отсыревшей обветшавшей вдоль-&-поперек забрызганной грязью & влекомой по уличной жиже, все-таки выглядывал уголок свежепостеленной, в цветочек, детской простынки – ОНИ все еще обороняются против Того, чем ОНИ давно стали, не принимают за правду то, что давно уже стало ИХ правдой, ИХ клеймом: Вытолкнутые беженцы – никому-на-свете-не-ненужная, приносящая лишь расходы&неприятности жизнь….. – :Во все времена существует война (:в прежние годы, защищенный & огражденный своей «научной-средой», я этого просто не замечал –:) во все времена бродят по миру колонны беженцев, все это только выглядит в разные времена по-разному, удел остального – забвение….. – :Нет, я и к НИМ не хотел принадлежать. Хотя отнюдь не считал, что я лучше, и уж тем более – что лучше, чем ОНИ; я просто считал себя тогда Другим. И выбрал путь одиночки. И нашел для себя работу: в колонне тех, кто сносил старые здания, в Иностранном легионе….. И даже радовался этому; я тогда еще верил, что можно найти выход…..

Игра, которую ОНИ=там охотно навязывали новичкам, называлась бег по доске: Содержимое тачки, доверху нагруженной строительным мусором : она весила больше центнера, нужно было сбросить в мусорный контейнер, размером с товарный вагон. Для этого приходилось пробежать с полной тачкой по доске, шириной максимум 30 см, прислоненной к краю контейнера, вовремя остановиться & опрокинуть тачку над контейнером. Край контейнера находился на высоте человеческого роста –: Либо разбег оказывался недостаточным: и тогда ты застревал на полпути, тачка выскальзывала из рук, опрокидывалась, падала вместе с грузом вниз – ты возвращался, опять с помощью лопаты загружал всю эту дрянь в тачку, & игра начиналась сначала : Либо, наоборот, разбег оказывался слишком сильным : тачка, описав дугообразную траекторию, обрушивалась на битый-кирпич&штукатурку, уже покрывавшие дно контейнера, – и ты должен был спрыгнуть вниз, туда, как в братскую могилу….. рискуя вывихнуть себе щиколотку или поранить ноги об острые обломки; & потом – извлечь тачку оттуда, перевалив ее через край контейнера, – : ты портил себе позвоночник & перенапрягал запястья, ушибал плечи & ребра, кожа на руках & ладонях лопалась, образовывались уродливые трещины, кровь сочилась из ранок & проступала сквозь мучнистый слой пыли, впитывалась этой цементной пылью и покрывалась воспаленной корочкой….. Пока ты пытался вытолкнуть тачку наружу, ее ручки норовили нанести тебе удар в подбородок, под ребро или в висок – !внимание: !только бы конец палки не угодил в глаз – ; Никто не помогал. Все стояли вокруг & занимались тем, чем люди всегда занимаются, когда знают, что собственная их задница в безопасности&тепле: глазели & ждали, когда же Другой сверзится в это дерьмо –:!Лучший атракцион, The Basic Fun[8] – :они развлекались по-королевски: –Нашему иннженёру !любые трудности по плечу, давали дурацкие советы & скалили зубы. Когда тележку удавалось достать, игра начиналась снова : Но чаще всего провезти тачку не получалось и потому, что, когда ты бежал, доска раскачивалась & колесо соскальзывало с нее – тачка со всем своим дерьмовым грузом переворачивалась, сваливалась на землю, – можно было бы сказать, и шут с ней, если бы ты сам уже не летел вослед, не напарывался на острые как гвозди осколки, не ушибал себе яйца и не падал спиной на тачку, не обдирал не ушибал не исцарапывал в кровь бедра колени руки….. – После 3й или: 4й неудачной попытки тебе говорили: –Шой-то ты не в форме: Прибавь-ка !темпу – втюрился ты в ее, шо ли, в энту тачку. А у ей и !вправду бедра ядреные: !как у бабы. Но баловаться с ей ты могешь только с вечера пятницы: Сейчас будь любезен !вкалывать. Иннже !Нёр. Или ты ждешь особого приглашения.

Я ухитрился испортить отношения с НИМИ сразу же, не сходя с места: –!Сами с ней трахайтесь. – И пнул тачку, уже опять мной нагруженную, так, что она полетела кувырком : силы взялись откуда-то, из отвращения-гнева&ярости. !Демарш мой, видимо, произвел впечатление, кто-то аж присвистнул сквозь зубы, прораб прорычал: –!ЭТО ТВОЯ РАБОТА, МУДАК, ИМЕННО ЗА НЕЕ ТЕБЕ ПЛАТЯТ: ИЛИ ТЫ ?!СОВСЕМ СПЯТИЛ. – Он был, конечно, прав, и хуже того: я ИМ испортил удовольствие. Обычно новичок, совершенно отчаявшись, в какой-то момент просил ему помочь: Тогда один из старожилов вразвалочку выходил из общего круга & с таким видом, с каким наглые=автомеханики показывают барышне, как мужчина заводит автомобиль, демонстрировал новичку процесс опорожнения тачки в контейнер, – разумеется, !без-сучка-без-задоринки.– Я же нарушил правила игры, и ОНИ, недовольные, молча разошлись, вернулись к своей дерьмовой работе. Я догадывался, что лишил их собачью свору законного развлечения и что даром мне это не пройдет…..

В первые вечера после такой-работы я был 1 куском страдающей плоти. Целыми днями, из-за того, что старые машины периодически выходили из строя, мы вручную забрасывали в кузовы тяжелые – весом не менее центнера – обломки стен балки печной кафель & кровельную черепицу – потом, поскольку и мусородробилка была неисправна, разбивали обломки кирпичной кладки железными ломами и кирками; сухожилия & мускулы рук горели, ногти обламывались, под них попадали занозы (я=неосторожный в какой-то момент снял мокрые от пота рукавицы, тотчас цементная & кирпичная крупа налипла на кожу &, словно наждачная бумага, стерла ее до мяса), ссадины на лодыжках руках & коленях долго не заживали, в них попадала такая же цементная&известковая смесь, гул молотов оглушал, голову заполняло, как вата, ощущение усталости, напоминавшее обморок–. Исцарапанные руки теперь еще и дрожали, как у хронического алкоголика в период вынужденного воздержания, я не мог поднять стакан, не расплескав воду, поэтому жадно втягивал ее в себя, вцепившись в стеклянный край зубами&губами; разрезать мясо на тарелке я тоже не мог, нож выпадал из обессилевших пальцев, а горох, при попытке поднести его на вилке ко рту, рассыпался во все стороны, будто я хотел посеять его на грядке –: Общий смех: –Шо ж ты, Иннженёр: !Так боисся !тако мелкого овоща –, тогда я попробовал жрать прямо с тарелки, как собака, еда попала не в то горло, приступ кашля, и часть только что съеденного опять изверглась наружу –. Сосед за столом хлопнул меня по плечу: –Потерпи: Здеся=среди-нашего-брата ты тоже станешь !чэловеком…..

–Вы, идиоты (взорвался я, используя 1ственные гранаты, имевшиеся у меня в запасе: слова:) –Любая скотина тянет лямку лишь до тех пор, пока хватает ее естественных сил, а после просто останавливается –: Но вы: чтó вы себе вообразили, ради ?чего надрываетесь сверх всяких возможностей. (Я опять безуспешно пытался разрезать мясо на тарелке:) –Да упаси Господь от такого стать-чэловеком : Как-нибудь и !без этого обойдусь. – Общий смех резко оборвался, все вдруг подняли на меня глаза, потом, как по команде, пересели подальше –, я остался за столом один, дожевывал, как скотина, свою жвачку. Чей-то голос от соседнего столика, намеренно внятно & громко, подал реплику в мою сторону: –Согласитесь, он сам нарывается и еще получит !что !заслужил: Здесь у-нас….. – Я не прореагировал. Уставился на остатки жратвы в своей тарелке. Студенистый дрожащий комок боли&грязи: таков был я тогда, мое начало….. И за этим началом последовало начало моего привыкания к такой жизни – привыкания, которое, может быть, было скорее изнашиванием, отмиранием всего того, что прежде понималось под человеком и плотью со всем их свое-образием; от=ныне вокруг меня существовали только работяги & их тела, на которых от отупения&усталости нарастала мускулатура, потребная для того, чтобы тела эти можно было использовать и дальше…..

В начале этого периода я виделся с женой=дома & со своим ребенком каждые выходные, потом каждый второй уикэнд – а в последнее время только раз в месяц. Промежутки между встречами должны были, как я думал, заполнять телефонные звонки & письма, которые я намеревался писать ежедневно и, несмотря на разделявшее нас расстояние, с такой пьянящей обнаженностью чувств, которая позволила бы нам с женой по-новому ощутить нашу близость. Письма так и остались при мне: несколько листочков бумаги, самое длинное – на ½ страницы; незаконченные, неотосланные. Это был жалкий лепет, неловкие попытки слепого наощупь найти дорогу в чужом для него пространстве, откуда выхода вообще нет. Наши телефонные разговоры с каждым разом становились короче, способность разговаривать словно уходила сквозь пальцы, вместе с любо-пытством и вожделением к телу Другого. Разговоры, даже по телефону, все более оскудевали, и часто во время такого общения я видел перед глазами скелет…… После того, как я вежливо расспрашивал жену, стараясь выяснить, все ли в порядке у нее & ребенка, & она, со своей стороны, справлялась о моих делах, почти слово в слово повторяя мои вопросы & формулируя их каждый раз одинаково; жена все чаще ссылалась на неотложные домашние дела или на то, что пора укладывать спать сына – : – В последний раз, прежде чем она положила трубку, я, кажется, расслышал на том конце провода, сквозь помехи на линии, вздох облегчения….. Сколько же камней нужно повесить себе на шею, чтобы наконец опуститься на дно, утонуть.

После этой первой стычки с коллегами никто в бригаде больше не обращался ко мне, разве что с 2 фразами – Сутре Чком ; Даз Афтра, – которые напоминали икоту, возникающую рефлекторно, утром и вечером. Среди рабочих, преимущественно молодых мужчин в возрасте от 20 до 30, самым старшим – с большим опережением – был я. Если не считать троих, малорослых и всегда одетых в одни и те же старые синие комбинезоны: волосы и кожа у них были одинаково серыми & казались покрытыми известковым раствором, как шкура бегемотов, – они говорили мало, общались только между собой, любая попытка сближения с ними наталкивалась на такое отчуждение, что я очень скоро утратил надежду завязать с ними разговор. Молодые тоже оставили их в покое – в этих троих еще ощущался былой огонь, однако охотников ворошить пепел больше не находилось. И еще в бригаде работали 3 иностранца; они тоже держались особняком, между собой вели яростые споры, поводы к которым для меня всегда оставались загадочными, бурно жестикулировали, театрально (как мне казалось) обменивались репликами на своем жестком и неуклюжем языке, который, проникая в мои органы восприятия, оставлял такое же послевкусие, какое бывает от грубой, небрежно приготовленной, испорченной прянностями пищи –; и поскольку голоса этих чужаков быстро становились громкими, казались исполненными гнева&ненависти, как если бы речь шла о каких-то допотопных конфликтах, первопричина которых самими спорщиками давно забыта & которые обсуждаются вовсе не для того, чтобы здесь&сейчас утихомирить, наконец, эту давнюю свару, но, напротив – так, по крайней мере, казалось, – только чтобы вновь&вновь ее разжигать & поддерживать ее дальнейшее горение: потому, наверное, что 1ственно такая борьба еще позволяла этим чужакам сохранять на чужбине ощущние родины….. Так вот, когда их голоса становились чересчур громкими, один из молодых немцев орал: –Ка !Нальи !!Заткнитесь, & запускал в них кирпичом или 1ым попавшимся инструментом. А потом прибавлял что-то вроде: –Здесь !Герр Мания ?Понял Придурок Здесь !Покой !Мир Пристойность : ?!Усек. Если ты Заводила хочешь войны: !Сваливай отседова в родные пенаты – и широким взмахом руки очерчивал неопределенную область на горизонте. Однажды после такого инцидента я услышал, как за моей спиной кто-то зашептал: –Глянь, какие у них черепа: у этих балканцев: широкие и приплюснутые, как у быков : Сразу видать всю=их животную тупость, всю=их неуживчивость & склонность к кровной мести, не прекращающейся, пока не испустит дух последний из этих засранцев. Убийства&удары-из-за-угла: Их приз=звание. И Мы еще должны их !жалеть : !вытаскивать из их дурацкой войны. Присматривать, как оне будут выбираца из той кучи говна, которую сами и наложили. Хотя Нам оне ни на фиг – (его перебил другой:) –А я тебе об чем толкую: Создать цепь сторожевых постов или: возвести высокую стену вокруг-них – :шоб никто не мог ни туды ни оттуда: – как в Средние века когда где-нибудь начиналась чума: & пусть те-внутри: !истекут кровью. Тем боле, шо оне !сами !этого хотят: !истечь кровью. Будь это не так, оне прекратили бы войну, по крайности теперь, когда им неча больше жрать & убитые валяются повсюду. – (И опять заговорил первый:) –Не, ты только присмотрись: типичные черепа убийц. Киллерство, вот их приз=звание. Можешь мне поверить. А все эти Зак-Репы Шрипп-Шрапп-Ниццы[9] или как там еще называются их=захолустные-городишки –:Да!ведь :о них прежде ни одна !свинья не слышала и, как закончица этот переполох, никада больше не услышит – – Оне=там отнимают у нашего брата работу: Занимаюца тем же, шо и мы, но обходясь одними гранатами – –Ты все шуткуешь: а оне там !все псу под хвост испоганили. Жалко: были !красивые дома !хорошие материалы. Атеперича: теперь оне доламывают руины – –Но ничего не попишешь – !это их приз=звание. Об-чем-я-тебе-и-толкую. Ты глянь на их черепа: на затылки: приплюснутые&широкие: Сразу видать всю=их животную тупость, неуживчивость & склонность к кровной мести – : Невелика им цена – не !так уж велика – (и я услышал, как говоривший сплюнул, а потом – тяжелые шаги по строительному мусору, удаляющиеся). После, как всегда, на несколько мгновений все смолкло – 3 чужака никогда не пытались давать отпор. Их использовали на самых тяжелых и грязных работах, таких, которые никому больше нельзя было поручить, даже мне=новичку. Например, на очистке грузовиков & других машин от налипших комьев извести & твердой известковой корки, потому что наша строительная фирма всегда предоставляла нам, Иностранному легиону=отбросам общества, только списанные инструменты & старые машины, давно не используемые на нормальных стройках, – тяжелыми молотками стучали эти трое, часто и вечером в пятницу, и даже в выходные, по гулкому листовому железу, среди искр & известковой пыли, быстро превращавшейся в корку на их лицах&губах; лица под такой коркой выглядели как архаические театральные маски, равнодушно-жестокие; глазные и ротовые отверстия – как шрамы. Но эти трое окопались за своим непонятным языком; поэтому и к ним я не находил пути.

А того, кто с 1й минуты подкатывался ко мне с разговорами о моем правовом положении, об атмосфере на нашем предприятии & о моральных качествах шефа в центральном офисе (как он выражался), я сам упорно избегал. Это был человек, по возрасту, несомненно, наиболее близкий ко мне, долговязый-тощий-неловкий, штаны он всегда – демонстративно, можно сказать, – носил слишком короткие, его руки и ноги застывали в самых нелепых положениях, от чего создавалось впечатление, будто он всем своим существом отвергает любой род активной деятельности; когда он шел, ступая медленно и тяжело, словно прокладывал себе путь по болоту, он казался хотя и зримым, но неясным укором для каждого; постоянным упреком за что-то, что не поддается определению, вечной женственной=обиженностью. Но самым удивительным в этом человеке был его череп. По величине & форме он походил на продолговатый арбуз-цепеллин, который узкой стороной направлен вперед; лицо – на нем выделялись маленькие, напоминающие прорезные петли и, как казалось, лишенные век глаза, а также узкогубый рот – и затылок, будучи узкими сторонами, определяли форму головы, а от шейного позвонка и далее вверх и вниз, ко лбу, росли плотным слоем короткие=курчавые волосы, коротко подстриженные и выглядевшие как наклеенный синтетический коврик. Глядя на него, я всегда вспоминал бакелитовых Мэки – популярные в пятидесятые годы игрушки, изображавшие ежа. Когда ты видишь – у человека – такой лишенный лба череп-арбуз, невольно задаешься вопросом, а где тут, собственно, вообще место для человеческого мозга – и то, что все-таки помещается в его голове, не есть ли это часть не только его мозга, но мозга вообще, мозга-любого-человека, который всегда вмещает в себя, помимо прочего, неуживчивость, склочность, склонность к жалобам&протестам; но только парню, о котором идет речь, от-природы была дана исключительно эта часть мозга.– Когда он говорил, это по большей части были угрюмые обвинительные тирады, исполненные мелочного упрямства&зависти, вперемешку с проникнутым сочувствием к себе, завидным знанием собственного правового положения. И постоянно в свое нытьё он вплетал стереотипные фразы: Когда я еще состоял на общественной службе, или: На общественной службе такие вещи невозможны – Вы должны просто знать свои права & уметь ими пользоваться. На общественной службе – Там мы все-как-1 показывали своим боссам что почем Можете мне поверить – :немногие козыри, которые он, однако, при каждом удобном случае выкладывал на стол, так часто, что никто, дабы не тормозить его поучающих экскурсов о нашем правовом положении, даже не задавал ему вопрос, а почему же тогда он оставил свою замечательную общественную службу, или: уж не сбежал ли он оттуда & почему. – Обычно ему позволяли болтать языком до тех пор, пока он, раздраженный глупостью&невежеством коллег, не умолкал сам. А между тем, мы всегда со смущением ощущали, что он не разбирается по-настоящему ни в наших правах, ни вообще в обстоятельствах нашей жизни – дурацкое, гложущее ощущение, которое оставляло на языке привкус ржавых железных опилок & иногда даже выхолащивало мои сны, после чего я сам просыпался в дурном & мелочно-сварливом расположении духа.– Непохоже, чтобы Арбузоголовый был когда-то профсоюзным работником, ему нехватало знаний о подлинной материальной нужде, да и предпринимателем я его как-то не представлял – из-за отсутствия у него гибкости мышления & умения радоваться игре с собственными деньгами, со случаем; он хотел быть в курсе всех новостей и потому выпячивал, выставлял напоказ свою натуру – вечно сочащуюся ядом в тени чужих распоряжений&приказов, враждующую с судьбой, которую он воспринимал как незаслуженную и которую ему, когда-то занимавшему лучшее положение, навязали как ему казалось, силой. (Его отец, с которым он, по слухам, враждовал, был будто бы мелким предпринимателем, владельцем 1 из тех компьютерных фирм с 3 или 4 сотрудниками, которые, в духе того времени, занимались тем, что на короткий срок, прибегая к инфляции, впрыскивали в какую-нибудь отрасль новую жизнь, но сами исчезали так же быстро, как появлялись.)

Его воля к просветительству распространялась еще и на совершенно другую сферу. Он повсюду возил с собой 1-1ственную книгу, которую к месту и не к месту цитировал & дополнял комментариями, основанными на собственном опыте: книгу о чудодейственном целебном воздействии мочи….. Книга & соответствующее учение, в котором нераздельно смешались заимствованные из книги идеи и позднейшие «апокрюфы», в моем понимании, то есть в понимании недобровольного (по большей части) слушателя, были своего рода Вульгатой мочепузырников; & этой общине верующих, вопреки существованию знаменитого барьера, который, невредимый, пережил все по(па)-литические неурядицы и всегда обеспечивал апартеид – всегда был надежной стеной – между М и: Ж, – так вот, этой новой общине верующих, 1ственной, удалось-таки, с помощью особого сливного устройства, слиться в лишенном разделительного барьера коллективном радении.

Тем не менее, и здесь у Арбузоголового получился облом, как с прочими его просветительскими кампаниями: от ироничной ухмылки по поводу миссионерского рвения до рвотной реакции, вызывающей отвращение & судороги в желудке, всего 1 шаг; и результатом глубоко въевшейся в мою память, зацепившейся за нее ассоциации – ведь у меня не было оснований полагать, что эта смесь, однажды объявленная спасением&благословением, когда-нибудь сама собой бесследно исчезнет, – стало то обстоятельство, что Арбузоголовый (как и авторша книги) неизменно виделись мне окутанными облаками теплых мочеиспарений.– Эти 2 направления просветительской деятельности Арбузоголового были для меня – как, думаю, и для моих соратников по Легиону – достаточным основанием, чтобы по возможности избегать его общества.

Человек этот мог бы стать баловнем приверженных китчу женщин & прочих филантропов, если бы из-за ленности, наложившей отпечаток на его внешний облик и заложенной в самой его натуре, у него не отсутствовали главные качества, которых ждут от исполнителя роли писсуарного попечителя: а именно, подспудное-инстинктивное, пусть и засыпанное позднейшими отложениями, но явственно ощутимое мужское=сильное начало; как и другое, мужское=слабое; а также – пусть тоже засыпанное – добротное ядро; и – непременно – знание кичащихся своим добродушием женщин, умение прислониться к мужчинам, тоже не вовсе лишенным доброй воли. –:!Этого, прежде всего, ему не хватало, потому что его выставляемая напоказ сущность не могла не возбуждать подозрение, что человек с такой внешностью, явно испытывающий неприязнь к любым телесным-движениям & формам-физической-активности, должен быть слишком ленивым и как сексуальный партнер. Так и получилось, что уделом арбузоголового брюзги стала мелочная, подпитываемая ежевечерней выпивкой борьба против всех и каждого, а в конечном счете – против себя самого. Тем не менее, он умел, как я убедился – среди прочего, и на примере его обращения со мной, – активизировать низшие инстинкты групповой солидарности, сочувствия товарищам; взращивать эти инстинкты на дурной почве своей конфликтности и даже пожинать какие-то полезные для=себя плоды. Свой особый статус он сохранял годами, что было редкостью для Иностранного легиона.

Это название, как я слышал, выдумал для нашей строительной бригады, много лет назад, 1 тогда уже пожилой человек. Он, этот человек, прежде служил в настоящем Иностранном легионе – послевоенные неурядицы вынудили его заняться такой работой. Говорили, что он ни разу ни словом не обмолвился о своем легионерском прошлом – если не считать имени, которое он дал бригаде. Позже, рассказывали мне (и звучало это как пересказ мыльной оперы), он получил какое-то наследство, !свыше полу!миллиона марок, и тогда – что !неудивительно – в одну прекрасную ночь исчез из строительной колонны. (Некоторые уверяли, будто человек этот потратил все свое наследство на то, чтобы приобрести экипировку профессионального наемника, после чего, снарядившись таким образом, напоминая туго перетянутый окорок, с остриженными под машинку волосами & в крепких, годящихся для лета и зимы десантных бутсах (:у НИХ загорались глаза, когда ОНИ переходили к деталям его обмундирования : Никогда еще я не видал молодежь, которая была бы ближе к государству, чем сегодняшняя; такая близость означает для нее гибель, ибо тот, кто слишком приближается к государству, неизбежно становится тем, в чем государство нуждается постоянно: пушечным мясом…..), – ведь он знал, что никогда не затухают пламена дерьмовых войн, не имеющих ничего общего с теми войнами, о которых мы знаем по фильмам и историческим книгам, но состоящих из конвульсивных-передвижений грабительских-набегов поспешных-микро-геноцидов захватов-добычи & последующих разбеганий-по-тараканьим-щелям; войн, для которых постоянно лишь шипящее пламя ненависти, как огонь из реактивного двигателя, которое, кажется, катапультирует все новые и новые безжалостные конфликты; так вот, человек этот, который якобы наплевал на комфортную жизнь, ожидавшую его как наследника полумиллионного состояния, который напоминал в своем обмундировании жирно поблескивающий боёк винтовки & обладал рефлексами хищного зверя – волка пантеры гиены, – устремился куда-то на край света в болота джунгли пустыни как один=из-этих Dogs of War[10]…..) Но на самом деле никто больше о нем не слыхал.

Исчезали время-от-времени и другие люди из нашей бригады, но, конечно, совсем иначе: Ибо время-от-времени кто-то не справлялся со своими нервами и у него, так сказать, съезжала крыша. Поводы обычно бывали ничтожными, непредсказуемыми, как та последняя капля, из-за которой вода в бочке переливается через край: например, какая-нибудь дурацкая подначка, которую прежде уже повторяли десятки раз, но именно Здесь&Сейчас она переполняла меру терпения; или же новое унизительное распоряжение начальства – однажды, например, нам сообщили, что, пользуясь общественным туалетом или, на природе, собираясь присесть за кустиком, мы !ни-в-коем-случае не вправе снимать с себя сумку с рабочими инструментами – Рабочий инструмент всегда остается на-работнике (значилось в бумаге). А ОНИ сладострастно ждали каждого нового предписания, высиженного рабоче-аристократической наседкой: очередным кретином из окружения шефа; ОНИ, доморощенные Ссак-Раты, и сами кое-что придумывали, чтобы новички в Легионе, такие как я, – честные дураки, еще не растерявшие приобретенных снаружи представлений о правах&достоинстве личности, – проявляли строптивость по отношению к шефу и навлекали на себя соответствующие неприятности. Тогда эти скоты злорадствовали & ждали ближайших указаний с-верху; каждый хотел быть 1м, кто узнает о Новейшем Распоряжении, чтобы можно было на этом сыграть &, воспользовавшись своим «знанием», посадить в лужу простофиль, не обладающих такой информацией. За выполнением подобных идиотских распоряжений следили с педантичным садизмом, ранее свойственным капо[11]; никаких надсмотрщиков, прорабов не требовалось – надзор осуществляли сами «коллеги»: каждый следил за всеми другими. Даже после обнародования такого=нового распоряжения 1 из этих кретинов внезапно распахивал дверь сортира или появлялся, быстрее чем навозная муха, возле куста, за которым кто-то вытирал себе задницу, & чуть позже все уже знали о нарушении Нового Предписания. !Это нужно !сразу же обсудить в коллективе – !пусть каждый услышит & передаст другим: Как халатно он (Имярек) относится к своим обязанностям: даже не знает !распоряжений начальства – ему на все !наплевать – живет как придется – !Невероятное свинство – Надо бы !понизить ему зарплату, он свои бабки !точно не отрабатывает: придурок – строптивый, ни на что не пригодный выродок

Но подлинной причиной внезапных вспышек ярости была сама эта работа из-под палки, во всей ее временной протяженности: часы-и-часы в грязи, зависимость от дурных-настроений&прихотей начальства, низменность которых может быть превзойдена только настроениями&прихотями своих же «коллег»; мелочные=злобные властные игры, всегда одни и те же, и потому «срывы» тоже бывали всегда одинаковыми: Либо человек, забаррикадировавшись в своей комнате, никого не пускал внутрь и отказывался выходить, во внезапных припадках ярости крушил мебель – либо он ломал рабочие инструменты, поджигал грузовик – либо напивался до чертиков, врывался в канцелярию к шефу & грозился избить его или: убить. Еще ни разу, правда, ни один шеф не получил хотя бы 1 царапину, потому что подобные инциденты, если они происходили среди своих, так или иначе улаживались кулаками коллег; когда же возникала угроза, что набьют морду шефу, всегда вызывали полицию. И новичок – как несколько месяцев назад я сам – появлялся на месте очередного исчезнувшего смутьяна, о котором никто с тех пор ничего не слыхал. Потому что те, что «переливались через край» (как я вскоре понял), – они-то как раз еще отчасти оставались людьми, еще сохраняли в=себе витальные импульсы, направленные против равнодушного унижения человека, против дурной бесконечности….. И никто из них не вернулся бы добровольно в Иностранный легион…..

Поначалу, наверное, Арбузоголовому все сочувствовали и старались продемонстрировать ему свою солидарность: ведь притязал он только на положение работяги, 1 среди многих других работяг, целыми днями вкалывающих в грязи. Говорил он об этом сперва как бы в шутку, насмешливо, позднее – презрительно и угрюмо, самоотчужденно. Но вскоре у людей возникало другое ощущение: им казалось, они играют в карты с шулером – чрезвычайно наглым&подлым, хитрым, но до смешного опустившимся. Он постоянно вмешивался в жизнь других, на голубом глазу заявляя о своем намерении Сделать что-то для тебя, потому что ведь невозможно, чтобы все продолжалось так же и дальше – :он, следовательно, был из таких, у кого !никогда нельзя одалживаться.– 1нажды, когда он выдал очередную докучную тираду, один из трех пожилых рабочих, всегда молчавший, открыл-таки рот (старик был из Северной Германии) и сказал, кивнув в сторону непрошенного защитника его прав: –Кадынибуд кажный палушит шожашлужил, тэмм усе и жакончица. (длинная пауза) –Тады и канцы шканцами шадуца. – После чего опять погрузился в пепельно-серое молчание. Но угроза старика и предугаданный им ход событий – в этой удушливой атмосфере, которая состояла из ярости презрения-к-себе ненависти и которая, подобно вызывающей зуд известковой пыли, воздействовала на каждого, – ни на кого впечатления не произвели.

А я вдыхал кисловато-холодный запах пота, который эти парни, когда переодевались в бараке, с самоуверенным бесстыдством распространяли вокруг себя & который исходил в основном от их одежды, рабочей и «гражданской», – и удивлялся, почему они, ничуть не стесняясь, навязывают свой запах другому человеку, более того, без всякого смущения могут рыгнуть в лицо собеседнику или, находясь в компании, пустить газы – !?Может, такого-рода посягновения на меня в действительности были предложением&требованием вступить в ИХ круг, попыткой заставить меня ощутить свою принадлежность к НИМ, а также напоминанием, что мне и !не-остается-ничего-другого, кроме как неотменно и, так сказать, на-всегда стать одним из НИХ (так они, после вечеринки в пивной или дискотеки, уводили своих girls: одна рука крепко, как капкан, обхватывает молодую женщину за плечи или шею, и не поймешь, то ли это телячьи нежности, то ли полицейское задержание –); дружеские жесты, групповые объятия – всего этого я, со своей стороны, с завидным упорством и (вероятно, ощутимой & заметной для них) брезгливостью избегал. Могу себе представить, по !какому валютному курсу они меня оценивали.


А теперь ОНИ соединились с крестьянами в новый, бóльший круг; и опять это было предложением, протянутой мне рукой, которую я, так сказать, самым естественным для себя образом оттолкнул, поскольку попросту улизнул от них & только гораздо позже, слишком поздно, впервые осознал, что и !этот круг представлял собой совокупность многообразно-&-сложнопереплетенных правил внутри системы конвенций определенной группы, что правила эти никто не мог – без серьезных последствий – нарушить или: даже просто проигнорировать; потому что чем больше сообщество, тем ничтожнее скрепляющий его общий знаменатель. Бутылки шнапса&пива вспыхивали, как стеклянные клинки, в отблесках костра, перед лицами, которые разгорались изнутри пунцовым огнем и казались масками для Хэллоуина, – так выглядели эти вигилии, ожидание смерти Чужака во-внутри руины; ИХ голоса, набиравшие силу вместе с языками пламени, & музыка, которая заглушала все прочие шумы ночи (но батарейки в транзисторах при такой силе звука быстро сели; из динамиков теперь доносились только скрежет-скрип-кряхтение, как если бы со дна жестяного ведра отскребали зазубренными ножами остатки цементного раствора…..), – все это надвигалось на меня, проникало в темноту перед руинами.

Между тем, про него, умирающего Мертвеца, который так долго их задерживал, ОНИ – в своем кругу & в этот момент, – очевидно, совсем забыли. После того, как ОНИ нескончаемо долго издевались над 3 албанцами, которых, как ОНИ поняли, до глубины души испугало !происходящее там-внутри, в предназначенной на слом руине, и которые, многократно перекрестившись, попросту унесли отсюда ноги – а им предстояло преодолеть пешком почти двадцать километров, чтобы вернуться на базу, но они, несомненно, пошли бы и на гораздо большие неудобства, лишь бы ни одной лишней минуты не оставаться Здесь, рядом с !живым Мертвецом, лишь бы не пришлось ступить во-внутрь руины (:что, как типичную дерьмовую работу, в этом 3 чужака не ошиблись, наверняка поручили бы им=одним, без малейшего шанса уклониться) – : – Уже одно это, для членов такого-круга, было достаточным поводом, чтобы предать осмеянию детское неразумие чужаков. А потом, давая выход уже разыгравшемуся злорадству, ОНИ принялись рассказывать анекдоты.

По сути, однако, то были вовсе не анекдоты, а унылые пересказы так называемых скетчей из так называемых развлекательных телепередач, которые именно в Германии отличаются особой бездарностью (там за народное, остроумное или: ироничное принимают то, что попросту бездарно…..); такие-то истории-полуфабрикаты ОНИ теперь выкрикивали, как ненормальные, в уши друг=другу & в своем тщеславии пытались даже воспроизводить шумовые эффекты оригиналов: смехотворно вытягивали губы или перекореживали лица, превращая их в студенистые воронкообразные личины, из-за чего ИХ бледные физиономии приобретали еще большее сходство с клецкой, в которой кто-то палочкой проделал отверстие – рот. И они вообще постоянно вышептывали мычали горланили & отрыгивали свои подражания словесным отбросам, которые казались им остроумными, – или, в рабочих перерывах, сидели как в капсулах, хотя и рядом друг-с-другом: у каждого к поясу прикреплен Walkman, а из наушников – эти нелепые имитации когда-то распространявшихся через «зимнюю помощь» ушегреек как бы заключают в скобки ИХ черепа, – толчками вырывается шипение, пронизанное дребезжанием в сердечно-мерцающем ритме; такое фальцетное – на высоких тонах – и одновременно очень мощное шипение, какое бывает, если из лопнувшего центрального отопления толчками вырываются струи пара или воды –; все это прерывается лишь короткими паузами, после чего возобновляется снова: 1-&-то-же гектически спотыкающееся доходящее до гипервентиляции и затем идущее на спад ритмичное дребезжание, как если бы в этих черепах безумные=штурмовики устроили новую Хрустальную ночь и громили мозговые извилины, – в то время как сами ОНИ, эти киндермужчины, ногами&верхним-корпусом, дыханием&дрожанием подыгрывают дребезжащему ритму. Но эти длящиеся и длящиеся, накладывающиеся друг на друга приступы синтетической отрыжки из-за своей механической регулярности & перманентности кажутся совершенно чуждыми всему человеческому (ибо такая жажда разрушения & такая ярость, будь они человеческими, рано или поздно исчерпались бы) и вызывают ассоциацию скорее с роботом-разрушителем или с ЯРОСТЬ-машиной, которая, если ее однажды запустить, будет до тех пор с неумолимой свирепостью продолжать свою мозгодробительную работу внутри человеческих черепов, пока кто-нибудь не отключит источник питания, либо пока мозги не будут уничтожены полностью, – либо, в самом простом случае, пока не закончится рабочий перерыв. Во время этой добровольно предписанной себе мозгодробительной акции лица под наушниками напоминают морды быков, когда те ссут : умиленный&пустой&самозабвенный взгляд; легкая-печаль&моно-тония были специально изобретены, чтобы продержаться в неприветливой повседневности, они постоянно приукрашиваются & вдалбливаются в головы, так что из всего этого образуется тайный, то есть: примитивный код – строго ограниченный набор слов шуток & звуков; код этот позволяет людям, с его помощью уже настроившим себя на «детский» лад, стать жителями особого=их-собственного мира, который, хотя и располагается у границы другого, внешнего мира, состоящего из страха & забот & боли, похоже, существует без-проклятия-старости, без-страхов & без-обязательств, и его жители могут, если пригнутся, вместе со своим бэби-языком & бэби-музыкой пребывать в некоем Вечнобытии в качестве маленьких детей, в бесконечно длящемся, неизменно согревающем их единстве с другими такими же липкоротыми засранцами, которым, по сути, дозволяется&прощается всё, любая-жестокость&любая-распущенность; то есть это существа, пользующиеся почти неограниченным правом….. на недуманье и всякие гадости. И все-таки, как если бы ОНИ сами инстинктивно ощущали недостаточность своих звуковых атак, ОНИ всегда, когда эти атаки достигали кульминации, присовокупляли к ним еще и другую, отвечающую их акционистским = их подлинным потребностям кульминацию в форме 1 угрожающе & с-грохотом захлопнутой двери, 1 ящика, опрокинутого или разбитого пинком либо кулаком, 1, после спрыгивания с крыльца, удара ногой в крепком спортивном ботинке по камню дереву железу бетону – или по любому предмету & по любой площадке, которые в такой момент могут подвернутся ИМ, жаждущим грохота гула & эмоциональной-разрядки. А после опять все сначала, опять все та же шарманка с тупой=народной «Силой-через-Повторение»[12], любимой этими вечными детьми, проявляющейся и сейчас, когда они соединились с жителями поселка, – на сей раз под фальшивой этикеткой Общение; но только сила эта всегда обретается за счет более слабых, всегда опирается на тех, кто и так уже в проигрыше, и так уже ущемлен – & на самом деле предполагает тот же образ мыслей & исполняет ту же функцию, что пароль на военных маневрах: обеспечивает допуск в их круг, в их сообщество & иерархию, позволяет им всем опять, в очередной раз, с уверенностью почувствовать : Мы все составляем целое. – И каждое празднование окончания рабочей недели, которое я до сих пор здесь наблюдал, было по сути ничем иным, как удлиненной рабочей паузой, с добавлением разговоров об их-работе….. которые велись с особым жеманством, свойственным пролетариям-в-белых-воротничках, когда каждый что-то из себя строит, изображает & претендует на обладание неповторимой индивидуальностью. Павлины Шульцы, распускающие хвосты: Не приводящая ни к чему болтовня, как что изменить, улучшить, как прямо сейчас заполучить то или иное вспомогательное средство – !настоящие инструменты & !безупречные машины, не этот старый хлам….. И как каждый, если бы только он делал на своем месте то, что там нужно делать, и делал по своему разумению, мог бы тратить вполовину меньше сил – :такого рода габитус, в таких масштабах, я знал до сих пор только по определенным, недобровольно-комичным фильмам периода социалистического реализма; & вот Сегодня&Здесь: на !Западе=в том лоне, где зародился социализм, уже после смены определяющих символов, мне довелось наблюдать, как габитус этот внедряется в реальность…..

Я попытался однажды – сглотнув с ухмылкой дурной привкус их слов & лишь наполовину всерьез – прервать эти, если можно так выразиться, разговорные ленты Мёбиуса: объяснил им, что движение лицевых мускулов в связи с болтовней на неизменную тему рабочего процесса – всего лишь симуляция игры мускулов телесных в процессе физической работы; молоть языком – мужской идеал работы и физических упражнений; и эта столь желанная для многих мускульная игра сравнима, в свою очередь, с мускульно-ритмичной телесной активностью при половом сношении. А следовательно (я все еще ухмылялся, высказывая эти соображения, – и все еще ничего не замечал), – а следовательно, такое репетиционное говорение в рамках определенной мужской группы есть проявление гомоэротически=коллективного желания мастурбации – которое (здесь я позволил себе поясняющий жест) закономерно переходит в желание лизать-чужую-задницу, как только внутри группы появляется лидер. –Ваша болтовня (закончил я свою лекцию) – ваша склонность к пустой болтовне есть не что иное как сексуальное извращение. Вам бы пора !наконец перестать мастурбировать на глазах у посторонних людей и у своего шефа – ?или вы уже так опустошены, что ничего более не ?!хотите.

Уже довольно долго в круге моих слушателей царило молчание. Потом вдруг я краем глаза заметил жест человека, сидевшего сбоку от меня: он энергично постучал пальцем себе по лбу, я обернулся, обвел глазами известково-бледные злые лица – ни 1 проблеск иронии не пробьется сквозь такой панцырь. Iron Prooved[13]. Лики Повседневности: Интриган Клеветник Глупец Лжец Трус Всезнайка (теперь к ним прибавилась моя харя Смутьяна) & все прочие бактерии, которые обычно кишат вокруг заднего прохода. В конце концов все ополчаются друг против друга, так с незапамятных времен повелось у людей и бактерий, и тогда ни один повод для вражды не кажется им слишком ничтожным, ни один дерьмовый выигрыш – слишком дерьмовым

–Этот фраер-в-ушанке ишо смеет !раззевать пасть. :Кто-то выплеснул остатки пива мне под ноги, я услышал, как другой проревел: –Ты сперрва раскумекай Шо значит равотать, прэжже чэм нести о нашей-рравоте такой вздор. Инн Же!нёр. – Мужики вокруг поднялись, с достоинством отошли в сторонку, образовав новый круг, я видел только их спины, туго обтянутые рабочими куртками, – точь-в-точь набитые песком мешки для боксерских тренировок, грязно-пятнистые от ударов&пота; они оставили меня в одиночестве….. перед пенящейся лужей пива, которая медленно всасывалась землей и, как если бы здесь издохла медуза, оставляла за собой слизисто-пенный контур.

Из их журчащего равномерной речью круга теперь то тут то там вырывались вскрики, как языки пламени, находящего для себя все новую пищу. И вскоре, усиленная начавшейся пьянкой, перемена: Под воздействием огня, оставлявшего на коже красные тени-порезы, и нарастающего пьяного экстаза с лиц людей, собравшихся вокруг лагерного костра, внезапно исчезло все пустое, юношески-невыразительное, – свет огня, это раскаленное клеймо, впечатал в их искаженные криком&смехом черты удивительное смирение, что-то вроде потухшего отчаянья, которое не родилось в них самих, но было старше, чем они=сами, старше, чем их отцы&матери, и даже старше, чем их предки; огонь, вокруг которого все они сидели, придал их лицам вид остывшего железного литья – старообразность, беспощадную старообразность; и их горланящие голоса & их глаза, казавшиеся обломками лавы, превращали эти лица в маски Хора немых. То был час пламени, пожирающего хворост чувственных впечатлений. Из светло-оранжевого сияния, под треск сырых поленьев, время от времени выпрыгивали в ночную тьму длинные протуберанцы; вместе со снопами искр прыгал на фоне угловатых языков пламени и 1 человек из компании, собравшейся вокруг костра, тот, кого они называли Хэки[14], потому что он – никогда не имевший постоянного места жительства – настругал детишек во всех уголках страны и разыскивался властями за неуплату алиментов; поскольку мозг его разъели наркотики, он лишь с трудом, посредством театральной жестикуляции, удерживал уже разъезжающиеся части своей личности; речь его отчасти была чересчур аффектированной, отчасти же напоминала сценический речитатив (он без усилий & внятно произносил наизусть длиннейшие формулы синтетических наркотических средств) – он никогда не мог долго сидеть или стоять на месте, его будто из проволок состоящее тело постоянно пританцовывало дергалось изгибалось, то есть пребывало в непрерывном движении, руки он раскидывал, словно планерист, черты лица, под воздействием внутреннего сверхзвукового полета, часто бывали искажены перекошены меняющимися гримасами – и сейчас тоже; & вот он 1м грандиозным скачком перепрыгивает через огонь –: компания взвыла & свистит от восторга – прыжок повторен на бис –; один раз, когда человек этот удалился в кусты, чтобы помочиться, и потом снова вынырнул из них, я – в светло-красных отблесках костра – хорошо разглядел его, еще прежде, чем его увидели те-другие: осунувшееся лицо, руки безвольно повисли вдоль туловища, походка неуверенная, все нарочитое пританцовывающее механически-гротескное исчезло; печальное, в глубоких складках лицо старого уже человека, который прекрасно осознает степень своей деградации –; но потом, как бывает с актерами, которые из укромного мира кулис выходят на ярко освещенную сцену, туда, где их опять могут видеть другие, выражение-лица & жесты вдруг резко переменились: он опять влез в костюм, соответствующий его роли, в пританцовыванье гримасничанье дерганье, раскинул руки как для полета….. Между тем, другой человек, которого все=ОНИ считали своим предводителем, подошел к транзистору, поменял батарейки, & опять возобновились те хриплые помойные звуки – вой&тявканье, – которые я однажды, разозлившись на еженощный шум, обозвал музыкой-полицейских-овчарок : (он, БРИГАДИР=их Предводитель, которому они дали прозвище Сова, после долго молча смотрел в мою сторону –). Я далеко не сразу научился видеть в нашем БРИГАДИРЕ нечто большее, чем просто исполнителя должностной функции….. Он никогда не говорил много, произносил лишь отдельные=определенные фразы, в основном – чтобы осадить ребят (как он, человек в возрасте между тридцатью и сорока, называл своих коллег, которые в большинстве были младше его лет на десять), чтобы немного привести их в чувство &, если нужно, заставить соблюдать дистанцию. Ему лучше всего удавались короткие, хрипло-лающие распоряжения-команды: –!Кончай базарить. !!Ничего больше слушать не хочу. – :по своему ритму, содержанию & выразительности они были схожи с любимой здесь помоечной музыкой, и, может, именно потому без сопротивления принимались & выполнялись ордой молодых работяг, которые инстинктивно это чувствовали. Он, их Предводитель (как я предполагал) вполне сознавал & намеренно использовал такое сходство. Я же видел, что он, выдающий себя за неуживчивого, неуклюжего грубияна, – вечно небритый, со втянутой в плечи головой, всклокоченными длинными волосами и тяжелой походкой – по вечерам или в рабочих паузах часто листает альбомы и читает книги по архитектуре (которые, очевидно, относились к его постоянному багажу: они сопровождали хозяина при всех перемещениях нашего Иностранного легиона…..) :Я, заинтригованный, хотел было спросить, зачем ему это надо –: Однако его манера чтения – он будто сооружал вокруг-себя непроницаемую броню из книг – исключала всякую мысль о возможности обратиться к нему, тем более – завести разговор. Да другие, когда он читал свои книжки, не смеялись над ним и не упрекали, что он испортил компанию; тут действовало некое табу: им казалось, что, если они ему помешают, последствия будут фатальными –. (?Как удалось этому человеку не только добиться для=себя такого необычного статуса, но, сверх того, еще и остаться их Предводителем…..) Он, этот странный человек, оставался для меня загадкой–. И люди, признавшие в нем своего Предводителя, иногда даже подражали ему, как это всегда делается в группах, из уважения к власти & тайного желания идентифицировать себя с ней. Подражали и его речи, и характерному для него упорству, когда работа попадалась особенно трудная, а отказаться от нее было нельзя; он же, как всякий разумный лидер, принимал такое их отношение к себе как нечто само собой разумеющееся. Или, в типичной для него манере, «вправлял мозги» кому-то из этой ненадежной группы, чтобы раз=и-навсегда скорректировать поведение провинившегося (что он 1нажды, когда я еще числился в новеньких & лишь недолгое время успел проработать у них, попытался проделать и со мной, когда я начал отдаляться от их круга, или, точнее, их-круг отдалился от меня – с того утра, когда я прочитал им лекцию на тему Работа); в перерывах я оставался один, устраивался где-нибудь в сторонке и читал книжки, которые привез с собой. Такого они терпеть не желали : пить в перерывах пиво – это пожалуйста, сидеть одному & читать – нет. Он, кого они называли Совой, излагая свои наставления в приказном тоне, немногословным стаккато, непрерывно расхаживал туда&сюда присваивающими пространство шагами, будто хотел сделать всю территорию вокруг меня непроходимой, растоптать&сравнять-с-землей даже миниатюрные холмики кротовьих нор, которые могли бы стать лазейками для моего упрямства & возражений.

И зимой и летом он носил сапоги; только 1жды довелось нам увидеть его без привычной рабочей формы. В прошлом году начальство фирмы пригласило всех сотрудников отметить Рождество в столовой головного предприятия – шефы, видно, решили ради нас разориться: потратив почти всю наличность, отложенную на непредвиденные расходы, они закупили в ближайшем супермаркете несколько дюжин ½ сладкого Rüttgers Club – : выбор сорта шампанского ассоциировался со многим: молодые люди, понижавшие свою квалификацию в Иностранном легионе, все были мини-Странтами Рютгеровского Будущего[15]; но сперва нам предстояло выдержать речь директора. Только 1 не хватало в этом просторном зале: Того, кого они называли Совой (и который, как БРИГАДИР, был в их глазах Почти-Шефом, так фельдфебель для солдат – почти-офицер). Когда Директор, во время своей речи слегка покачивавшийся на ногах, как если бы он думал, что слова его звучат от этого более доверительно, в конце концов, сияя, поднял бокал &, раскинув руки, словно хотел обнять всех в зале, патетически выкрикнул – мы=!Все Ра Бочие и Слу Жащие на этой=нашей фирме образуем !одну большую семью и как всегда было принято в больших семьях в хорошие и в плохие времена крепко держимся друг за друга. А потому я желаю всем моим Сотруд Никам и Сотруд Ниццам ща!сливого Рожде – : последнее слово, словно недожеванный кусок, так и осталось в его распахнутой глотке, потому что дверь зала вдруг толчком распахнулась, из-снаружи, как могучий кулак, в помещение вдвинулся ледяной холод, и он, этот белокурый человек, окутанный, словно сказочное существо, облаком пара, материализовался из воздуха на пороге – в одних бермудах & пляжных сандалиях, с большой бутылкой пива в руке. Из горлышка изливалась пена; человек, которого ОНИ называли Совой, угрюмо&молча прошелся, роняя пивные кляксы, по замершему в хрусткой тишине залу – и после снова исчез за дверью, в холодном мраке. Он не сказал ни слова, однако впечатление осталось такое, как если бы он прорычал проклятье & плюнул в бокал Директора –.

Попытку приструнить меня он, Предводитель, больше не повторял, убедившись, что я не подвергаю сомнению его авторитет; с другой стороны, мое поведение казалось ему подозрительным: он не понимал, почему я не желаю иметь ничего общего с остальными. – Сейчас он выудил 1 банку пива из по-ночному бледной высокой травы, пена фонтаном брызнула на удачливого прыгуна через пламя, Хэки, который, засмеявшись, откинулся назад с широко раззявленным ртом (огонь забросил туда горсть багряного света) – с гротескной артистичностью, словно на воображаемой дыбе, – &, как если бы изнутри его охватил огонь, казалось, должен был рано-или-поздно сгореть, подобно отрубленной от еще сочного дерева ветке. Его смех, его широко открытый рот в этот миг, когда соединились в одно переизбыток радости и: боли, были тем и другим одновременно: наслаждением и страданием. На фоне черно-красного фейерверка подпрыгивали в ночи, в такт громыханию мусорной музыки, и другие фигуры, их выкрики возгласы свист ударялись о каменные маски руин, которые темно & призрачно маячили в ночи, словно черные осколки разбитого зеркала. Хорошо, что мы не видим в них отражения нас=самих и не догадываемся, что в известковой крошке, в кирпичах, в исцарапанных-инструментах & пропахшей-пóтом-рабочей-одежде, а также в пивных-бутылках шуме и забутованных-шутках заключено время !нашей жизни – наша !юность, – и что, отбывая срок заключения в этих тусклых предметах & безутешных словах, оно скончалось и исчезло, не оставив нам ни малейшего шанса на какой-нибудь выход, на благоприятную перемену или вообще на что-нибудь новое. Несомненно, в каждый рабочий=обычный день мы находили одно и то же, неизменно и не будучи в состоянии ничего изменить: испарения обвалившихся стен, выхоложенные пропитавшиеся злобой & кислые; бедность пожрала камни их бесстыдно выламывали они разбиты раскрошены горечь болиголова – :С 1 же мгновения этот запах убожества въедался в слизистую оболочку носа&рта; дни&ночи здесь, других уже не осталось, сожраны выхолощены обжигающей известью, поначалу я пил как бездонная бочка, даже больше чем те-другие, но ничто мне не помогало: дышать глотать свои же плевки кисловатые глинистые клецки. А кожные капилляры забиты цементной&известковой пылью, которая, как бы тщательно ты не мылся, остается в мельчайших морщинках & под ногтями, и кожа & ногти порваны кровоточат как стигматы, как постоянное указание на то, что место твое в подвале общественного здания, – как, впрочем, и место каждого=здесь….. Раньше, давно, по пути на другую работу, инженерную, я каждое утро встречал человека на мопеде, уже пожилого (но ?кто-знает, сколько ему было лет) механика из слесарного цеха – потерянные годы юности скапливались в серо-коричневом, крошащемся по краям резиновом коврике, которым этот человек-на-мопеде, казалось, не имевший возраста, день-за-днем, зимой и летом, закрывал себе живот и ноги, выше защитного кожуха для коленей&голеней, когда ехал на своей зеленой «Ласточке»; & человек этот по всем рабочим дням, утро-за-утром, с точностью до секунды, появлялся в 1-&-том-же месте той улицы, что вела к фабрике (:разумеется, и сам я, чтобы это констатировать, должен был день-за-днем оказываться в ту же секунду на том же месте улицы…..) – на нем всегда был 1 и тот же старомодный желтый шлем, дополненный защитными очками в оправе из губчатой резины (резина с-течением-времени стала, как и коврик, ломкой &, кроме того, порвалась по верхнему&нижнему краю, и эта губчато-резиновая окантовка очков была теперь крошащейся&твердой, как высохший хлебный мякиш) :так вот, этот человек, который представлялся мне заключенным и одновременно своим же тюремщиком, наблюдающим, как незаметно и постепенно, волоконце за волоконцем, крошка за крошкой, расходуется его юность, так что сам он, по сути, не имел поддающегося определению возраста, – человек этот казался под своим серо-коричневым, ломким по краям резиновым ковриком просто всеми позабытым предметом, похожим на те осенние яблоки, которые, будучи разложенными в чуланах или на шкафах, не стареют в собственном смысле слова и уж тем более не созревают, чтобы потом сгнить как всякая органическая жизнь, но, становясь все меньше и меньше, то есть попросту иссыхая, превращаясь в пыль, в конечном счете медленно и незаметно истлевают. Потому что за всеми маскировочными покрытиями всегда скрывается только 1: тоска & безутешность, так давно знакомые, настолько привычные, что они уже не воспринимаются в качестве таковых. Хорошо, что мы не должны прочитывать по собственным лицам письмена застывших лавовых потоков страдания….. все эти вечно одни и те же, но всегда незаконченные истории, которые, как открытые проходы к катакомбам, пробивали себе путь сквозь древнюю, существующую много тысячелетий человекопороду, & пробиваются снова и снова, ведут все дальше и дальше, вплоть до нас самих, до каждого отдельного человека, чтобы наложить на нас печать, которая связывает воедино нас и все живое. Для кого любовь уже невозможна, говорили когда-то, тому остается сострадание, и все мы – аналь-фабетики, не способные прочитать самих себя; но оттого, что такие вещи всегда оставались непродуманными & непроговоренными, что мы намеренно заглушали их собственной шумливостью & грубостью своего поведения & внешнего облика, каждый, естественно, еще лучше все это знал – :я, однако, не мог сострадать себе или этим оболваненным, сострадать нам всем, искалеченным диктаторами асоциального=рабочего мира и способным – неважно, маскируется ли это на социалистический или капиталистический лад – производить на свет только таких же, как мы, калек. Меня это приводило в ярость, и ярость моих ранних лет – ярость молодого человека, который впервые !видит & !чувствует, !где тиски безнадежно постаревших палачей впиваются в его тело, чтобы переделать юность в калечную старость, – Здесь & Сейчас, в теперешней фазе моего бытия, могла в любой момент снова меня захлестнуть; я же, злобно и саморазрушительно радуясь, что еще способен выплеснуть свои чувства, охотно позволял себе подобные срывы, пережевывал старые, давно остывшие слова & фразы с удовольствием, но и с бездонным презрением & отвращением к самому себе, – пережевывал как жесткое, волокнистое мясо, которое, даже когда ты выковыриваешь его, уже подгнившее, из зубов, все же остается 1ственной крепкой материей в невообразимо пустой, безотрадной Дурляндии вокруг тебя….. Но ведь даже униженный самой тяжелой, лишающей человеческого достоинства работой & живущий под постоянной угрозой гибели раб (продолжал я выпускать из себя ярость моих ранних лет, в очередной раз цитируя так часто повторяемую фразу), даже такой раб все-таки еще владел противо-оружием: суверенитетом духа. (!Это когда-то казалось мне решающим доводом) :Либо человек обладает суверенитетом духа a priori, и тогда его готовность покориться идиотизму & добровольное отречение от духовности, неосознанное зарывание себя, все глубже и глубже, в вязкую непристойность & добровольное превращение в губку, которая впитывает все комфортные нечистоты, окружающие человека как массовое существо, – тогда все это настолько его, человека, обесценивает и деклассирует, что он лишается всякого права на сострадание: ведь уделом того, кто по своей воле запрыгнул в выгребную яму, испокон веков и вполне справедливо становились насмешки&издевательства – : Либо (решил я тогда с самонадеянностью юнца, еще не имеющего за спиной устрашающе многих прожитых лет) Либо дух не является a priori неотъемлемой частью человека, и тогда вопрос о сострадании вообще не стоит. Потому что со-страдать это значит причаститься к страданию другого, к его великой скорби из-за невосполнимой утраты, из-за насильственно у него отнятого. ?!Как же скорбеть из-за чего-то такого, что не могло быть утратой, ибо никогда никому не принадлежало

Но (и я посмотрел на толпу….. вокруг лагерного костра, который ОНИ разожгли перед входом в одну руину) Но мы ведь и не !страдаем по-настоящему. Нам, конечно, порой бывает плохо, однако Страдание, Боль выпадают на долю лишь 1окому. 1жды в рабочий перерыв я подобрал брошенную кем-то газету & стал читать те повседневные&повсенощные истории, которые теперь, в пору нарастающей инфляции, заполонили первые полосы:

3летний малыш, которого избивали, сменяя друг друга, родители : долгие ночи истязаний, сперва отец потом мать, наносили ему удары, били головой о кафельную плитку в ванной. Мать его бьет, а он шепчет – Мама Мама, потом больше не шевелится –; родители в ту же ночь расчленили тело ребенка на куски, расфасовали по пластиковым пакетам & на следующий день бросили пакеты в печь для сжигания мусора – нескончаемые нескончаемые часы умирания : в доме для престарелых старая, не встающая с постели женщина (ее лицо на тонкой газетной бумаге, с пощечинами и штемпелями просвечивающих типографских знаков, показалось мне сморщенным и усохшим – птичьим; тело у нее совсем маленькое, словно уже мумифицированное), и ей, больше не способной говорить, чужие руки меняют простыни, ее моют & кормят с ложки; на лице у нее застыла хныкающая гримаса, и она, будто утопающая, ухватилась за ногу молодой сиделки – это другое, но еще страшнее, чем утонуть-в-воде : тонуть в нескончаемых часах собственного=1окого От-Мирания – Только ведь быть=одиноким (и я посмотрел на темные теневые зубцы руин), одиноким Быть это Сегодня так же трудно и так же недостижимо, как сама-Смерть. В тот раз, продолжая листать газету, я нашел сообщения о демонстрациях забастовках маршах или погромах, устраиваемых футбольными болельщиками. И сквозь тонкие газетные страницы просвечивали, в зеркальном отображении, заголовки с первой полосы: КРИЗИС САРАЕ ОБОСТРЕН ВОЙНА НЕИЗБЕЖН СБЕРЕГАТ ТАРИФН СНАБЖ КРИЗИС ЭСКАЛ :жирные тяжелые буквы, которые впечатывались в эти истории об убийстве и смерти….. Но ведь даже когда мы протестуем & устраиваем забастовки, увязываем нашу индивидуальную ярость по поводу всегдашнего Слишком-Поздно в узлы общественных организаций & чеканим расхожую монету идиотских слов, а потом, под коллективное улюлюканье & свистки, горстями разбрасываем эту мелочь по улицам & площадям – даже тогда мы !не страдаем. !Именно тогда – уж точно нет. Вон они собираются снаружи: теневые силуэты, коллектив, компостная куча – в которой все превращается в перегной & в которой все раз-воплощается: ярость и радость и ненависть & что там еще, из-за чего прокисает всегда слишком долгая жизнь: детские фантазии & надежды, вынашиваемые отнюдь не детской, но уже от рождения старой, смертоносной плотью…..

В 1ое время после того, как я попал к НИМ, я верил, что смогу к этому привыкнуть – : сумею так схорониться в тени других теней, что не останется никакого света, ни проблеска от меня=самого, остаточного&плачевного состояния которых я должен был бы стыдиться – :Однако из-за присутствия здесь пишущего мертвеца, который, подобно светлому=беспощадному отражению в зеркале, показал мне всю бездну моей несвободы, – из-за него страдания от общения с себе подобными, которые я испытывал с детства (и от которых в те редкие мгновения, когда люди неожиданно проявляли дружелюбие, я, как мне казалось, !окончательно избавлялся) вновь возобновились, разверзлись, как зарубцевавшаяся было рана, которая на самом деле не может исцелиться по-настоящему & которой я теперь, здесь, оказавшись перед саркофгом-руиной, с воющей толпой за моей спиной, стыдился еще болезненнее и – по причине свойственной мне трусости, всегда, наподобее грибницы, пронизывавшей все мое существо – с еще большим отчаяньем, чем когда-либо прежде : !Страх перед другими….. !всегда этот Страх перед !Сильными….. которые всегда считают себя вправе убивать : этот !Страх – Будь он проклят, этот проклятый !Страх….. как и всегдашний мой Страх перед самим собой….. Калибан встретил Калибана-в-зеркале и сразу понял, что этот образ – его отображение….. моя ярость мой Страх перед Теми перед самим собой Господибожеснова этот !Страх….. этот !проклятый – Если бы можно было !ускользнуть – и я вдохнул, как в1ые после долгой болезни, !свежий воздух. Но тут же одумался – мне до конца моих дней влачить такое существование, здесь ли, в другом ли месте, всегда одно и то же: рабочее здесь-бытие, и постоянное ощущение, что меня медленно, изнутри, дочиста выедают маленькими дерьмовыми ложечками…..


Я теперь находился у самого входа в руину, перед разрушенным помещением, где, если верить слухам: он, незримый в подвальной темноте….. Однако в последнем мерцающем свете вечера я там=внутри вроде бы !действительно разглядел множество !обрывков – ?те-самые содранные со стен & покрытые каракулями обрывки обоев, о которых рассказывали крестьяне & ?которые будто бы безостановочно скапливались вокруг постели умирающего, образуя неровный, то и дело осыпающийся холм, как если бы какая-нибудь горная шахта – так сказать, самотеком, неудержимо & без-всякой-пользы, но очень активно – углублялась, все дальше & дальше, в толщу горы, содержащей рудное или угольное месторождение, ради которого шахта, десятилетия назад, и была открыта; но только теперь, когда рудник уже давно заброшен, происходило бы нечто такое, как если бы внутренность-земли=сама решила продолжить дело давно исчезнувших рудокопов – и, впав в своего рода хтоническое безумие, стала выбрасывать на поверхность все новые кучи, все новые порции измельченной породы, в которых никто более не нуждался & которые громоздились одна на другую: может, 1ственно в силу привычки к рабскому подчинению; так иногда бывший фабричный рабочий, духовно&физически искалеченный после многолетнего стояния=у-конвейра, способен воспроизводить тем, что осталось от его организма, только привычные ему движения–

Очевидно, никого не интересовало, !Что можно прочитать на обрывках, исписанных рукой !мертвеца : и вообще, читаемы ли эти каракули, или же в самом деле представляют собой только результат бессознательных мускульных содроганий, как хотели верить, чтобы упростить для себя ситуацию, местные жители. Но ведь уже 1 !Это, само-по-себе, было бы удивительно & достойно внимания. Тем не менее, никого из пирующих, собравшихся вокруг костра, подобные вещи, похоже, не заботили; принесенные сумки рюкзаки пластиковые-пакеты, дребезжавшие металлически и стеклянно, ОНИ небрежно побросали в траву, рядом с собой; и теперь вдруг, все разом, с неуклюжей тяжестью & громко стали говорить друг-сквозь-друга и смеяться, будто, играя, бросали друг другу кирпичи ловили их & перекидывали обратно, и те падали среди сумок, стоявших на земле, в по-вечернему прохладную высокую траву, как куски кладки, отваливающиеся от полуразрушенной стены –; и так ОНИ сидели, расстегнув рубашки & ремни брюк, вокруг костра: руки роются во внутренности сумок, достают оттуда хлеб булочки колбасу сыр & все новые бутылки пива&шнапса – потом из карманов брюк вынырнули складные ножи. Все эти действия – бросание-сумок рассаживание распре–деление еды&питья – осуществлялись как бы сами собой, посредством бесперебойно плавных, будто врожденных движений, жестов пусть и механически-грубых, но зато естественных, как дыхание. Ножами, зажатыми в крепких руках, ОНИ, осторожно проводя лезвием по прижатому большим пальцем батону колбасы или по куску сыра, отрезали толстые кругляши; глыбы сыра, словно резиновые, поддавались, когда по ним проводили надрез, из батонов салями лезвия вытягивали жирно-светлые волоконца, которые чуть позже ОНИ, шумно причмокивая & корча при этом нелепые гримасы, выковыривали из своих дырявых зубов –, пальцами ОНИ выламывали куски из краюхи хлеба, челюстные мускулы непрерывно работали, что-то пережевывали, в то время как сами ОНИ, с набитыми ртами, продолжали переговариваться или, будто загипнотизированные, сидели, уставившись пустыми глазами в пламя костра, – одним словом, в тот момент ОНИ являли собой картину мирную и даже успокоительную, так иногда при взгляде на спокойно лежащие ручные гранаты или мины возникает впечатление, будто оружие это укрощено, неопасно; те же мускулы&сухожилия на ИХ крепких руках, которые сейчас держат хлеб & бутылки, и которые с такой же естественностью целыми днями орудовали кувалдами & пневматическими-бурами, махали лопатами кирками, почти с нежностью прикасались к рычагам&баранкам автомашин; те же мускулы&сухожилия, которые загружали в кузова тяжеленные обломки кирпичной кладки, а во время вечерних пьяных туров по деревенским пивным сжимались в кулаки & наносили удары, дробили челюсти & вышибали зубы, ломали ребра или руки, иногда, не обращая внимания на вой, мучили кошку или собаку, или же в дискотеке, залитой алкогольным, кружащим голову светом, тискали молоденьких жительниц маленьких городков. ОНИ теперь, продолжая жевать&пить, смотрели, помаргивая, в ново&ярко вспыхивавшее пламя, не помня ни о ком за пределами своего круга &, очевидно, совершенно не интересуясь тем местом, о котором было известно, что там лежит при смерти….. некий человек –. Здесь-бытие, для НИХ столь же естественное и ничем не примечательное, как нахождение в любом другом месте, – & ИМ было бы безразлично, если бы завтра ИХ принудили оставить это место, чтобы продолжить свою деятельность где-нибудь еще. ОНИ стабильно покоились в=себе, в своей унаследованной от многих поколений срединной-точке Такогобытия, лежащей по ту сторону любых сомнений&колебаний по поводу ненадежности собственного существования. Жизнь, казалось ИМ, & в этом ОНИ сходились со здешними крестьянами, сводится к успешному использованию таких моментов, которые наиболее благоприятны для обжорства выпивки совокупления; именно об этих моментах шла речь, когда ОНИ рассказывали друг другу истории&шутки, относившиеся к ИХ кодовой системе, и ОНИ были щаасливы раствориться в только что обретенной, умиротворяющей общности с людьми из поселка. Бросалось в глаза, однако, что в такой обстановке, которая, вероятно, расценивалась ИМИ как уютная, и в отличие от всех других случаев, ОНИ сейчас, разговаривая, внезапно начали шепелявить, как если бы ОНИ=все совершали одну и ту же речевую ошибку, тыкали языком не туда, как маленькие дети, которые только учатся произносить более или менее длинные фразы….. ОНИ уже, как я слышал, добрались до автомобильной темы, отсюда было недалеко до футбола, а уж потом пошли шуточки про женщин (:–?Жнаете швэсское жэншко-ымя, аноже !прыглашенне: Падемдарагой, парадуй шваю Фрею – (:& все разразились прилипчиво-жирным смехом); и тут же ОНИ посерьезнели и перестали шепелявить, потому что теперь речь зашла о Комм Пьютере –. Появись сейчас Кто Нибудь, кто, по ИХ разумению, имеет право давать ИМ распоряжения, и ОНИ точно так же, в тот же момент, легко переключились бы на другое, бросили свою жратву&выпивку, костер&музыку, и принялись бы за ту РАБОТУ, которую обязаны выполнять и за которую ежемесячно получают деньги: не замешкавшись ни на минуту, осанисто поднялись бы 1ой темной массой из длинной травы, застегнули бы ремни-брюк & рубашки, и остатки еды & бутылки снова убрали бы в рюкзаки & пластиковые-пакеты, совершая те же отлаженно=привычные, естественные движения, с какими прежде их вынимали, – чтобы немедленно &, опять-таки, как 1 компактная масса выполнить распоряжение, касающееся ИХ РАБОТЫ. Эта рассеянная в РАБОЧЕМ МИРЕ Вечная Солдатчина, которая, поскольку она встречается повсюду, уже перестала восприниматься как непристойность. : !Хочется надеяться, что жизнь в универсуме явление очень редкое – но то, что это явление отвратительно….. сомнения не вызывает.

Ибо ОНИ – крестьяне и те люди, с которыми я сюда прибыл, – ОНИ, не обменявшись по этому поводу ни 1ным словом, прекрасно друг друга поняли & сразу сошлись в 1 пункте, касавшемся ИХ общих интересов: тот-там-внутри должен !наконец умереть, чтобы работа….. здесь-снаружи могла начаться.

Удивительно, что ни 1 из НИХ пока что не осуществил идею, которую ОНИ, очевидно, давно обдумывали (как показала 1 ИХ недавняя оговорка), а именно, что ему-там-внутри, немертвому-неживому, нужно просто обеспечить последнее, чего ему нехватает для окончательного бытия=мертвым; & потом по-быстрому закопать, что от него останется – !ни один петух не станет по нем кукарекать. : ?Что же удерживало ИХ от этого, так сказать, типичного для человеческой массы занятия: линчевать кого-то и на том успокаиваться. ?Неужели ?только страх перед совместным=преступлением, потому что ОНИ, как преступная=совместность, имели бы тогда, в качестве следствия 1жды принятого чудовищного решения, совместную преступную тайну, что сделало бы каждого отдельного представителя этой совместности, до конца его жизни, с 1ой стороны – со-общником всех остальных, а с другой – потенциальным вымогателем или потенциальной жертвой вымогательства – :!Нет. Совсем не это удерживало ИХ от столь простого шага : ОНИ оставались друг для друга анонимами, встретились в темноте надвигающейся ночи & разошлись бы – будь то в ночных или в предрассветных сумерках – так и оставшись друг для друга анонимами; скорее всего, ОНИ никогда больше друг друга не встретили бы. И люди из группы, с которой я прибыл сюда, всегда в случае чего могли бы свалить случившееся на жителей поселка, как и жители поселка – на НАС. :?!Почему же тогда ОНИ этого не сделали, но внезапно повели себя так, как будто того-там-внутри, беззащитно=умирающего, вообще больше не существует. Может быть – и ИХ грубый&натужный смех над 3 иностранцами, давно убежавшими отсюда, как будто подтверждает такое предположение : Может, под этой маской Другзадруга уже с самого начала таилось Друг-против-друга – невысказанное, инстинктивное понимание того, что на самом деле здесь каждый против каждого….. То есть ИХ, как толпы, Ничегонеделанье в конечном счете обуславливалось той же причиной, что и бегство 3 иностранных рабочих, языка которых никто из НАС не понимал.


Теперь я был непосредственно перед входом, похожим на темный, темнее чем тень подступающей ночи, 4хугольник, на черный холст, на картину с изображением тьмы, он находился от меня на расстоянии вытянутой руки; и я действительно протянул руку – !мое счастье: иначе наткнулся бы на тонкое проволочное заграждение, невидимое в темноте, которое преграждало мне путь. Руками я ощупал препятствие и обнаружил вертикальные, пригнанные почти вплотную друг к другу, тонкие как сухожилия металлические прутья, которые, будучи прикрепленными к крепкой 4хугольной раме, казалось, полностью закрывали вход в руину –, но потом я заметил в правом нижнем углу отверстие: Похоже, кто-то отогнул или перерезал несколько прутьев и даже выпилил кусок крепкой рамы, но я нигде не мог нащупать поврежденных краев; казалось, эта решетка вместе с рамой уже изначально была незавершенной. Может быть, не хватило проволоки, & (так наверняка рассуждали те, кто ставил решетку) – ?зачем вообще закрывать руину, к тому же расположенную в таком месте, куда и так ни один человек….. никогда больше не забредет. ?Или же жители поселка заперли вход, когда решили бросить его-там-внутри в его нескончаемом умирании, после того как даже врачи, потеряв надежду, от него отказались –.– Тогда, значит, эта проволочная паутина перед входом была еще и предупреждением: Каждый пусть остается на !своей стороне смерти. – :Так я узнал о своей !силе, своей !реальной силе, которой я обладал: !реальной силе, направленной против НИХ=всех, против моего страха….. против меня самого….. А ведь я !никогда прежде не подозревал о том, что попаду в место, где возможно Исчезновение – –

Как бы то ни было, в затянутом проволокой 4хугольнике входа я нашел отверстие, достаточно большое, чтобы пробраться через заграждение & во-внутрь руины – – И если бы я не зацепился за загнутый вверх конец проволоки и не застрял в отверстии, находящемся в правом нижнем углу калитки, люди в широкополых шляпах & плотницких куртках ни за что не поймали бы меня : ибо я, преодолев страх и недоумение оттого, что меня обнаружили внутри барака, вскочил со стульев, на которых спал, проскользнул между барьерами из рук&ног тех людей, что вторглись сюда из-снаружи & безуспешно пытались меня схватить, выбежал сквозь-и-наружу, на влажно-ясный утренний воздух –, мои подошвы проваливались в размокшую от дождя, под солнечными лучами блестевшую как полированный металл землю; но застрял я только в этой проволоке, в отверстии калитки. Рабочие подошли, кто-то встряхнул меня & отцепил от проволочного крючка в заборе – я барахтался, не глядя молотил кулаками этих чужих сильных мужчин–, но они, !как-ни-странно, не стали меня бить, а держались дружелюбно, даже говорили что-то успокаивающее. Тогда я перестал сопротивляться, притих. Пожилой, но крепкий еще человек, державший меня последним, теперь осторожно выпустил мою руку, как будто хотел проверить, смогу ли я стоять один=без посторонней помощи. –Это наверняка он. Услышал я его голос надо мной – я взглянул вверх, в обрамленное серо-стальными волосами лицо, красное как яблоко-боскоп. Мужчины=вокруг загудели, выражая согласие; мне казалось, они стояли передо мной смущенные и растерянные, их фигуры отбрасывали длинные тени на мокрую, блестящую землю, и утреннее небо, просветленное дождем, было туго натянуто над этим местом – –

В часы между ночью и: утром, ближе к концу дождя, люди, шедшие на-работу, обнаружили моего отца на обочине дороги, мертвого. Он лежал лицом вниз в луже – набухшая от дождя земля, рассказывали свидетели, уже начала им овладевать; как если бы вязко-мягкие губы сомкнулись вокруг упавшего тела и втягивали его в=себя – так некоторые рептилии сперва проглатывают добычу неразмельченной и только потом, обволакивая ее в своих внутренностях пищеврительным соком, постепенно & окончательно заставляют раствориться и исчезнуть. Отец умер потому, что у него отказало сердце. Значит, если бы он не упал в лужу лицом=вниз, тогда – позже я сам слышал, как врач сказал это матери – тогда, вероятно, его еще можно было бы спасти – : А потому, добавил врач, можно сказать, что он просто захлебнулся в луже.– Но на !один вопрос никто так и не ответил – тогда и вплоть до сегодняшнего дня : Удивительно, что, протиснувшись через дырку в заборе, отец не пошел, как намеревался, к поселку = к городу, чтобы поймать такси, которое отвезло бы нас, защитив от холодного проливного дождя, домой, а направился в противоположную сторону – туда, где, как он рассказывал, когда-то стоял на рельсах, там=снаружи-по-отношению-к-городу, Большой Темный Поезд, с которым в урагане последней войны произошла катастрофа. Атака союзных бомбардировщиков на этот поезд, сказал мне однажды отец, была ошибкой, ?возможно, результатом трагического недоразумения: Союзники ?вероятно приняли темную металлическую змею поезда за военный транспорт – ?или за состав, эвакуирующий стратегически важные индустриальные объекты: подобные эвакуации наверняка были нередки в те-дни….. ?Может, люди, отдавшие приказ разбомбить этот поезд, ?действительно не знали, что его вагоны битком набиты заключенными, которых перевозят из одного лагеря….. в другой.– ?!Почему же в ту-ночь….. отцу понадобилось идти именно туда – куда мы с ним никогда прежде не доходили. Как если бы в ту грозовую ночь он захотел еще раз – совсем=один – все это увидеть; как если бы был абсолютно убежден, что все еще – или: теперь, с недавнего времени, снова – стоит там на рельсах & ждет сигнала к отправлению: Большой Темный Поезд….. с вагонами полными людей, жертв одной из войн, которая никогда не кончалась; но уже от надвигающихся бомбардировщиков – цветные световые шары, опять вжигающие в черный мрамор ночного неба свой фосфорно-светящийся след, & клинья эскадрилий опять, с гудением механической грозы, буравят каменную кладку туч…..

А если допустить, что отец в самом деле в ту-ночь там=снаружи мог повстречать стоящий на запасном пути поезд: Что он ?искал: ?что или: ?кого надеялся найти в этом или в каком-то другом поезде, там=снаружи, далеко от домов города, в ночи, полной дождя & пробитой ударами непогоды – : – Никто никогда не получит ответа на эти вопросы.

Буря уже отгрохотала за облаками, и дождь отсчитывает последние светлые монетки, бросает их на затопленный асфальт – вертящаяся дверь отеля перемалывает, затягивая во-внутрь, все новые порции холодного воздуха. Когда я, неуклюже покачиваясь, выхожу вслед за Толстяком в-снаружи, там, на пронизывающем уличном ветру, насыщенный дождем вечерний свет вдруг слегка раздвигает тучи, как если бы солнце хотело перед ночным путешествием еще раз осмотреть город, расцветить оранжевым пламенем лица людей, каменные фасады домов с острыми треугольными фронтонами, улицы, дороги, блестящие от дождя кроны деревьев – чтобы потом исчезнуть в синем&черном темного городского континента; люди во всем этом путаются & тянут по камням свои тени, как рыбаки – сети. Рядом со мной лицо Толстяка: угловатый профиль, вырезанный из вечернего света.

Дождь еще несколько минут назад натягивал над камнем решетку из бессчетных стеклянных струн, как если бы весь город был огромным музыкальным инструментом; И непрерывно пропускал их через отверстия колков – поры в камне асфальте & редких земляных проплешинах, – из облаков же, как казалось, неисчерпаемо появлялись все новые и новые струны – ; – только в 1 месте нет: загнувшаяся вверх цинковая чешуйка водосточной трубы, справа возле крутящейся двери, над асфальтом, прервала здесь вертикальные линии дождя, так что под этим лоскутом жести на дорожке сохранилась маленькая сухая полоска, как если бы невидимая рука отвела в сторону дождевые нити, будто край дверной занавески, чтобы через образовавшееся отверстие можно было проникнуть или заглянуть за каменный фасад отеля, во-внутрь покрытой серой штукатуркой и старыми шрамами стены или: в То, что скрывается за ней, что как бы бросает тебе вызов и куда ты сможешь попасть, если пройдешь сквозь стену с такой уверенностью, какая мыслима лишь во сне – –

Пока шел дождь, город молчал, втянув голову в плечи & оцепенело ожидая конца этого потопа, этого непрерывного шелеста, как если бы вместе с дождем, такими же светлыми потоками и каскадами, истекало время. : Теперь же возобновились обычные шумы, гудки сирены шуршание автомобильных шин по асфальту (серые тучи из водяной пыли взвихриваются позади), треск буханье блеянье моторов вдоль анфилад улиц, вся буря машинных шумов, отразившись от городского неба, теперь вновь обрушилась в оранжевовлажный воздух, пропитанный пылью&чадом. На непотревоженном Востоке – на Александерплац – ветер сметает людей, словно прошлогодние листья, к краям тротуаров, к составленным друг на друга бетонным кубам: реликтам забытого языка власти, забетонированным зубам в мертвой челюсти поверженного Диктатора, который, когда ветер играет бесплотными челюстными костями, еще способен высвистывать старый военный мотив & теперь заставляет маршировать эту новую жизнь, наспех сшитую из лоскутов световых реклам, прогорклого жира, зазывных криков наперсточников & клочьев латиноамериканской музыки, стаккато панфлейт, инструментов, подобных световым стрелам, – загоняет ее в срединную точку мира, вниз, к мертвецам –.– БЕРЛИН: Чудовище, страдающее от несварения желудка, чье пуканье – та барабанная дробь, что привлекает к нему провинциалов. И в сетке нервных окончаний, его вспыхивающих сигнальных огней, – уколы пронзительных гудков, в стеклянных венах – пульсирующая электрическая кровь, рекламные & информационные бренды на щитах из бледного бетона; и барабанные звуки неизменно находят для себя проход, и грохот никогда не смолкает; мозговые извилины крепятся & удерживаются-вместе цепями колючей-проволокой рубильниками тросовыми-приводами & клиновыми-ремнями; конечности – чтобы вены на них как следует набухали для уколов иглой, из тунельных пастей толчками вырывается неоново-холодное дыхание & синтетическое тепло, – конечности соединены в 1 организм, вовлечены в коллективное-городское кружение вихреобразную ротацию центрифуги; кулаки музыки из проносящихся мимо автомобилей колотят по головам светофоров – а те роняют капли 3хцветной крови, красной желтой зеленой, – неустанно & с невозмутимой педантичностью заколачивают их, словно дрожащие сваи, в зеркальную черноту мокрого от дождя асфальта, как если бы это были дорожные указатели, маркирующие дорогу к сердцу Гадеса : crossroads[16] / Крестные-Пути – : издалека, по уличным анфиладам, с визгом пропиливается сюда, сквозь компактный блок воздуха, пожарная сирена – люди на стыке двух улиц, напротив : оцепеневшие, поблекшие, даже их одежда утратила пестрые цвета, изжелта-бледные лица & кукольно-одеревенелые тела, подошвы будто приросли к месту : ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ : !Там, у !бордюра тротуара, возле перекрестка (слышим мы), истекает кровью человек….. – Мы, Толстяк и вслед за ним я, подходим ближе, нам даже кое-что удается разглядеть сквозь частокол зевак : Коренастый парень в кожаной куртке, с желто-ошлемленной головой, лежит на боку, как будто вслушивается в разговоры вокруг, неподвижный на асфальте, рядом – разбитый мотоцикл. Кровь, тонким меандром выползающая из-под его тела, смешивается с охлаждающей водой из радиатора умеренно помятого автомобиля. Марки МАЗДА. А вот и другая жертва. Мужчина с всклокоченными волосами, наверняка хозяин автомобиля, тоже бездвижный и беспомощный, рядом со своим радиатором, лицо у него – цвета уличной пыли. Движение здесь, возле перекрестка, застопорилось, для такого скопления народа улица слишком узка. Ручеек крови, черно-красный, впадает, уже иссякая, в серо-красную дымящуюся лужицу у края проезжей части. Вода из радиатора, как будто, уже вытекла – судя по тому, что лужица не увеличивается – :?Неужели человек вмещает в=себя так мало крови. 1 штанина недвижно лежащего мужчины лопнула по шву, под ней на икре, обнажая в разрезе упитанную белую плоть, – светло-красная рана, по форме & величине медальона; черные волоски, склеенные кровью&грязью, обрамляют этот обсценный рисунок. Многие зеваки уже расходятся, вновь подошедшие не задерживаются надолго.

–Определенно, тот факт, что кто-то умирает посреди улицы, более не возбуждает интереса общественности. – Произносит рядом со мной Толстяк, потирая мясистые руки и осторожно, однако с внушающей уваженье уверенностью, прокадывает себе путь сквозь толпу любопытных – вопреки его замечанию, все еще достаточно плотную. Шпалера зевак в пульсирующем светопламени от полицейской-машины & скорой-помощи: сигнальных ламп, которые маркируют несчастье, забрасывают информацию о нем в блок городских огней, – Толстяк шагает сквозь световую решетку – синие клинки двух этих прожекторов дуэлируют с оранжевыми, принадлежащими службе эвакуации машин –, не обращая на них внимания, подходит, наконец, к валяющемуся в грязи мотоциклисту, сует руку в нагрудный карман своего неприятно-синего пиджака, вытягивает из пачки 1 сигарету, зажигает спичку &, ею, сигарету, наклоняется к парню & профессиональным жестом палача втыкает ему, как приговоренному к смерти, горящую сигарету – куда-то меж бледных, обескровленных губ. (А ты невольно вспоминаешь недавнее поведение Толстяка в баре, когда он с такой же естественностью угостил тебя 1ым стаканом виски…..) – Заметив Толстяка, лежащий на земле человек широко раскрывает глаза, силится что-то сказать, переменить положение – встать, убежать, может быть, или это просто рефлекс – но у него получается только шевельнуть губами, сигарета подпрыгивает вверх&вниз, – 1 судорожная затяжка, одна дымовая гирлянда, потом сигарета выс–кальзывает у него изо рта (:?Что это еще за игра: !?Или эти двое знают друг друга –. Похоже, что так. И – ?!что было в том виски : ?!Что теперь в этой сигарете…..) Попытки человека-на-земле шевельнуться приводят лишь к беспомощным содроганиям, но Толстяка это уже не заботит, сигарету он оставляет лежать возле лица пострадавшего. Тот, ценой величайшего напряжения, приподнимает руку & описывает маленький, но подразумевающий всех присутствующих круг, в то время как его голос уже постепенно гаснет: –Умираю, моя песенка спета (шепчет он) – это дело стоило бы отметить. Неужели ?ни-у-кого не найдется чего-нибудь выпить. (Никто не шелохнулся, не ответил ему) –Только: !первый глоток вы пожертвовали бы для !меня (хрипло шепчет раненый) –Может, до следующего я не доживу. Несмотря на воонтех : – И с трудом поднимает руку выше, указывая на санитаров, которые только что выскочили из красной, похожей на ящик машины с крутящейся синей мигалкой и, решительно раздвигая толпу, приближаются к лежащему. Человек-на-земле приподнимает голову над воротником своей кожаной куртки, словно черепаха, высовывающая голову из-под панцыря, смотрит прямо на Толстяка & пытается усмехнуться, хотя бледные губы его не слушаются, – как если бы такая усмешка, заброшенная вперед, могла бы, словно дружественная прозрачная тень, сопровождать умершего на его пути. Рывком и с видимым усилием он теперь поворачивает голову&голос к Толстяку:

–Тебе я желаю долгой жизни, сто двадцать лет или еще больше: в !инвалидном кресле – слышишь, Сви (тут боль обрывает его голос).

Когда защитный шлем этого человека ударяется о мостовую, раздается 1 звук: сухой треск. Пальцы его бессильно разжимаются, и измазанная кровью&грязью ладонь падает в вязкий ручеек из крови, воды & пыли. Мухи….. уже с жужжанием кружат над сероватой жижей.

–Прекрасно. Награда за мои труды.

Толстяк прячет сигаретную пачку в карман пиджака и одновременно носком ботинка раздавливает сигарету, незадолго до того выпавшую изо рта пострадавшего, – как если бы он хотел, чтобы ее остатки безвозвратно исчезли в трещинах асфальта.

Пока все это происходило, мне удалось протиснуться сквозь толпу зевак, поближе к Толстяку. Его последнюю фразу я расслышал – но, конечно, не понял, что она значит. Толстяк, хотя все время стоял ко мне спиной, похоже, заметил мое замешательство, да и не ждал от меня другой реакции:

–Между прочим, ?знаете ли вы историю о рабе, которого распяли на Аппиевой дороге после того, как со спартаковским=восстанием все пошло вкривь и вкось. – Его благозвучный голос, судя по силе звука & интонации, предназначен сейчас исключительно для моих ушей. Массивную голову он слегка наклонил к плечу & завороженно смотрит в проясневшее небо, как если бы там, в воздухе, проплывали клочки бумаги с фрагментами его текста или как если бы слова его истории вспыхивали наподобие рекламных надписей на фасадах домов.

–Римская туристская=чернь, весь этот благородный сброд, охотно прогуливалась, отчасти в паланкинах, отчасти пешком – в сопровождении других рабов & с приятным ощущением своего торжества, – мимо шеренги распятых. А на 1 из крестов, которых воздвигли более 6000, висел раб с огромным пенисом. И этот раб еще жил. (Толстяк вытаскивает из кармана пиджака яблоко, держит его в правой руке и смотрит на глянцево-зеленый плод, как если бы хотел прочитать что-то на чужом лице.) –У него, так повествует предание, были зеленые глаза, зеленые & сияющие, словно изумруды, с !невообразимым зеленым блеском. (Он откусывает от яблока зеленовато-белый мерцающий кусок &, разжевывая его, продолжает свой рассказ.) –И вот одной римлянке – ее муж, солдат, как раз тогда занимался в каком-то отдаленном уголке империи своим мясницким ремеслом, то есть находился far away from home & whore[17] – этой римлянке чрезвычайно понравился раб с зелеными глазами & гигантским пенисом : Она велела снять его с креста, на ее вилле ему обработали ужасные раны & ее собственные рабы принялись его выхаживать. У раба-с-креста ни в чем не было недостатка, & по ночам он мог даже «вставлять» своей новой госпоже, этой богатой патрицианке. (Толстяк смахивает каплю яблочного сока, брызнувшую, пока он рассказывал, ему на рукав, и с удовольствием откусывает еще кусок.) –Так продолжалось, может быть, шесть дней&ночей, или семь, – но тут вдруг пришло известие: !Супруг возвращается с поля брани. От заместителя, следовательно, пора было избавляться – и на 7й день его !вернули на крест; те же рабы, которые вылечили распятого, вторично его распяли. Он даже получил свой прежний крест, который 1ственный еще оставался свободным. И из страха перед обвинением-в-снятии-с-креста женщина еще прежде приказала вырвать ее Семи-Дневному-Активисту язык. «!Руки вверх и !не двигаться» :с ним обошлись как с Кхристом. Пишущую руку намертво прикрепить к перекладине, языку же, предварительно отделив его, предоставить свободу передвижения – Правду совсем нетрудно сделать немой. (И, продолжая уплетать яблоко:) –Может быть, эта женщина даже велела слугам законсервировать вырванный язык, засолить его или заморозить во льду с Альбанских гор[18] – & потом сохраняла в память о доброй службе некоего Кобелиного Языка в ее промежности – (снова откусывает от яблока) –И все бы хорошо, только это засоленное или замороженное дилдо оказалось предателем: ибо история так или иначе выплыла наружу, иначе мы=сегодня ничего бы о ней не знали – (Толстяк шумно отрыгивается, потом:) –Впрочем, распинать на кресте – типичнейший для античности способ казни. Подумайте сами: 1 из очень немногих, которые исключают самоубийство – (он ковыряет в зубах сломанной спичкой) –мм самоубийство при такой процедуре !невозможно без ближних & их помощи : но скажите, ?!где в нашу эпоху-всеобщей-холодности еще можно рассчитывать на помощь ближних. Да (голос Толстяка звучит теперь как во сне) – когда я был молод, эта история представлялась мне весьма символичной. (Он будто пробуждается:) –Сегодня я уже забыл, почему. Только эти !зеленые глаза. Совершенно !невероятная зелень. !Если бы я вспомнил, кому такие глаза…… – Он сплевывает яблочный огрызок на мертвеца, лежащего возле бордюрного камня, прежде чем санитары успевают забрать труп.

Этот рассказ – эта уличная сцена – яблочный огрызок, сплюнутый в лицо мертвеца – : лиловый свет обрамляет вещи & людей вокруг, зрительные образы, не находя опоры, спотыкаются, куда-то соскальзывают, как бывает на мокрой после дождя черепичной крыше, – гул в голове, тошнота, влажный ненасытимый холод, который, навеваемый изнутри промокшего под дождем города, сейчас хватает тебя, но ведь ты и прежде постоянно ощущал на себе его хватку, стоит совершить малейшее движение или даже просто постоять на асфальте, и он овладевает тобою, так что твое тело, постепенно выхолаживаясь внутри, начинает так ощущать собственные внутренние органы, как если бы на кишках лежал налет инея, а в мозгу – лед; тело чувствует, как их, 1 за другим, из этого холода, заполнившего его тесное пространство, и из-него-самого-вырывают, тогда как кожа, которую волокут по острому щебню, отрываясь клочьями, сгорает, и в конце ты уже ничего !совсем ничего не воспринимаешь в качестве принадлежности этого чужого, отторгнутого от тебя тела – пойманный в клетку, без защиты, среди смазанно-аффектированного жеманства & громких голосов вокруг; сгорание на полной скорости, таков удел обнаженной плоти без кожи : Остатки дочиста-сожранного существа, выброшенные после оргии на гниющий отвал города – растущий, разрастающийся как раковая опухоль, с токсичным зловонием, исходящим из его же разложившейся плоти, запахом пота протухших фруктов одеколона – так может пахнуть только усталость, бездонная, равнодушная, ни в чем не заинтересованная усталость; покачнувшись, я отворачиваюсь – и если бы Толстяк в эту минуту не подхватил меня, я бы грохнулся на асфальт рядом с мертвецом.

2 санитара, между тем, пытаются ликвидировать последствия происшествия, с помощью носилок переместить бездвижное тело с улицы во-внутрь их машины. Это, похоже, требует бóльших усилий, чем можно было бы предположить, мертвые весят много. Все же в результате некоей последовательности рутинных действий труп поднимают из лужи цвета бурых струпьев (рана, откуда вытекла кровь, теперь уже не видна : напрасен был тихий выжидательный=ужас стоящих вокруг, надеявшихся, что, когда будут поднимать мертвеца, они увидят разорванное, лопнувшее тело –: лопнула, образовав длинные разрывы, только кожаная куртка, и наружу выбиваются куски подкладки, как если бы этот мертвец был уже давно убитым животным, из которого препаратор сделал чучело); носилки вместе с умершим быстро задвигаются в «скорую помощь», задние дверцы захлопываются – и красная машина с выключенной теперь синей мигалкой, уносясь прочь по мокрому, похожему на антрацитового цвета лоскутный ковер, асфальту, съеживается по мере того, как ее всасывает в себя туннель города. Между тем, один из полицейских кончил составлять протокол; человек с всклокоченными волосами, предполагаемый владелец МАЗДЫ, очнулся от оцепенения & цепенящей сосредоточенности на мысли СО МНОЙ ПРОИЗОШЕЛ НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ, & теперь он пытается, вместе с двумя другими мужчинами, передвинуть свой пострадавший автомобиль с улицы под арку ворот; другие толкают перед собой перекореженный, превратившийся в плачевную скульптуру мотоцикл –Только в смерти машин заключен достоверный образ страданий & трагедии смертного=человека (вспоминаешь ты свои мысли по поводу кадров другого несчастья: раздавленных танками студентов на площади Небесного Согласия в Пекине, тогда из глыб человеческой плоти тянулись вверх, словно худые руки, молящие о помощи, остатки смятых велосипедов) –зрелище смерти человека настолько абсолютно, что, как всякая абсолютная краска, нуждается в контрасте – –Потому-то люди и изобрели….. машины. (:Голос ?Толстяка, шелестящий, или это твой ?собственный, уловленный из далекой мысли, голос –).– Застрявшие в пробке водители других машин дали моторам возможность вздохнуть с облегчением; и теперь подмешивают себя & своих попутчиков, сидящих рядом с ними внутри ярких жестяных квадров, в сиропообразный поток уличного движения, который – поскольку всегда одинаковые серийные светофорные ритмы организуют его как последовательность поллютивных толчков – начинает вновь толкать взад&вперед эти застрявшие было жестянки, вовлекая их в отуманенный и затуманивающий-головы гон – гон – гон –; толпа зевак, между тем, успела полностью рассредоточиться, пока дворник, последний свидетель недавнего несчастья, царапающей синтетической метлой сметал в водосток лужицу неопределенного цвета. И посыпáл песком грязь, оставшуюся от нее на асфальте; автомобильные шины уже с хрустом пересекают светлую заплату из песка и гравия – препятствие устранено, проезд снова свободен – –

Боковая улица, в устье которой произошла авария, – без деревьев, с узкими тротуарами & фасадами эпохи грюндерства по обеим сторонам; на ней, как пометка на карте генерального штаба, со времен последней войны сохраняется котлообразный кратер от попадания бомбы. Длинным клинком, на глубину пяти этажей, была, как кажется, прорублена эта улица – сквозь скальную породу неба врезана в каменный город. С регулярными промежутками, вдоль всей улицы, ртутные фонари боксируют голубыми светокулаками, нанося удары, сверху вниз, в стены домов & уличную муть, а над крышами&фронтонами – обманчивое городское свечение, дрожащая кисея, ставшие светом рокот & гул. На левой стороне улицы, прямо напротив нас, перед квартирами первого этажа – ряд деревянных, уже закрытых ставней, которые все при этом искусственном мерцающем свете выглядят одинаково серыми. Голубоватый сноп света от уличного фонаря падает на 1ственное открытое еще окно : молодая женщина только что подошла к нему из темного помещения, чтобы задернуть гардины, и предстала передо мной как отражение в темном зеркале. Отчетливо & светло вырисовываются ее обнаженные груди, золотисто поблескивает кожа с черным гербом-треугольником в промежности. И ее взгляд: направленный на !меня, как если бы она давно !меня ждала….. Странное видение остается в окне только на 1 миг, которого, однако, хватает, чтобы понять: это !не обман зрения.

Непроизвольно я делаю несколько шагов по направлению к этому окну –: мои ботинки скрипят на остатках песка, маркирующего место недавнего несчастного случая –:– Первое, что я увидел, вернувшись после столь долгого отсутствия в этот город: несчастный случай, один мертвец, 1 женщина –

–У вас слишком !слабые нервы, мой друг. (Возле меня – голос Толстяка, которого, вместе с его навязчивым присутствием, я уже начал забывать.) –!Слабые нервы. !Удивительно, что моя жена могла вас так долго терпеть, и !еще удивительнее, что вы терпели мою жену. – Внезапно он поворачивается ко мне спиной, туго обтянутой лоснящейся пиджачной тканью, и собирается двинуться дальше, вниз по улице. –А вам вон туда – (& показывает мне, небрежно махнув рукой, дом с квартирой той самой женщины-в-окне, которую он тоже наверняка заметил) –Идите прямо туда, мы уже у цели: Именно там ваше временное пристанище, а адрес его звучит так: «Chez Toes» (он произносит это как-то двусмысленно, выговаривая французское Chez Toes, «У Тёс», наподобие английского She-Toes, «Тёсиха») –Там, если пожелаете, вы сможете предаваться своим жеребячьим наклонностям & оставаться до рандеву с моей – разведенной женой. !Удовлетворяясь пока что той=там: Одна ножка ничем не хуже другой, парной к ней, но и не лучше. И не забудьте: Schee Toes. (Его мясистое, но с тонко выписанными чертами лицо новоявленного Нерона так и сияет, на губах вновь заиграла довольная улыбка) –!Ступайте же. !Вперед – & не забывайте про свою гени-т-альность (нараспев скандирует он) –Потакайте всем своим прихотям, если вас еще радуют такие глупости. Как я вам говорил, все уже заранее оплачено, так что без колебаний & быстро вскакивайте в седло, а дальше – с места в карьер. – Он внезапно останавливается; и, обернувшись ко мне, громко: –Когда вы вдосталь !наиграетесь в утешение в/до-Витц (не обижайтесь, это тоже Witz: шутка) и опять захотите заняться чем-нибудь более серьезным: Вы всегда сможете застать меня, начиная с этого часа и до позднего вечера, вон !там: – и показывает на бывшую овощную лавку, преобразованную в кафе&пивную, внутренность которой напоминает залитую желтым светом пещеру.

–Но !так-или-иначе (кричит он, уже с порога пивной) –я !сам вас найду, когда придет время.

Даже желтый свет там-внутри видится мне обветшалым, с ссадинами и шрамами, как сами голые стены, вдоль которых этот свет ниспадает потертым грязным занавесом: ущербный свет, распространяющий на лицах посетителей неизбывную усталость. Кажется, будто при протискивании Толстяка в узкую дверь кафе, которую его стиснутое синей тканью тело заполняет почти целиком, вместе с этим массивным телом, через него, проникают в тесное помещение также улица рябые-фасады-домов & вся-округа вместе с ее мерцающей мутью; проникают, одновременно выворачиваясь наизнанку, как палец перчатки; и все дальнейшее втягивается в этот неотвратимо засасывающий омут : остальные пальцы – рука – плечо – наконец, верхняя часть туловища & тело человека, всё: вывернута наизнанку его сокровенная внутренность; кости сухожилия скелет & потроха выброшены в-снаружи; вся эта, теперь беспомощно трепыхающаяся, дрянь&ветошь – студенистая масса, путаница артерий вен трубок, вспыхивающих лиловыми контурами, качающихся & колотящих по воздуху как конечности тростевой куклы; бесстыдно обнажились пульсация трепетание дрожь капанье мочеиспускание выделение-секреций; рёберный корсет, возле него зубы – рассыпанные перламутровые пуговицы; & где-то в стороне, невзрачным комочком глины, – работающее как насос & по-обезьяньи бухающее сердце – : анатомическое огородное пугало; лоточник, торгующий человеческими органами, грязный спекулянт, приходящий с черного хода, чтобы предложить лежалый товар – собственную плоть; хиппи-хирург, который показывает своему будущему язык & вдобавок, gratis, все прочие потроха, не переставая при этом занудно&заунывно дундеть: Кто, как вы, не переставая орет, ему, мол, подавай будущее, схлопочет то, чем БУДУЩЕЕ является в самом деле: СМЕРТЬ, причем каждый – свою, то есть укороченную за счет именно его индивидуального будущего.

Я слышу, как Толстяк на ходу высвистывает какую-то мелодию, как если бы он скандировал свое недавнее замечание: У-вас-слиш-ком-!сла-бы-е-нер-вы – Модрук, и заканчивает все это как церковный псалом, с характерным повышением голоса на последнем слоге: !сла-а-ха-хабые-нерр-вы – :Дверь кафе, захлопнувшись, резко обрывает это пение.

Сбитый с толку, не зная, что делать дальше, я так и стою в нескольких шагах от бордюрного камня, на песчаной заплатке, на том самом месте, где произошел несчастный случай (:Тут что-то не сходится – что-то-еще, другое, поставлено на кон в этой странной игре…..) – –

Сизо-голубиный, неверный свет осыпается с дерева этой ночи. Лиловые световые рамки вокруг предметов&людей теперь исчезли, засасывающий холод тоже, как и ощущения медленного сгорания на раскаленной проволоке, или шершавой поверхности мельничных жерновов, или – того, что тебя тащат по мостовой с навязанной тебе, слишком большой скоростью : Теперь ты чувствуешь, что твои ноги крепко стоят на асфальте, слышишь шорох мелких камушков на засыпанном песком месте (шорох этот !реален) : медленно движутся мимо человеческие фигуры, не обращая на тебя внимания & не задевая тебя; каждая из них – в бледном коконе своей начинающейся ночи, в желании быть зачарованным Самим=собой. – И еще раз ты бросаешь взгляд на дом с одинаковыми ставнями на первом этаже –: на последнее окно –: в этот миг включается освещение над парадным – светло-желтая островерхая световая палатка, вбирающая в-себя 2 ступеньки – : И то, что я там вижу, заставляет меня оцепенеть:

Девочка лет одиннадцати или двенадцати, сидящая на ступеньках, как если бы она материализовалась из воздуха благодаря включенному свету; и лицо девочки – лицо той !женщины, которую я, Сегодня & Здесь, в этом городе, надеялся встретить в баре «Унтер-ден-линден» – с которой у меня была назначена встреча, потому что, ты же знаешь, она бы одним своим появлением, уже самой своей сущностью, вновь дала бы тебе силу & жизненную опору – да, опору, ибо она всегда чувствовала всю громадность моего эгоизма и уже по одной этой причине рассматривала меня как бы изнутри меня самого; была единственным человеком из тех, кого я знаю, кто при подобных окказиях совершенно отбрасывал собственную точку зрения и подсказывал мне=самому такие слова и поступки, которые действительно соответствовали мне; силу & опору, которых ты лишился – с того утра на кладбище, точнее, у кладбищенских ворот, когда 2 крошечные урны стояли в кузове грузовичка, и ты не знал, надолго ли разучишься говорить после того, как увидишь эти контейнеры, похожие на две последние консервные банки, оставшиеся в обанкротившемся & подлежащем ликвидации магазине; сосуды, которые, будучи итогом Всейжизни двух людей, не могли не воздействовать на тебя как пошлая=кафешантанная шутка, как надругательство над Вечностью. И – с той ночи много ночей спустя, когда ты убил твоего брата, там, в больнице, в том же маленьком городке, на расстоянии, лишь немного превышающем дальность стрельбы, от кладбищенской капеллы, где ты за сколько-то часов – ?или: лет – до этого осознал свою невосполнимую потерю: !ты, которому, как ты всегда думал, терять нечего – !именно перед деревянным, запачканным песком кузовом кладбищенского грузовичка довелось тебе осознать, что….. значит потеря. И она, эта женщина, тогда сумела вернуть тебе душевное равновесие, как уже и раньше часто становилась для тебя поддержкой, компенсацией и мерой часов, проведенных тобою среди чужих, – и ей хватало гордости, чтобы тебе это !не показывать. И в назначенной на сегодняшний вечер встрече с этой женщиной ты видел возможность прекращения охватившей тебя особой растерянности, длившегося уже много недель и месяцев ощущения, что ты находишься в подвешенном состоянии – что твои тело мозг охвачены одинаковыми колебаниями без конца без остановки – как если бы ты с того самого часа на кладбище, с той самой ночи, когда тебе пришлось совершить убийство, начал строить для себя мост над пропастью, дна которой ты не можешь разглядеть, ибо оно скрывается под туманом & тьмой, на неизмеримой глубине, & последний опорный столб, возведенный на прочном основании, он уже далеко, очень далеко позади – жизнь на выступе – только чудо некоей странной статики, кажется, препятствовало до сих пор твоему обрушению, окончательному низвержению в пропасть. Между тем, на этом пути в колеблющееся, неопределенное 1ночество, на который ты ступил много лет назад, если, конечно, не был брошен на этот путь еще до своего рождения, если речь не идет о предопределенности твоего 1ночества кровью других 1ноких, живших прежде тебя, – между тем, значит, даже такое представление о каком-то происхождении, мысль, неизбежная, о родителях – матери отце – вместе с влекомым за ними обоими на буксирном тросе косяком родственников, этой шире и шире раздвигающейся в прошлое пирамиды из костей плоти характеров & денег, со всеми их комедиями актерской игрой хитрыми боксерскими хуками, всегда ради 1 только: чтобы выстоять, даже не пере-жить что-то, а только выстоять, чтобы хоть как-нибудь, да свести концы с концами, вместо того, чтобы отправляться псу под хвост….. даже такое представление, если иметь в виду Сегодня & Здесь, давно уже погрязло в несущественностях, позабыто & удалено из сознания 1нокого, а если и всплывает в этом сознании, то вызывает лишь горький смех –; и, тем не менее, оно, это представление, обладает такой тяжестью, такой гнетущей силой – именно в те моменты, когда ошибочно констатируется его утрата; к этому, значит, и сводятся, по всей видимости, домогательства Прошлого: заставить 1нокого найти свою 1нокость, которая, как только он ее ощутит во всей присущей ей жесткости, наконец заставит его, 1нокого, об нее разбиться….. Слишком тяжелым попал ты в этот мир, потом всю=жизнь подвергался взвешиванию & под конец был найден слишком легким. Тебя не хватило : ?Когда же ты будешь наконец взыскан, убран отсюда….. (В дикой тишине внутри твоей головы – периодический треск, осколочный шум, как если бы изначально криво сколоченная балочная конструкция теперь подверглась добавочной нагрузке; или: как если бы твой череп все сильней и сильнее сжимали винтовые тиски –: что-то Чужое хотело бы теперь продолжать за тебя твою игру перед зеркалом –) :И эта женщина, ей в прошлом часто удавалось благодаря одному лишь ее присутствию, всегдашнему покою и уверенности в своем здесь-бытии, становиться твоей ближайшей опорой на пути через пропасть, когда уже нет иного пути назад или вперед. Может быть, сегодня эта женщина стала бы твоей последней опорой, после которой – низвержение вниз, конечный окончательный Аут. Ты должен был учитывать и такую возможность….. хотел Все=это рассказать ей при вашей встрече. И получился бы вечер, который разделил бы вас тайной твоего преступления – или, напротив, связал друг-с-другом на всю жизнь. Другое, что не было бы решением, ты даже не принимал в расчет. – И, тем не менее, для тебя, в тени твоей страсти к этой женщине, остается желанным только 1, остается 1 только страшный вопрос: ?Сумеет ли она отличить важное от ничтожного, как это умеют только женщины, когда дело дойдет до действительно серьезных вещей: 1 короткий слезный поток и потом – поступок. С отдаленьем, однако, растет и Теряющее[19]. Ты хотел увидеть, как это решится: Сегодня вечером – –

И вот теперь здесь, в ночном закоулке одной из боковых улиц этого города, на ступеньках светло освещенного подъезда – лицо ребенка на пороге к женственности, обнаруживающее сходство с ней, но только, так сказать, вернувшейся на несколько десятилетий назад – (так должна была она тогда выглядеть, с темно-русыми волосами до плеч, которые, расходясь от прямого пробора, гладко обрамляют худое лицо (никогда не видел я ее с другой прической), с узким, немного длинноватым носом и правильными полукружьями бровей над пестрой цветовой смесью глаз, которые, в зависимости не только от характера дневного освещения, но, что важнее, от ее внутренних дней&ночей, могут принимать разные оттенки, от насыщенно-зеленого до сияюще-голубого) – типичные, не связанные с возрастом грани лица любой женщины, которые принадлежат любой женщине; и, более того, кроме того, как бы к одному ландшафту принадлежит репертуар ее жестов&движений, этих мельчайших отличительных знаков тела – вот прядь волос смахивается со лба, & при этом пальцы образуют 1=определенный каскад – или рот, который, готовясь произнести звуки, по-особому растягивает&приоткрывает губы, а язык уже гибко и сладострастно проталкивает в них слово деньги….. – или вдруг поднимаются брови, когда услышаны определенные слова: слова, которые имеют отношение к ее внутренней эротике, и при слышании этих слов, когда они произносятся вслух, таким образом маркируется момент их попадания в цель – –

С простодушно раздвинутыми бедрами и высоко задравшейся короткой юбкой девочка на ступеньках обозревает открывшуюся ей панораму – но, словно под влиянием магнита, вновь и вновь поворачивает голову & обращает взгляд в мою сторону – взгляд, цепляющийся за меня, крепко. Я же автоматически рассматриваю открыто выставленные напоказ ноги, бедра и то, что выше, – :заметив прикрывающие ее промежность детские, в зверушках&игрушках, трусики, я через силу заставляю себя отвести взгляд –, и все же посматриваю туда снова и снова, потому что очарован этим повторением моей женщины, но в другой возрастной категории, – пока Малышка не отвечает мне взглядом глаза-в-глаза, без малейшего следа улыбки на губах; губы ее остаются плотно сжатыми, серьезными, но не отвергающими меня и не враждебными; & с несказанной уверенностью в себе эта – наверное, двенадцатилетняя – девочка вдруг медленно закидывает ногу на ногу, одновременно одергивая юбку, как если бы женский инстинкт подсказал ей, что этот-мужчина уже и так слишком долго любовался дармовым зрелищем; в то время как ее детское личико с большими глазами все еще – кажется, совершенно незаинтересованно – обозревает окрестности. : Я чувствую, что не в силах тронуться с места. Наконец – видимо, потому, что игра без ответных ходов ей наскучила, – Малышка поднимается со ступенек и возвращается в дом, через ту самую дверь, войти в которую мне порекомендовал Толстяк, сказав, что здесь я смогу оставаться до тех пор, пока в этот город не приедет она, пока !наконец я не увижу ее, впервые за ?Сколько лет…..

Подняв дорожную сумку с мостовой, я прохожу несколько шагов, отделяющих меня от двери, которая структурирована так же, как нижняя часть фасада с рядом закрытых ставней: маленькие квадратные рельефные поверхности, все одинаково оформленные: почти вплотную друг-к-другу – вертикальные деревянные палочки, которые, будучи соединены в квадраты крепкими деревянными рамками, выглядят как шпалеры из серых карандашей. Правый нижний квадрат – с маленьким дефектом: рамка частично выломана, что напоминает открытую калитку в решетчатой изгороди или нелегально проделанную дыру – в ограде загона для скота, либо в пограничном ограждении……

Но меня это не заботит, я прикасаюсь к чугунной ручке, дверь легко открывается. И уже при 1м шаге во-внутрь – металлически поблескивающий сугроб, каскады, яростный делириум мух….. как если бы во-внутри руины блок вязкой темноты вдруг распался на миллиарды пылинок, самоуправляемых летательных аппаратов, неисчислимых и непрерывно атакующих непрошенного пришельца – зловредная буря с градом, движимая неизбывной агрессивностью, на которую, похоже, способен только этот вид насекомых, представители которого, видимо, словно густой мех, покрывали гниющие отбросы & мусор внутри этой руины и которых я – в тот момент, когда проник сквозь отверстие в затянутом проволокой 4хугольнике входа, – вспугнул. Инстинктивно я прикрыл руками лицо, глаза нос рот – иначе рои ринувшихся на меня из темноты насекомых угодили бы мне прямо в глотку…..

Крестьяне не преувеличивали : Внутри руины, в жирной черноте, – блок вони, перемешанной с ядовитыми испарениями селитры & аммиака, выпотевающими из разъеденных кирпичных стен, и еще: затхлость сырой древесины & гниющих фруктов, яблок, которые хранились в закрытых выдвижных ящиках & теперь, похоже, окончательно разложились; и среди всего этого, как ключ ко всем замкáм тления, – еще и зловоние человеческой плоти, сладковато-стеклянистое & отдающее тухлятиной, – запах, который, едва я проник во-внутрь, тотчас сомкнулся вокруг-меня наподобие оболочки, чтобы приравнять&приобщить меня к тягучему, невозможному, скандальному умиранию Чужака….. Что означало: 1, где-то под всем этим медленным развоплощением еще бьющееся, сердце; еще по артериям&венам пробивающаяся – вопреки всему этому гниению – отравленная кровь, которая с каждым ударом сердца дает новую подпитку для собственного разложения; & сразу мысль: это своего рода МашинаУмирания, построенная ради 1 особого Memento[20], сформулировать которое еще только предстоит, или: которое само хочет – очень медленно, из давно отошедших в прошлое, давно уже позабытых представлений о смерти&бренности, и именно здесь, среди поблекших руин, в наше ничтожное время, – снова подняться на поверхность, обнаружить себя. Потому-то жар из прошедших дней оставался в этих ночах, и дыхание было – как если бы глинообразный воздух, словно связующий раствор, склеивал все темноты, и в нем я=сам казался себе 1 волоконцем человеческой плоти в кишках библейского чудища: Ионой – неперевариваемым, проглоченным по ошибке, бесполезным и лишенным надежды на примирение. И вдруг, как бы в результате озарения, я понял всю ненависть, иронию & презрение крестьян по отношению к Мертвецу, который не может умереть, – мое опрометчивое воодушевление и тайная симпатия к Тому-там : отскочили от Здесь=внутри, как отваливаются от крошащейся штукатурки куски клеевой краски; потому что моя настроенность-в-его-пользу – она возникла из отвращения к этой-орде=снаружи –, а ОНИ, эта орда, как и мое презрение к НИМ, не имели ничего общего с безобразным Нечто Здесь-внутри. Все же это новое ощущение не приблизило меня к тем=снаружи. Хотя я чувствал чудовищность, гротескность и дерзость не известного мне существа в его умирании, чувствовал безмерное растранжиривание времени – времени уже по ту сторону влечений & боли, которое расходовалось, 1ственно и непрерывно, в пользу Ничто; и свойственная всему живому зависть, характерная для тварного мира недоброжелательность, а также чудовищное разочарование, суть которого я так быстро не мог для себя прояснить, толкали меня к возмущенному: И Для-этого, значит, Он еще продолжает жить – –

Нигде в этих сумерках, которые представлялись мне распределенной по всем здешним закоулкам особой субстанцией тьмы, я и сейчас не мог обнаружить ни его укрытия, каким его описали крестьяне, ни, тем более, его=самого или: того, что от него осталось; не мог даже строить хоть сколько-нибудь достоверных догадок на сей счет. Блок тошнотворной тьмы, обжуживаемый мухами….., и я в удушливом глинообразном воздухе, словно уловленное клейкой лентой насекомое. Снаружи, сквозь ломаные линии руин & сквозь кусты, шумящие под ночным ветром, приглушенно проникали сюда возгласы собравшихся вокруг лагерного костра – никаких якобы столь ужасных хрипов стонов кряхтений не известного мне существа в его умирании –:ощутимо только копошение каких-то мелких животных, наверняка крыс или мышей, которые по кирпичной крошке, лавируя между кучами гниющего хлама, валяющегося здесь вокруг, видимо, пытаются добраться до еще более глубокой тьмы, к нему, чтобы своими гадкими острыми зубками выгрызать из умирающего клочки его плоти; если не считать жужжания мушиных полчищ, которое, как бывает с непрерывным и постоянным шумом машин, в какой-то момент просто перестало мною восприниматься, это копошение, столь тихое и целенаправленное, среди неистовства роев насекомых, производило здесь 1нственные шумы, которые, несмотря на свою ничтожность и, вероятно, только потому, что они были !реальны, могли быть услышаны. В кармане моей куртки зажигалка – я не отваживаюсь ее достать, щелкнуть ею. Маленький огонек: 1 раскаленная искра, внезапно брошенная во тьму –, она могла бы сразу погаснуть….. задохнувшись от вязких испарений….. Или: такой маленький огонек мог бы спровоцировать пробуждение-во-тьме некоего существа, чья жизнь еще более зловредна, чем жизнь мух….. или той-орды=снаружи….. : Ибо в этом пространстве присутствовало чье-то темное дыхание – и гнетущее телесное ощущение, как под сильноточными проводами, сеть которых, нависающая над ландшафтами, кажется, способна формировать из Ничто воздуха, тумана или тонкой завесы моросящего дождя одновременно силу&материальность электрического тока – & воплощать ее внутри этой ауры гудящих, обнаженных нервов; и в результате воздух пропитывается сущностью Незримого, так что сила, добытая из воздуха, тумана и тонкой пряжи дождя, способна в любое мгновение материализоваться : …..В красно-черных всполохах огня тогда покажется он: Мертвец, который, вероятно, лишь потому до сих пор не мог умереть, что в своем умирании не остался один, и потому он в бесконечной комедии разыгрывал перед слушающими=снаружи сцены своей завораживающей гибели, – & крошечный огонек в моей руке мог бы даже еще ярче расцветить краски ужаса, превратив их в опалисцирующие лужицы цвета….. : Я !должен остаться, здесь=внутри, в этой лишенной проблесков света темноте, в этой 1 малой, особенной ночи, наедине=с-собой, !должен в моей малой ночи ждать конца Большой Ночи и скудных рационов дневного света, которые проникнут сюда & вернут это таинственное место умирания в реальную обстановку залитой свинцово-белесым мерцанием внутренности руины, с ее залежами мусора & старого хлама, полными плесени насекомых нечистот –: Тогда я действительно был бы !спасен, стал бы !действительно и !окончательно одинок – – И смог бы убить его, точнее, то, что от него осталось. Прежде, чем придут другие, эта орда-из-снаружи….. Я бы убил его, чтобы ему не пришлось умереть от рук этой-своры=линчевателей….. И я бы убил его на самом ярком свету, который возможен в руине. И на сей раз я бы смотрел, чтó делаю, я бы не зажмурил глаза: Но ясно видел бы каждый удар, наносимый камнем дубинкой рабочим-инструментом, или что там подвернется мне под руку для убийства. Я сумею, после ночи=здесь во-внутри руины, убить его !без страха и без ярости, обусловленной невыразимым разочарованием. Я сумею убить оставшееся от человека здесь=внутри, который застрял на полпути между жизнью и: смертью, даже без того сковывающего страха, который я испытал тогда, годы и годы назад, ребенком : Тогда, когда я увидел на асфальте раздавленного армейским грузовиком голубя.

И птица не была мертвой.

Покрашенные грязно-зеленой краской тяжелые транспортеры с широкими шинами, взвихривая за-собой облака выхлопных газов, давно & ничего не заметив проехали мимо – я же, которому было тогда, может, лет десять или того меньше, на своем детском велосипедике с вихляющимся передним колесом и вибрирующим в моих руках рулем ехал рядом с последней машиной автоколонны & кричал изо всех своих сил вверх, к кабине водителя, упрашивая, чтобы они все-таки !вернулись, чтобы еще 1 раз проехали по голубю и он смог бы, наконец, умереть –, напрасно: Они там-вверху, в кабине, меня не слышали или: не хотели ничего слышать от визжащего пацана на велосипеде – :газанули разок, & все, сопляк отвязался – :Я остался совсем-1 на извилистой проселочной дороге, под тяжестью серых туч. Медленно и со страхом, спотыкаясь и волоча велосипед за собой, я вернулся к месту, где лежал голубь. Моя надежда, что птица могла за это время издохнуть, не оправдалась. Других машин тоже не было видно, эта дорога почти всегда оставалась безлюдной, по ней редко ездили. Я обнаружил, в общем, что ничего не изменилось с того момента, как грузовик переехал птицу: 1 крыло & тело были распластаны на асфальте, раздавленные, с поломанными перьями. Другим крылом голубь все еще колотил по дороге, как побежденный воин, который пытается дать понять своему победителю, что хотел бы прекращения бессмысленной пытки, этих ненужных мучений. Шею голубь держал почти вертикально, но из клюва, распахнутого, не доносилось ни звука. Мне все время казалось, что глаза птицы неподвижны, без всякого выражения, почти безжизненны, как 2 пуговицы из фарфора. Собственно, я видел только один глаз смертельно раненого голубя: широко открытый, вокруг иссиня-черного зрачка – светлый ободок, и выпуклый круг зрачка казался в 1 месте слегка вдавленным, как темная луна, уже в фазе убывания….. Громко хлопало другое, неповрежденное крыло, перья на нем топорщились, время, казалось, остановилось, запутавшись в такой боли, птица не могла умереть – это биенье крыла просьба о пощаде: она предназначалась !мне, я был 1 здесь, !я должен был сделать ?что. Я беспомощно осмотрелся, начал бестолково бегать вокруг, искал в траве большой камень, которым мог бы запустить в птицу….. какой-нибудь сук или кол – : Ничего. Я не нашел ничего. Я должен был сделать своим маленьким велосипедом то, чего не сделал водитель грузовика: переехать голубя еще 1 раз, чтобы он мог умереть.– !Если бы только он не бил крылом. !Если бы лежал спокойно, головой на асфальте – –

Снова и снова я подъезжал к нему на велосипедике, предварительно взяв разбег –, И каждый раз в самый последний момент сворачивал в сторону – : – И голубь не умирал, только удары крыла стали, казалось, чуть менее энергичными. В горле у меня удушающий страх – И я снова помчался – с бешеной, как мне казалось, скоростью приближался к голубю – :за секунду до того, как должен был его переехать, я зажмурил глаза – : Когда я остановился & посмотрел назад, я увидел: что промахнулся; что переехал голубя в том же месте, которое уже было раздавлено. Все оставалось как прежде. И птица не умерла.

Я должен был переехать ее еще раз.

Страх теперь исчез, вместо него – упрямство и ярость, потому что птица никак не умирала; любая другая на ее месте давно бы испустила дух, но !именно эта, попавшаяся мне, умереть не могла –. И опять я зажмурил глаза, прямо перед тем, как переехал ее : я почувствовал крошечное, слабое сопротивление колесу, мизерное препятствие, тотчас преодоленное, – и услышал 1 короткий свистящий звук, который стоит у меня в ушах до сих пор, от которого я не могу избавиться и который тогда прозвучал как жалоба – жалоба 1=из-тех очень старых людей, которые много лет назад онемели, которые знают, что никто их больше услышать не может или: не хочет услышать; и был еще такой хруст, будто сломалась ореховая скорлупка….. Я тогда быстро поехал дальше, ни разу не оглянувшись на голубя на асфальте….. Начал моросить дождь, дождь из серых тяжелых туч.

–А ведь если бы я 1-1ственный раз открыл глаза, обернулся, всего 1 раз взглянул на птицу – я бы жил спокойно до сего дня. – В тот вечер, мой 1й вечер дома после почти четырех недель Иностранного легиона, мне так и не удалось как следует напиться. Я пил вперемешку немеряное количество пива&вина, пот лип к коже : моя жена никак это не комментировала – весь=вечер, отвечая мне 1сложно, скупо, наблюдала за происходящим как за каким-нибудь механическим процессом, каждая стадия которого заранее предсказуема & известна до мелочей. Это ее особое молчание, начавшееся еще раньше, в 1 конкретный вечер –. В тот вечер, над которым нависло замечание Кажется, он теперь заделался работягой : вкалывает где-то в !грязи….. И если бы она хотя бы !сейчас вскочила на ноги, взорвалась: Про!клятое пьянство проклятое: ты этому выучился в твоей новой Кумм Пании !точно : у всех этих Про Летариев там=снаружи в !грязи

Она между тем, видимо, давно и незаметно для меня поднялась со скамейки в углу комнаты, шагнула за пределы винно-желтого светового пятна, отбрасываемого настольной лампой, & прочь от потных испарений напивающегося мужчины – в уличных туфлях & пальто, такой увидел я ее в дверном проеме, уже готовой к выходу, как символ холодного, без 1ного слова, расставания.

–Ты уходишь.

–Да. Потому что теперь ты начнешь рассказывать про кошку, которую переехала машина и которая тоже не могла умереть, – потом про собаку, в которую вновь&вновь стреляли, и все напрасно – И наконец речь зайдет о твоих переживаниях в связи с этим, о том, как ты, по твоим словам, 10летним мальчишкой 3жды соскочил с лопаты у Смерти, не дал ей над собой надсмеяться. А затем, как всегда, придет черед вопроса: Почему именно ты должен был увидеть & пережить такое. Я больше не в силах этого слушать.

Ее голос опять стал глухим, лишенным оттенков, – так она, в последнее время все чаще, уклонялась от внутренней сопричастности; казалось, уже ничто на свете не способно задеть ее и удержать – от-года-к-году, казалось, и от раза-к-разу она медленно & неуклонно погрязала в угрожавшем ей с детства болоте, выплескивавшемся из нее-самой, – и все больше и больше отдалялась от того, что я когда-то о ней знал, и уходила все дальше и дальше под поверхность этого болота, которое состоит из отмершего; которое ее меняло, погружало в оцепенение, она была уже потеряна для меня….. :Лицо фигура, ощущение их погружения, сверхсветлое в своих контурах и затмевающее все зримое, – я все меньше видел, чувствовал, ухватывал в ней такого, что уже не стало бы легко-заменяемым, что отличалось бы от Другого, Относящегося к неизменно туманному, призрачному дрейфованию лиц&тел по взрывоопасной теснине города Берлин…..

–!Куда это ты ?!собралась, !сейчас: так поздно, в половине –

Она быстро взглянула на меня, лицо ее показались мне пустым, с изгладившимися, расплывшимися чертами. –Раньше мама всегда меня об этом спрашивала. – И входная дверь закрылась за ней, почти бесшумно.


Я остался 1, в углу комнаты, в пятне сразу поблекшего света. Ночные часы с привкусом алкоголя, с прогорклой слюной во рту, и я даже не мог напиться. В другом углу комнаты – телевизор, выключенный, я тупо смотрел на квадрат с вертикальными тонкими бороздками; выступы деревянного динамика, для улучшения качества звука (в правом нижнем углу квадрата что-то, казалось, отломилось – во всяком случае, там зияла дыра); телевизионная трубка лишенный блеска 4хугольный глаз Полифема после ослепления – засасывающий омут из скуки из всей тины погрязших в нем лет, возрастных периодов жизни, которые вляпались в эту серость, были всосаны, притянуты этой ненасытной поверхностностью, булимически жрущей&жрущей, постоянно, и периодически разражающейся непристойной длительной рвотой, беззвучной –

!Кто бы это мог быть, этот Другой….. к которому она сейчас ушла…..

Мысли мои походили на клочки старого пергамента, по краям опаленные и пахнущие гарью, которые складывали письменные знаки в слова и фразы моих размышлений – способом, давно отошедшим в прошлое; & я, словно выйдя из самого себя, рассматривал их, как прежде рассматривал в музеях старые пергаменты, выставленные в стеклянных витринах: воспринимая эти экспонаты бесстрастно, будто бы мимоходом, каждый раз – не как 1ственный в своем роде экземпляр, но как совокупность завитков ромбиков & усиков, возникновение коих обусловлено непонятной для меня страстью к украшательству, свойственной самоотверженно & с ученическим усердием ткущемуся полотну памяти. Письменные знаки, все, выполнены в претенциозной манере, дерзко и высокомерно, – орнаментика, выдуманная, чтобы выражать притязания давно утратившей свое значение власти; и я прямо-таки видел, ощущал покрасневшие от возбуждения уши, напрягшиеся – на пишущих руках – сухожилия, повлажневшие пальцы тех, кому доверяли такого рода текстописание, точнее, тексторисование, предъявляя при этом столь высокие требования к усердному запечатлеванию сохраняемого для вечности –: !Кто бы это мог быть, этот Другой….. к которому она сейчас ушла…..

Такой конец нашего 1го вечера после почти месячной разлуки спровоцировал, конечно же, я сам. Начался этот конец, что было для меня очевидно, много недель назад, еще до ночей в Иностранном легионе. Чтобы сэкономить расходы на проживание, фирма временно расквартировала строительный отряд на крытом гумне у одного крестьянина, в сооружении, которое через пару дней нам предстояло снести. Оставшийся строительный мусор мы потом размельчили с помощью специальной машины, чтобы его можно было разбросать по тропинкам&дорогам, которые относились к владению этого крестьянина, – кирпич-штукатурка-кафель-битое-стекло : !Все – на дороги; они тогда сверкали от осколков стекла, как если бы взорвалась тысяча рождественских елок, & никто уже не мог пройти или проехать по этим дорогам, не изрезав себе подметки или автомобильные шины. Но хозяин=крестьянин в результате еще прикарманил приличные денежки: Улучшение дорог, так это называлось, для общей пользы

–Уди!вительно, заметил тогда тот, кого они называли Совой. –Просто удивительно, что эти простофили=крестьяне, столь жадные до денег, сами не прыгают в мусородробилку & не дают порубить себя на куски, чтобы Потом еще выгоднее продать себя в качестве рубленого фарша: Фальшивый крестьянин: Улучшение дорог для общей пользы

В тот вечер, однако, гумно еще стояло. Я лежал в нагревшейся за день чердачной пыли, не мог заснуть & смотрел в потолок. Тяжелые неструганые опорные балки перекрывали помещение поперек, другие косо поднимались вверх и там сходились. Мое спальное место находилось как раз под 1 из таких укосин, которая представлялась мне не до конца воздвигнутым крестом, орудием казни разбойников. В сумраке пропахшего пылью&сеном чердака, казалось, таилась угроза коварно=завораживающей смерти. Я в тот вечер, если не считать трех пожилых рабочих, которые уже давно храпели где-то в дальнем конце гумна, был здесь-наверху один; другие пьянствовали в деревне. И пока я лежал, глядя вверх на укосину-крест, мне привиделась она, эта женщина (которую всякий назвал бы моей женой), ее нагое тело, бело распростертое, пригвожденное к балке, – и я, словно зачарованный, не мог отвести глаз от темного кустика волос и медленно раскрывающихся срамных губ…..

Она должна была почувствовать Это при нашей 1ой после месячной разлуки встрече, когда я снова принялся рассказывать ей об умирающем, распростертом на асфальте голубе, – она поняла, о чем идет речь, как каждый человек в своих снах сразу понимает, что речь идет о Чудовищном, стоит ему услышать 1-е такты тревожной музыки. Но тот вечер не был !сном. И потому она ушла – почти без единого шороха, бесшумно безутешно, как и ее голос уже давно ушел, ушел от меня и от нее=самой…..

Даже во время многочасовой езды по железной дороге, обратно к ней, в тот город, где меня должно было ждать мое У-себя-дома, я не мог отделаться от образа ее нагого тела: маленькие крепкие груди, в толчкообразном ритме, как если бы она брала один барьер за другим, – под ударами моих чресел ее повлажневшие ягодицы (она находила это возбуждающим: во время полового сношения воспринимать толчки моих яиц как удары) – в подмышечных впадинах на затылке на лопатках черная гравировка змеящихся волосков, и запахи из разогревшегося Сарагассова моря –; вид ее тела, в которое я проникаю сзади, – с обеими ямочками по сторонам от нижнего конца позвоночника; и бедра плавно изгибаются, как длинно и бело растянутый скрипичный ключ –; я, швыряемый мчащимся поездом вдоль коридора, от одной двери купе к другой, все-таки кое-как добрался до туалета и там, в сырости & на сквозняке, среди запахов мочи железа & машинного масла, начал мастурбировать. !Кто бы это мог быть….. этот Другой….. к которому она сейчас ушла.

Я, конечно, мог бы уложить себя голым в постель, включить телевизор & с помощью пульта дистанционного управления сыграть всю гамму скуки до конца; и на одном из грязных каналов (:час был поздний, как раз для них:) я бы наткнулся на 1 из тех остроумных фильмиков, невинность которых перевешивается возбуждаемой ими нервозностью, ибо всякий раз перед наступлением момента, который принято называть кульминацией, по экрану начинают скакать разноцветные мячики либо еще какие-нибудь инсигнии рекламного блока (как если бы не известный мне редактор программы экспериментировал с самим собой: чтобы установить оптимальный режим перебивок, вновь&вновь оттягивал собственную кульминацию –). Может, сегодня я бы сумел кончить с этим быстрее: лежа на ее стороне пустой кровати, со включенным телевизором, в простынях, в одеяле ее запах – как если бы это напоминание о моей жене было напоминанием о мертвой.

Кто бы это мог быть, этот Другой….. к которому она сейчас ушла – –

На полу блекло мерцала бумага, я искал что-то в углу комнаты, ощупывая руками – в конусе света оттенка сырого пепла – упавшие со стола, рассыпавшиеся веером листки, которые она исписала в прошедшие дни&недели своими почти не читаемыми, спешно нацарапанными каракулями: наверняка списки необходимых покупок, счета, но я, под влиянием расползавшегося во мне, как горящая лужа бензина, опьянения, все же вынашивал безумную=надежду, что на 1 из этих бумажных клочков найду сейчас, может быть, ответ – или, скорее, что-нибудь успокаивающее, безобидное сообщение Она никуда не ушла, а только решила совершить 1нокую прогулку по улицам, сквозь темно-пестрые осколки ночного освещения, как делала и раньше, вместе со мной –,– И, щупая, я провел рукой по ковру, и, щупая, ухватил что-то в темноте, в вязком гнилостном мраке забытой самой Преисподней, так мне казалось, руины: нашел что-то вроде размягченных подвальной сыростью & жидкой грязью клочков наждачной бумаги – то, что искал, ради чего забрался сюда: наконец – самые крайние, по всей видимости, неисчерпаемые отроги горы из остатков обоев, всю эту им, Мертвецом, который, будто бы, пока пишет не может умереть, искаляканную бумагу; мои пальцы, слепые, как и мои глаза, в этой мушиной вьюге хамского Праздника Мертвых, рассчитанного на одну, черную&влажную, ночь, – они смыкались вокруг клочков бумаги &, как если бы стали зубьями экскаваторного ковша, загружали больше, все больше этих едва различимых зрением, можно сказать, только ощущаемых&осязаемых бумажных лоскутов в карманы моей рабочей одежды. Когда завтра, при 1ых проблесках зари, я убью то, что еще осталось от него как живого человека, я смогу, наконец, увидеть, о чем пишет Умирающий, не способный умереть – –

Оглушенный непрерывным жужжанием мушиных полчищ (в голове моей – ощущение давления, гул, как при глубоком погружении в морскую пучину), я чувствовал только удары своих кулаков по своей же голове, по вискам и ушам, – все более сильные, все быстрее следующие один за другим, так боксер перед близким окончанием проигранного поединка колотит тень собственного Страха-перед-поражением, как если бы гул в голове, подступающую глухоту можно было бы прогнать одними этими ударами. – И яростное буйство мух – оно улеглось : Внезапно, в 1 момент, монотонное гудение словно обрушилось во-внутрь себя, как если бы мотор потерпевшего крушение судна – который много часов, невзирая на все пробоины &, по видимости, равнодушно и упрямо, как сердце того Умирающего в руине, продолжал гнать сквозь темноту находящийся под смертельной угрозой пароход, а теперь вдруг тоже, исчерпав свои силы, остановился, сломался, – наконец умолк. Причем такое умолкание=внезапно кажется столь же бессмысленным & необъяснимым, сколь предшествовавшее ему «нормальное» функционирование мотора. И слух мой, оглушенный монотонностью 1 и того же, неизменного по интенсивности шума, медленно возвращался к светлой, неповрежденной ясности – так жители побережья вновь вспомнили бы о море, если бы шипение и рев прибоя раз и навсегда смолкли.

Безмерность тишины, которая, словно добавочный вязкий поток, начала заполнять пустоту: она казалась здесь, среди этих разрушений со всеми их образами & явлениями, ОПАСНОСТЬЮ, поднимающейся из мрака умирания и принимающей отчетливые контуры, – тогда как прежде слепое=яростное буйство мух скрывало ее своим оглушавшим меня колпаком….. Может, именно по причине этой столь же внезапной, сколь, похоже, неизбежной ОПАСНОСТИ, которую мухи уже инстинктивно почуяли – ведь насекомые обладают отличным чутьем на всякого рода опасность, – мушиный рой и вылетел из-внутри руины, вылетел мощно, как будто это затрудненный выдох самой=руины вытолкнул мух из себя, выдул из темноты в другую темноту одной из тех ночей, в дегтярном зное которых ток часов, похоже, застопоривается – остановленный, навсегда зачарованный. В то мгновение (когда я увидел, как тень=снаружи оживилась, наполнившись быстрыми летучими силуэтами – сов, похоже, в ночном полете), когда я ускользнул от тех-ДРУГИХ=там и заполз сюда, в средоточье мрака, в ночь 1 руины – с того мгновения между ТЕМИ в их СНАРУЖИ и: мною началась эта ОПАСНОСТЬ; нечто, что выглядело как Большая Игра, но только у игры этой не было никаких правил……

Мое дыхание, теперь 1ственный шум здесь-внутри, который сверх-звучно пронизывал глухоту, оно должно было казаться альтернативным, давно утратившим адекватность масштабом для измерения времени, вглядыванием & вслушиванием в огромные пространства мрака – с целью разведать, сохранилась ли там еще жизнь & что эта жизнь могла бы собой представлять; на самом же деле такое смотрение & вслушивание давали лишь уверенность в том, что вместе с последним осознанным вдохом или выдохом всякая жизнь уже кончилась. Вспышки молний за линией горизонта, на мгновение озаряющие Ночеморе, – и все, больше ничего не будет, как только их отблески погаснут, даже обманному свету придет конец. Так что ни возможность разжижения темноты, возвращения дневного-света & дневных-теней вместе со всеми красками формами движениями & делами, ни даже будущее 1 преступления-против-преступления отныне уже не воспринимались как нечто правдоподобное; путь в обход долгой Ночи не обещал выхода из Ночи – –

Ибо каждую мелочь на этом пути или рядом с ним я узнавал вновь; посеребренные морозом, тянулись в мартовское ясное небо тростниковые стебли, колья изгородей & черные стропила полуразрушенных сараев & амбаров. Все это узнавалось и теперь : Однако в1ые я=один и в столь ранний час добрался сюда – без отца, без приятелей из моего класса; а потому с этого утра и сам путь, и ландшафт=вокруг стали моим путем & моим ландшафтом. Там, за все еще замерзшей канавой (тростник пробивал насквозь, как могут пробивать стрелы, матово-белую, опушенную инеем корку льда), начиналась далеко растянувшаяся товарная станция с грузовыми платформами & загонами для скота, отправляемого на скотобойню; платформы & загоны были из светло-серого крошащегося камня. Весны & лета уже давно хватались своими мшистыми травяными & сорняковыми пальцами за каменную кладку & ловко отламывали кусочки квадров – теперь, на исходе зимы, эти стены, жалкие в своей наготе и похожие на скелеты, поднимались из прибитого книзу растительного плетения, которое, словно выброшенная ржавая проволока, покрывало и землю, и все пространство между шпалами. Рассеянные среди прошлогодней пожухлой травы, сверкали на солнце осколки льда&снега – последний зимний фарфор, разбитый на вечеринке по случаю наступления весны. –Мы теперь недолго будем оставаться 1ни, сынок. (Сказала мать этим утром, и:) –Сегодня после полудня придет !он, в гости. (& назвала чужое мужское имя.) –Так что после школы нигде не задерживайся, а !сразу приходи домой. Ты увидишь: он тебе !непременно !понравится. Он уже заранее !так !рад тебе. (Одно мгновение она пристально вглядывалась в мое лицо.) –!Сегодня=после-полудня он придет к нам & он хочет с тобой познаком / :я запустил в материнскую фразу захлопнутой-за-собой-дверью. И в школу я не пошел, и домой тоже не вернулся.

В конце этого пути, сказал однажды отец, он и сейчас должен ждать: все еще неподвижно стоящий на рельсах Большой Темный Поезд….. Над последними островками снега – зимняя дымка, вдалеке дорога спускается вниз, в наполненную туманом лощину, латунным экраном стоит там солнечный свет. Я перепрыгнул через замерзшую канаву, вскарабкался, упираясь руками&ногами в крошащуюся каменную кладку, на погрузочную платформу. Еще прошлой осенью отец брал меня с собой сюда, сладковатый аромат яблок, перемешанный с запахами земли под осенним дождем, стлался, как тучи, над платформой и рельсами. Из открытых товарных вагонов горы яблок перегружались в грузовики оптовых торговцев; мужчины вилами перебрасывали яблоки из вагонов в кузовы машин; часто я видел 1ни только головы & взмывающие вверх, подобно крыльям ветряных мельниц, вилы – видел и то, как зелено-красно-желтые яблоки порой вылетали из вагонов наподобие пестрых мячиков, некоторые накалывались на зубья вил и висели на них или соскакивали при резком взмахе, падали на мощеную булыжником платформу, а потом закатывались куда-нибудь вниз, под вагон, между рельсами. Белой как зубная эмаль и светло мерцающей была плоть раздавленных плодов среди ржавоцветной травы & гравия. Отец показал мне большое, сияюще-красное яблоко, лежавшее там, между рельсами, прямо возле стального колеса. Я спрыгнул в полутьму под вагоном, в провал между платформой и рельсами, как когда-то летом в1ые прыгнул в глубокую воду: нырнул и потом по-пластунски пополз под вагоном, скользя по гравию, как по маслянистому дну реки, – я дотянулся до яблока: прохладное влажное и фруктово благоухающее, лежало оно у меня в руке, тогда как рядом с моим лицом стояла светло поблескивающая поверхность-скольжения-колеса, высокая холодная & твердая, а в жирный запах смазочного масла проникал сладкий фруктовый аромат всех находившихся поблизости яблок; колесо=рядом-со-мной казалось большим и светлым, словно стена из стали. Сперва в зеркально-чистой стальной поверхности мелькнул 1 темный штрих, 1 теневой след – потом, когда я обернулся: Передо мной лицо отца, смеющееся…..

Недалеко отсюда – загоны для скота. Казалось, что холодная вонь от быков & свиней навечно въелась в потрескавшиеся стены, бетон, отделявший один закут от другого, давно облицован грязной дощатой решеткой, пусты 4хугольники с каменными сточными желобами, иней, похожий на мерзлый мох, теперь накрыл все своей тонкой вуалью. Видимо, вскоре должна была начаться перегрузка скота; обычно животные выходили на платформу по одному и как бы одурманенные из-за того, что их много часов (или: дней) везли в слишком тесных, битком набитых товарных вагонах: ослепленные ярким светом дня, они двигались, спотыкаясь на шатких ногах, негнущихся и словно одеревенелых, неуверенно испуганно смущенно, подгоняемые пронзительным свистом криками & ударами дубинок; а использовались, между прочим, и электрические дубинки, под действием электрошока животные вздрагивали так, словно их укусило гигантское насекомое, делали 1-2 прыжка вдоль решетки, после чего снова переходили на шаг; & опять возобновлялись свистки & удары, мужики стояли по обеим сторонам от прохода, гнали скотину, пиная ногами & осыпая ударами, от вагонов к закутам, чтобы потом партиями загружать в грузовики & отправлять в город, на скотобойню….. Так вот, эти мужики, которые занимались перегрузкой скота, рабочие со скотобойни, все были в резиновых сапогах & темно-синей или серой униформе, то и другое, сапоги & униформа, сплошь забрызганы грязью & дерьмом. Резкими & гортанными были выкрики, которыми они подгоняли скотину !ХЕЕЙА ХЕЕЙАХЕЙЙ !ХОПП-!ХОПП ХА-!ХЕЕЙ!ХОПП!ХОПП–!ХОПП!ХОПП!ХОПП!ХОПП ХЕЕ!ЙА, – на протяжении многих часов и дней 1ственные, похоже, звуки, которые издавали эти мужчины, а между звуками – жесткие щелкающие удары & пинки. В промежутках между отправками транспорта мужики пускали по кругу бутылки с качающимся в них бурым пойлом. В тот раз они громкими, хриплыми возгласами, энергично размахивая руками, подзывали меня к себе. На их лицах, которые покраснели и у многих как бы покрылись коростой, виднелись брызги или полосы грязи & дерьма.– Гордый тем, что меня приглашают взрослые, я подошел поближе И остановился возле них. Смеясь, они протянули мне открытую бутылку, требуя, чтобы я отпил –; как удар кулака, обрушился на меня запах алкоголя, на глаза навернулись слезы, я закашлялся. Мужики опять засмеялись, & чья-то рука, в корке грязи, как вытащенная из земли свекла, протянула бутылку ближе. И я бы в самом деле из нее отпил (спасаясь от резкого сивушного запаха, я задержал дыхание), если бы в последний момент не увидел в бутылке, плавающим поверх этой качающейся бурды, белесый плевок, затвердевший и похожий на светлый гнойный струп – : я оттолкнул руку, побежал, снова давясь и кашляя, прочь; мужики запустили мне вслед свой издевательский хохот, словно коровьи лепешки, но почти сразу же, матерясь & отрывочно переговариваясь, вернулись к своей работе & к животным.

В тот раз они должны были выгнать из закутов & загнать в грузовики скотобойни свиней, целое стадо светло-розовых раскормленных туш, только ведь ощущения у этих туш остались прежними. Может, один из мужиков успел нализаться больше своих приятелей – он уже давно наносил самые жестокие удары & выкрикивал громче, чем остальные, эти пронзительные !ХЕЕЙА !ХЕЕЙ & !ХОПП!ХОПП!ХОПП–. Теперь, на скользком булыжнике, он внезапно поскользнулся и плюхнулся в липкую грязь, состоявшую из мочи & кала, прямо между свиньями. –Отдохни дарагой Полежи Время террпит поспи немношко !?Небось принял свинью за свою старуху – :Мужики-вокруг опрокинули эти шуточки, как дерьмо из параши, на валяющегося в грязи товарища. Тот же, изрыгая проклятия, с покрасневшим лицом, вдоль&поперек перемазанным светло-коричневой жижей, вскочил на ноги, подхватил дубинку & со всей силой обрушил ее на одну из свиней. Он бил по голове и по морде – животное верещало от боли –, но недолго, потом, оглушенное ударами, оно только бесцельно металось по загону между другими, испуганно пытавшимися сбиться в кучу свиньями. Но человек, бушуя&матерясь, не отставал от раненого животного –: вновь и вновь со свистом опускалась дубинка, в последний раз она попала по морде. Я, стоявший довольно далеко, хотел крикнуть этому взрослому=за-канавой !Хватит !Довольно –, но горло перехватило, глаза застлала водянистая пелена – сквозь нее я все еще видел занесенные руки рабочего & опускающуюся дубинку – а потом, громче, чем крики&вой мужиков и: даже громче, чем испуганный визг свиней, 1 звук, будто раскололось сухое полено : последний удар проломил животному череп….. Я видел, как свинья, залитая кровью, вздрогнув и взмахнув передними конечностями, рухнула туда, где прежде валялся человек. Он-то теперь стоял, выпрямившись во весь рост, в позе победителя, приятели одобрительно свистели & аплодировали, по кругу снова пустили бутылку. – Камень в форме крошечной пирамидки как бы сам=собой лег между большим и указательным пальцами моей руки – ; от загона=там доносились выкрики, выпадавшие, будто лепешки-навоза, из человечьих пастей, уже снова, с-хлопаньем & куда-попало, обрушивались на скотину удары; свиньи, в большинстве окровавленные, визжа от страха, шарахались из угла в угол – ; я нечаянно прикусил язык, почувствовал во рту кровь, но ощущения боли не было –, тогда я бросил камень. : Человек=там взвизгнул пронзительно, по-свинячьи, пошатнулся, косо поднял лицо с выхолощенным, дурацки оцепеневшим взглядом к небу; и, как если бы из одного его глаза должна была вытечь, как из клоаки, вся мерзость, заключенная в этом черепе, вязкая слизь из крови & студенистой массы заструилась вниз по измазанной нечистотами щеке ; инстинктивно, от боли, человек схватился за лицо, грязь с пальцев попала в рану & стала жечь, как карбид, пустую глазницу – : взвыв и взмахнув руками, он вторично, в загоне, свалился в липкую-грязь&дерьмо; остальные же рабочие, в полной растерянности, растянувшись в цепочку и напоминая вялого жирного червя, подбирались вдоль деревянного ограждения к нему – своему товарищу в свином закуте.

Я тихо стоял в некотором отдалении и смотрел на них. Во мне, как бензин, горел страх….. дрожащим пламенем; & смешивался с черными клубами дыма, переходя в спокойный ясный свет большого, очень большого удовлетворения – (Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы не прыгать от опьяняющего ощущения торжества и не кричать: !Я-таки !достал тебя: слышь, задница подонок мешок-дерьма, чтоб ты сдох !сдох !!сдох !!!сдох, – потому что иначе я бы себя выдал –). – Чуть позже – не торопясь & делая вид, будто все это мне наскучило, – я ретировался оттуда (пламя страха….. во-мне остыло); я чувствовал, как покой и благодатная усталость окутывают меня согревающим одеялом. И уже на ходу услышал, как мужики=там-за-канавой вдруг заорали –??Кто это сделал ??Где та свинья, которая отмочила !такое ??Как зовут негодяя ??Где он – ; что сделать это мог я, 7летний Никто, им, конечно, в голову не пришло.

В конце платформы стоял грузовик для транспортировки скота, уже готовый к отправке на скотобойню. По едкому кисловатому запаху я догадался, что в нем были быки; и я в самом деле увидел через зазоры между досками пестрых черно-белых животных, тесно прижавшихся друг к другу, притихших. Я подошел ближе. В щели между 2 досками – глаз: большой спокойный и сияюще-черный, неотрывно смотрящий на меня. Я придвинулся еще ближе, так близко, что увидел в черном глазу этого животного зеркальное отражение – искаженное блеклое и крошечное – своего лица.

Как если бы при заглядывании в глубокую глазницу обнаружился бы 1 глаз, 1 трезвый взгляд, оберегающий застывшие образы из собственной бездны. И вдаль, по прямой линии, уходила бы цепочка одних и тех же видов подворотни & заднего двора, в сокращенной перспективе превращаясь в череду светло освещенных и темных промежутков, все более и более сужающихся, и обрамления этих картин всегда оставались бы одинаковыми; картин, которые, в уменьшающемся масштабе, неизменно показывали бы только самих=себя, как картины в картинах, и так до полного исчезновения – или же, при внезапном изменении направления взгляда, картины эти начали бы быстро увеличиваться до невообразимых размеров, и так бы продолжалось и продолжалось, пока понимание, что ты видишь лишь череду картин, полностью не утратилось бы, и тогда смотрящий должен был бы обескураженно признать, что он сам стал пленником этого стремительного процесса увеличений, который, будучи однажды запущенным, не может закончиться, но выплескивается за все границы масштабы рамки привычного опыта, взрывая их в равномерно нарастающем безумии такого самовозвеличения – –

И, как если бы я попал в иную климатическую зону, на меня из этой светло/темной дали вдруг дохнуло влажным веющим холодом. Словно притягиваемый магнетическим дыханием, следую я за этим сквозняком, слышу, как дверь с рельефными поверхностями, деревянными (плотно пригнанные друг к другу, вертикальные параллели деревянных палочек, которые, удерживаемые внутри квадратов крепкими деревянными же рамками, кажутся шпалерами из серых карандашей, и этот нижний правый квадрат с дефектом, частично выломанной рамкой…..), со стуком захлопывается за моей спиной, и оказываюсь в напоминающей о подвальной темноте&сырости подворотне; красновато поблескивает справа от меня кнопка автоматического освещения – : подворотня & лестничный пролет, плавающие в мутно-чайном свете. Ошметья масляной краски, отслоившиеся от стен & свернувшиеся, как сухие листья осенней расцветки, трещины теней на потолке и стенах; когда-то многоцветная керамическая облицовка теперь исцарапана частично отвалилась & превратилась в черепки; лепнина, орнамент из фестонов, цветочных & фруктовых гирлянд, некогда служившая убранством & украшением стен, сводчатого потолка и стройных колонн, которые несут на себе арочные перекрытия высокого свода, как всякая отсыревшая штукатурка потрескалась и начала осыпаться; кроме того, сверху, очевидно, уже давно периодически падали целые куски лепнины, как сейчас падает из разбитой стеклянной чаши мутно-желтый свет. Тиканье этого осветительного автомата слишком громкое & неровное, словно биение сердца испуганного животного. Стволы колонн без каннелюр, по образцу строгого дорического стиля, хотя гораздо более изящные, чем их античные прототипы, вырастают из своих оснований, как усеченные, лишенные ветвей деревья в аллее, верхушки которых, заканчиваясь капителями, там наверху, вспомнив о давно прошедшей весне, снова пустили хрупкие побеги с крошечными листочками, чтобы сразу же подвергнуться воздействию внезапно вернувшейся жестокой зимы & холода; правда, такой зимы, которая наслала на них не лед & снег & иней, но цементный раствор & известь, так что эти побеги и нежные лиственные гирлянды, покрывшиеся известковой белизной, сковавшей их, проникшей в их сердцевину, со своей стороны и, так сказать, на-всегда окоченели, став камнем; и они с тех пор принуждены были оставаться в этой, едва ли вообще замечаемой кем-либо из жителей дома, спешащих по своим делам и бросающих по сторонам лишь беглые взгляды, постепенно облупливающейся подворотне, при постоянном чередовании света&тьмы, которое обеспечивается автоматическим выключателем, а также вдохов-выдохов сухости&влаги; и в результате, еще задолго до того, как 1е куски краски & штукатурки посыпались на землю, став теперь заметными для спешащих мимо людей как известковая, быстро растаптываемая и повсюду разносимая пыль, что, конечно, не означает, будто прохожие когда-либо обращали на эту пыль внимание, – так вот, в результате они вполне уподобились бесконечно медленному, неудержимо-бесконечному распаду каменных стен вокруг них.

По лестнице быстро спускается молодая женщина, чье еще девчоночье, детское тело облачено в графитово-серое ворсистое пальто, а ноги – в черные впитывающие влагу грубошерстные чулки; на спине у нее зеленый холщевый рюкзак со следами цементного раствора или известки, напоминающий дряблый горб; 1 из тех молодых женщин, которые, будучи с детства приученными к мимикрии, судорожно сопротивляясь моде & всей характерной для красивых женщин шкале ценностей, становятся пленницами темной – старушечьей – цветовой гаммы, словно дети, занятые непрерывной игрой в переодевания, и уже обнаруживают признаки той неопрятности, которая свойственна всем настоящим старухам. Женщина быстро подходит к исцарапанному, ржаво-красному велосипеду, который стоит, прислоненный к стене, в сумеречном свете подъезда. Ее шаги отзываются гулким эхом, туфли у нее тоже грубые, матово-черные, такие обычно носят, на людях, монашки или уже много лет живущие в одиночестве вдовы, причем эта грубость, выражающаяся не только в форме обуви, но и в звуке шагов, приводит на память выставляемое напоказ целомудрие, которое внушает мысль не о девственности, а скорее, напротив, о вирилизме – не столько биологического, сколько душевного свойства. Женщина поспешно толкает велосипед к выходу, как если бы она собиралась бежать, была последней, побросавшей в рюкзак свои последние пожитки и припозднившейся с побегом жительницей здания, которое в скором времени будут штурмовать враги –, тяжелая деревянная дверь захлопывается за ней, и опять воцаряется эта тихо крошащаяся тишина неудержимого распада, это струение бренности, о котором можно только догадываться, которое пробивается наружу изнутри камня и которое стало зримым в тот день, когда 1е известковые крошки с оштукатуренного потолка упали на исцарапанные плитки пола…..

С тех пор &, похоже, в полной отстраненности от шума-вокруг, эта предоставленная саморазрушению и людскому равнодушию подворотня выдыхает из себя тишину; сверхгромким зато кажется мне собственное мое дыхание. Потом, медленно удаляющиеся, звучат и мои шаги, теперь твердые и гулкие (они тащат за собой по каменным плиткам пола выброшенные газетные страницы, рекламные листки, незаполненные лотерейные билеты & платежные квитанции, натыкаются на дребезжащие жестянки из-под пива&колы) – как если бы я находился в пещере и надо мной высилась гора, далекая от всех миров и безлюдная. Слева в стене подворотни, в углублении, – три ступеньки, ведущие к квартире, никакой таблички с именем нет, дверь замызганно-коричневая (между ней и порогом – полоса известково-серой пыли) – обрамление щели для писем сорвано, и, как сквозь миниатюрное окошко, оттуда дует – помещения за дверью, судя по запаху влажно-холодной гнили, наверняка давно уже брошены жильцами, необитаемы. Справа вывинчивается из спиралевидного цоколя 1 витая колонна, как тело рептилии, – это темная мощная опора для уходящей вверх лестницы. И рядом – двойной ряд почтовых ящиков, ржавая жесть, с редкими голубыми заплатами более новых ящиков. Я, как водится, хочу сразу же расшифровать имена на табличках и, главное, найти имя У.Тёс, которое назвал мне Толстяк, – :тут автомат прерывает длившуюся несколько мгновений жизнь света. : Но и когда желтое мерцание возобновляется, я не нахожу здесь этого имени, а потому иду дальше, вглубь. За подворотней следует едва ли более просторный, чем она, внутренний двор. По обеим сторонам от меня, на расстоянии 6 или 7 метров друг от друга, на высоту пяти этажей вздымаются выщербленные серые стены с 4хугольными пробоинами: окнами; редко какое окно освещено, остальные – широко открытые, но темные, как если бы там освободились места для захоронений. И мертвые, похоже, что-то празднуют : усиливающиеся&затихающие голоса; толчками – визгливая взбудораженность; время поджимает, жесть кастрюль дребезжащая выскребаемая рокмузыка гортанно звяканье ритмов как если бы ящики стола полные стеклянных осколков кто-то в паническом возбуждении выдвигал&задвигал или как если бы черепа (мозги в которых превратились в кристаллы & после шумовыми молотами были разбиты раздроблены гранулированы) теперь непрерывно перетряхивались – невидимыми руками, – и крохи мозгов, как шкварки, томились бы в комнатах на картофельном пару в горячих сальных запахах & для пущей сладости сами себя поливали желатином музыкальных шлягеров Собаки градуируют своим тявканьем радио&телеголоса новостной лай & колокол на церковной башне обрубает звонкими ударами чугунное литье времени (забыл сосчитать –: ?Который теперь час); & все-это заштриховано зубьями-вилок детским-хныканьем звонко-сварливыми-голосами-женщин & хрюканьем-их-мужей, причем, в соответствии с непостижимым драматургическим замыслом, крики эти периодически разгораются в одни и те же пожары словесных атак&тирад – по мере того, как ненависть & ярость находят для себя все новую пищу, обращаясь против других людей, запертых рядом; и снаружи на улицах проносятся мимо полицейские или пожарные машины с сиренами, 1 окно захлопывается, 1 лампа гаснет, другие вырывают себе по светлому 4хугольнику из быстро темнеющей серой громады, теневые головы теневые тела за тонкими гардинами, в этот слишком короткий час гонимые туда&обратно безумием & усердием; тогда как лавины воздуха, гудящие ниже самолетов и периодически устремляющиеся вниз, осыпают дворы улицы дома градом своих каменных ударов, затыкая кулаками – в этом пепельно-мутном свете – вонючие пасти питейных заведений. Наверняка где-нибудь на этом сумеречном дворе валяется забытая детская игрушка, резиновый мяч с почти уже стершейся краской, – и кажется, в здешнем спертом воздухе застряли отголоски бесконечных ударов по мячу ударов мяча о стены, а также буйства & визга тех детей, которых родители ради своего удобства или потому, что ничего другого им в голову не приходит, день-за-днем запускают в этот двор как в пустой бассейн, чтобы они там играли или: скорее, чтобы затаптывали, убивали время; запускают словно в резервуар & предоставляют самим себе, как если бы эти дети уже с такого раннего возраста должны были там тренироваться, приобщаясь к безысходности и безутешности своей будущей жизни-по-обязанности; или: как если бы эти дети должны были уже сегодня привыкать к своей позднейшей участи, которая, как, по-видимому, предвидят их родители, для них неизбежна: ко всем вынужденным прогулкам по тюремному двору, между высокими стенами & бетоном, в Моабите Тегеле Плётцензее….. И если кто-нибудь спросит у этих детей, когда они вырастут, чтó они помнят из своего детства, они не сумеют сказать ничего иного, кроме того, что день-за-днем в сером цементном дворе лупили мячом о стену…..

В конце двора-туннеля видно замыкающее его здание, похожее на длинный барак, облупившееся; ряд деревянных дверей, косо висящих на вывороченных петлях & потрескавшихся, – двери гаражей; & над каждой, как из душевого крана, – грязно-желтый свет, изливающийся из-под жестяного колпака во двор. Странно, что они еще содержатся в порядке, эти иллюминированные двери, как если бы перед ними должны были проходить заседания военно-полевого суда или еще какого-нибудь тайного судилища. Нигде не видно выключателей дворового освещения, может, их и нет – как коврики для вытирания ног, постелены пятна света под окнами квартир, в сером дворе, – я ступаю по ним, вот уже и ближайший подъезд, он должен быть похож на 1ый –, но тут меня настигает остро-сладковатый запах брожения из мусорных баков. И еще другие, видимо, более старые запахи тления присутствуют в этих гнилостных испарениях. По левую руку от меня, опять-таки приподнятая на несколько ступеней, – сорванная с петель дверь в когда-то помещавшуюся здесь лавку – Полезные & домашние животные, певчие птицы, попугаи и экзоты луч. кач-ва – так гласит составленная из стершихся букв, но еще читаемая на осыпающейся штукатурке надпись – :Однако из бывшей внутренности лавки извергается – помимо целой горы строительного мусора, кирпичей цементного раствора соломы & балок, свидетельствующих о частичном обрушении помещений & вульгарно выблеванных наружу, словно эта руина в своей агонии пережила приступ рвоты, – еще и зловоние 1=определенной покинутости….. из там-внутри истекает зловоние, которое в своей тленности не содержит ничего плотского, как если бы мокнущие заплесневелые стены использовали запахи пота&мочи людей&животных, за многие десятилетия въевшиеся в поры камня, только как маскарадную маску, как символ смерти&разложения, понятный даже для непосвященных, – тогда как на самом деле за этим символом скрывается особый род неорганического развоплощения&тления, и такой распад, такое умирание распространяются и разносят заразу совершенно иначе, нежели распад и умирание в животном или человеческом организме. Ибо после того, как жильцы один-за-другим выехали отсюда, а их брошенное имущество – вся эта засаленная потускневшая мебель, которая годами существовала без света, подобно выросшим в подвале растениям или куколкам насекомых, и в 1часье, так сказать, оказалась беззащитно выставленной на ярко освещенную улицу, а потом (внутри мебельных фургонов или же угловато громоздясь в мусорных контейнерах) и вовсе исчезла –, после них исчезла и последняя обитательница, та старуха, которая вот уже полвека (или: еще дольше) прозябала внутри этого дома, в пещерном сумраке пахнущего камфорой фенхелем аммиаком жилища. Все с бóльшими временными промежутками являлись в это скукожившееся до размеров кукольной комнатки, уже даже не раздражавшее своей сумеречностью, а вроде бы еще более потускневшее и примирившееся с мраком затхлое логово те вечно недовольные посетители – ее давно родившие собственных детей дети, – на чей стереотипный вопрос Мама тебе что-нибудь нужно старый бесстрастный голос сперва отвечал Что мне может быть нужно в мои-то годы, а потом, когда она (старуха) с этой кукольной кровати, в которой ее голова на известково-серой подушке, обрамленной крошащимися кружевами, смотрелась как усохшая голова мумии, с изборожденным морщинами и трещинами бледным ввалившимся лицом (причем казалось, что лишь одна эта птичья головка на кукольной подушечке осталась от существовавшего когда-то человека, ибо вид одеяла не давал оснований полагать, что под ним скрывается целое человеческое тело…..), – так вот, когда она, старуха, уже не могла или не хотела подниматься со своего смертного одра, и 1ственными признаками ее еще-длящейся-жизни оставались непрестанно шамкающий беззубый рот и пока не помутневшие светлые серо-фарфоровые глаза, тогда на стереотипный вопрос этих чужаков, утверждавших, будто они ее дети, 1ственным ответом было качание головой, воспринимаемое скорее как шорох наволочки, чем как действительное движение; и эти чужаки = дети старухи, они уже не могли при своих все более редких посещениях подавлять все более весомое чувство ужаса и отвращения, связанное с тем, что они (то есть один из двух, сын или дочь) именно этой, под одеялом и под кожистой оболочкой спрятанной, теперь наверняка скукожившейся как высохший фрукт утробой – так давно, что истекшее с тех пор время и представить себе невозможно, – были рождены; а значит, сын или дочь именно в этом, теперь превращающемся в ужасную мумию теле, которое уже даже не может вонять мочой или калом или пóтом, которое вообще больше не имеет никаких человеческих запахов, но представляет собой нечто вроде древесины, коры, паутины, горстки человеческой материи, так сказать, – значит, они, дети старухи, именно среди этих извивов кишок, когда-то полных жизни и омываемых кровью, лежали до своего рождения; и главное, из-за чего их отвращение разрасталось до труднопостижимой ярости: именно от этой – теперь усохшей, уподобившейся черносливине – матки они когда-то получили&унаследовали….. свою долю бренности. И эта старуха в своей кукольной кроватке, она не могла умереть. Снос дома откладывался по ее вине. Может, поэтому ее сухие, корневидно-узловатые и казавшиеся бескровными руки соединялись поверх запорошенного временем – будто присыпанного известью – одеяла для непрерывной молитвы: бессловесной, беззвучной. И из-за того, что старые руки так судорожно сжимались, пальцы казались еще более безжизненными, еще более бескровными, когда творили не приносящую спасения молитву, которая определенно не могла быть одной из тех традиционных молитв, что представляют собой сочетание самодовольства&лицемерного-самоуничижения со стандартными просьбами о даровании душевного спокойствия & об избавлении от какой-то неопределенной, абстрактной, как математическая формула, вины; нет, молитва старухи скорее была простой, элементарной мольбой о том, чтобы !наконец !умереть, !наконец на-!всегда загасить в себе ту последнюю искру жизненной силы, из-за которой ей все еще приходится здесь лежать & терпеть это растительное существование, без надежды на чью-то защиту и жалость; чтобы назойливо топающие незванные гости – окружные врачи, попечители, маклеры & противно-имитирующие-дружеские-чувства-родственники (у которых, однако, всегда сохраняется настороженно-собачий взгляд, характерный для будущих наследников) – чтобы они !наконец перестали обременять ее своими звучными, словно удары молота, шагами, заставляющими дребезжать фарфоровый чайный сервиз, которым с незапамятных времен никто не пользовался; & чтобы их голоса, фальшиво заботливые, как и окутывающие их запахи – табака дешевого-мыла спермы одеколона & сырно-теплой-кожи – !наконец оставили ее, старуху, в покое; ибо немного тишины, немного покоя – это, по сути, Все, на что еще может и хочет надеяться человек после почти вековой жизни-по-обязанности – –

Итак, теперь и она, эта последняя обитательница дома, – исчезла. И дальше все происходило так, словно камни дома за те сто-с-лишним лет, когда они подвергались одомашниванию, подсмотрели все здесь увиденное пережитое наинтригованное; словно они должны были теперь это подсмотренное для себя-самих, на своем собственном возвратном пути в материю, доступными для них средствами воспроизвести, «сыграть», – как в эпоху античности на Празднике Мертвых жизнь умерших в форме театрального действа воспроизводилась перед глазами живых. Но только эта «игра» умирающего дома, а точнее, умирающего камня, следовала не правилам драматургии, как ее понимают в мире органических существ, а другому требованию – гораздо более широкообъемлющего, жестко-неумолимого Праздника Мертвых, нежели тот, который когда-либо могла организовать органическая жизнь с ее запахами звуками & секрециями. Возвратный путь кирпичей, этих искусственных камней, означал возвращение к их истокам через огонь печи для обжига, через тиранию формовочных ящиков, через лезвия кирок & лопат, через пробы на пригодность – только после всего этого могло быть достигнуто состояние глины, влажно-матово-кислотного Вечного-здесь-бытия между песчаных слоев, в неприкосновенности Неизменного-пребывания-таким. И еще казалось, будто умирающий дом с его умирающими камнями уже давно пародирует агонию своих прежних жильцов, ибо этот дом с обклеенными обоями стенами вдоволь насмотрелся и на такого, 2го рода сцены, тоже уже повторявшиеся десятки и десятки раз: на хрипы слюноиспускание корчи горловые-спазмы – & потом из широкораззявленных пастей внезапное извержение слизи&крови в невообразимых, нечеловеческих количествах – И потому из этой широкораззявленной пасти Мертвого Дома вместе с поломанными шелудивыми кирпичами & строительным мусором извергается теперь уже не запах умирающих людей и даже не запах сдохших паразитов, а другой, куда более опасный запах умирания: зловоние зараженного смертью времени……


–Ну!идиже. Или ты передумал.


В углу возле мусорных баков, в голубино-сизом мерцании – 1 тень; голос и силуэт принадлежат той самой девочке, которую я недавно видел на улице, на ступеньках этого дома. Она выступает из тени в светлый 4хугольник – :и опять я испытываю странный страх, замечая сходство этого ребенка с другой, взрослой женщиной, которую именно сегодня вечером я напрасно ждал в отеле, в баре. На лицо девочки падает яркое пятно света, она взглядывает на меня снизу вверх.

–Иди же.

И еще прежде, чем ты успеваешь отреагировать, она трогается с места – в твердой уверенности, что ты последуешь за ней. Она ведет тебя назад, к 1ой подворотне, в жиденько-желтый свет и, в конечном итоге, вверх по винтовой лестнице с похожим на рептилию опорным столбом.

–Квартира на 1ом этаже, где ты видел маму (тараторит девочка, поднимаясь впереди тебя по ступенькам), –это теперь уже не наша квартира. Твой дрэуг захотел, чтобы мы ее освободили. Люди, которые жили там после нас, тоже уже съехали. Комнату эту оплатил для тебя твой дрэуг. Мама, когда ты ее увидел, как раз там прибиралась, ты, если захочешь, сможешь сразу же – после – туда отправиться. Но сначала пойдем со мной. Ты ведь давно у нас не был. Мы теперь живем наверху. Но это ты наверняка уже слышал от твоего дрэуга.

Ты следуешь за ней, совершенно сбитый с толку. Молча, смущенно, с отсутствующе-потерянным видом, не имея возможности сообразить, что к чему, смотришь снизу вверх на голые детские ноги: опять эти трусики с рисунком из зверушек&игрушек, ты опять заставляешь себя отвести взгляд, спотыкаешься, чуть не падаешь с лестницы, но в последний момент тебе удается удержаться, ухватившись за талию Малышки : она хихикает, ничуть не смутившись, продолжает болтать, тебя же, пока ты поднимаешься по ступенькам, беспорядочный напор мыслей заставляет отбрасывать на стены как бы теневые проекции твоей фигуры, то укороченные, то гротескно удлиненные: Женщина, которую ты 1 мгновение видел, голую, у окна, находилась тогда в !чужой квартире – !голая в чужой квартире – а девчонка ведет себя так, будто мы с ней условились на сегодняшний вечер – ?!что это вообще значит: «твой дрэуг» : ?Почему она выговаривает это слово так комично, будто жует жвачку, – ?какого такого «друга» она имеет в виду – :Она меня с кем-то !спутала – –

Двери – темные и безгласные, – мимо которых ведет тебя девочка, утоплены в стены, дышат застоявшимся в этом доме запахом пыли & разогретой человеческой плоти, тем затхлым запахом, который характерен для плохо или редко проветриваемых помещений & который здесь прослаивает, как геологические пласты, массив матово-желтого, заполняющего лестничную клетку света; и постепенно к тебе возвращается ощущение, которого ты не испытывал уже много лет, которое ты – самое позднее, со времени выезда на Запад – считал навсегда преодоленным & забытым: ощущение из того периода жизни, когда чужие часто путали тебя с твоим братом, как и его – с тобой….. ?Неужели здесь, в этой стране & в этом городе на краю времени, где все пребывает в застое, вместе с живыми всегда возвращаются и знакомые им тени….. И: ?Неужели мне ?!никогда не избавиться от !Одной из таких теней…..

–Здесь.

Девочка – так внезапно, что ты чуть не налетел на нее – остановилась перед 1 неплотно прикрытой дверью.

–!Здесь мы теперь живем. Выходит, ты !этого не знал. !Странно – (Малышка будто пытается что-то сообразить & задумчиво смотрит на тебя большими серыми глазами, которые теперь потемнели и расплылись, приобретя неопределенный оттенок, как если бы она никак не могла поверить, что ты здесь никогда раньше не бывал.)

В это мгновение свет на лестничной площадке гаснет, но когда девочка открывает дверь в квартиру, оттуда тебе навстречу падает яркий световой сноп; и, пока ты медлишь на пороге, твое смущение Меня с кем-то спутали усиливается (ты уже почти забыл, !зачем, собственно, пришел сюда, в этот дом –), и ты едва успеваешь прочитать фамилию на дверной табличке:

У. Тёс

И сразу же ты узнаешь ее, эту женщину, которую видел с улицы, 1 мгновение, голой в окне : Женщина с темно-русыми, вьющимися волосами взглядывает на тебя, не таясь, лицо у нее, будто ты смотришь в распахнутое окно. Из-за крепких скул возникает впечатление, что лицо это покоится в-себе, в ее твердом взгляде нет никакой переменчивости, ни просверков блуждающего огня. Женское лицо, которое после многих тяжелых потрясений уже не несет на себе отметин горя или сочувствия чужому несчастью – их, наверное, стерло и изгладило время –, но вступило в стадию задумчивости, рассеянности и отстраненности, когда умение сохранять дистанцию уже не позволяет другим так быстро, как бывало прежде, обнаруживать свойственную этой женщине ранимость. Лицо, на котором запечатлелось приобретенное на собственном опыте понимание того, что Проклятье есть нечто гораздо большее, нежели просто часто употребимое слово.

Светлые льняные брючки тесно облегают бедра, тонкий темно-зеленый пулловер обтягивает, как вторая кожа, живот, грудь и плечи, сообщает этой женщине вторую анатомическую структуру, которая состоит из плавности плечевых и бедренных изгибов, из округлостей груди, из мерцающих чувствительных волосков – и обтекает ее фигуру приводящими в замешательство потоками. Женщина делает шаг к тебе – теперь на нее падает свет лампы, на мгновение высвечивая, без теней, ее лицо :!чтобы все переменчиво-текучее в ней по крайней мере на 1=такое мгновение обрело телесную плотность длительности, я бы, если б посмел, рванулся ей навстречу, причастился к возможности, хотя бы иллюзорной, этого прежде неведомого мне страха и этой иной очарованности реально существующим; очарованности, предчувствие которой, пусть и очень смутное, возникает уже при 1й, мимолетной вспышке ее лица под висящим в прихожей светильником – –

–Входите же. Или !сегодня вы так и будете стоять на пороге. Признаюсь, я менее всего ожидала увидеть в качестве постояльца именно вас.

Звук ее голоса возвращает меня на землю. Немного устало, как кажется, или: просто незаинтересованно звучит этот голос, когда она обращается ко мне. Точно: меня приняли за кого-то другого – !но я не прочь поучаствовать в игре. Посмотрим, какая мне уготована роль: точнее, ему, на которого, очевидно, я похож & которого она ждала, здесь & сегодня. (Она обратилась ко мне на Вы, в отличие от ее дочери, которая наверняка говорит Ты всем приходящим-сюда=мужчинам. Вы – более выгодно, оно допускает и сохранение определенной дистанции, и интимную близость) –

–Н-нет. Я, конечно, не собираюсь оставаться здесь-снаружи. Одну – 1 рюмочку я бы охотно выпил (и я отваживаюсь на первый ход в неведомой мне игре:) – 1 рюмочку, ну вы знаете, чего: Как !всегда.

Ее взгляд настигает меня лучом прожектора : Партия началась.

Женщина открывает дверь в комнату: – посреди приглушенно-оранжевого сияния (так могли бы мерцать восточные ковры) два тяжелых кресла, придвинутые друг к другу, широкая кровать, застеленная бахромчатым покрывалом из золотой парчи, маска целомудрия или: приглашение к долгой беседе – может, мой двойник относится к тем мужчинам, которым ничего другого не надо, лишь бы им дали поговорить –, женщина тем временем идет на кухню, к холодильнику (это я слышу), наверняка, чтобы принести мне чего-нибудь выпить, Как !всегда; я захожу в комнату, пресные запахи недоеденного ужина перемешиваются здесь с ароматами женского тела, и глубоко погружаюсь в одно из кресел; девочки нигде не видно, женщина же, как я слышу, возится на кухне с бокалами.

Мебель в этом пространстве тяжеловесна – высокий темно-коричневый шифоньер; рядом, и тоже украшенный резьбой, таких же габаритов книжный шкаф (за его закрытой дверцей, сквозь ограненное стекло, мерцают корешки именно тех экземпляров, которые в свое время на-Востоке каждый, кто с помощью книг надеялся бежать от действительности и обрести спасение, умудрялся раздобывать всякими обходными путями, благодаря личным связям с книготорговцами – : – Но книги неизбежно оказывались несостоятельными в то мгновение, когда духовность из книжных миров сталкивалась с необходимостью стать духовностью также и в этом=иных-людей мире….. Поэтому (размышляешь ты) книги всегда становились 1ми жертвами, их объявляли виновными в симуляции собственной невинности и внушении читателям иллюзорного ощущения их – читателей – вины. : Прежде всего уничтожить такие-книги – и их сжигали на кострах в веселом месяце мае, они гибли в потешном огне народных игрищ; или, в типографиях, их раздирали на части лопасти хорошо-смазанных бумагоперерабатывающих машин…..; а после последнего изменения политического курса они, сперва долго валявшиеся на холоде, мокли потом под февральскими дождями и влажным снегом – :Огонь и: Вода – как если бы то было возмездием некогда скованных внутри книг стихий: покинутые книгами, они обрушились на эти-самые-книги; и (ты знаешь, так бывало всегда) после книг – на их авторов; а во времена, когда чернь стала слишком трусливой или слишком ленивой, чтобы самой заниматься линчеванием, эту миссию взвалили на себя полчища яху[21]….. (:Страна, в которой оскорбление чиновников рассматривается как особо тяжкое преступление, наверняка очень быстро позволила бы себя захватить – если бы нашелся желающий владеть ею.) Из-под абажура, фарфоровый корпус которого кажется облачком дыма, зависшим над круглым столом со столешницей из поддельного мрамора, падает тяжелый сноп света, успевая в своем падении схватить за кончики растопыренных пальцев пальму, затаившуюся в темном углу. Женщина возвращается. В руках у нее рюмки & бутылка шерри, она, женщина, притягивает твой взгляд – :и ты вдруг замечаешь у стены за ее спиной большое павлинье перо и рядом – изящную испанскую ширму. В 1й момент, когда ты попал в жилище этой женщины, тебя больше всего поразило несоответствие между ее еще молодыми годами и: возрастом мебели, а также той аурой, которую мебель распространяет вокруг себя, словно магнитное поле –; мебель эта, возможно, в разное время дарилась, переходила от родителей, родственников или: от тех, кто уже много лет назад выехал, не оставив после себя в ткани здешней жизни ничего, кроме прорех, & еще этой самой мебели, которую (как они полагали) все-таки было бы жаль уступить служащим штази или другим подонкам, – и вот теперь, здесь, вся эта мебель соединилась в устойчивый & неодолимый Театр Теней, своего рода бытие-в-прошлом, как если бы мебель, следуя странному ритуалу, приняла на себя роль тех фотографий, которые обычно хранятся в сумеречных комнатах старых людей, в горках & комодах, и которые она, молодая женщина, уж точно не решилась бы выставлять напоказ, потому что это было бы открытым признанием в давно уже свойственной ей внутренней старости. Отсюда – впечатление безграничной чужести этой женщины здесь, в этих комнатах, и, более того, безграничной отчужденности также и от себя самой, обусловленной таким пониманием обязанности жить, которое заставляет ее при любых обстоятельствах сохранять 1: уверенность, что можно продолжать жить, продолжать держаться даже в таком холоде, то есть: способность скользить мимо всех признаков своей чужести, которые все равно никто не сумеет & не захочет распознать, – понимая, что ответом на вопрос о Куда такого скольжения будет только молчание. Такая позиция (продолжал размышлять я) может сформироваться только благодаря особой чуткости по отношению к себе=самому: она, женщина, кажется, упрямо держится в тени бьющей крылами гигантской птицы, во взвихренном этими крылами воздушном потоке, так что в чертах ее лица даже запечатлелось что-то от изначальной, детской, непреодолимой мечты человека Я хочу летать и от его, человека, вновь и вновь повторяющегося разочарования при осознании своего истинного положения –:– а потому эта женщина, пребывающая в этом пространстве, на редкость неспокойна, с ранних лет разочарована в жизни и защищена-в-себе-самой – ибо владеет какой-то неприкосновенной собственностью, неприкосновенной совершенно независимо от того, сколько пальцев уже за нее хватались…..

Ты не можешь отвести взгляд: ни от бестелесно, как тебе кажется, парящего в полумраке павлиньего пера (которое под диктатом всего отсутствующего, всех тех, кто вынул из этой комнаты свои часы, под воздействием их признаний и хрипов создало, записало симпатическими чернилами штриховку тьмы), ни от испанской ширмы, цветовые оттенки которой напоминают о хрупком шелковом белье Crêpe de Chine, о сложных дамских корсетах & тонких как паутинка бантах, лентах, шнурах, тогда как даже в мельчайших порах обтягивающей ширму ткани сохранился аромат изысканных духов и вместе с ним – память о нагой женской плоти; – :эти архаические символы-напоминания о La Courtisane & Le Demi Monde[22] нерасторжимо связаны с образами истощенных мужчин, чьи кокаиново-холодные глаза будто нарисованы на темном фарфоре; чьи лица под воздействием жизни при искуственном освещении постепенно сделались желтоватыми, как ручной выделки бумага, и, по видимости, лишенными возраста; чьи приглушенные, но в то же время высокие шеллаковые голоса, кажется, исходят не из узкогубых ртов с разъеденными табаком зубами, но из-под чувствительных крыльев носа, напоминающего клюв коршуна или морду охотничей собаки, – с образами этих подозрительных личностей в лоснящихся ульстерах, с резинками для рукавов вокруг тонких, исколотых иглами рук & с гладкими, зачесанными назад напомаженными волосами, по которым свет от люстр казино размазывается светлыми жирными полосами; с этими мужскими образами, хрупкость которых сообщает им соответствующую меру трагизма; и – образами женщин с черными провалами глаз, женщин, чьи прически так искусственны & так нереально застыли в однажды приданном им façon, как если бы состояли не из человечьих волос, как если бы женщины носили парики из лакированного дерева, носили, будто то были короны развратных маркиз, в дополнение к тесно облегающим их стройные тела шелковым одеяниям, в сверкающих складках которых, кажется, скрывается аура сифилиса, вместе с ароматом модных духов; – :эти архаические символы-напоминания из реквизитной, где хранятся давно отброшенные удовольствия & преступления, сквозь которые проступает понятие demi, как прямое соответствие тогдашнему миру приглушенного света, сигарнозадымленных вечеров….. они, значит, продолжают существовать Здесь & Сейчас, как иногда сохраняется старая вывеска на пришедшем в упадок & давно уже используемом с другими целями, населенном совершенно другими людьми здании – сохраняется, может, 1ственно ради привлечения туристов или: из соображений самострахования, чтобы знать: у тебя, как и у всех других, есть Некая история, которой ты можешь распоряжаться по своему усмотрению, как распоряжаешься спутниковой антенной, кондиционером или возможностью пройти в больнице курс химиотерапии; то есть здесь как бы оставили в неприкосновенности фасад со старыми надписями какого-то заведения, но что именно это было за заведение, какое значение оно когда-то имело, можно узнать только по пожелтевшим страницам книг, хранящихся за стеклами книжного шкафа, – книг, полных стародевических воспоминаний; и первым достанет эти книги, возможно, какой-нибудь попечитель над наследственным имуществом, который будет рыться в вещах & книгах, надеясь обнаружить там – поскольку старые=1нокие люди имеют самые нелепые представления о надежных тайниках – спрятанные денежные купюры; & он, конечно, ничего не найдет в этих книгах, кроме разве что выпавших из переплета страниц, которые позже опять переплетались в книги и хранились в таких вот шкафах из темного орехового дерева; новые же владельцы все-таки изредка, поддавшись особому настроению, может быть, будут вынимать книги из шкафа – и, возможно, когда-нибудь от бегло пролистываемых страниц еще отделится запах пыли старой бумаги и крошева из некогда засушенных&зажатых между этими страницами цветов: запах исчезнувшего времени со всеми его исчезнувшими страстями – –

Женщина на возвратном пути в комнату, когда она попала в поле моего зрения, оказавшись на фоне стены & прочих реквизитов, остановилась, да так и осталась стоять, с рюмками и бутылкой в руках. Как если бы они вдруг стали ненужными предметами, от которых она никак не может избавиться, – и как если бы желание их куда-нибудь поставить сделалось для нее навязчивой идеей.

Редко в последние годы доводилось мне знакомиться с новой, другой женщиной, а если это и происходило, то знакомство продолжалось недолго, и никогда прикосновение к ней, никогда ее тело….. Так что та женщина, которую я надеялся встретить сегодня вечером, здесь, в этом городе, в давно знакомом нам баре отеля возле бывшего пограничного пункта….. на протяжении многих лет оставалась моей 1ой женщиной. Начало вашего знакомства (вспоминаешь ты, глядя на эту стоящую сейчас в дверном проеме женщину) с той женщиной относится к очень давнему времени. После 3го свидания она пригласила тебя (как она сказала) ненадолго заглянуть к ней. Она (так и оставшаяся после стольких прошедших лет твоей 1ой женщиной) была тогда для тебя – в том ханжеском клинкерно-кирпичном & с-чистенькими-садиками городке – 1ой-западной-женщиной, ты в буквальном смысле навязался на ее шею, на всех так называемых «деловых приемах» во время конференций, конгрессов, симпозиумов, где бы они ни происходили, не отходил от нее ни на шаг – но, правда, всегда был готов временно отступить, как только кто-нибудь из толпы ее, по всей видимости, очень давних поклонников начинал изображать перед ней Купидона-на-ходулях в носимом-на-показ=дорогом костюме; твое же поведение их всех очевидно раздражало. В тот раз ее машина остановилась перед плоскокрышим «уютн. частн. особн. с палисадником», почему-то напомнившим тебе корпуса грязевого санатория для ревматиков. –Это все оставил мне после развода мой бывший супруг. – Прокомментировала она твое впечатление. –Дареному окуню не смотрят – под жабры. (И засмеялась) –Ну же, !заходи. – И прошла быстрым шагом через гостиную с камином, принесла, как бы между делом, чего-то выпить & включила для тебя видео. Потом она исчезла в ванной комнате (свет, кораллово-розовый, просачивался оттуда, из-под двери). Конвеерная выверенность происходящего раздражала тебя, ты рассеянно смотрел на экран – :И вдруг узнал в фильме эту гостиную и ее саму: Женщина, неестественно пританцовывая, выходит из ванной комнаты; дверь она оставляет открытой, & кораллово-розовый свет венерически обрамляет ее фигурку в светлом сатиновом dessous – трусики, отороченные кружевом, почти ничего не прикрывают, так что когда она ложится на широкий диван перед камином, в профиль к камере, под ними обнаруживается узкая полоска волос, оставленная в выбритой промежности. (Как поведение этой женщины, так и ее белье напоминают тебе доспехи и вооружение воина, и до тебя вдруг доходит смысл – вероятно, 1ственно правильный – 1 понятия, которое в те годы снова сделалось модным на-Западе: «фронт-фрау»[23]…..) Видеофильм озвучен (но, может, звук появился позже, не с самого начала:) –Давай, дорогой, я уже вся на взводе. –Слышишь ты голос женщины из забранного пластмассовой решеткой усилителя. Женщина бережно оглаживает себе бедра, проводит ладонями по выпуклостям ягодиц. –Моя лохматка вся влажная. (Слышишь ты) Тут она поворачивается & обращает к камере свои груди – : (Весь антураж & реплики напоминают популярные телепередачи, где выдают премии за любительские порноленты, снятые домохозяйками&студентками, & те фильмы, что признаны лучшими, потом показывают: мешанина, почти трогательно беспомощная, из подражаний так называемым профессиональным стриптизершам, & на лицах механически раздевающихся перед неподвижной камерой женщин – 1 и та же усмешка, детски-холодная, усмешка робости и непонимания собственных угловатых движений, этого скудного набора ритмичных жестов; & всегда, как только они стягивают с себя трусики, ягодицы их начинают дрожать, причем дрожь эта приводит на память постоянно мерзнущих маленьких собачонок, которых хозяйки, спешащие в супермаркет, привязывают к перилам лестницы, и эта непроизвольная дрожь женских ягодиц кажется 1ственным живым эпизодом во всем невыразительном зрелище…..) Потом, в этом видео, 1 склейка: Мужчина, который прежде, очевидно, обслуживал камеру, теперь зафиксировал ее и сам появился в кадре – сперва как гигантское, полностью заслоняющее женщину черное пятно, потом, словно он освещался изнутри, в качестве быстро светлеющей горы человеческой плоти, снимаемой видеокамерой сзади–. : Женщина сразу же зажимает твердый член Неизвестного (лица которого камера не показывает) между своими грудями, потом лижет уже влажно поблескивающую головку. Теперь она – перед камерой – располагает свое тело так, чтобы рот человека, чье лицо остается от тебя скрытым (:ты до сих пор видел, помимо плотного торса, только волосы на его массивном затылке, да еще, кажется, не подходящий ко всему этому, красивой лепки нос) мог дотянуться до ее женского органа & лизать его. Ее груди ласкают его тело – живот – лицо & рот – потом отстраняются, и она снова принимает член Неизвестного между грудей, зажимает его ими, 1 капля светлой жидкости выступает из отверстия-насечки, & она втирает этот клейкий сок в свою грудь – –Сейчас (Обещает она) –сейчас, дорогой, начнется горяченькое: Такой !трах, что у тебя разом откажут слух&зрение. – И ты видишь, как женщина медленно, очень медленно усаживается на вздыбленный член – И так же медленно она начинает двигаться вверх&вниз – (:И в качестве сопровождения, из усилителя, – преувеличенно-громкие чмоканья слизистой оболочки – И выпеваемые ее голосом гаммы, звонкие=громкие вскрики: как если бы сильный ветер рвал в клочья флаги; потом – что-то на низких тонах, теллурически=темное, захватывающее:) – потом она замечает, что Неизвестный вот-вот кончит – :Тогда она снова предлагает ему – широко раздвинув пальцами, все это снимается крупным планом – свои срамные губы, язык & рот мужчины тотчас тянутся к ним & к клитору, который, словно маленький пенис, торчит из пучка волос, его язык заостряется & лижет верхний конец клитора, тогда как губы женщины смыкаются вокруг пениса, сосут его & сразу заставляют выпустить заряд – брызги спермы на ее левом веке; на ухе; на пряди волос – потом ее рот снова придвигается к члену, она сглатывает, и выпускает все еще эякулирующий член изо рта – 1 капля осталась у нее на губах – – (потом – мелькание на экране, шум, видеолента закончилась). –Неизвестный в фильме (слышишь ты, как она кричит из ванны) –это, между прочим, мой муж. Мой !бывший муж. 1ственное, чего он от меня хотел, это трахаться. И, как все скоты, трахался хорошо. – –?Вы с ним еще встречались – ?после развода. (Крикнул ты, невинно=любопытствующе, обратно.) –Этот фильм !очень старый. (Сказала она, не отвечая на вопрос & довольно сухо; но ее голос быстро вернулся к прежнему тону:) –Ты ?тоже, как он, любишь позировать !голым – Она, неестественно пританцовывая, вышла из ванной, дверь оставила открытой, & кораллово-розовый свет стал венерическим обрамлением для ее фигурки – – (И ты тогда подумал, что – в противоположность старой игровой=возбуждающей одежной фантастике со множеством пикантных деталей à la Courtisane[24] – грошевые des-Sous[25]=Сегодня возбуждают тем, что рассчитаны на запугивание партнера – :ни о какой игре давно уже речи нет, остались только растерянность, боевые доспехи, непосредственность животного страха…..) –Мне не нужно ни твоих изображений, ни собственных твоих представлений о себе (Сказал ты тогда) –Я хочу: твоей наготы, твоей плоти и твоей крови : Хочу: !Тебя. – Это, видимо, показалось ей анахронизмом, давно вышедшим из моды желанием, в стиле, если можно так выразиться, ранней готики. –Что ж, тогда помоги мне снять купальный халат. – Сказала на это женщина. Вид у тебя, наверное, был – озадаченный (так раньше говорили: «выглядеть озадаченным»), но она, вместо того, чтобы насладиться своим триумфом, сразу перешла к дальнейшему: –Ну хорошо. – Сказала. –Ты, значит, хочешь: МЕНЯ : Я же, знаешь, сама привыкла ощущать себя мачо. – И она откинула назад ниспадающие на плечи гладкие волосы, из-за чего контуры ее лица явственно обозначились в ярко освещенной комнате. –И ?как ты еще сказал: хочешь моей !крови – считай, хотя бы в этом смысле тебе повезло, дорогой: «Бывают дни, когда из меня так и хлещет» – (она засмеялась) –Видишь: Что получается, когда патетика оборачивается правдой. Кстати, о пафосе: Можешь трахать меня и спящую – (темп ее речи ускорился) –я ничего против не имею. Когда мне было 6, меня изнасиловал отец – (она решительно пресекла мой неуместный жест сочувствия) –у Петрония сказано: «Да покарают меня боги, если я вспомню, что когда-то тоже была девственницей». – (Она поискала на тумбочке сигарету, но не нашла) –С каждым новым мужчиной я разыгрываю архетип моего изнасилования. А непосредственно перед тем закрываю лицо руками & при этом выгляжу так, будто меня прибили к кресту. Пусть это тебя не смущает. – (Ты слышишь ее голос возле своего уха:) –Я знаю все=это, я видела, потому что мой Бывший и Это тоже заснял на пленку. Он говорил, что подобные реакции типичны для тех, кого в детстве изнасиловали: для таких на всю=жизнь секс становится аналогом побоев. Я думаю, он был прав. От этого так просто не избавишься. Влажной, впрочем, я все равно становлюсь. – (И она принялась сама стягивать с себя, что осталось: очевидно потому, что, по ее представлениям, ты слишком замешкался) –Я не могу злиться на него из-за видеозаписей, даже этого не могу. – Все это она проговорила поспешно, не переводя дыхания, голос ее звучал отчетливо, но сухо; словно под давлением – короткие, начинающиеся с «я» фразы, как если бы она захотела разом выставить все предупредительные надписи & знаки, перед этим завалом из обломков ее прошлого, которые уже никогда не соединить в 1 целое. И свет в комнате вдруг показался тебе известково-белым, а контуры отдельных предметов – сверхчеткими; предметы были резко очерчены, но все – без глубины без теней, все будто выставлены друг-подле-друга, как плоские металлические лезвия, которые неизбежно искромсают каждого, кто слишком близко к ним подойдет. И в этом даже нет их вины. –А теперь – (потягиваясь, скрестив руки на затылке, так что ее нагое тело напряглось, ребра и сухожилия вытатуировали на коже стихотворные строчки теней, более густо-коричневыми сделались соски, волосы в подмышечных впадинах заблестели как шерсть молодой суки) –Теперь можешь показать, в кого мне лучше влюбиться: опять в моего Бывшего – или в тебя. – Так у нас с ней началось – –


–Я привыкла, что клиенты высказывают свои пожелания – правда, касающиеся !меня. Вы же так долго рассуждали о давней видиотии & о какой-то чужой – :?Уверены ли вы сами, что действительно хотели попасть – ко ?мне.

Женщина уже поставила рюмки & бутылку на стол, но так, как ставят только что вымытую посуду: не чтобы ею пользоваться, а чтобы сразу убрать в буфет & чтобы она больше не мозолила глаза. Ее голос звучит теперь как из громкоговорителя на вокзале. Правда, ты уже много часов нетрезв, виски & неизвестное снадобье, которыми тебя потчевали весь вечер, – поистине демоническая смесь. Глаза женщины, которая сейчас спокойно сидит в кресле, положив ногу на ногу, неподвижно смотрят на тебя с тем же выражением, какое было в них с 1го момента твоего появления здесь. Женщина не кажется ни нетерпеливой, ни раздраженной, ни растерянной : скорее ты подмечаешь в ней то удивление, какое человек обычно испытывает, осознав, что существует еще кто-то, похожий на него…..

Она сама & комната, освещенная полуночной лампой, – все это видится тебе расплывчатым, нечетким, как будто ты смотришь сквозь слоистый известковый раствор; энергично, чувствую я, провожу я рукой по лицу. Но ты чувствуешь это прикосновение не непосредственно. Оно ощущается словно через перчатку или через желеобразный слой: ты регистрируешь сопротивление инородного тела – твоего лица, – но происходит это без тактильного контакта. Хотя я и так сижу, утопая в глубоком кресле, я испытываю потребность устроиться поудобнее, лечь, ощутить на себе плоть какой-нибудь женщины, И как кипяток вскипает во мне желание Эту женщину немедленно изнасиловать – !Покончить !наконец-то покончить со всеми муторными историями !Покончить с унизительными попытками заморочить друг:другу голову, с выеданием дочиста живых человеческих тел дерьмовыми вилками слов, с инфицированием посредством облепленных волоконцами душевности букв-зубьев, алюминиево-серых & имеющих бездушно-металлический привкус – !!Довольно : И тогда я наброшусь, как грубая глыба плоти, на эту женщину, выхрюкивая всего 3-4 звука, как Мясник&Боров в 1 лице, с жирными лапами и слюнявой пастью, весь в навозной жиже, свершу свой мясницкий труд –;– кровь твоя из свинца, твое тело камень: !ЧТО ЖЕ ЧЕРТ ПОДЕРИ УДЕРЖИВАЕТ МЕНЯ ?!ЧТО МЕШАЕТ ИМЕННО ТАК И ПОСТУПИТЬ….. – Осколочные взрывы в голове – тиски закручиваются, сжимая височные доли – Мост над пропастью без дна, или: дно ее это сама Ночь….. еще 1 шаг по жизни, которая не имеет опоры….. И я остаюсь сидеть, я даже не шелохнулся. Волна кипятка спадает.

Однако за последний час усилилась и уверенность, что даже встреча с той другой женщиной, встреча, на которую ты еще недавно возлагал такие надежды, теперь, по причине твоего безнадежного состояния, которое (как ты знаешь) уже не исправится, а только еще более усугубится, !невозможна. Потому что даже минимальный остаток самообладания, внутренней стабильности – нужный хотя бы для того, чтобы 1ый момент вашей встречи, смотрения & прощупывания, каково сейчас настроение Другого, вынести и преодолеть, не испытывая ощущения падения в пропасть –, даже этого жалкого остатка Courage у тебя уже нет –:– Как если бы ты был человеком с содранной кожей, которого когда-то изобразил Вальверде[26], ты: безумец, с жуткой комичностью позирующий, как герой на сцене, в 1 руке он еще сжимает нож, другой показывает на ниспадающий мягкими складками плащ из собственной кожи, тогда как изо всех пор его оголенной плоти беззащитно&неудержимо, непристойно шумными потоками низвергаются кровь и потоки слов, – и вот уже твой крик захлебнулся в крови, остался только текучий комизм булькающих звуков, этих неуместных, нелепых, никому более не понятных истечений, напоминающих лепет идиота, потерявшего даже свое Без=Ума. И ведь новая кожа не нарастет; стаффаж, добавившийся за последние годы, – всего лишь гадкий продукт свертывания, как кожица на остывшем молоке. Происходящее – сперва оно крадется незаметно, распространяясь как мох как плесень, потом неудержимо&буйно разрастается, заполняя немногие годы, проведенные мною в захолустном западногерманском городке, уже очень далеком от жизни той женщины –, в городке, значит, где ты в конце концов открыл собственную адвокатскую контору, ведя Низачем-бытие Ни-с-кем-Не-солидаризирующегося, ты, Новичок=Чужак, вечно упирающийся взглядом в широкие спины&задницы Отвернувшихся-от-Незванного-пришлеца : стрелковые & цеховые объединения, !двадцать ферайнов на двадцать тысяч католических=гарантированно-бессмертных душ: а ты – ты 1 посреди всего этого чуждо-просветительского принуждения к росту самосознания, хребет которого подпирают популярные газеты с воскресными бизнес-приложениями; посреди наглости & нахальства потребителей этой комфортной информации, готовых защищать такое положение дел зубами-&-когтями, даже, если понадобится, себе в убыток –: тогда как Все=остальное, искусство-культура-&-духовность, для которых, по мере того, как Они все более дорожают, находится все меньше ценителей (если, конечно, не считать тех, что бормочут за столом Мы-нннацыя пыс-ссателей & мусс-слителей…..) :Не более чем безделушки, потешная пена, завитки на алтаре воскресного вечера. И лишь когда филиппийцы утратят свои богатства, откроется, как они низко пали[27]…..

Скоро, приходя в свою адвокатскую контору, я стал все чаще оставлять бумаги на столе неразобранными, а сам подходил к окну – и смотрел на пейзаж за стеклом, который был как спокойное зеленое море – примириться с судьбой и только изредка поглядывать на воду, не проплывет ли мимо какой-нибудь вражеский труп, – часы тонули бесшумно, как уходящие на дно камни, И не раньше, чем становилось темно, не раньше, чем пейзаж=снаружи, вспыхнув в последний раз, угасал, отходил я от окна & возвращался в свой маленький кабинет. Мебель & стены в нем к тому времени тоже изглаживались темнотой, но иной, нежели темнота снаружи, как если бы в этом помещении все время пряталась еще какая-то особая темнота, только для меня=одного….. И вот однажды зеленая тишина снаружи была нарушена: громкое гудение строительных & мусороуборочных машин, блеющие голоса свистки крики, пневматические молоты в ритме техно крушили каменную кладку, кровельная черепица, как фарфоровые тарелки, со звоном разбивалась о мостовую, оконные стекла, вместе с рамами, вылетали из стен, как если бы внутри взрывались снаряды, стены выгибались, будто грудные клетки, которым не хватает воздуха, шатались, наклонялись, кладка расползалась по швам – : по соседству рабочие сносили старый, давно пустовавший дом; с грохотом, среди блекло-желтых облаков пыли, обрушивались стены; балки доски & части дверных косяков на мгновения высовывались, как сломанные черные руки, из завалов битого кирпича, но потом и они исчезали в этой могучей, одновременно устрашающей и достойной сострадания горе розоватой кирпичной плоти (!невероятно: !столько кирпичей из 1 небольшого дома –), И серовато-белая пыль, оседая, становилась дюнами, как если бы известь покрывала тела расстрелянных. И с грохотом, под крики&ругань, рабочие загружали здоровенные обломки стен в грузовики & прицепы; тучи пыли, & шум скрежещущей жести, разламываемой кирпичной кладки разбивал зеленую тишину.– У большинства рабочих – считая и тех трех, что были постарше, но, в общем, тоже сильных, крепкого сложения молодых мужчин (и еще я увидел там трех иностранцев) – тяжелые обломки, казалось, катились сами собой, чтобы потом быть заброшенными в грузовики; все, даже трое старших по возрасту, похоже, превосходно умели приспособить свои физические движения к этой тяжелейшей работе – :все, кроме 1. Этот, уже далеко не юноша, мог бы быть следующим по возрасту после упомянутой троицы. Узкий в плечах, с очками на носу, он производил впечатление отколовшегося от своей среды интеллектуала; он работал несколько в стороне от остальных – или: ему намеренно отвели такое место; как бы то ни было, там валялись бесформенные & самые тяжелые обломки кладки. Он должен был, орудуя попеременно пневматическим сверлом & гигантской кувалдой, размельчать кирпичные блоки и потом забрасывать их в грузовики. Казалось, попытки этого человека совладать с пневматическим сверлом стоили ему невероятных усилий, тяжелая же кувалда, каждый раз, когда он ею замахивался, грозила опрокинуть его самого – : Но никто из других рабочих ему не помогал, никто, казалось, вообще не обращал внимания на этого вкалывающего в стороне от них человека, который – я наблюдал за ним, – с ожесточенным, гневным выражением лица & полный яростного презрения к своим товарищам, пытался компенсировать недостаток физических сил неутомимой работой. – И на мгновение я ужаснулся, представив себе, что этот=там-за-окном, этот узкоплечий, ожесточенно и на пределе сил работающий человек есть я сам….. И я тогда, раньше чем обычно, отошел от окна. Я вернулся к своей работе….. в свою тьму.

И еще раз я был обескожен, на сей раз – по возвращении сюда, в этот город, на продуваемый всеми ветрами Угрюм=Восток, где в склочно-мелочном безумии жизни-по-инерции полно чудаков с затуманенными головами, еще надеющихся найти для себя пристанище в последних чадных испарениях здешнего затхлого воздуха, в дорогих сердцу домашних умолчаниях&уютных-мелочах. И пусть СЕМЬИ как таковой здесь давно уже не найдешь, смрад остывшего СЕМЕЙНОГО ОЧАГА сохранился и сохраняется…..

Ты уже не мог бы теперь, после всего, что ты натворил, вернуться к такому существованию, не мог бы еще раз начать с нуля и действовать, будто веришь в эту игру: в высокопарно-банальную профессию адвоката : в вонючую практику специалиста по расставлению ловушек – в эту мерзость con brio[28], со всеми жестами&ужимками павлиньего позерства, необходимого, чтобы посредством такого приема (который приходится использовать постоянно&непрерывно, вновь и вновь, чтобы уже этим осознанно-инфляционным паясничаньем внушить другим, а в конечном счете, благодаря ослепляющим свойствам притворства, и себе самому, детски-иллюзорное представление о том, что ты обладаешь почти неисчерпаемыми резервами услужливости & эгомании), всегда исходя только из ситуации собственного – положительно воспринимаемого –умирания, заклинать судьбу: !Я тоже причастен к здешней жизни; я !тоже при….. :Защитное вооружение, склепанное из чужих ошибок.

Ты не сможешь придумать для себя нового языка, но и воспользоваться старым, который остался здесь на-Востоке – закарстованно-ханжеский правоверно=изолгавшийся и развращенный, – ты не сумеешь или: не захочешь. Я только в одиночестве=наедине-с-собой могу быть устойчив – любая встреча с Другим обрушит меня, Бескожего безъязыкого безопорного, во-внутрь меня-самого….. Ты останешься со своим лепетом дрожью заиканием, швыряемый туда&сюда&обратно в постоянно зябнущем – потому что он бескожий – языке зимы, в этой ее речи, которая может проходить 1ственно сквозь твою внутреннюю пустоту и сквозь внешнюю незащищенность Обескоженного, – проходить, не оставляя следов в твоей темно-безмерной зимнепустоте, как перелетные птицы не оставляют следов своего полета в небе – & все же никогда не забывают пути к той цели, что определяет их путь – –

И как к пространству сна иногда приближается чей-то упрямый, настойчивый голос, стучится, потом хватает сновидение, и ведет его, и сталкивает в ловушку, и тем наконец принуждает Спящего проснуться, так и ты сейчас слышишь – отчетливо и все более отчетливо – твой собственный, возвращающийся издалека голос; и так продолжается до тех пор, пока ты не обретаешь – опять – способность сосредоточенно следить за каждым произносимым словом. –Но чего вы наверняка не знаете – (слышишь ты, как сверхзвучно&задиристо произносит этот=твой голос) –И что я непременно хотел вам сообщить, еще прежде, когда рассказывал про видео: Неизвестный жеребец из грязного фильмика – я его встретил здесь, в Берлине. Точнее, это он меня встретил. Похоже, он меня !ждал. И – (сглотнуть, у тебя во рту уже давно гнилостный привкус алкоголя; И – опять выпить из стакана, который поставила перед тобой женщина и до которого ты пока не дотрагивался) –этот Неизвестный назвал мне ваш адрес: !Ваше имя. Значит, и вы должны его знать.

Женщина отрывисто смеется, недобрым мерцающим смехом. –!Тоже еще. !Играть со мной вздумали – (:Но быстро овладевает собой, возвращаясь к прежнему тону.) –Я не уверена, может ли – человек, которого вы упомянули, иметь друзей. Разве что !вы его: Друх. Впрочем, почему бы и нет. ?Кто кроме друга оплатит для Другого комнату & женщину, которая приютит его на одну или несколько ночей. Значит, ваши отношения с этим Господином и в самом деле должны быть доверительными. ?Что вы так на меня уставились: вы !очень изменились с тех пор, как были здесь в последний раз – (она теперь смотрит на меня пристальнее) –Не !знай я !совершенноточно, что вы – (и осекается) –Если вы ему правда Друх, вы, конечно, не можете не знать его превос!ходное определение разницы между достоянием и: собственностью, не?такли.

Ее лицо, пока она произносила последнюю фразу, изменилось, поза уже не наводит на мысль о расслабленном ожидании, но кажется нервно-напряженной, в глазах появился фарфоровый блеск, рот стал тверже, губы – 2 тонкие полоски. Она, может, и пытается скрыть свое внутреннее напряжение, да только у женщины с такими выразительными чертами лица взволнованность от этого проступает только нагляднее.

–Да, разницу между достоянием и: собственностью я знаю. (Осторожно подхватываешь ты предложенную тему: Несомненно, ты вел себя с этой женщиной нелепо– ?может, она теперь хочет воспользоваться твоей слабостью….. Что ж, тогда мне опять придется отдавать больше, чем я одолжил –.) –Можете мне поверить, я знаю разницу между достоянием и: собственностью, пусть даже и не зная, как определяет ее этот – человек, которого вы считаете моим Другом : Вы, замечу, так странно выговариваете слово «друг». Достояние и: собственность: Я ведь, в конце концов, не зря был юрис –

Упоминание !такой профессии приводит к неожиданной вспышке: –!!Вот-значит-почему (она не в силах сдержать свою ярость, пальцы ее судорожно сжимаются в кулаки:) –!!Вотпочему вы сидите здесь целый=вечер как ком глины. А я-то думала – (она разражается каскадами зловещего смеха:) –дума-аха-ха-ла, вы один – оди-ихи-хи-хин из Те-эххе-хех, кому лишь болтать охо-хо-хота – (она резко обрывает смех, голос ее теперь звучит жестко:) –Он ведь опять входит в моду, тип болтунов : кто не может обычным путем, через низ, тот изливается через верх. По мне, так пусть себе. Меньше мыла расходуется. – (Она вскакивает, становится напротив меня, уперев руки в боки:) –!Так, значица. !Проведать меня пожаловали, господин Чистюля: по старой доброй !ГеДеРэ-методе: несоциалистический образ жизни, так это раньше квалифицировали, теперь говорят –аморальный образ жизни, а результат все тот же: !Выкинуть шлюху из дому, !Пусть живет в грязи, так ей и надо, а ребенка отдать в приют. В Берлине много мостов, под ними места хватает. – (Она придвигается ближе) –!Признайтесь же – (кричит теперь так, что мне в лицо попадают брызги ее слюны и кулаки дыхания – (:?!ЧТО ЖЕ УДЕРЖИВАЕТ МЕНЯ ?!ЧТО МЕНЯ – НЕ ПУСКАЕТ –) –чтовы только !Затем и явились ко мне нынче вечером: чтобы на всякий случай взять на заметку. Может, у вас даже и жучок где-то !!припасен – (И вцепляется в мой воротник, тянет на себя) –так я его мигом найду – (:я хватаю ее за запястья : (ее сухожилия мускулы вибрируют как под электрошоком –); ты крепко держишь ее – но она затихает только тогда, когда я ее перекрикиваю): –!Дайте сказать. !!Выслушайте же меня, черт подери !!!вы-слушайте –

Она, тяжело дыша, падает в свое кресло – я ее отпустил.

–Что касается этого – этого человека, с которым вы меня видели (слышу я себя, говорящего во внезапно наступившей тишине, полнящейся обычным для города жужжанием&гулом) –то тут вы ошибаетесь. Правда. Он мне !не друг, даже не союз –

–Все же – друг=настолько, чтобы сообщить вам мою фамилию & адрес.

Придется, видно, рассказать ей об обстоятельствах, которые свели меня с Толстяком. И рассказать, еще раз, о той женщине, о ней, которую я надеялся встретить сегодня вечером здесь, в Берлине –.– Игра, которую ты начал в маске Другого, на которого ты, вероятно, очень похож, благодаря твоему рассказу начнет крошиться по краям, а вскоре (как ты надеешься) и вовсе развалится, нити ее основы разойдутся, И тогда обнаружится – :?Что бы это могло быть…..

Она молчит, смотрит на меня внимательно, но с явным недоверием. Ждет. Кажется, первые проблески понимания уже легли на лицо этой Женщины; ?может, она все-таки поверит мне, поверит тому, что я ей расскажу.

–Прежде вы упомянули – (начинает она, спокойно и с полным самообладанием) –что вы теперь адвокат. Это меня не удивляет: В наши дни любой, кто способен грамотно произнести слова «дойчемарки» & «кредит», мнит себя бизнес-консультантом – ?!почему же с юристами дело должно обстоять иначе. Правда, когда вы были здесь в последний раз, вы, я точно помню, еще называли себя механиком –

…..чужие всегда нас путали, и только после вопроса об имени разъяснялось наконец, Кто есть Кто…..: Мой !брат, который был похож на меня и останется похожим, как и я на него, – последняя !свинья : ?!Как часто мне придется еще тебя убивать – : – !?Как – (голос женщины раздраженный, резкий) –!Что за вздор вы мелете. !Возьмите себя в ру – : –Пой!мите же: Мой !брат. Это он – тот провокатор=свинья, с которым вы меня спутали. Теперь мне !Все ясно. (Кипящее дерьмо, пузыри в пенящемся отваре – & из зловонных испарений доносится ее голос:) –?Все. Не думаю, что вам может быть уже !Все ясно. Даже если вы только бра – : –!Ну хорошо. (И опускается, с устало-мерцающим смехом, обратно в кресло) –Он, мне кажется, становится все более живым, с тех пор как он – с тех пор как я его –

–только братья. Кто знает. Может, оно и так. А может, это очередная дурацкая обманка. Лаавушка, которую вы мне –

–!Послушайте. (Я хватаю женщину за обе руки ее запястья тонкие прохладные будто из фарфора, смотрю в чужое, холодное лицо, которое вдруг кажется мне странно пустым – мне кажется, в нем давно уже иссякла способность выражать горе или сострадание к чужому горю –.) –!Послушайте же. Хотя бы !минуту. Мы должны. Правда должны. Божемой: ваше лицо сбивает меня с толку. Итак. Послушайте. !Пожалуйста. Мы !правда должны !поговорить. Я – я вам !Все объясню. !Правда, Все, и – : –Опять эти разговоры обо всем. Не многовато ли будет ?за-ту-же-плату. : –Асколькобвыхотели. Вот – сейчас – у меня достаточно – посмотрите – (я вижу, как моя рука достает из кармана бумажные купюры, как пальцы размахивают этой пачкой перед ее лицом, комкают бумажки & швыряют их, словно ставку в рискованной игре, на стол).

Женщина=со-своей-стороны, похоже, тоже приняла решение, выражение ее лица уже не отстраненно-холодное, а напряженно-трезвое, как у игрока в покер, решившегося играть до конца. –Ладно. Согласна. Говорите сколько хотите. Для этого меня тоже можно использовать; а кроме того, напомню, Все, что вы захотите здесь делать, оплачено вашим Другом….. Так что я готова вас слушать. Но прежде мне бы глотнуть чего-нибудь. (Говорит она & встряхивает пустую бутылку из-под шерри. Женщина поднимается с кресла, механически улыбаясь) –!Больше, чем глотнуть. (И идет на кухню.)

Скомканные купюры на столе распрямляются толчкообразно, как если бы внутри них ослабевали дефектные пружинки или как если бы вздрагивали мускулы&нервы невидимого существа, которое притаилось в засаде и ждет благоприятной возможности для нападения –

Женщина вернулась в комнату, поставила на стол новую бутылку, на сей раз виски, & 2 стакана – и снова уселась в кресло напротив меня.

–Теперь !говорите. Но покороче. Хочу !наконец понять : во что такое я вляпалась в этом !проклятом городе – вместе с тем толстым говнюком, который подцепил меня в баре и который –

–Это вы сейчас услышите. По крайней мере, то, что известно мне. Остальное же – ведь всегда обнаруживается остаток, который потом раздувается до невообразимых размеров, – остальное вам придется домыслить самой.

–Когда я спросила вас о достоянии и: собственности – вы наверняка собирались высказать по этому поводу много тонких суждений, не правда ли. В таком, например, ключе: Собственность может приобретаться или захватываться. Собственность становится предметом купли-продажи, ее стоимость поддается исчислению & оплачивается деньгами, хотя деньги и не гарантируют ее сохранности. ?!Верно. Собственность, следовательно, есть нечто преходящее, сказали бы вы. Достояние же, напротив, есть нечто такое, что относится к нашему изначально-внутреннему.

–Да, но –

–Подождите. Потом, не так ли, вы бы заговорили о гармонии & о неотчуждаемости достояния, наверняка отметив, что это его качество запечатлено уже в самом звучании слова, напоминающем о человеческом достоинстве. (Она, самодовольно причмокивая, передразнивает манеру говорить, свойственную тем пожилым господам, любителям рафинированных пошлостей, которые в салонах или на официальных приемах, а также через специально для того предназначенные литературные приложения к известного рода газетам, распространяют визитные карточки своей импотенции, и которые всегда появляются на людях, овеваемые одним=определенным парфюмерным запахом, сходным с мыльным ароматом тех освежающих салфеток, что раздают пассажирам самолетов.) –Точно: Вы бы говорили именно в таком духе – !о лучше не говорите ничего. Конечно, вы бы говорили именно так : Так говорят они=Все, утонченные=интеллектуалы, которые в своих делах умеют не продешивить, а на то, что происходит вокруг-них, им наплевать. Другое дело, конечно, если из того, что их окружает, они могут извлечь какой-нибудь новый, утонченный-и-интеллектуально-осмысленный доходец для=себя. Тогда вы не найдете никого, более заинтересованного в окружающем мире, чем эти – эти – (в ее голосе слышится едва сдерживаемая ярость) –виртуозы-с-липкими-лапками. – (Она поспешно, в 1 присест, выпивает виски. И закашливается –, я вскакиваю, стучу ладонью ей по спине – !ого Клиент твой друг & помощник !смех да и только – добрый засранец-!самаритянин в гостях у потаскухи – чем ты здесь занимаешься, старый ду- )

Когда она перестает кашлять, я все-еще по-дурацки стою подле нее, с повисшими как плети руками.

–Ступайте же. – (Ее голос из-за кашля охрип, дыхание трудно ввинчивается вверх по гортани; на глазах выступили слезы, но она взглядом показывает на кресло, в котором я сидел прежде.) –Сядьте, наконец. Я обещала рассказать вам одну историю – (она несколько раз откашливается; после чего ей удается овладеть своим голосом) – а такие истории лучше переносятся сидя. Пейте. Потому что если верно то, что вы мне сказали прежде, а именно, что не вы, а ваш брат до сих пор – приходил ко мне, то виски вам очень даже !понадобится. Ведь из этой истории вы, может быть, узнаете кое-что и о себе-самом. – (Она теперь осторожно отхлебывает из стакана.)

–Я не всегда была, а во времена Восточной Германии уж точно нет, тем, что я есть сейчас: потаскухой. Я знаю, о чем говорю. (И взмахом руки отметает мой протестующий жест.) –Вы будете смеяться, но иногда моя нынешняя профессия даже доставляет мне удовольствие. Некоторые, когда приходят ко мне, возможно, думают о своих подружках и совершенно не помнят, кого они в данный момент трахают. Такие – самые лучшие, и благодаря им мне порой достается сколько-то удовольствия на всю большую парашу остального дерьма. – (она пьет) –Мой муж был врачом, одним из многих, здесь, в одной восточноберлинской больнице. Мелкая сошка (быстро прибавляет она, заметив движение твоей головы) –Вы вряд ли его знаете. Многие годы, как выяснилось позже, после падения Стены, больничное начальство переправляло человеческие органы – почки легкие печень сердца : короче, все, что на этом рабовладельческом рынке является предметом торговли – на Запад, в обмен на валюту. Или же эти органы доставались местным пациентам, способным расплатиться валютой. То есть по большей части всяким функционерам, их женам либо самым богатым частным=предпринимателям : другие пациенты, всякие Никто, которые были столь неосторожны, что заболевали на-этом-Востоке, – они, как всегда & всюду в этой стране, дожидались своей очереди очень долго, порой до тех пор, пока дело не разрешалось само собой..... Некоторые врачи & сестры оказались замешанными в такого рода истории, кто-то ведь должен заниматься грязной работой. Так продолжалось годами. И вот до моего мужа, который был неприметным врачом – Никем, – по какой-то глупой случайности, по чьей-то оплошности дошел слух об Этом грандиозном гешефте. !Как я его тогда уговаривала, что ему !не стоит соваться в это дело – что он должен !помалкивать – не раззевать свою пасть –, мы ведь все были приучены помалкивать & не раззевать свои пасти – да и не в1ой нам молчать, держать язык за зубами, самоустраняться – Здесь, как и повсюду. В-том-мире это только выглядит по-другому : раззевать пасть : скандалить : устраивать демонстрации : обращаться к прессе – и люди ужасно !гордятся тем, что могут себе позволить !Такое – : тогда как в действительности они лишь дают волю своим эмоциям, спускают пары, и на том все обычно !кончается, да & позволяют им это только потому, что речь давно идет о Совсем-Другом..... Пусть себе скандалят, сколько хотят, – эти кретины. Все равно в конечном счете всем=нам насрут на голову, в полной тишине, а мы, скандаля, даже этого не заметим – (:она быстро ставит стакан на стол, и кажется, что лицо ее становится все меньше и меньше, скоро совсем спрячется за стаканом) –?!Это, выходит, и есть ваша хваленая демократия – так я вам скажу, чем она отличается от Того, что мы имели прежде, Здесь на-Востоке : отпиливание ноги, тогда без наркоза, сегодня с наркозом – но результат тот же: нога была, да сплыла..... (:опять она пьет слишком быстро, и опять заходится кашлем. На этот раз ты остаешься сидеть. Ждешь. Она вытирает глаза, рукавом, & наливает себе новый стакан.)

–Но, как бы то ни было: он, мой муж, тогда !не пожелал «не раззевать пасть». Проклятый дурень !не-стал сидеть тихо. Он, видите ли, подал на них в суд, недоумок несчастный. !Докумекал: Возбудить судебный иск на !Востоке против того-же-Востока.....

–?Да, но: Какую роль играл во всем этом !он, Толстяк. ?Имел ли он вообще – (и тут ты обрываешь себя на полуслове : Дерьмо дерьмо Проклятое !дерьмо : ибо чудовищная догадка, внезапно, как буйно разрастающееся растение, как черный плющ, который во Все-те-годы пускал новые побеги, рос&разрастался, который, вопреки твоим надеждам, не засох после тогдашнего твоего бегства на-Запад, не отмер и не самоискоренился – а наоборот, разрастался и разрастался под землей, и теперь, внезапно, на этом самом месте проклятье проклятье & еще-раз-про!клятье в этой полутемной комнате наконец проломился сквозь пол – !Дерьмо !Дерьмо Проклятое !дерьмо Господи!божеснова только Этого мне не –)

Она, похоже, ничего не заметила. Ее взгляды уже превращаются в блуждающие огоньки, но она старается твердо смотреть тебе в лицо. –?Толстяк: Он-то как раз и !доканал моего мужа. – (Говорит она медленно, тихо – И дрожащей рукой осторожно ставит стакан на стол.) –В этом, по крайней мере, сомнений нет. Он все подстроил так, чтобы муж мой не мог больше работать врачом. Профессиональные ошибки, якобы. А ведь Правда, как если бы она состояла из плотных камней, громоздилась перед каждым, кто пожелал бы ее увидеть. Но !Такое не желал видеть никто. Кроме Одного человека. Одного коллеги & одновременно – еще Одного кандидата на отстрел. ?Вы же видели несчастный случай, недавно, на улице, почти перед моим домом: Мотоциклист: Это и был Он, последний друг моего мужа..... И мой. Последний !настоящий друг. Он собирался сегодня вместе со мной ждать здесь Толстяка. Который заранее известил меня о своем & вашем прибытии. !Это был !шанс: Мы хотели с ним расквитаться. Но хитрюга не появился. Мы ждали его, много часов. Напрасно. Мой друг тогда вынужден был уйти. И когда я чуть позже смотрела из окна нижней квартиры на улицу, высматривая Толстяка, я увидела его : И увидела больше : несчастный случай И смерть последнего человека..... который не оставил меня в беде. Потом увидела Толстяка, вместе с вами. Но он так и не пришел сюда, будто догадался, чтó сегодня вечером –. Вместо него – вы..... Среди больших свиней всегда находится одна еще бóльшая – (она нервно смотрит в свой снова опустевший стакан) –Нельзя так много пить при моей работе (:шепотом напоминает она себе).

–Итак: Толстяк Тогда позаботился о том, чтобы мой муж больше не мог работать. Ему нетрудно было Это организовать: при его-то связях в Самых-Верхах..... Он, значит, сперва незаметно отстранил моего мужа от дел, а потом добился его увольнения. Услужливые юристы..... для такого рода услуг всегда находятся. (Дерьмо Мы значит о !де –, и ты чувствуешь, что каждый миллиметр твоей кожи покрылся известью, – я не смею поднять на нее глаза, смотрю в стакан, вижу, как качается сумрачно-коричневая жидкость, туман из прошлого вдруг сгустился в этой комнате, обволакивает твое взволнованное лицо, скрывает дрожь твоих рук – – прежде всего возвращается запах того кабинета в конце коридора в боковом флигеле больницы: едко-удушливый запах стоящих в ряд, будто ящики с боеприпасами, блеклых папок, едва слышное шарканье подошв по линолеуму, из алькова, от раковины, – навязчивый запах мыла «Любимое», «Магнолия» (то «социальное мыло», которое персоналу больницы выдавалось бесплатно и: в твоих глазах воплощало дешевую благопристойность Востока.....); И – тени выступали из всех углов, спускаясь из-под потолка к тому месту, где ты ежедневно листал бумаги; параграфы роились, маленькие & опасные, как наручники из арсенала суда (этого ТЕАТРА ТРУПОВ, с которым тебя ничего не связывало, кроме отвращения и ярости из-за того, что ты оказался здесь в роли прислужника: просто потому что, тебе надо было как-то зарабатывать на жизнь, или по каким-то другим трусливым соображениям); и эти ДЕЛА, словно трупы, предназначенные для вскрытия, ты передвигал поближе к свету тонконогой, быстро раскалявшейся & распространявшей-запах-горелой-пыли настольной лампы; ты исполнительно гнул спину над письменным столом, горбился, одетый, как полагается на службе, в черное, в ярком пятне света, & – особенно когда ты перелистывал бумаги – вновь и вновь на мгновения вспыхивали мириады частичек пыли, словно полчища крошечных насекомых..... Или же то был прах всех тех, кто работал здесь прежде тебя, да и собственный твой прах – из всех тех потерянных лет, что в определенном смысле были твоей юностью & твоей жизнью (в той мере, в какой ты вообще когда-либо мог связать понятия Юность и Жизнь с представлением о принадлежащем-тебе); так что все эти существа, служившие прежде тебя, да и ты сам в этом высоком, всегда погруженном в полумрак помещении, напоминающем сводчатую крипту, казались тебе скопищем медленно умирающих мертвецов, чье бесконечно медленное иссякновение, истлевание, исчезновение, хотя и порождали все новые, гротескные гримасы смерти, однако, казалось, становились тем более неспособными к подлинному, конечному и, наконец, окончательному исчезновению, чем больше с течением времени их тошнотворно побуревшие, сделавшиеся непробиваемыми & жесткими, как хитиновый панцырь абсурдных насекомых, телесные останки отдалялись от давнишнего своего бытия-живыми: развоплощение под многовековой лупой времени, пылевидное скрытно-шуршащее паутинное иссякновение без конца без благой надежды на подлинное прекращение бытия..... вроде засохшей между страниц юридических документов крови...... И темнота, казалось, все время присутствовала рядом, плененная ветвями каштана перед окном, она, казалось, изливалась из неизменно безлиственной – в твоих воспоминаниях – кроны, так что все годы, когда ты работал во флигеле этой больницы, позднее казались тебе годами, осененными черной листвой – – :И вот теперь здесь, в иной ночи, с иной темнотой, у незнакомой женщины, вынуждающей тебя вспомнить случай из того времени, когда я работал юрисконсультом в больнице (:Но та больница, о которой женщина говорит, ?!действительно ли она была когда-то моей больницей, и вправду ли речь идет об одном и ?!том же случае:)...... времени, когда я пытался спасти от увольнения 2 санитаров, которые подали заявление на выезд & от которых больничное начальство стремилось избавиться. Ради них приходилось идти на компромиссы с власть-имущими – профсоюзом=конфликтной комиссией=директором=партийным руководством : 2 против 1 : 2 человека в социально слабой позиции, без законченного профобразования, которые после увольнения (так я думал) тем скорее подпали бы под уголовную статью Несоциалистический образ жизни – потому я и согласился тогда на увольнение 1 врача..... про!клятье я ведь и раньше подозревал что здесь в этом Говенном городе на этом Говенном Востоке Нечто в таком роде осталось – все еще остается – и навсегда останется непреходящим бессмертным – Мумии из династии Духов – !Проклятье про!клятое о про!клятое дерь –)

–?Что с вами. Вам ?нехорошо – !Минутку – я принесу во –

–Нет!нет. Все уже в порядке. Не беспокойтесь. Ерунда. Останьтесь. Рассказывайте. Расскажите дальше. !Пожалуйста. Я хотел бы вас дослушать: Всю эту историю –

Женщина снова усаживается в кресло, вертит в руках стакан с виски, пока стекло не становится молочно-мутным, с дымчатыми разводами от ее влажных пальцев. Проходит довольно много времени, прежде чем она вновь начинает говорить, как если бы ей пришлось заново придумывать каждое отдельное слово.

–Толстяк, как вы его называете, не мог успокоиться на том, что моего мужа уволили с работы. Он хотел !совсем его уничтожить. Никаких разумных оснований для этого не было. Потому что исковое заявление, поданное моим мужем в суд, естественно, давно уже отклонили. Да и арбитры по трудовым конфликтам не желали мараться, впутываясь в такое дело. Всех устраивал вариант с бессрочным увольнением, никто не желал объясняться с вышестоящим начальством..... А увольнение фактически подразумевало для моего мужа запрет на дальнейшие посещения больницы. Значит, даже если бы он отважился повторить свои показания относительно торговли человеческими органами где-нибудь в другом месте, он бы уже не смог представить !никаких доказательств. Для больничного начальства инцидент на этом был исчерпан. Но для Толстяка – ни в коей мере. Тот не отставал от своей жертвы. Движимый чистой злобой. Или же ради чистой радости, которую доставляют ему страдания Другого. Жажда уничтожения постоянно стимулировала его фантазию.

Она опять выпивает виски в 1 присест, но на сей раз дело обходится без кашля. Быстро заканчивает она свой рассказ, излишне торопясь, будто зачитывает вслух бессмысленную в ее представлении таблицу, с обозначениями очень далеких от нас, анонимных & зашифрованных под кодовыми номерами событий, которые, однако, для специалистов в данной области важны & понятны: –В 1 прекрасный день наш счет в банке просто заморозили & мы уже не могли ничего с него снять – а следовательно, не могли больше вносить квартплату, оплачивать газ и электричество – ведь ни одному из нас не удавалось найти для себя работу. Моего мужа не захотела нанять – в качестве могильщика – даже Церковь. Видимо, он показался им чересчур горячим для того супчика, который они все-эти годы готовили на костре своей партии..... Правда, от мамы моей & от родителей мужа время от времени приходили какие-то деньги. Так что голодать мы не голодали, и у Малышки тоже всегда было, чем перекусить & в чем отправиться в школу. Потом, 1нажды, с его родителями произошло несчастье: оба погибли. Никто нам так и не объяснил, ?что !именно с ними случилось..... Вплоть до сего дня. Но, тем не менее, я !убеждена, что без Него, Толстяка, здесь тоже не обошлось. И кто поручится, что он не приложил свою грязную руку также и к сегодняшнему несчастному случаю с моим другом. !Подумайте. Он ведь хотел рассчитаться с нами обоими, с самого начала. Однако пока что своей цели не достиг. Толстяк до тех пор преследовал эту цель, пока он – пока мой муж –

Беззвучный плач, ни 1 всхлип не разбивает на куски ее голос, слезы открыто и безостановочно текут по лицу, пока она продолжает говорить, как если бы то были не ее слезы, как если бы она говорила не своим голосом, рассказывала не свою историю. –Две недели муж мой оставался пропавшим без вести. Каждый день я слушала новости; и каждый раз, когда кому-то удавалось преодолеть Стену или кого-то убивали возле Стены, я думала: Это !он. Наверняка это !он….. !?Можно ли плакать каждый раз, когда слышишь об удачном побеге или о застреленных при попытке к бегству. Я плакала. Плакала каждый раз. Потому что – думала, а вдруг мой глупый плач все-таки поможет & снова окажется, что это был не он, что он еще жив –. И я действительно не слышала его имени в этих сообщениях о застреленных. Он оставался просто: пропавшим без вести. Когда Малышка спрашивала о нем, я говорила: он уехал по служебным делам. Но, думаю, она не очень долго мне верила. А ведь я, как потом выяснилось, была !права, в определенном смысле –. В конце концов, через две недели, его нашли. В лесу. Там, где он раньше всегда гулял после напряженного рабочего дня в больнице. Именно там он повесился.

Женщина больше не плачет; ее голос стал холоднее, как воздух после продолжительного дождя: –Меня и малышку он по-свински бросил на произвол судьбы. Это типично для так называемых героев. А потом: Потом и самой ГеДеР пришел конец. Она в1ночасье исчезла. Как привидение. Была, да сплыла. По крайней мере, граница исчезла – но !не Толстяк….. Тот просто на время нырнул под воду….. И в один прекрасный день вынырнул: В качестве собственника этого дома….. & других домов, по соседству. – (Она снова поспешно пьет) –!Не сомневаюсь: Теперь все дело во !мне. После мужа он принялся за меня. И не успокоится до тех пор, пока я и Малышка не –

–Но ?!почему. Дерьмо собачье: ?Почему: ??Какая ему от этого –

–!Никакой. !!Совсем никакой. !Ни малейшей. Он должен преследовать & он должен убивать. Из любви к искусству или бог знает почему. Но он !будет продолжать в том же духе, пока не добьется своего. Так обстоят дела.

(проклятье проклятье проклятье господи!боже прок –Тебе нечего сказать в свое оправдание. Разве что признаться этой женщине в том, какое участие ты принял в ее истории. !Легко сказать. А главное, ?чтó это поправит, ?чтó изменит в происходящем теперь….. И подумал, что после такого признания наверняка почувствовал бы себя плохо, отвратительно, жалко, как уличенный в обмане подлый и трусливый лжец –.– Но ведь, с другой стороны, ты понимаешь, что не почувствовал бы себя хуже, чем до того, хотя и не лучше, конечно, – ты, собственно, ничего бы не почувствовал; ничего, кроме высохшего на коже пота, накопившегося за долгий-вечер; ничего, кроме усталости в твоем тяжело и беспомощно притулившемся на краешке стула теле Это !собачье дерьмо скажу-я-тебе Хоть бы скорее с Этим покончить покончить со всем этим !собачьим де –)

Она, похоже, и на сей раз ничего не заметила. Непоколебимо, с той горечью и той яростью, которые свойственны 1ноким, со всей непоколебимостью ветхозаветных пророков перечисляет она злодеяния Толстяка: –И целый ряд попыток запугать квартиросъемщиков – (слышишь ты, как она продолжает свое перечисление) –может быть записан на его счет: Сперва он добился, чтобы все входы в подвал закрыли & официально запечатали, это произошло два года назад в !ноябре – :никто не мог взять оттуда дрова & угольные брикеты для отопления, мы много недель жили в холоде. Потом он, видимо, нанял банду подонков, которые устроили в доме настоящий террор – вывинчивали предохранители – взламывали почтовые ящики & забрасывали туда вонючие бомбы, поджигали письма – по ночам колотили в двери – :1 старуха с первого этажа умерла от инфаркта, она была еврейка, в свое время пережила КЦ, и, может, подумала: !Теперь Те вернулись, чтобы снова ее забрать….. И она не так уж сильно ошиблась в своем предположении….. Только теперь это были не СА, не нацистские боевые группы: А боевые группы, сколоченные из остатков другой партии….. Новейшее же, что придумал Толстяк=Свинья, это СНОС ДОМА ПОСРЕДСТВОМ ВЗРЫВА – :Вот чем он уже несколько недель угрожает нам, вернее, в основном !мне, своей излюбленной жертве.

Женщина умолкает и задумчивее, чем прежде, смотрит на меня. (она наверняка заметила Господи !придется все это ей рассказать ты должен ей все выложить эту проклятую историю это типично гедеэровское дерьмо проклятье проклятье о про!к –) Потом, как если бы она хотела замаскировать – психологически – свои размышления, она начинает говорить быстрее, обратив лицо к стакану, зажатому в сложенных на коленях руках, словно там скрывается микрофон, которому можно доверить все ее горести, как будто бы из одной-всей жизни остались только Сейчас & Здесь этот 1 час одной ночи в 1 комнате в ауре бесформенных сумерек только эта возможность обозначить словами, обращаясь к невидимому записывающему устройству, собственный ужас, собственный страх – & имя виновного в нем. Однако имя в ее рассказе как раз и не упоминается, имени как раз и недостает, как всегда недостает чего-то существенного, когда дело доходит до выяснения причин, словно само-понятие=причины демонстрирует таким образом собственную ущербность. И в данном случае именно !мое имя – то, чего женщина не знает в своей истории; мое участие в ее судьбе, о котором она ничего не подозревает. Я – тот, кого она причисляет к диффузному, неизменно «услужливому» сообществу исполнительных=чиновников (ведь ты, Говнюк из говнюков, уже не способен даже как следует трахнуть женщину, ты – старая задница, никому не нужный кусок говна), к этому расплывчатому феномену, реальность которого выражается, по ее мнению, как раз в нереальности, в неуловимости, в затхлой атмосфере, окружающей деятельность этих служащих=Не-людей; а между тем, даже такие всегда были и остаются, каждый по-отдельности, некими персонами, кем-то, вполне конкретными людьми (к примеру, вполне конкретным куском !говна, говорю-я-тебе, каких уже сотни тысяч плавали-прежде & сейчас-плавают & всегда-будут-плавать в этом сумеречном свете в мути этой мутной жизни), с определенными вполне конкретными пороками промахами гнусностями и преступлениями….. которые могут быть вполне !конкретно & !точно названы & исчислены (о !проклятье пусть они прекратят свою болтовню пусть перестанут принимать перед всеми позу раскаявшегося грешника, которому в конце концов всё прощают, а с некоторых пор даже усиленно аплодируют Похоже недалек день когда будут презирать тех кто !не оказывал никаких услуг штази….. !Хватит пустословия & лицемерия, они просто должны сказать: Я не хотел вступать в конфликт с властью & пытался сохранить данные мне привилегии, какими бы маленькими они ни были Вот и все А другие которых я ради этого посылал под нож или: которые попали под нож потому что я ничего-не-видел ничего-не-слышал не-раззевал-пасть & не-нарушал-правил-игры – на них мне по сути всегда было !плевать Рубашка всегда ближе к сердцу чем подштанники !хочешь-не-хочешь но так устроена жизнь Только !не надо отмывать добела обосранное нижнее белье Не надо им этим заниматься пусть лучше поскорее подохнут Они уже пожили в свое удовольствие их золотое-времечко позади Они должны с этим примириться & наконец подохнуть !Все Большие & малые, действительные засранцы & лишь слегка запачкавшиеся Всех этих свиней к стенке Всю говножуйную банду нелепых=мелкобуржуазных пройдох !Боже я так хочу увидеть Их=Всех скопытившимися….. увидеть как их мозги смешаются с навозной жижей….. или как их повесят на их же прямых кишках….. : Но даже Via Appia для этого недостаточно велика & даже 6000 крестов не хватит чтобы изничтожить Такое…..) Ты слушаешь мрачные рассказы женщины в полумраке загроможденной старой мебелью комнаты, видишь ее еще молодое тело, утонувшее в кресле, в процессе этого рассказывания изогнувшееся как горестный вопросительный знак, – она представляется тебе 1ой из необозримого воинства 1ноких и бездомных, которых всегда можно было – и сейчас можно – встретить повсюду, во всех обитаемых каменных пещерах во всех обитаемых землях; оно, это воинство, до скончания веков будет состоять из таких же как она: голодных наемников, охраняющих обреченные посты, за каждый из которых ведется вечная битва, не относящаяся ни к какой войне – разве что к этой единственной, к этой вечной войне….. от которой никому не спастись, даже через свою смерть. Но ты не знаешь, действительно ли всё это – и действительно ли именно так – проговаривается между тобой и: этой женщиной; или, может, многое из услышанного только в мыслях твоих, только в твоем воображении прозвучало именно так – действительная же речь – сбивчивая, незавершенная, продвигающаяся вперед причудливыми зигзагами и внезапно прерывающаяся, как у заики, откатывающаяся куда-то назад и начинающаяся сначала, опять спешащая дальше, как если бы крошечные насекомые с трудом карабкались вверх по отвесному, состоящему из сыпучего песка склону – & из-за игрушечных, крошечных, вызванных их же вперед-&- наверх-спешащими насекомоножками горных обвалов, какие бывают в песочных часах, то и дело падали навзничь, сползали вниз по склону – но никогда до самого его основания, никогда вплоть до подлинного начала, вплоть до первопричины, а всегда только поэтапно, поабзацно, построчно – :И потом снова Дальше, Вперед, Вверх, неутомимое Все-Выше-&-Выше, как если бы у них не оставалось памяти о недавних падениях, скатываниях, соскальзываниях, о Назад, о Все-Новых-&-Новых-Назад –, но ведь любые разговоры между людьми принимают форму руин (тут ты бросаешь взгляд на женщину), своеобразие коих заключается именно в такой вот фрагментарности, разрушенности, правда, отсутствующие части подобных сооружений не только восполняются фантазией, но и потом продолжают достраивать себя, буйно разрастаются, словно гротескные барочные лабиринты, и так продолжается до тех пор, пока они не приводят во-внутрь забвения…..

?Давно ли в комнате наступила тишина. Может быть, прошло ровно столько времени, сколько было потребно, чтобы придать какую-то форму твоему стыду перед этой женщиной. ?И куда же, в какие укромные закоулки она, эта женщина, бежала –. Ты чувствуешь, как в тебе волной поднимается холод. : Наверное, сейчас именно тот час, когда ночь переходит в утро; улицы снова прорубаются своими хладноострыми лезвиями сквозь КамнеНочь; жилистые, мускулистые шумы ночного города заметно хиреют.

–Между прочим, дочь ваша – (слышишь ты себя, и это признание вырывается у тебя невольно, ты к нему прибегаешь, чтобы противопоставить хоть что-то шуму бушующих внутри тебя голосов, собственный голос кажется чужим, скрипучим, и ты сразу чувствуешь, что голос этот возник слишком поздно, что он принадлежит желто-коричневым сумеркам, где алкоголь плавал в теплом потоке, который начал струиться задолго до холодного утра –) –Малышка, что привела меня к вам, вы только не смейтесь, имеет поразительное сходство с нею : с той женщиной, о которой я должен был вам рассказать; имеет сходство, если можно так выразиться, с иным временем. Когда вчера вечером я увидал вашу дочь сидящей на ступеньках этого дома, я испугался –

–Ис?пугались –

–Испугался, как если бы наше-время со всеми вмещающимися в нем людьми вдруг в1часье вернулось назад, опрокинулось & показывало бы мне теперь образы тех же людей, но из прошедших лет, будто отдельные кадры кинофильма или фотографии в семейном альбоме, – и только я=один, я остался снаружи, здесь, в !этом времени, где я….. (И откашливаешься, заметив нетерпение женщины) –Да. Именно так все и было. (:Дерьмо собачье. !Что я несу. !Кого интересуют мои душевные лабиринты будь они прокляты. Уж во всяком случае не ее, эту чужую женщину=1очку) И смущение, потому что тот факт, что женщине наскучили такого рода признания, очевиден. Она теперь смотрит на тебя, снова & как смотрела, когда вы только встретились, несколько часов назад: пристально & испытующе.

–Ага. Понимаю. – Говорит она наконец. И медленно поднимается с кресла. Я тоже встаю. Мы застываем в неподвижности друг-против-друга.

–Я – У меня – (:ты по глупости заговорил 1ым & теперь должен как-то продолжать) –Вы – поймете, наверное, что я – сейчас – после стольких часов – после целой ночи : Что у меня – У меня просто не получится. По крайней мере, сегодня. Вы, наверное, понимаете, о чем я –

Она беззаботно смеется: –Вы оправдываетесь так, как если бы я была !вашей клиенткой. (Она осматривается) –А ведь за ваше проживание=здесь, как и за Все остальное, уже заплачено, вы это знаете. Так что можете спокойно переночевать у меня, если хотите, или даже остаться на более длительный срок. Устраивайтесь прямо здесь, в этой комнате, раньше она принадлежала моей дочери. Я же живу в квартире на первом этаже. Собственно, на вчерашний вечер я дала дочке обещание – рассказать ей 1 историю. С этим ничего не вышло. Но зато мою историю услышали вы.

Уже у двери женщина взглядывает на тебя, прикасается ладонью к твоей руке. –Скажи (слышишь ты) –я тебе нравлюсь, ну ?хоть ?немножко.

–Ты красивее чем мой страх. – Говоришь ты.

Она усмехается, словно старый приятель. –Ванная там-сзади. – И показывает в конец коридора. Потом открывает входную дверь И исчезает во тьме, заполняющей лестничную клетку. Ты еще слышишь, как она запирает снаружи дверь…..


Чужая комната, куб плохо запертой темноты с запахами женского сна – словно сумеречные знамена, занавеси перед окном, их длинные складки; сквозь поры тяжелой ткани просачивается во-внутрь свет полярного городского дня, как непрочная туманная дымка. Серая сонливость в твоем теле не может справиться с мозгом: там беспокойство, что-то нервически тянет, дергает; зазубренные лезвия, где-то позади лба, кромсают сон – & образуется рана, пульсирующая, не дающая успокоиться –, ты лежишь бодрствующий, с открытыми глазами, напрасно ожидая сна, расшифровываешь призрачные силуэты мебели. И когда ночь превращается в бледное утреннее мерцание, из полумрака вдруг выступают громоздкий ореховый шкаф – кафельная печь в темном блеске ее глазури – стулья с гнутыми спинками – тяжелый обеденный стол с точеными ножками – золотая рама картины, висящей над оттоманкой, матово поблескивает со стены (сама картина еще не видна) – ты замечаешь чучело ястреба-канюка, который наверху, в углу комнаты, распростер крылья для вечного планирующего полета – –, павлинье перо парит над расплывчатым атласом бумажных обоев; внезапно слева от твоей постели – 1 шорох: тихое, вкрадчивое, бархатистое шуршание, и сразу вслед за тем – ощущение, что чья-то нога или рука мягко надавила на край матраса возле тебя – давление усиливается – кажется, будто чье-то тяжелое тело осторожно пристроилось там – будто теперь и поверх одеяла, поверх твоей груди&живота, уже по всей ширине кровати, снова-и-снова придавливая уже и правую ее сторону, вкрадчиво осторожно & почти-беззвучно перемещается некое существо. В темноте тебе наконец удается разглядеть тело большого животного, перелезающего через постель, – !Ягуара, – который тенью вылез из-под кровати & теперь пробирается через нее к окну, потом беззвучно исчезает между тяжелыми занавесями, как-то просачивается сквозь закрытое окно вовне, в-снаружи, к прочим теням этой ночи. За первым животным следует тем же путем второе, так же осторожно&тихо, потом – еще и еще одно, все новые большие кошки выныривают из-под кровати. Ты лежишь, исполненный страха, в смертном оцепенении. Пытаешься почти не дышать – животные, похоже, не замечают тебя; или: они преследуют другую цель, а на тебя не обращают внимания. Несколько раз одно из крадущихся по тебе животных краешком шкуры задевает твое лицо – шкура у него мягкая и пахнет молодым зверем – потрескивание при этом беглом прикосновении, как если бы из волокон шерсти выскакивали крошечные электрические разряды –: по коже твоей пробегает приятная дрожь, словно под действием электрического тока воспламенились тончайшие нервные окончания – –

–ты уже можешь Это. Сейчас уже можешь –

!Голос !девочки. В полумраке стоит она перед твоей кроватью, стягивает через голову тонкую, в горошек, ночную рубашку – И словно блеклый сновидческий образ, в который ты не можешь поверить, который хочет выдать себя за 1 из механистических толкований твоих более ранних снов, предложенное чужаком, – случайным прохожим, который позволил себе злую шутку, – ?или: может, и это тоже всего лишь сон, выступивший из другого сна, и тогда, значит, Все есть сон, и Ничто – тот сон, который дает прибежище & обещает пробуждение еще до своего конца – : На краешке кровати примостилась 12летняя девочка, нагая, тело ее с детской едва обозначенной грудью сияет гладко & блекло-светло, 1 рукой она обхватила твой член, верхняя часть корпуса & голова склонены к тебе, 1 прядь ее волос касается твоего живота –. Видимо, она уже некоторое время перешептывается, не столько с тобой, сколько с твоим постепенно отвердевающим членом, на который она, кажется тебе, смотрит как на игрушку, как, может, на 1 из своих кукол, и в ее голосе, упорно продолжающем шептать, детские успокаивающие & упрашивающие нотки смешиваются с мононотонностью, как если бы то, что она сейчас делает, исходило не от нее, как если бы она=сама была от Этого далека, очень далека.

–но может тызахочешь чтоб’Это происходило иначе не так как всегда хочет твой дрэуг. Он всегда делает мне очень больно – когда бывает как хочет он. – (Продолжая говорить, она усаживается на тебя верхом, широко раздвигает бедра & пальцами отделяет 1-от-другой маленькие срамные губы – : ты ощущаешь головкой члена по-детски узкую, сухую щель : –подожди – (слышишь ты; она плюет на 2 пальца & втирает плевки себе в промежность – но ввести член не удается и теперь.)

–Он обычно хочет, чтобы было именно так, твой дрэуг. Но мне Так очень больно. Я могу сделать тебе Это и рукой. Или ртом. Только ему ничего не говори. Ты ведь не скажешь: ?нет. Потому что если он узнает, что я сделала тебе не так, как ему, он опять кончит мне в попо. А это тоже всегда очень больно. И потом он выпорет меня и сделает на меня АА, твой дрэуг….. – (И девочка снова наклоняет голову, ее пальчики передвигаются по твоему члену вверх&вниз – ты чувствуешь, как ее губы смыкаются вокруг него & влажный проворный язык –, ее волосы падают вперед & скрывают своими прядями, словно короткой занавеской, эту сцену, которая разыгрывается в поблекшем СероСвете уже не правдоподобной ночи, разыгрывается с несомненно характерной для нее – призрачной, парализующей и тебя & любую мысль о сопротивлении прекращении пробуждении, непреложной самоочевидностью – – из проникнутого страхом ощущения, что ты больше не проснешься, никогда уже не сможешь спастись от этого сна : !свих-нешься в этом Трансе-без-берегов[29] : (постепенно из заполняющей темную комнату теплой дымки с запахами женского тела формируется другое ощущение, иное, тайное желание –) –тыдолжен говорить – (слышишь ты голос девочки –тыдолжен высказать Все. Тогда получишь !гораздо больше удовольствия. Говори же. Давай, громко скажи мне, как ты любишь трахаться – : (влечение к !ней, к телу женщины, которую я много часов назад 1 мгновение видел в окне, обнаженной, и груди ее золотисто мерцали в свете уличного фонаря, и я видел крепкие, упруго круглящиеся бедра, темный треугольный герб внизу живота, И эта женщина, которую я чуть позже встретил здесь, у нее в квартире, и светлые брючки, тесно обтягивавшие ее бедра, все это было роскошным=скандальным вызовом по отношению к тривиальному знанию, что за волосяным треугольником нет ничего, там Ничто; Ничто вдруг предстало как Нечто наподобие изгиба губ чуткого влажного рта, как Отверстие, ведущее во-внутрь чьей-то плоти, которая может оказаться на вкус пряной мягкой и жгучей словно мякоть растений, осенне-рдяной как кровь –) : Осторожно касаются теперь кончики твоих пальцев маленького, бледного тела ребенка-над-тобой, гладят – расспрашивая – пряди волос, вдоль пробора маленькой головы – : – теплое, хрупкое птичье тельце – :Неужели это наконец ?пробуждение, или ?сон все еще, или ?то-и-другое вместе – ты не можешь вырваться из этой картины, да и не хочешь уже, хочешь лишь скользить все дальше и дальше в теплом потоке, в несказанном пространстве, в пустоте, в белизне – дрожь там, электрический ток и свечение из нервных волокон – теплота преступления – но все-таки чувствовать маленькое, эластичное тело – ночь, Ночь-без-берегов – (мерцают золотисто груди женщины – ее чресла, узкие теплые срамные губы, распустившиеся крошечными складками и рдяно открывающиеся – Черный Мак – Я хочу ее видеть, ее, эту женщину эту шлюху : сейчас :) –:–:–

–!иии – (:откуда-то издалека высокий=детский голос девочки:) –ии!иии –


–!Он это !сделал.

В проеме распахнутой двери женщина – темный прямой силуэт в светлом 4хугольнике – свет из коридора, из-снаружи, представляет собой мерцание, известково-бледное, так что тень женщины тянется от порога ко мне, до самой моей вдоль-и-поперек-изрытой постели – : & резкий свет с потолка врывается в комнату, насмешливо изгоняет из нее тьму и все тайны.

–!Он это !сделал.

Девочка протягивает навстречу матери руку: по маленьким растопыренным пальцам и выше, по предплечью, стекает семя. Мой живот тоже покрыт спермой & чем-то красным, липким, – в 1й момент я уверен, что это кровь. Но когда девочка вылезает из кровати и люстра полностью освещает ее лицо, рот щеки & подбородок у нее оказываются перемазанными чем-то кричаще-красным –:!губная помада –: она, значит, прежде чем явиться ко мне в комнату & в постель, подкрасила губы ужасной ярко-красной помадой.

–Иди помойся. – Спокойно говорит женщина своей дочери; та, далеко отставив от себя облепленную семенем руку, как если бы рука была ранена, сразу же подчиняется, хватает с кровати ночную рубашку & без единого слова, даже не взглянув на меня, покидает комнату.

Теперь мы одни : женщина, в пальто, накинутом на плечи, словно она собралась на улицу, все еще стоящая в дверях, – я, голый, перепачканный спермой & губной помадой, в чужой квартире, в чужой кровати; яркий свет и взгляды женщины направлены на меня. Бесполезны любые слова, любые объяснения напрасны & излишни – мне делается нехорошо, я чувствую позывы к рвоте, я позволяю себе снова откинуться на подушку, бессмысленно пялюсь на светящуюся белым люстру, пока глаза не начинают болеть; И с тупым равнодушием жду появления представителей порядка: какого-нибудь соседа, который, кипя от негодования, вышибет мне зубы, ударами кулака сломает челюсть & нос, – или полицейского, который задержит меня на месте преступления…..

–Вставайте же. Помойтесь.

Голос женщины так же спокоен, как только что, когда она отдавала распоряжение дочери. Совершенно сбитый с толку, я вскакиваю – замечаю свою наготу, прижимаю к животу подушку – и недоверчиво заглядываю в лицо женщины.

–Или вы предпочитаете, чтобы я вызвала полицию. – (Как если бы опытная хозяйка пансиона спрашивала своего постояльца, чтó он предпочитает на завтрак.) Женщина, между тем, несмотря на жестокий комизм этой ситуации, похоже, отнюдь не утратила самообладания, комизма происходящего она даже не замечает. Напротив, все с тем же спокойствием, которое, очевидно, уже давно из-за усталости и разочарования перешло в стадию рассеянности и дистанцированности, женщина продолжает говорить, обращаясь скорее к себе=самой, чем ко мне, изобличенному растлителю ее дочери, – говорить так, будто она объясняет случайному посетителю, где в ее квартире располагаются места общего пользования.

–Ванная в конце коридора, это вы знаете. Входная дверь заперта, ключ у меня. – (Из кармана ее пальто доносится красноречивое позвякиванье) –Мы, между прочим, находимся на 5ом этаже. Говорю это, чтобы вам невзначай не пришло в голову вылезти через окно & дать деру. Вашу одежду я спрятала. Когда помоетесь, наденьте на себя вот это. – (Она хватает со спинки стула вылинявший купальный халат, издали бросает его, вместе с другими тряпками, мне.) –Этого будет достаточно на какое-то время, пока мы не осточертеем друг другу.

:?!Чтó она задумала, эта странная женщина : ?!Какой жуткий ритуал мести хочет надо мной исполнить – ритуал, несомненно, куда более впечатляющий, нежели выбивание нескольких зубов : !Уверен. Это отнюдь не случайно попавшаяся мне квартира : Это !Ловушка, абсолютная ловушка; И я, глупый, как все представители сильного пола, в нее вляпался, вляпался слепо & будучи вдрыбадан пьян….. ?Что же теперь меня ждет – –

И теперь тебя вправду начинает тошнить, рвотный комок застрял в горле – !вон из постели, 1 рука прикрывает рот, другую ты инстинктивно подставляешь под низ живота, как чашу для сбора каплющей вниз спермы&губной помады (:?Кто знает, на что способна такая женщина, если ты испачкаешь ей !ковер –), мчишься к двери на другом конце коридора –, дверь открывается изнутри: девочка – умытая причесанная и в новой, отутюженной ночной рубашке – выходит оттуда – видит, как ты, похабно давясь рвотой, бросаешься ей навстречу, изогнувшись, будто только что получил пулю в живот & теперь придерживаешь свои внутренности, – девочка вежливо уступает тебе дорогу, остается вместе с матерью в дверном проеме – большие серо-зеленые глаза неотрывно следят за тобой : И под их пристальным взглядом ты поднимаешь крышку, падаешь на колени перед фарфоровой чашей унитаза – :Отвращение ярость и гнев, отчаянье куда большее, чем могло скопиться за один-единственный день, кислыми потоками выхлестываются из меня в сортирный резервуар…..

–Вы – : Вы – на вас даже печати негде ставить. Прожженный кусок дерьма – (и выплевываю в унитазную чашу последний желудочнокислый ком –: фарфоровая пасть холодно возвращает мне мое же зловонное дыхание.)

Я слышу откуда-то=сверху, как она, очевидно, стоящая за моей спиной, беззвучно смеется. –!Такие вещи я всегда выслушиваю с особой охотой: именно от людей !вашего склада. Что ж, доставьте себе удовольствие & вызовите полицию. – (И когда я, отвернувшись от унитаза, поднимаю на нее горящие негодованьем глаза, она быстро взглядывает на меня сверху вниз & тут же снова возвращается к шаблонной роли, навязываемой ее трезвым голосом:) –Проблевавшись, вы опять приобрели этот типичный право&порядочный вид. – (Издевается) –Но подумайте: очень может быть, вам придется выступить в роли собственного защитника.

–Да для меня это было бы плевое дело. – (Слышишь ты свой ответ, скорей рефлексивный, чем выражающий подлинную уверенность.)

–!Было бы. – (Она нарочито громко смеется) –Для вас это !было бы плевое дело. О-да: !Было бы. Если бы. Да: если бы !именно !сейчас скандал не пришелся бы вам так некстати – :?считается ли вообще растление-малолетних в ваших кругах ?скандалом или: ?простительным для Благородного Кавалера правонарушением, следы которого обычно прикрывают ковром. А эта женщина, про которую вы трепались целую-ночь: – вы ведь ее Квелый Король, !Ква-Ква-Лир – ее, !эту женщину, вы !конечно не захотите с-копро-ментировать. А если б не это: то да-а-а, такой фаллослучай в сочетании с наличием порочной=матери !очевидно взывает к правосудию – ?Как вы только что выразились на вашем адвоклятском жаргоне: прожженный кусок дерьма – (она уже собралась пнуть меня ногой, но в последний момент одумалась) –А ребенка, не-правда-ли, ребенка !необходимо защитить в 1ую очередь от такой матери – неправдали: детский дом для таких детей 1ственное !спасение….. Да !поднимитесь же наконец: Мушшина.

(Я подчиняюсь) –Чего вы от меня хотите. – (В голове нехорошее жужжание, перед глазами мрак (с золотистыми просверками сплетающихся в клубки змей), и пот – холодной клейкой пленкой – по всему телу, которое опять норовит осесть, колени подгибаются –)

–Чего я хочу. (Голос женщины доходит до меня как сквозь разодранную мембрану: голос училки, пытающейся меня, бестолкового двоешника, для которого все задачки, решаемые посредством передвижения костяшек на счетах повседневности, остаются безнадежно непонятыми, все-таки каким-то образом протащить через эту=1 экзаменационную работу.) –Чего я ?!хочу. Все очень просто: Вы для меня – СТРАХОВКА ОТ ПОЖАРОВ & НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ. Ибо пока вы остаетесь здесь со мной – а вам !придется остаться, – Он наверняка не взорвет этот дом.

–О!боже как вы наивны. – (Ощущение тошноты прошло, я теперь стою чуть ли не вплотную к женщине, она с отвращением уклоняется от моего рвотного дыхания.) –Пой!мите же – (кричу я, не обращая внимания на столь явное выражение неприязни:) –Именно !потому, что я нахожусь здесь, у вас в квартире, Он, если Ему действительно приспичит, взорвет этот дом. Может, подкладывает взрывное устройство как раз !сейчас. Ведь, в конце концов, никто иной как Он направил меня сюда, в этот дом: к вам. – (1 плохо переваренный кусочек пищи попадает не в то горло) –?!Просекаете : Он таким манером прихлопнет 1 ударом 2 мух : дом будет снесен + 3 обугленных трупа = включая месть мне за роман с его женой.

–!Видно, вы плохо его знаете. Нет-нет: Он предвидел, что моя дочь и: вы – Он делал ставку именно !на-это, ?!неужто вы еще не раскумекали, что к чему. Ради !чего, как вы думаете, Такой-как-он стал бы вам: своему сопернику и, что очевидно, врагу – !именно здесь & сейчас оплачивать проживание & Все, чем вы захотите здесь заниматься, любые ваши прихоти, лишь бы вы чувствовали себя комфортно вплоть до того дня, когда он сумеет наконец доставить к вам свою бывшую супругу. :?!Как вы себе это представляете, неужели это вас нисколько не ?!настораживает : ?!Почему такой-человек делает подобные вещи, ?неужели вы за Все-истекшее-время ни разу не ?задали себе этот вопрос….. ?Нет. Тогда вам !самое время его задать.

(Она права, !трудно поверить: но эти простейшие соображения не пришли мне в голову исключительно потому, что я был слишком изумлен, чтобы задуматься о причине своего изумления –. Женщина, близко ко мне, из отвращения к нашей близости черпает силы для дальнейших насмешек:) –Такую прекрасную игрушку, какой стали для Него вы, Он ни за что не станет ломать раньше времени, могу поручиться головой. Вы Его, очевидно, в самом деле не знаете : хотя тоже давно принадлежите к числу Его шахматных фигур; с сегодняшнего дня начинается новая часть партии, он выставил новые фигуры, подобные вам, вы максимально облегчили Ему эту задачу; нечаянное везение – для Него. Не знаю, что Он замышляет относительно вас – да мне, в общем, наплевать, – но думаю, именно вам Он готовит нечто грандиозное. Можете мне поверить. Держу пари на что угодно, господин адвокат: вы еще !увидите….. – (:!точное повторение Его слов, сказанных несколько часов назад, в баре…..) –?Какое мне дело. Это ваша проблема….. – (Но, как ни странно, она вдруг переменила тон, будто хочет что-то объяснить:) –Он – как бы вам сказать – Он не просто злодей –: Он не извлекает выгоды из своих злодеяний – Он скорее садист: да. Однако – ?что это может для вас прояснить. Он еще и нечто другое, гораздо более значимое: Он – (но она уже передумала:) –Короче: !Вы остаетесь. Со мной. В этой квартире. Выбора у вас нет: (Из кармана пальто ее рука достает магнитофонную кассету.)

–тыдолжен говорить. Тыдолжен высказать Все. Тогда получишь !гораздо больше удовольствия. Говори же. Давай, громко скажи мне, как ты любишь трахаться – :И тебе нет нужды спрашивать, чей голос запечатлен на пленке.


Но это было даже не самое худшее: возвращение мух….. те мушиные волны, которые из темноты=снаружи вновь устремлялись в темноту=здесь, как если бы их пригоняло из-снаружи гнилостное дыхание застоявшейся жаркой ночи….. Их упорство, которое было чем-то гораздо большим, нежели способность проникать повсюду, было, скорее, свойственным этим насекомым постоянством, которое заставляло их, даже если это предполагало их собственную гибель, вновь & вновь искать 1жды запеленгованный кусок чужой живучести или чужого тления (даже меж сомкнутых губ, в нос & в уши хотели они проникнуть) – искать неустанно, упрямо, своенравно. Ничто не могло задержать их, при их неисчислимом численном превосходстве, ничто не могло отпугнуть, как если бы такой натиск, такая настойчивость исходили вовсе не от самих=насекомых, но они, эти насекомые, и каждая муха в отдельности, были бы прикреплены к тончайшим эластичным и лучеобразно расходящимся от всего моего тела нитям, которые раз-за-разом возвращали бы их ко мне, – то есть речь идет о некоей необходимости, которая не просто целиком заполняет этих насекомых внутри, но, сверх того, приковывает к чему-то внешнему; ядовитое жужжание же, которое, словно вторая невидимая оболочка, нахлобучивалось на их полет & на меня, могло быть просто звуковым соответствием этой их обусловленной принуждением деятельности. И потому они вернулись, точно такой же волной, как та, которая прежде была будто отсосана изнутри руины – как если бы они оказались втянутыми в дыхательный процесс некоего сверхчеловеческого существа, которое каждым своим вдохом и выдохом, отсасыванием & силой натяжения, удерживало в плену, для=себя, этот рой насекомых; существа, которое, значит, наверняка обладало такой силой, таким могуществом, что в определенном смысле являлось воплощением Времени, тогда как само возвращение мух тоже могло быть вновь найденным или, скорее, возвращенным мраку руины & всему, что в ней умирало, временем….. Но своим верным инстинктом охотников за падалью даже мухи, похоже, почуяли в застоявшемся жарком мраке: !Этот еще до кондиции не дошел. Он сперва должен выйти из всех пазов, совершенно расклеиться – должен сперва !по-настоящему начать умирать….. И лишь тогда…..

Натиск, яростный делириум мух волнами иссякал, чтобы чуть позже опять возобновиться, такими же яростными агрессивными волнами; как если бы мухи быстро забывали, что умирающий – куда более аппетитная падаль, чем еще-живой. И врезывающееся во все ощущения, оглушающее & злобное жужжание фокусировалось теперь, как под акустической лупой, в 1-1ственный иннервирующий звук, как если бы 1 сверхмощный бур вбуравливался в затвердевший блок руинного мрака: неутомимо – без передышек – мухи стремились назад, туда, где в чернильной тьме должен был лежать Чужак….. – & возвращались, как после очередной атаки, обратно из смерти, ко мне, к моему месту у входа в руину….. Тени=снаружи оживали, превращаясь в быстро передвигающиеся летучие силуэты….. : Ночь, всего лишь тонкий занавес, слишком часто уже рвавшийся & слишком непрочный, она и сегодня не выдержит, ничего не спрячет, а отвращение к умирающему – чувство слишком мелкое, чтобы продержаться долго, & не дольше того будет оно преградой для НИХ; значит, так тому и быть, ОНИ придут. С возвращением одной из мушиных волн и ОНИ тоже вторгнуться ко мне, и без церемоний разберутся: со Всем, что встанет у НИХ на пути –:?Почему бы им не разобраться сегодня и со мной, этой ночью и здесь, во-внутри одного разрушающегося дома посреди ничейного поселка, в непосредственной близости от Мертвеца, который разминулся со своей смертью и должен теперь гнить заживо….. И они 1 ударом прикончат обоих: меня и: того пишущего Мертвеца; а всю искаляканную им бумагу, обрывки обоев, мерцающие во мраке, как бледные грибы–, сметут, погрузят на тачки, отвезут к общей куче – И потом разравняют гусеницами эту дерьмовую гору из мусора & человечьей плоти….. И сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа (видел на фоне графитноцветного неба-Снаружи тонкую, вертикально натянутую проволоку, как черные струны на неведомом музыкальном инструменте, проволоку, которой кто-то затянул вход, видел в правом нижнем углу (где я пролезал –) отверстие в проволочном ограждении; от отсыревшей кирпичной кладки, хотя и было время жарких «собачьих ночей», тянуло холодом, и озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по коже. Но я продолжал сидеть, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой горы из бумажных обрывков, вдоль-&-поперек исписанных каракулями Кого-то, кто разминулся со своей смертью….. Я хотел по прошествии этой ночи совершить убийство. ?Чем бы я мог убить. Ничего, пригодного для убивания, у меня с собой не было, кроме разве что голых рук. Они, кисти рук, свисали тяжело, как гири, я ощущал медленно превращающуюся в корочку грязь между пальцами – я ведь рылся в гнилой руинной трухе, вслепую нащупывал что-то в темноте & подбирал исписанные этим Мертвецом, который не может умереть, обрывки бумаги, рассовывал их по карманам моей рабочей куртки – при этом было ощущение, что я роюсь в кашицеобразной, перебродившей и, опять-таки, ужасно холодной на ощупь гнилостной массе на дне брошенного отстойника, даже запах казался похожим, вязкая, почти достигшая телесной консистенции клейкость воздуха здесь=внутри, смесь жидкой грязи аммиака & газов из разложившейся плоти – может, опарыши – клубки груды целые гнезда червячков, которые еще быстрее, чем клочки бумаги из-под руки этого Мертвеца, распространялись, наподобие гнилых картофельных отростков, здесь=внутри….. И тяжелей, все тяжелее руки, оттягиваемые гирями ладоней вниз, до самого дна клейкого застоявшегося воздушного пруда….. Усталость….. Непреодолимое желание спать….. от одной ночи до другой –. Только с большим трудом, ценой напряжения всех сил – Обратно, !пробуждение, переключение внимания на крошечное отверстие в проволочной решетке & на Снаружи – !там ОНИ : дверь, решетка, отверстие – Снаружи только антрацитовое небо и свечение звезд, словно меловая пыль, – всего несколько метров осталось, ползти на всех четырех, сам как червь в грязи – странно далеко и все дальше отодвигается от меня отверстие, дверь – – теперь лишь крошечный прямоугольник в ночной дали, в конце некоего коридора, обрамленного стиснутого & зашнурованного растрескавшимися стенами руины, как закупоренная сточная труба – – !какое напряжение !какие затраты сил, чтобы вдоль этого коридора (который мог бы быть и сточной трубой) наощупь пробираться к выходу – – : И ощутил в тот же миг, когда давление, принуждение, исходившие из полусна, ослабли & отпали от меня, словно пелена, внезапно сдернутая с моих глаз, как заскользили обратно кадры, и почувствовал, что меня отбросило в прежнее настоящее, в прежнее место: Я по-прежнему сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа; от отсыревшей кирпичной кладки тянуло холодом, И опять озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по коже. : Я даже не изменил положения. Я сидел, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы….. ?Сколько времени прошло : ?1 минута – ?один час – всего крошечное мгновение – : В Око Смерти не залетела ни одна песчинка времени. Эту фразу я не просто мысленно слышал, я в самом деле видел ее, записанную дрожащими карандашными буквами в застоявшейся тьме, как если бы бесформенные знаки поднялись с остатков обоев &, материализовавшись, впечатались в блок мрака. Иногда изнутри горы исписанной бумаги доносился 1 тихий шорох, как если бы уютно шевельнулось во сне в сновидении некое Существо-Основа[30], все обвешанное бумажками –, шорох же порой становился звонким звуком, таким же привычным и внушающим доверие, как звук поворачивающегося в твоей двери ключа; когда она возвращалась; этот ковыряющий звук, который, проникая из-Снаружи, полностью заполнял темнопокоящуюся в тишине квартиру & отводил в сторону паутину 1го полусна – –

Женщина стояла в проеме открытой двери. Она в какой-то момент, по прошествии ?скольких часов, вернулась из ночи и видимо не ожидала застать меня в темной комнате, уже в постели. Это – наверняка не намеренно решительное – открывание двери вырвало меня из моего полусна; падающий из коридора свет ослеплял. В нерешительности, не сняв накинутый на плечи легкий летний плащ, она на какие-то мгновения застыла в дверном проеме – может, хотела говорить, высказать что-то, что занимало ее в эти последние часы –:но увидав меня, вспугнутого из сна в темноте, а потому всклокоченного & смотрящего на нее взглядом Наполовину-проснувшегося, она, кажется, растерялась. Пальто было слегка приоткрыто, она протянула 1 руку к дверному косяку, другую же приподняла, да так и оставила, и сразу же вслед за тем я снова увидел этот ее мимолетный жест беспомощности; потом она шагнула назад в ярко освещенный коридор и осторожно прикрыла дверь между нами. – Я позже нашел ее в гостиной. 1 лампочка в люстре была неисправна : болезненно-желтый свет заполнял пространство как мутный, холодный бульон, она сидела у стола, перед потухшим серым телеэкраном.

–Теперь я решилась. – (Слышу я, как она говорит в гудящей тишине, словно на протяжении последних часов, блуждая по улицам, она не хотела доверить эту свою самую окончательную фразу ночному городу, но приберегала ее для другой тишины, здесь и сейчас, где эта 1 фраза, видимо, давно уже для нее подготавливалась – может, до сих пор не хватало только ?меня, чтобы обрел завершенность ансамбль комнатного пространства, заполненного застоявшимся, охлажденным светом.)

–Теперь я решилась. Я лягу на операцию.

Долго она не разговаривала со мной на эту тему – так долго, что я давно забыл: гинеколог тогда посоветовал ей пройти обследование, сдать на анализ образцы тканей и окончательно убедиться, что Ничего плохого у нее нет….. :?И что же: ?Значит, она уже успела пройти это обследование, ?за те недели и месяцы, когда я работал в Иностранном легионе. И результаты оказались ?тревожными; тревожными ?настолько, что врач рекомендует ей операцию. ?С-каких-же-пор она обсуждала Такой вопрос только с собой=1ой – :??Почему ничего не сказала мне. ?Объясняет ли это сухость наших телефонных разговоров в последние недели – :?Чего она от меня ждала – И ?чего ждет от меня: теперь – –

Когда я обнял ее, она отреагировала на мое прикосновение механически; мгновение чувствовал я на своих локтях ее пальцы, потом ее руки быстро соскользнули вниз, и дальше она просто стояла; казалось, я прикоснулся к существу, которое, хотя и было живым, но только при восприятии из-снаружи сохраняло видимость жизни; внутри же нее – своеобразное затишье, отход, полное отлучение от себя самой – ; я потянулся к ее пальцам, ладоням, они были очень холодными….. Эта женщина определенно находилась сейчас очень далеко….. И все же – такой близости к ее телу я уже давно не чувствовал – мой член напрягся и уперся в ее бедро. Заметив Это, она от меня отодвинулась И сказала тем голосом, который, когда я слышал его по телефону, напоминал мне истончающуюся струйку песка: –Ложись лучше спать. – И опять я, вроде бы, услышал в конце вздох, как тогда по телефону, перед тем, как она повесила трубку. Этот короткий вздох вовсе не выражал облегчение оттого, что она от меня отделалась (как я тогда думал) – не выражал даже этого. И ее голос Ложись лучше спать звучал точно так, как в невеселых комедиях о повседневности звучат голоса женщин, проживших уже долгие годы в браке, женщин, которым давно опротивел секс-по-обязанности и которые, отклоняя посягательства мужа-в-пижаме, говорят ему усталым голосом, больше похожим не на голос даже, а на вялый отстраняющий жест: Не надо, я устала…..

Она была, после многих недель, 1ой женщиной, чью близость я ощутил. Я запрещал себе способ бытия, характерный для женатого-мужчины-в-командировке; в бараках, в конце рабочей недели, коллеги=зубоскалы изголялись надо мной: –Нуу-Старик: ?!Забыл, шо для нас, работяг, нет инова способа подлечица, кроме как напица & с бабой забыца. Ыль ты !фравду вабразил, шо бальшое цебе. Табландыночка небось истомылася, кажну-ночь 1 в постэлке, с раной меж ног – ?а ты – – Може, пожалеш ее, ?!а, Синебород. Може, попробуш прыменить к ей свой шарм. У !таово всеныпрыменно получыца –. А ежли Энту ты больше не хотиш: ессь !прыма-домохозяшки здеся в энтой дыре. Я таку однажжы поымел, хушь и не хотела меня пущать –: мы с ей уже лежали напалу, оба в чем мать родила, веззе подушечки-шелковы, сафеточки с кружевами – прям кукольныдомик. Бабеночка уже делала мне авансы – я ызготовился – ивдрух !натебе: Како-комар-ея-укусил: !заартачилась. Каленки сжала, ва!аще больше !ничаво не хотит. Тады я решил задессовать ея-бабью-душу: Па!слухай Куколка, гварюей, я уже трынедели не ымел жэншины : !Тыж сама хотела: щас не сдержусь – захлобыстаю весь твой фасонистый тюль – СверхуДонизу, ежлитыминяне –:и – Хлобыссь: не успел я договорить: а она уж меня Па-быстрому пустила. Кады нишо не помогат, пожалейся на воздержанне – энтот трюк !завсегда себя оправдат. Ыли ты, Синебород, боисся Той Заразы….. Тадыда. Так оно, понятно, !здоровше: Хто не може девку окоротить, должон своей рукой машинку крутить. – (:!Это он в отместку за мою тогдашнюю лекцию об их разговорах в рабочие перерывы –) –Ыли: Може, суть в том, шо у тебя ДругаОрынтация – (:я запустил в него бутылкой из-под пива, !такой аргумент Все=ОНИ прекрасно поняли И сразу отвалили). Если прежде у меня еще были сомнения, оставаться ли в бараке, или пойти вместе со всеми в деревню, то хвастливая болтовня этого красавчика – череп у парня был словно создан для гусарского кивера: тип, который с младых ногтей больше всего похож на копёр для забивки свай – благодаря этому парню, короче, все сомнения у меня отпали; его болтовня еще более усугубила мое мрачное настроение. Мне вспомнились собственные впечатления из времени, когда я был в том же возрасте, в каком этот недоносок сегодня. В особенности воспоминание об 1 молодой женщине (чье имя я давно позабыл) упорно и вопреки моей воле пробивалось наверх: прямые плечи и энергичная походка с очень мягким покачиванием бедер; я видел, всякий раз, как она наклонялась, завязь ее грудей, ту складочку, от которой крепкие груди уходили вниз, в телесно-теплую полутьму под тонкой тканью – она часто и охотно позволяла мне заглянуть в вырез ее платья – позволяла нашим рукам соприкоснуться, так что волоски на них вставали дыбом и кожа начинала странным образом пылать и зудеть – :Эта женщина тогда оцепенело лежала на кровати, голые конечности будто вывихнуты, будто всю ее скомкали & отбросили прочь, неподвижное лицо отвернуто, руки, раскинутые по сторонам, согнуты в локтях, а ладони и пальцы, будто усохнув, сжались в кулаки – :Как если бы ее внезапно вырвали из свойственных ей мягких и решительных движений, в1часье, посредством колдовского заклятья, заставили оцепенеть, или: как если бы в этом месте она, со всеми своими приемами обольщения, оказалась совершенно неуместной и не знала, что ей делать дальше, ведь все ее приемы предназначались совсем не для Этого, а для куда более сложного – заигрывающегося – обольщения, для обольщения, соблазняющего на все новые соблазны, заманивающего во все более запутанные лабиринты заманчивых обещаний – –, а я теперь, так сказать, стал причиной короткого замыкания, распахнул дверь включил свет; из-за чего она, негодуя на меня, нарушителя игры, который эти красивые позднедетские игры внезапно – совершенно чуждой им глупой затеей – прервал нарушил & уничтожил….., и не могла сделать ничего иного, кроме как просто поддаться….. Как у гинеколога: ноги подняты&раздвинуты; оставалось лишь оттрахать ее, сильно, грубо, неуклюже, & через пару минут все было кончено. : Я тогда, еще будучи новичком=здесь, в Иностранном легионе, рассказал 1-из-старожилов эту историю, потому что после провала моих попыток общения с молодыми я пытался говорить с теми, кто постарше. В результате, поскольку я сам на!просился, мне пришлось выслушать поучения-этого-«старика»: –Чааа (& он уселся удобнее, еще более широкозадо, на манер пописывающего романы учителя гимназии, привыкшего благостно важнЯчествовать) –Шо !я вам, стрекозлам, всыхда гвоурыл: !Брыгитесь баб сы без бабской жопы. Паутому как в жопе: в !ей, вишь ты, сидыт дууша & хлавное: !аутжывчивоссь бабы. !Абошохочешь бьюсь). Только Ундины ымут задницы & линии бедер как у мужыков: Оне предтемкакродыцца па-ашипке попали в !мужеско отдыленне. Патомых бысренко оттуда поперли. !Но: Шооне !там успели углядэть: таво ым ва-асюжись не забыть – (& выставил перед своим животом кривые известково-белые пальцы –) –Апатому таки-бабы на-асюжись остаюца сварливыми, придырчивыми, нитшем !никада не довольными, ибо: оне сами незнат, хто-таки онеессь: Вых и бабского недостат, и до мужиков оне недотягиват : Подлинно Сан Типпы: Отых одне непрыятности. Держысь отых подальше. Я всыхда гвоурыл вашему-брату-стрекозлам: !Брыгитесь баб сы без бабской жопы – (:здесь речевая петля замкнулась, & речь без всякой запинки плавно потекла по 2му кругу –)

В другой раз, тоже еще в начале моего бытия в Иностранном легионе, я вместе с коллегами после конца рабочей недели отправился в деревенскую пивную. Ту маленькую, изящную блондинку (которую упомянул 1 из парней) я там увидел в первый раз; ее коротко стриженые волосы разделял боковой пробор, на лоб мягко падала волнообразная челка – :Именно это очаровывало меня, во всех женщинах, которые носили такую прическу (воспоминание о школьных годах, об одной учительнице, которую мы=½взрослые окружали своей влюбленностью, раннезрелой чистой & сильной, заставлявшей нас краснеть неизвестно от чего & дарившей все новые эрекции; влюбленностью с привкусом маленьких зеленоватых яблок –); очарование проистекало из иллюзии самодостаточности & покоящейся-в-себе андрогинности таких женщин – И, видимо, осталось для меня непреодоленным до сего дня. И здесь, в деревенской пивной, изящная блондинка напомнила мне о той, тогдашней женщине: я был пленен неожиданным возвращением одного из воспоминаний.– Это произошло – давно уже – в той самой пивной, куда рабочие хотели пойти сегодня вечером; может, и посетители=там оказались бы теми же самыми.

В тот раз, когда блондинка вошла через низкую дверь в пивную, ее большие светлые глаза, казалось, ни к чему особенно не присматривались – она обычно садилась за стол в углу комнаты и знала, что стол этот всегда оставляют свободным для нее –:но тут она обнаружила меня, Чужака, который, что было очевидно, нагрянул сюда вместе со сворой строительных рабочих и теперь сидел за ее столиком (немногие завсегдатаи, из местных, сразу же навострили уши & незаметно посматривали через плечо на маленькую женщину: –) : Она колебалась в дверях всего 1 мгновение, а потом быстро направилась ко мне: –Вообще-то здесь сижу !я –: !Останьтесь – (когда я стал подниматься) –это все пустяки. – (Журчание голосов, шарканье ног & звяканье стаканов возобновились, интерес других посетителей к этой сцене иссяк.) Она подсела ко мне за маленький столик. Так мы с ней встретились в 1ый раз.

Как если бы ей пришлось пробираться сквозь слои невидимой пахучей пыли, от нее, как только она ступила на порог, на меня повеяло телесно-теплым ароматом пачули – слишком много этих духов (почувствовал я), которые всегда напоминают о запахе теплой промежности & о несвежем нижнем белье. Еще утром она не могла предполагать, что день закончится необычно, подарит ей мужчину & постельное-приключение, к нашей встрече, следовательно, никак не готовилась, и при раздевании я заметил на ее трусиках следы кала. В таких открытиях я не нахожу ничего отталкивающего, скорее они настраивают меня на грустный лад, ибо выдают секреты преддверий 1ночества. И я тогда подумал, что остатки такого запаха чуял и до ее появления здесь – именно в этом месте в углу пивной.

–Это, значит: ваше ?постоянное место. – (Неловко попытался я завязать разговор.) Она не пресекала моих попыток, но и не предпринимала ничего, чтобы, со своей стороны, их поддержать; разговор наш колыхался как пламя свечи, то и дело почти угасал. Кроме того, к ней часто подходили 2 другие женщины, уже немолодые, нарочито медленно ступая по скрипучим, жирно натертым черной мастикой половицам, – якобы чтобы стрельнуть сигарету. Каждый раз при своем приближении эти женщины бросали на меня сверху-вниз недоверчиво-неприязненные взгляды; так что эти их набеги могли быть попытками поставить меня на место, могли означать некую угрозу по отношению ко мне. Только раз 1 из женщин прошептала что-то на ухо блондинке-с-короткой-стрижкой, а та в ответ издала резкий звук, выражавший протест и требование оставить ее в покое. Женщины каждый раз возвращались к своему столику в противоположном углу и, казалось, больше за нами не наблюдали. Но это было притворством, они наблюдали за нами очень пристально, потому что как только мой разговор с блондинкой становился чуть более оживленным, 1 из них вновь подходила к нашему столу, под тем же предлогом, что и раньше. Я начал подозревать нечто=определенное –. Но я не хотел прерывать разговор с моей собеседницей (хотя он уже слишком долго качался на волнах одной темы, чтобы я мог предпринять еще что-то, кроме Только-разговора : Чем дольше болтаешь с бабой (вспомнил я мудрость-коллег) тем длиньше потом путь к постели….. Тем не менее, мне не хотелось пересаживаться за большой стол в середине помещения, где мои коллеги пили & играли в карты – да я и не мог бы играть с ними, =потому что никогда не понимал правил ската. Однако возобновлять&продолжать разговор с Блондинкой после того, как его периодически прерывала 1 из женщин, становилось раз от разу труднее. Разбирайся я хоть немного в музыке, я бы постарался, по крайней мере, чтобы мои возобновляющиеся подступы к разговору звучали народнопесенно=монотонно, или как обличающие анафоры ветхозаветного пророка, или как рокочущая риторика провинциального оратора – то есть чтобы звук нарастал и спадал волнами, а не оставался неизменно на 1-&-той-же высоте – :?Может, только из желания сменить музыкальную тему она после очередного перерыва внезапно сказала: –Сегодня утром я долго слушала старую музыку. Потом два часа проплакала. – И начала рассказывать свою историю, а я начал напиваться. Поэтому я услышал только обрывки ее рассказа. Она была учительницей в начальной школе, преподавала немецкий & историю, до 5го класса – И длилось это целых=двенадцать-лет – она сказала, что 1нажды поехала со своим классом в Освенцим – по прибытии=туда она у старика, который разравнивал граблями гравиевую дорожку перед лагерными воротами & предлагал цветы, купила, не сказав ему ни слова, 1 букет – но (сказала она) –я так и не решилась, пока мы много часов бродили по лагерю, куда-нибудь положить цветы, потому что каждый кусок тамошней земли камней & песка казался настолько пропитанным болью & смертью, что я не знала, какое место больше всего – (толпы выброшенных очередным прибоем новоприбывших, на просторном плацу – вопреки или: как раз по причине навязанного им Порядка – распавшихся разбредшихся беспорядочными, растерянными группками, беспомощно цепляющихся за захваченные с собой вещи, эти последние остатки родины, – до тех пор, пока руководители, приставленные к их смене, с помощью громкоговорителей или мегафонов, надрывая жестяные глотки & перекрикивая вой бушующего на открытом плацу ветра, на трех самых известных европейских языках, будто действуя акустическим гребнем, не заставят беспорядочно слоняющиеся человеческие толпы построиться в соответствии с национальной принадлежностью, для прохождения обязательного лагерного досмотра) –я думаю, что я все время, пока была там-внутри, держалась за маленький букет как за перила парапета – (услышал я продолжение ее рассказа) –так что все стебли&листья цветов в конце концов оказались раздавленными. И тогда, уже уходя, я вложила букет или: то, что от него осталось, в руку тому же старику, у которого несколько часов назад его купила. Он все еще разравнивал дорожку перед лагерными воротами – и этот старик показался мне 1 из немногих, кто отсюда вышел, тогда….. Старику=1 уместно дать эти цветы, подумала я, ?кого еще могла бы я ими порадовать: при таком несметном множестве мертвецов….. И старик принял букет – так же, как я сколько-то часов назад его у него купила: без 1ного слова. – Но она не плакала, сказала она, пока их водили по лагерю, или: если и плакала, то сама этого не замечала – –Во всяком случае, на переменках в школьном дворе – (услышал я продолжение ее рассказа) –ученики со времени той экскурсии никогда больше не играли в эсэсовцев – И без всякого перехода (?или: мне только показалось, поскольку я все сильнее напивался, что никакого перехода не было) женщина вдруг заговорила о себе-самой: Она родила сына от одного мужчины, который ее бросил, еще когда она была беременна – :Учительница, которую бросили :?разве это не смешно. Уже давно пальцы ее нервно играли с сигаретной пачкой, с зажигалкой; ее пальцы, а я смотрел на них, казались скорее худыми, чем аристократически-тонкими, и еще – шершавыми и покрасневшими, как маленькие морковки; унылые пальцы, что-то в них напоминало о благочестии, о нездоровом=благочестии-без-богов –. Я не мог отделаться от мысли, что и ее колени наверняка выглядят так же: шершавые покрасневшие и опухшие, как колени монахинь….. – Здешние женщины (услышал я теперь) очень ей помогали все Это-время – она обязана им многим, !очень многим (произнесла она с нажимом, может, бросив украдкой взгляд на женщин за столиком напротив – но я этого не заметил), я вообще в тот вечер ничего больше не замечал: успел к тому времени в стельку напиться, то и дело гладил ее по спине, –Да – (услышал я сквозь туман своего опьянения) –одинокое сердце, таких полно повсюду –; я невнятно встрял: –?1ОкоСердце: ?Что-то наподобие Блудного Яйца –, И облапил ее спину, пробормотал расхожую пошлость, что титьки, мол, смотрятся куда лучше без таких протезов; может, я=во-хмелю даже схватился за ее груди – : – мое последнее тогдашнее впечатление: как если бы туго натянутый холст раскачивающейся желтой картины, в которую я угодил & за которую уцепился, как паук за свою паутину, внезапно пробили –: она лягнула меня левой ногой –; конец: она встала из-за стола и направилась к двум женщинам напротив. Но все это не произвело особого впечатления в тот вечер, не привлекло внимания других посетителей: потому что еще раньше за большим столом, где пили & играли-в-карты рабочие, началась потасовка.

!Что я мог бы сказать сегодня в свое оправдание настырным=коллегам : Все со мной было проще, чем они думали, чем если бы речь шла просто о половом воздержании : Я вовсе не избегал тех-других-женщин, которые проводили вечера в деревенских кабаках & пристраивались к нам как кобылы, когда приходит время, чтобы их покрыл жеребец. Дело было и не в супружеской верности – :я презирал тех, кто никогда не обманывает свою дражайшую половину, за их невежество и безмерное самодовольство. Я не избегал других женщин; но, вожделея их, не хотел становиться пленником этих женщин – ни их голосов, ни тел, ни запахов; желание мое включало в себя нежелание поддаваться окутывающей их ауре женственности. И поэтому я, во всех смыслах, был безответным: ведь их, других-женщин, я от себя отваживал, как отваживают непрошенных и быстро надоедающих гостей, вынуждая их уйти и захлопывая за ними дверь. Или как поступает врач, которому надоедает вести историю болезни скучного пациента. Потому что все дело было именно в таких историях, которые и я сам, и женщины, сходившиеся со мной, всегда тащили за собой как собственную тень или как парализующую ауру; и которые делались тем более длинными, унылыми, непреодолимыми и 1образными, чем старше становился я сам и: женщины (на сближение с коими я еще мог рассчитывать); я не хотел больше блуждать по просторным ландшафтам, населенным призраками, где я неизбежно снова и снова встречал бы себя самого – ибо в моменты своего поражения мы все одинаковы – вплоть до конца этого безрадостного пути….. Не в страхе перед Заразой было дело и не в унылости резинового запаха кондома, я просто не мог больше выносить такие истории, и менее всего – мои собственные, или: то, что я воспринимал как мои истории, как истории обо мне самом, и что в действительности было лишь эхом, слегка измененными копиями сотен других, чужих «моих историй», которые, в свою очередь, походили на тысячи других, более ранних «моих историй», и так далее и так далее, цепочка следов терялась где-то за горизонтом скуки….. И !никогда дело не обходилось без таких вот клонированных петель, без такого боксирования с тенями, боксирования среди теней, без проникновения в Пустоту, в которой Нечего искать и Нечего выслеживать, в которой можно обнаружить только Ничто, – и лишь непристойные попытки уклониться от Ничто Времени, в сочетании с ужасом перед Вечностью, мутные от пива глаза (украдкой поглядывающие на часы) среди душных испарений с душком сигарет-пота-пачули и симптоматично елозящие, вверх&вниз по пивному стакану, пальцы неизбежно становились концом всех «моих историй»; скука и страх перед ней – вот чем в основном объяснялось мое воздержание.


–Теперь я решилась. Я лягу на операцию.

И тут же захотел, чтобы эта женщина, которую всякий назвал бы моей женой, чтобы у нее !действительно был другой мужчина, чтобы те часы (когда она бродила по ночному городу &, видимо, непрерывно обдумывала эту Одну Тему – подвести итог, так она раньше называла подобные процедуры, и в итоге могло остаться только решение: Я лягу на операцию) – чтобы те часы она провела у Него, Неизвестного Мужчины….. Заурядность такой ситуации теперь, после возвращения женщины, обрела бы видимость нормальности & оформленности, как все заурядное; все формулы для такого-рода встречи супругов лежат наготове, & все соответствующие разговоры, точнее, все жалобы крики причитания подвывания ругань, можно было бы воспроизвести: с тем хорошо известным, еще со времен 1го грехо-падения уязвленным (все еще, вновь и вновь, заново уязвляемым) тщеславием и с тайным, мазохистски отлакированным удовольствием от использования этих масок, которые въевшимся в них удушливо-острым запахом пота – от имени всех, кто носил их прежде, – возвещают, что мужчина/женщина сейчас&здесь могут сыграть !и !эти знаменитые роли, не говоря уже о прелестях войеризма, которые испытаем мы=сами, украдкой наблюдая с просцениума, боковым зрением, за собственной диле(р)-Тант’ской игрой, с которой мы !конечно прекрасно справимся, следуя коварной рутине бог весть скольких миллиардов прежних постановок такого рода – вооруженно-конфликтной – комедии дель арте. Подглядывая с просцениума за нами самими, но в масках, мы увидели бы такие же личины, какими пользуются элитные спортсмены: альтернативные стереотипы лицо-искаженное-огорчениемлицо-искаженное-торжеством (:порази–тельно напоминающие фотографии солдат в момент атаки) – &, наконец, 3й стереотип, обычно появляющийся лишь после того, как соответствующее «лицо», в двух упомянутых неподвижных масках, зафотографируют до полного-опустошения & смертельной-усталости: лицо-искаженное-болью – маска, чаще всего означающая, что кривая успеха ее обладателя пошла вниз….. И тогда другие, столь же нереальные лица заступают место исчезнувшего, заполняют собой рекламные щиты на улицах, заманивая в новые образные тупики забвения: Фотографии топ-моделей, женские тела, которые, как в известного рода журналах для мужчин, кажутся изображениями, составленными из-кусочков & с-помощью-компьютера, по данным опросов о пожеланиях относительно женского тела: по причине безупречности таких изображений, их совершенства, исключающего все, что не является совершенным, в них нельзя усмотреть ничего, кроме унылого, бесконечно размноженного и бесконечно печального символа исчезновения всякого плотского желания – исчезновения, обусловленного именно неуемным ретушированием, именно излишком гармонии, который всегда, по сути, подразумевает бесчеловечность. Кроме того, для этой мужской сферы, которая всегда есть 1временно и сфера высокопрестижного автогоночного спорта, характерны образы-панданы: например, лицо всемирно известного гонщика «Формулы-I» своей нечеловеческой гладкостью напоминает о компьютерной анимации, так что сам факт, что лицо это принадлежит конкретному человеку, неизбежно разочаровывает, воспринимается как ненужное дополнение, как избыточность, которая только портит и без того совершенный художественный продукт –. Разочаровывает до тех пор, пока в1часье на той же широкоформатной рекламной поверхности – как правило, даже на том же месте, в конце ряда пропагандируемых одним рекламным агентством красавцев, – вдруг не появятся, превосходя своим тщеславием тщеславие предыдущих изображений, вечно распухшие, разбитые мясницкие морды знаменитых боксеров. Как если бы последняя возможность усиления эффекта от замечательного пуддингового концентрата, который сам по себе уже не может быть превзойден, состояла в том, чтобы отравить этот концентрат цианистым калием: точно так же в качестве завершающего продукта – или, в определенном смысле, как месть изнасилованной природы – из ряда портретов агрессивных в своей притягательности красавцев внезапно выглядывает перекошенная харя….. И все эти «лица», которые полностью исключают возможность заглянуть в человеческую личность с присущими ей страхами, а являются только масками, соответствующими той или иной практической функции, так же прискорбно лишены всякой индивидуальности, как и болтовня их обладателей – топмоделей спортсменов & спортсменок, – когда им приходится экспромтом выступать на публике & оказывается, что они едва ли способны довести до конца хоть 1 фразу. А если и способны, то их выхолощенные, обесцвеченные железной дисциплиной & железной волей к победе в-борьбе-за-премии-&-эксклюзивные-договора голоса могут выражать себя только посредством речевых стереотипов, строго соответствующих немногим имеющимся в их распоряжении маскам, – подобно тому, как горстка ругательств и других словесных обломков, знаменующих собой кульминацию комедии=супружеской-жизни, всегда затрагивает одни и те же душевные клавиши (и, скажем так, на немецких пишущих машинках е-клавиша всегда оказывается самой захватанной). А поскольку народ=ность таких образцовых представителей спорта, как и народ=ность комедий, оплакивающих супружескую измену & крах семьи, выдержана, так сказать, в камерно-народной е-тональности, присущий ей налет «детскости» был & остается ничем иным, как словоупотреблением и душевным-расположением сопляков-слюнтяев, & обилие слез в такого рода комедийных сценах есть всего лишь подачка судьбе, чтобы возобновить & навеки заклясть то детское-счастье, которое связано с соплями & со слюнями. Большинство нынешних взрослых (понял я вдруг, пока снова&снова прислушивался к звучавшим у меня в голове отголоскам ее фразы Я лягу на операцию –) имели чересчур хорошее детство, & оно теперь будет сохраняться, пока они не подохнут, как вонючий & грязный любимый-закут в их эмоциональном свинарнике.

И в тот вечер, в тот час !действительно пожелал для себя всей этой комедии, даже мечтал о ней; Все что угодно, любая дешевая ложь в комедии ревности была бы лучше, чем такая правда – Я лягу на операцию…..

Я этого действительно хотел; и сумел бы казаться глубоко-опечаленным, оскорбленным, но в то же время великодушным, более-чем-она-благородным в игре с немногими масками, предусмотренными для подобных ролей и помогающими инсценировать собственное затухающее & вновь-возгорающееся бешенство; я был согласен на Все, на все Это, даже на лишенную всякой самоиронии веру в оправданность моего поведения – лишь бы не слышать молчания, исходящего из такой правды : Не было у нее другого мужчины. Не было даже этого. Она – совсем-1.

Спальня, погруженная в чернильную тьму, – слышно было, как женщина возится на кухне с посудой, торопливо, громко, громче чем обычно, – не в силах заснуть; я рассматривал тени мебельных киклопов, прислонившись к стене; от отсыревшей кирпичной кладки тянуло холодом, И озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по коже – тем не менее, я продолжал сидеть, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы….. Бумажные обрывки блекло светились, как светятся грибы в подвалах, скудный свет, поскольку дверь была неплотно прикрыта, проникал из-снаружи в спальню, и мне казалось, что сквозь ярко светящуюся замочную скважину я вижу ее, эту женщину (которую всякий назвал бы моей женой), – вижу не фрагмент ее тела, ограниченный контуром замочной скважины, но ее всю: все ее тело –, как если бы замочная скважина была крошечной фотографией, осколком голограммы, хранившим ее целостный облик. Казалось, достаточно встать и подойти туда, чтобы увидеть женщину такой, какой я ее видел прежде, и именно Это окажется тогда Правдой, а все, что происходило сегодня вечером, – всего лишь жестоким сном, который, как все такого рода сны, использует для своей злой игры имитирующие реальность декорации. С трудом, напрягая все силы – Встать, Добраться до двери со светящейся замочной скважиной, там все еще ее образ – !там она : Женщина, теперь неподвижная, как если бы она действительно была только образом, картинкой, крошечной голограммой; И свет, казалось, попадал только на ее тело, как если бы именно ее освещал луч прожектора, а все вокруг было цвета антрацита, с меловой крошкой звезд, – еще совсем немного до-туда, мне, ползущему на всех четырех – – но странно далеко и все дальше отодвигается от меня дверь, светящаяся замочная скважина с голограммой женщины – всего 1 точка 1 светлячок 1 гаснущая искра в ночной дали, в конце некоего коридора, обрамленного стиснутого & стянутого растрескавшимися стенами руины, !какие усилия !какие затраты сил, чтобы вдоль этого коридора (который мог бы быть и сточной трубой) наощупь пробираться к выходу – –

И ощутил в тот же миг, когда давление, принуждение, исходившие из полусна, ослабли & отпали от меня, словно пелена, внезапно сдернутая с моих глаз, как заскользили обратно кадры, и почувствовал, что меня отбросило в прежнее настоящее, в прежнее место: Я по-прежнему сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа; от отсыревшей кирпичной кладки тянуло холодом, И опять озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по коже. : Я даже не изменил положения. Я сидел, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины, у края этой бумажной горы….. И против Пустоты, против отсутствия ее тела не существовало никаких слов; уже настоящее с его молчанием было Безмерностью, Дерзостью, чуть ли не худшей, чем любые детскости в словах & жестах, которые могли иметь только 1 результат: с каждой секундой – увеличение Пустоты, по всем направлениям – распространение холода, из кирпичной кладки & от обломков битых кирпичей – –

Ибо ее молчание всегда было таким, как если бы Онемевший вел Хотящего-говорить, одного из способных говорить, вдоль края Пропасти Немых – и котловина этой пропасти лежала бы наполненная, будто черными водами, словами и фразами; проговоренное & прослушанное – слова & фразы, которые, вытекая из немых разговоров с самим собой, никогда не достигали восприятия Другого, ни даже собственного слуха. Говорение Онемевших: непрерывное журчание & бормотание в звуконепроницаемых камерах для допроса, внутри собственной головы. И они, Онемевшие, своим молчанием и скупыми жестами давали мне понять: Загляни сам вниз. Прочитай там то, что дóлжно прочесть. И как если бы то были тексты на блекло мерцающих клочках обоев – каракули Чужака, который, как о нем говорили, разминулся со своей смертью, – подобранные из грязи некоей руины, я вычитал из ее молчания 1 простую уверенность: Не появится никого, кто нуждался бы в твоем голосе, твоей руке или твоей плоти. Нигде & Никогда. Пока ты живешь, живешь-в-силу-необходимости, этого не случится. Ибо таков всеобщий=подлый удел. И если ты исчезнешь, в 1 не-прекрасный день или в 1 не-прекрасную ночь, никто и никогда не станет по тебе тосковать, так же как раньше никто по-настоящему в тебе не нуждался. И поскольку Никто никогда не страдает от отсутствия кого-бы-то-ни-было посреди этого неизмеримого, неведомого мирового пространства, к тебе не будет обращен ни 1-1ный знак, ни 1 зов, ни 1 беглый взгляд прохожего. Это тоже есть всеобщий=подлый удел. Ибо Слишком-многие обретаются здесь, чтобы отсутствие 1, такого как ты, могло хоть на мгновение быть воспринято как утрата.– Вот что мне пришлось вычитать тогда, в ту ночь, из ее молчания, которому она предпослала фразу Ложись лучше спать. И это действительно была Вся Правда: без теней, без возможности найти утешение и защиту, лежала Она, светлая, трезвая & недвусмысленная, передо мной; явленная глазам каждого, кто пожелал бы ее прочесть. То были фразы, которые она позволила мне найти одной бессонной ночью. И я догадался: в этом всегда выражалась ее честность; и – что она была Все-охватной. Только я этого до сих пор не понимал; я, вместо того, чтобы искать в ней=самой, искал любые другие, внешние причины & обстоятельства, которые в конечном счете были для меня удобными отговорками, & моя озабоченность ими означала 1, а именно, забвение того обстоятельства, что вместе с нами, вместе со мной иссякает Время….. И должен был с тех пор во всем Связанным-со-временем распознавать еще нечто Другое, прежде ни разу не продуманное до конца; нечто, что непосредственно касалось меня=самого: ?Как долго еще Это=Все – ? ?Как далеко еще может тянуться эта равнина, это плоскогорье – Ведь нет никакого Спасения в Бесконечности, ибо Бесконечного ни для кого не существует, Вечность тоже истаивает в средоточьи мрака посреди руины – параллели !никогда не пересекаются – И знал с тех пор, что в этом ландшафте моих еще предстоящих лет Ничего Другого уже нельзя будет найти или получить, кроме того, что я уже нашел & получил. Это действительно принадлежало мне, а больше ничего не было.

Новое для меня заключалось в том, что я – благодаря этой открывшейся передо мной перспективе на необозримую пустоту – потерял страх перед смертью. Я, правда, все еще боялся боли, боялся следующих один за другим параличей или долгого угасания – но страх перед прекращением существования, перед тем, что меня не будет, не будет !окончательно, то есть больше не будет !никогда, – этот страх с той поры исчез и уже не возвращался. ?Или: неужели я посредством такого рода размышлений только ввязался в следующую, удобную мне мысленную игру, 1ственная цель которой, опять-таки, состояла в том, чтобы закрыть глаза на Нечто-Другое, еще не названное и еще не хотящее быть названным, – чтобы просто найти новые отговорки :?Зачем : ?Может, затем только, чтобы не задавать себе Тот вопрос, которым озабочиваются лишь единицы из Слишком-многих, да и то, к сожалению, слишком мало, а именно: для чего ?вообще я еще живу – …..и мухи снова яростным потоком обрушились на меня….. металлическая вьюга….. ярящийся делириум….. их жужжание как слишком тесная оболочка на мою голову мое тело нахлобучилась и давила….. :Ничего другого больше не слышать, ничего – никогда больше не чувствовать, кроме здесь, в этом вязком зловонии чужого, нескончаемого умирания неустанно без пауз повторяющихся мушиных атак…..

?Что сейчас спугнуло их, ?что, помимо привычного уже режима приливов и отливов, побудило к этому штурму: мух….. :которые здесь=внутри, в средоточии Приостановленной Смерти, теперь, как если бы их притягивал магнит мрака, вдруг устремились ко входу в руину, исполненные ярости&алчности – эмоций, которые, казалось, были присущи не самим-насекомым, а скорее исходили от Чужака –:!Лезвия огней, от входа, лихорадочно мечущиеся здесь=внутри, над полом руины, – зазубренные лезвия, светло-розовые, как если бы их подняли со дна какого-то кровяного потока, из сточной канавы на скотобойне : от дверной рамы отрезанный и порубленный на длинные 4хугольные тени огненноцветный свет с запахом (как казалось) старых заржавленных ножей, которые были в употреблении с незапамятных времен, бессчетное число раз окунались в кровь & разделывали охлажденное мясо на скользких, изъязввленных царапинами&зарубками деревянных столах; с абсурдным запахом гниющего металла : так что теперь эти лезвия огней, инфецированные запахом гнили, сновали над всей неразличимой трухой внутри руины, лезвия, кромсающие основание жирной тьмы, светло-розовые, как водянистая охлажденная кровь. Резать, тонкие скальпели, клинки, за которые хватаются антисептичные руки, чтобы ее тело, тело моей жены, открыть….. тогда, после того, как она решилась на операцию. И ощутил в тот же миг, когда это давление, это принуждение, исходившие из полусна, ослабли & отпали от меня, словно пелена, внезапно сдернутая с моих глаз, как заскользили обратно кадры, и почувствовал, что меня отбросило в прежнее настоящее, в прежнее место : Я по-прежнему сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа, И опять чувствовал маленький ручеек озноба, вшнуровывающийся в мою плоть. : Я даже не изменил положения. Я сидел, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы….. Оттуда – усиливающееся шуршание & похрустывание, как если бы рептилия шебуршилась под бесформенными щупальцами бледной бумаги; А перед входом в руину – тени, смазанные силуэты, приводящие на память зигзагообразный совиный полет; тени размахивали факелами, искры разлетались вокруг, мухи, слишком приближавшиеся к огню, светло вспыхвали в миниатюрных взрывах, горячие потоки воздуха от факельного огня гнали их обратно ко мне, в виде хлопьев пепла и жирной пыли –: жужжание мух усилилось чуть ли не до визга – возможно, в результате алчности&ярости, ибо иные эмоции этим насекомым недоступны; – и словно отграниченные от этого жужжания, выцеживались из искромсанной огнем тьмы также и иные шумы, иные звуки: голоса Других, из-снаружи, голоса совиных теней, возбужденно вопящие кричащие друг-сквозь-друга, но непрочные и постоянно заглушаемые буйством насекомых, – как если бы я слушал по коротким волнам очень далекую радиостанцию, и звук то и дело пропадал бы, а потом вновь выныривал из шорохов ионосферы – : !ОНИ меня обнаружили….. шли по моему следу….. чуть ли не по пятам…… мне теперь !не спастись – ИХ ярость ИХ ненависть – !это Все теперь обрушится на !меня : усиленное возбуждением-от-выпивки, колеблющимся-светом-факелов, их особым гневом & особой растерянностью, вызванными изумлением оттого, что я, «Новичок», «Малохольный», «Паршивый Пес», который и раньше всегда держался в стороне, потому что думал, будто он лучше других, теперь отважился на попытку !бегства от НИХ; а поскольку Это, опять-таки, означало помеху, помеху-для-!НИХ, & было гораздо хуже, чем задержка из-за Нескончаемо-Умирающего, который уже лежал здесь=внутри – : !теперь ОНИ явно замышляли что-то не только против него=одного : но и против меня. ИХ голоса ИХ разговоры опять, как колючки проволоки, впивались в мое тело….. А я хотел еще раз от них отцепиться, хотел !никогда больше не возвращаться к НИМ. И сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа; от отсыревшей кирпичной кладки тянуло холодом, И опять озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по коже. Но я оставался сидеть, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы….. И снова ИХ голоса, как непреодолимое проволочное заграждение…… яростный делириум мух, липнущих ко мне, неотрывных…..

–Уменя ваупросик: Шкажи: ?!Разимы не ?!здесюже, не ?прямтут. Шойто не пойму я тебя, Сова: ?Хто але ?шо мешат-нам пойтитьтуды, взять нашего Малахольного Ха-лубчика под белыкхрылышки и выставить ево вон. А-апосля спалить нафикх всю тутошнюю помойку &, само собой, отметить такособытте. Хчему вся-ваузня-балтовня: Шо ты с-ым валандасси, Сова, как с писаной торбой: Шо за !Киндерсекс. – (Я услышал одобрительный ропот всей своры, пока что тихий –) –А !я думаю, крыша у-ево ссамоначала поехала – (каркнул посреди общей неразберихи голос, принадлежавший парню, которого они называли Хэки & который теперь заговорил громче, будто спиной почувствовал поддержку товарищей) –А сичас онваще подложил нам свинью: любознатенный хсподин турыст – отправилси туды на !эх-скурсию – он ить всехда хотел знать всехда ынтересовалси, как это !Тот ишо не откинул копыта, без жратвы без допингов, – & даже для штонов силы находит – (он опять нарочито громко засмеялся, на свой шутовской манер; наверняка откинувшись корпусом назад, будто кукла, скрепленная пружинами, при этом широко распахнув глаза и свою зловредную пасть) –!Аможе он шо задумал, чокнутый энтот, но нам негрит, ?как – верить !выпендрежнику вродь-него – у придурков, впрочем, всидатак: жиссь дешевка, лапши же, шоб на уши вешать, полон котелок – на !мой взляд, лапши в евойном котелке ираньше !хватало – Но теперь у ево дессвительно крыша-то !Тально съехала, у нашево Зада Ваки – (И смеялся….. И смеялся…..) И я слышал, как вместе с порывами ветра усиливаются одобрительные возгласы, порывами же налетающие со стороны своры=снаружи…..

–А теперь !успокойтесь. – (Еще один голос: белокурого-вожака, которого ОНИ называли Совой) –Черт. !Заткнитесь. Я !ничего не желаю слушать. – (И уже сдержаннее) –Придите в чувство. Кончайте базар. И: !Валите все отсюда. Оставьте меня вдвоем с этим чокнутым. Я ведь сказал, что сам с ним !разберусь: И значит: разбираться буду !Я. Я кажись !ясно выразился. Так что: Про!валивайте. – А Ты=там=внутри: ты ведь именно-там, ?или. !Эй: !отвечай: Инн Женёр –

Ночь оставалась немой, будто, напряженно вслушиваясь, затаила дыхание. ОНИ=Снаружи ждали моего ответа. В наступившей внезапно тишине шуршали под ветром деревья, столпившиеся вокруг руин поселка, шнурообразные руки омел цеплялись за тьму. На пару мгновений повеяло растительной свежестью, сквозь обычную для собачьих ночей духоту; 1 глубокий вдох, сладковато-терпкий привкус цветов бузины – –

– – И аромат сирени, из давнего апреля, как вторгшееся в утренний воздух воспоминание: накануне, ночью, дождь воздвигал на земле свои темные колонны и в маленьких садах, которые застыли в неподвижности по обеим сторонам от дороги к школе, кроны деревьев многоруко пытались удержать туман, ускользавший у них между пальцами. Делая шаг-за-шагом, я внимательно смотрел себе под ноги, как если бы раскисшая от дождя эмалево-коричневая земляная корка могла в любой момент превратиться в засасывающее болото. До сих пор, и тем определеннее, чем чаще я по ней ходил, дорога в школу казалась мне чересчур короткой: С каждым разом все раньше, так мне представлялось, приближался я к ненавистной цели своего пути: зданию из клинкерного кирпича, уродливому каменному струпу под названием ШКОЛА….. Она мне виделась такой часто, особенно по понедельникам, когда с утра были занятия по физкультуре. Пропахшие едким потом раздевалки; в спортзале ребяческий гвалт, периодически изничтожаемый трелями учительского свистка, и исцарапанный паркет: там=внутри хранились все мои страхи, в виде гимнастических снарядов: брусья – перекладина – шведская стенка; там приходилось с перекошенным лицом корячиться на засаленных матах: кувырок-вперед стойка-на-руках кувырок-назад, – сияли отполированные пóтом шесты для лазанья (от которого кожа на лодыжках&ладонях стиралась, оставляя розовые круглые ранки, величиной с медный грош –) – &, как путы для истязаемого, с невообразимо высокого потолка угрожающе свисала на тросах пара колец. Пронзительный свисток физкультурника утихомиривал осатаневших подростков & заставлял их построиться – вдоль исцарапанной белой полосы на паркете – для переклички.

–Ээй! Что-с-тобой –

Но в то утро я сбежал – шел гораздо дальше и дольше, чем обычно, среди притихших в тумане садов; шел сквозь дымчато-белое утро, с солоноватым привкусом времени на губах, сомнамбулически=одиноко. Потому что в то утро, на общешкольной линейке, мне предстояло получить ПОРИЦАНИЕ: я должен был, как только произнесут мое имя, выйти из подковообразной, построенной по классам, шеренги школьников и встать рядом с директором & 3 флагштоками, на которых, прикрепленные с помощью звеняще-стальных тросов, колыхались, соответственно, рабочее – будто пропитанное кровью – знамя, а рядом – знамена ГеДеР & пионерской организации, там же располагался взвод фанфаристов; тогда директор громким голосом, по бумажке, зачитал бы все=мои прегрешения за последнее полугодие, чтобы ДОВЕСТИ ИХ ДО СВЕДЕНИЯ остальных учеников: ЕЖЕДНЕВНЫЕ ОПОЗДАНИЯ БЕЗ УВАЖИТЕЛЬНОЙ ПРИЧИНЫ И ПРИ ОЧЕВИДНОМ НЕЖЕЛАНИИ ИСПРАВИТЬСЯ – речь должна была также идти о СОКРЫТИИ ПЛОХИХ ОТМЕТОК & ПОДТАСОВКЕ РОДИТЕЛЬСКИХ ПОДПИСЕЙ – : – Такое наказание, имевшее ритуальный характер, применялось уже многократно, главным образом к тем, кто и без того относился к козлам отпущения: классным клоунам, закоренелым хулиганам, также к немногим умственно отсталым ученикам….. (Так что этот ритуал стал уже довольно привычным; наподобие тех спектаклей – якобы в народном духе, – которые в более поздние времена, как правило, в выходные, мерцали голубовато-серым светом с экранов телевизоров: Где всегда имелись ворчливые старики-родители, добродетельная супруга, неизменно занятая покупками сплетнями интригами, служанка, аппетитная, но уже несколько перезрелая, & щеголеватый молодой человек, находящийся в деловой поездке либо снимающий в этом доме квартиру, – он, конечно, в конце, который обязательно должен быть счастливым, получал в жены пухленькую деревенскую красотку; все персонажи – золотые сердца с бисквитными душами & створоженными мозгами, скроенные по 1 и тому же детски-идиотическому шаблону…..) – На последней линейке, после того, как очередная группа получающих публичное поощрение (девочек в основном, у которых под взглядами всех-остальных от смущения и страха подгибались колени) –; после того, значит, как, получив ПУБЛИЧНОЕ ПООЩРЕНИЕ, эти счастливчики с покрасневшими лицами опять нырнули в шеренгу школьников, а фанфаристы исполнили интерлюдию – латунно-желто бухали тарелки, трескуче&отчетливо сыпалась барабанная дробь, я же смотрел только на фанфаристов, в чьи лица, казалось, вонзились копья, как раз туда, где полагается быть рту, и потому вокруг рта лицевая плоть у них морщилась, образуя тестяные складки, – после всего этого пришел черед ПУБЛИЧНЫХ ПОРИЦАНИЙ : В последний раз, собственно, только 1 : Одному парню, Ингольфу (кожа у него была цвета пыли, волосы – короткие и кудрявые; его мать, по слухам, после войны сошлась с американским солдатом, поскольку муж ее погиб на войне, она спуталась с !черным GI[31]: с !негром, может, тем самым, который угробил ее муженька – никакого понятия о приличиях&чести у нонешних женшшин – энта, правда, сама была беженка с Востока, а у них, яснодело, культуры ваащенет –), И вот этому Ингольфу, который, пока доволокся до 10го класса, 3жды оставался на второй год = то есть тем временем успел уже стать НаполовинуМужчиной, ему, значит, должны были вынести ПУБЛИЧНОЕ ПОРИЦАНИЕ перед всей школой – :Когда произнесли его имя, он, с закатанными до локтей рукавами ветровки и – внезапно – с !сигаретой в уголке рта, как у Бельмондо, вразвалочку прошаркал вперед, после чего встал хотя и возле флагштоков, на обычном месте, но гораздо ближе к Директору, чем полагалось. И – провоцирующе медленно, пока Директор зачитывал список грехов этого НаполовинуМужчины, стал поворачиваться к Директору – завершив поворот, уставился ему, Директору, прямо-в-лицо; пока Ингольф неторопливо расстегивал ширинку, пылающий кончик его сигареты дрогнул, описал в воздухе красноватую дугу, может, была тихо произнесена и какая-то колкость в адрес Директора, сквозь стиснутые зубы, во всяком случае, дымовое колечко насмешки прорвалось наружу – затем школьник-переросток достал свой пенис – (крещендо из шеренги учеников: визг улюлюканье свистки никогда прежде не виданный шум / я увидел, как волосы на голове у одного старого учителя встали дыбом, щеки приобрели оттенок плесени) – и направил струю мочи на штанину совершенно утратившего дар речи Директора – : Этого Ингольфа мы потом ни разу больше не видели ни в школе, ни вообще в городе….. Однако с тех пор ритуал публичного порицания в нашей школе не применялся к второгодникам….. Я второгодником не был. Но, с другой стороны, не принадлежал и к числу готовых-без-мыла-лезть-в-жопу «лучших учеников». (:Я ни для кого не представлял интереса : я всегда был я=сам-по-себе.) Итак, в то утро, через каких-то 2 часа, меня должны были выставить на обозрение….. всем-ДРУГИМ….. шумным любителям спорта, агрессивным «нормальным ученикам», орущей орде : должны были выдать им как врага….. меня, совсем не пригодного для этой роли.

–!Эээй – Голос белокурого предводителя своры, которого называли Совой, обращался непосредственно ко мне и отчетливо выделялся из гудения насекомых & волнообразного шума ночного ветра в древесных кронах снаружи. Я сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа, оцепенев в неподвижности, внутри руины и у края этой бумажной горы….. И мне казалось, что голос этот должен исходить из машины с громкоговорителем, примчавшейся издалека и остановившейся как раз возле той стены руины, за которой сидел я, прислонившись к заплесневелым камням, – ?сколько уже времени…..

–эй: !!Послушай. Я имею в виду !тебя.

И ощутил в тот же миг, когда услыхал голоса=снаружи, словно из полусна, как если бы они исходили из бумажной горы….. как заскользили обратно кадры, и почувствовал, что меня отбросило в прежнее настоящее, в прежнее место, с тем ароматом сирени в апрельском сомнамбулическом воздухе. Я в самом деле сбежал – шел гораздо дальше и дольше, чем обычно, среди притихших в тумане садов. Трухлявая калитка в шатающемся дощатом заборе не оказала сопротивления, я просто прошел туда (открыл ли ?замок, нажал ли на ?ручку), даже влажные от тумана листья вьюнков & вьющихся роз, протянутые, как маленькие зеленые ладони, навстречу утру, даже они не дотронулись до меня, даже рыболовные крючки ежевичных кустов ничего от меня не отхватили, даже паутины, ее нитяно-клейких прикосновений, я не заметил – возможно, сама=ее-ткань осталась неповрежденной, несмотря на мое вторжение –.– И вот я уже иду по узким, будто сбрызнутым миниатюрной травкой дорожкам, между грядками. Сегодня сады напоминают мне о кладбищах, грядки – о могилах (на них – всегда оберегаемая, всегда ухоженная зелень, как если бы забота о растениях-над-умершими могла исправить хоть что-то из Того, что делали с этими умершими, пока они еще жили рядом с нами), и дорожки к могилам, по которым живые ходят так, как если бы растения были удлинившимися руками умерших, которые пытаются схватить живых, принято чистить, разравнивать граблями, изолировать от всего того, что, очевидно, только и соответствует местам погребений: от цветения & роста растений, их изобилия & процветания…..

Но в тот раз я прошел по дорожкам еще дальше, чем обычно, – я знал, что и сегодня=в-утро-моего-наказания, как почти каждый день перед тем, я в школу опоздаю; и опоздаю сегодня вдвойне: опоздаю на занятия & опоздаю на ПУБЛИЧНОЕ НАКАЗАНИЕ за опоздания в предшествовавшие дни&недели – : – Я пошел дальше, я шел под растениями – под землей – туда, где были корни, где они вцарапывались во что-то, чему они, растения (1 из них я так хотел бы стать: 1 травинкой в тысячетравном ковре луга –) были обязаны своим существованием. ?Что это могло быть : ?Что там могло быть, под землей или: под верхним слоем, коркой земли, ее поверхностью, о которой, по сути, ничего не известно, кроме того, что туда можно что-то посадить. Я низко наклонился –

–Ээй –

– и стал копать –,

:Противно: масса, которую я никогда прежде не ощущал вот так, руками: глянцево-коричневая жирная тяжелая с влажными комочками, застревающими между пальцев. Я копал дальше и дальше, только углубление сперва – потом яма, темно и жирно поблескивающая, в которую быстро натекли серо-пенные грунтовые воды: Это был мой вход во-внутрь земли –:– Сперва осторожно, 1 ногой, потом и другой я спустился в яму –

–ээй: Стобой что-то ?!случилось – ?Где ты –

Я прошел под землю, исчез, отныне буду растением, стеблем среди стеблей…… Потом я ел глинистую, с затхлым запахом массу, которая оставляла странное рыбное послевкусие – Туманное утро из детства, зеленый растительный запах тяжко давил на веки, 1 сновидение в самом верхнем слое, в корке сна – И держал рот открытым + земля текла в-меня + сквозь меня, земля жидкая от ночного дождя под небом, которое серобрюхими тучами медленно скользило мимо – потом только жидко-илистое – И, открыв глаза, увидал: солнце – ком глины, плавает в вязкой луже; – что из моего сна мне запомнилось: Я в то раннее утро все же удрал – такое !возможно –, я прошел под Ночью –. Может, она будет ждать меня даже Там, совершенно нежданно: Девочка из параллельного класса, которая, у выхода из туннеля, почти каждое утро выскакивала из-за угла, едва не сбивая меня с ног : ?!Ну говорила, быстро коснувшись рукой моей руки, и с улыбкой смотрела мне в лицо. Потом отводила 1 прядь своих гладких коричневых волос, всегда падавшую поверх белой ленты, за ухо, И потом, чаще всего молча, как два товарища, мы проходили остаток пути вместе. / –?Как тебе все-таки удавалось – (спросил я много лет спустя женщину, которую всякий назвал бы моей женой) –всегда совершенно-нежданно & почти каждое утро оказываться-там, в 1-и-том-же месте –: ведь у тебя не !каждое утро занятия начинались в то же время, что у меня – Она рассмеялась, потом отвела 1 прядь своих гладких коричневых волос (я заметил в них 1ую белую прядку) за ухо: –Я этотогда сумела, казаться !совсем=!случайной. Я с-самого-начала=всегда так делала & со всеми-мужчинами, которых хотела – (прибавила И опять засмеялась). / Значит, ?может, она и сегодня утром окажется здесь, в этом саду, пройдет по дорожкам между будто сбрызнутыми зеленью грядками, сюда, к этому месту : Теперь я буду говорить; теперь я расскажу ей, как только она остановится здесь, на этой грядке; расскажу ей о вкусе земли под Ночью

–Скажи: Что ты-там ?!говоришь. Я не понимаю !ни слова. Ты: !Отвечай –

И тут я внезапно почувствовал, будто некий лифт стремительно поднимает меня вверх по своей шахте – Мысли бодрствующего сознания проносились как яркие сигнальные фонари перед моими глазами как взрывающиеся бусины, нанизанные на свисающий сверху шнур, – ускоряющееся движение к-верху, сквозь землю & переплетения корневищ –, И не стронулся с места, я все еще был на дороге к школе, посреди туманного утра (кожей все еще ощущал прохладный попутный ветер из полусна), И одна догадка вожглась, как жгучий след молнии в кору, в=меня, одно смутное предчувствие с горьким привкусом земли&растений (много лет спустя, уже как рубец в сознании, это предчувствие свелось к 1: Даже там=в земле под Ночью только нужда насилие-других-над-тобой твое-вынужденное-подчинение-чужой-воле – тихая медленная жестокость ползучих растений –, И следующим, кто попадет в этот мир из земли влаги & корней, возможно, опять буду я –)

–!!Послушай: я к !тебе обращаюсь. Эй –

Я даже не изменил положения. Я сидел, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-внутрь руины и у края этой бумажной горы….. Его голос звучал властно, но не враждебно, скорей удивленно, как если бы он спрашивал себя, в самом ли деле Все обстоит именно так. Или: как если бы он, предводитель случайно собравшейся вместе своры, чуть ли не радовался тому, что я – !наконец-то – на время отказался от продолжения бегства, попыток спрятаться и исчезнуть, что я, так сказать, признался – хотя бы в том, что собираюсь снова исчезнуть, – и теперь это будет, так сказать, исчезновение с дорожными знаками, со следами, которые не могут принадлежать никому другому, кроме меня. Я знал, что такого рода признания представляют определенную ценность, так же как запах пота в бараках, при переодевании, который есть что-то вроде входного билета, дающего право на участие в общей работе & на принадлежность к коллективу.

–ээй !Тытам внутри: Теперь, значит, !ты попался. !Эк тебя !скрутило. Быстро это у тебя. Хватило пары месяцев. Ты – чуть ли не самый быстрый за последние годы. Если не в работе, так хоть в том, что скорее всех спятил. Главное, чтоб поставить рекорд, !а: спортсмен. Ну: И как это понимать: Должен ли я понимать это как !?уход-по-собственному-желанию. (Мне показалось, я слышу, как он смеется.)

Но смех, ударяющийся об меня как пощечины, я услышал гораздо позже. Далеко, на горизонте этого утреннего часа, за туманом, вцепившемся мертвой хваткой в сумерки и пытавшемся их удержать, поднялись шумы города & теперь, в свою очередь, вцепились в тишину предместья – рокот-машин блеянье-моторов дребезжанье-фабрик –, но, казалось, утренняя туманная дымка еще удерживает все это в узде, как если бы даже моторы&машины ранним утром хотели спать и вели себя более сдержанно. Мои подошвы скользили по гравиевой дорожке, потом надо было перейти еще спокойно потягивающуюся всем своим асфальтом улицу, дальше путь мой опять пролегал между садами. Этот отрезок пути, однако, из-за того, что с обеих сторон его теснили высокие дощатые заборы, превращался чуть ли не в туннель. Дощатые заборы волнообразно изгибались, доски были черно-коричневыми, на летней жаре потели коричнево-маслянистыми каплями, & в туннеле тогда настаивался запах горячего терпентина. Примерно на половине пути дорогу пересекала река – ее течение, большей частью слабое, заботливо расчесывало волосы водорослей. Под деревянным мостом с железными перилами 2 дня назад, в тот же час, обнаружили труп мальчика, чья голова&волосы уже переплелись с водорослями. 3ий убитый ребенок, и убийца еще не найден. Поэтому мать !строго запретила мне ходить в школу этим путем, имелись другие, как она говорила: безопасные пути, – лишь бы не !этот, где (как она наверняка думала) убийца подкарауливает детей. (Но ?действительно ли детей убили именно там, где их потом нашли…..) У зверей и детей совсем другие мосты от берега Опасности до берега Страха, и я, все-таки отправившись по запретному пути, ощущал себя героем : тем, кому убийца не может ничего сделать….. – Вдруг, за левым дощатым забором, шорох –: кошка выскочила через пролом: узкие доски, поставленные вертикально и пригнанные 1-к-другой, в местах соединений обнаруживали резкие темные линии, казавшиеся туго натянутой проволокой, прутьями решетки : Только здесь, в 1 месте, в конце левого забора, перед мостом: повреждение, маленький пролом над самой землей, через который и прошмыгнула кошка. Это животное – стройное, серо-черной тигровой окраски – гибко проскользнуло мимо и привлекло мое внимание к отверстию внизу, в заборе, к пролому с потемневшими старыми краями. Не опусти я тогда взгляд, я бы их не заметил: крепкие черные ботинки (грубые & бесформенные, из потрескавшейся, посеревшей от глины & сырости кожи) – А затем, медленно подняв глаза, я уперся взглядом в известково-бледное мужское лицо, которое, наподобие мраморного шара, венчало конус темного пальто. Этот тщедушный человек стоял, прислонившись к забору, руки его свисали вниз, как 2 гири маятника, глаза неотрывно смотрели на меня. Потом, медленно, черты его лица исказились – Чужак вскинул руки, как если бы хотел прогнать меня или: скорее, какую-то орду, орду таких как я, – с глазами, чуть не вылезающими из орбит, заскрежетав зубами, он вдруг повернулся и кинулся на забор (доски качнулись & пружинисто завибрировали, скрипя), голова его стукнулась о дерево, и с криком – !Нет!Нет!Нет – он как бы покатился от меня прочь, проехавшись телом вдоль дощатой стены, я слышал, как его ребра & локти ударялись о твердое как кость, иссушенное солнцем дерево – потом: Чужак внезапно остановился, опять вскинул руки, тряхнул ими еще энергичнее, чем в 1ый раз, как если бы хотел дать понять, что я должен !наконец отвалить !смотаться отсюда, пока он не окажется вынужденным….. тем же движением рук поймать меня, словно в сеть….. – !Как бы не так: еще раз его тщедушное тело стукнулось о дощатую стену, он снова с невообразимой скоростью начал перемещаться вдоль забора (пальто трепетало за его спиной как темное птичье оперение) – на этот раз по направлению ко !мне – :я закричал –

–Ээй:

–Из глаз Чужака, увидел я, посыпались красные искры, они разлетались как от сварочной горелки & гасли, превращаясь в раскаленный пепел: я кричал и кричал –

–!Что с тобой: Почему ты ?!кричишь – С тобой Что ??случилось –

Я не хотел кричать, я не хотел убегать – И все же я бежал с криками назад по дороге, к тем садам к земле и туману. Когда трогался с места, успел увидеть в клочьях 1 разодранного мгновения: Лицо Чужака озадачено – растерянно скользнули его руки вниз по пальто, он выхватил из кармана бутылку с красным вином, стекло зазвенело, вино взорвалось, пенясь, как черно-красная звезда на дороге; тогда я опять побежал что есть сил – Чужак, похоже, понял что-то. И засмеялся – смеялся он во все горло, хлопая себя по коленям. Чужак, несомненно, хотел, чтобы смех его казался сердечным, разгонял, подобно свежему ветру, все страхи – (позже я слышал, какой-то цирк….. гостил тогда в нашем городе) : Для меня же на многие годы смех этот так и остался смехом Убийцы. И я упорно держался за это представление даже тогда, когда стал замечать, что многим-людям свойственна именно=такая манера смеяться, их смех звучит точно так же. Более того, многие сопровождали свой смех такими же жестами: вскидывали руки & трясли ими, как если бы хотели прогнать других, дать им понять, что те должны отвалить, !наконец !смотаться отсюда, пока не поздно…..

И ощутил в тот же миг, когда это давление, это принуждение, исходившие из полусна, ослабли & отпали от меня, словно пелена, внезапно сдернутая с моих глаз, как заскользили обратно кадры, и почувствовал, что меня отбросило в прежнее настоящее, в прежнее место: я по-прежнему сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа; от отсыревшей кирпичной кладки тянуло холодом, И опять озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по коже. : Я даже не изменил положения. Я сидел, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы…..

–Но мы все уладим. – (Услышал я его, Предводителя, из=снаружи) –Я тебя верну, не переживай. Не будем тревожить начальство – потому как иначе, ясное дело, ты моментально вылетишь из нашего эксклюзивного сообщества. А ты ведь – не прочь еще сколько-то времени покантоваться с нами, !нетакли: Инн Женёр. – !Тогда: К-чему-этот-базар: ?Чтонатебя!нашло –

Что-!нашло-на-тебя. Парень: Что-на-тебя-!нашло

Учитель, вцепившись в воротник моей рубашки, бубнил как проигрыватель, игла которого не может сдвинуться с 1 места; он непрерывно повторял одни и те же слова, пока тащил меня по улицам предместья к моему дому – он мне навязывал темп-своих-шагов & свой-внутренний-ритм, я получал тычки в бок, ранец на спине подпрыгивал (что-то в нем рокотало, как если бы кто-то вновь и вновь, в такт учительским шагам, извлекал 1-и-тот-же аккорд из деревянного ксилофона –), ткань моих брюк цвета хаки, напитавшись влагой, липла к бедрам, в промежности она уже начала натирать –, –Это поплиновые брюки – (гордо сказала мать, подчеркивая каждое слово) –мне !страшно повезло, что я их достала. Такая удача !нескоро повторится. Побереги их, чтобы не пришлось снова – : Поплин – я с тех пор ненавижу это слово, эти брюки….. и цвет хаки.

Что-!нашло-на-тебя. Парень: Что-на-тебя-!нашло

Хорошо, что учитель волок меня к дому другой дорогой, не той, по которой я сам ходил ежедневно, так что садам, растениям & старой калитке не пришлось увидеть меня в моем унижении: влекомым – за шиворот – учителем, в мокрых штанах, с темными разводами спереди –. Теперь дошло и до этого. Потому что теперь дальнейшее вранье запирательства сокрытие-писем & подделывание-подписей утратили всякий смысл – !Аут !Всему конец – наступила развязка & я пойман с поличным, разоблачен на глазах у всех, – остается только вырвать у меня признание.

Я хотел избавить мать от такого унижения: подойти к двери & увидеть, как учитель заставляет меня нажимать на кнопку звонка (он все еще крепко держал меня за воротник и, хотя перестал повторять Что-!нашло-на-тебя. Парень: Что-на-тебя-!нашло, теперь вместо этого неприлично громко сопел (от ?натуги, потому что только что поднялся по лестнице, или в ?ожидании предстоящей ему Важной миссии, или в силу ?обеих причин); испарения=учительского-дыхания, теплые, ритмично ударяли мне в затылок и постепенно смыкались перед моим лицом как чужие ладони, зажимающие мне рот (дыхание учителя само по себе не имело неприятного запаха; но казалось затхлым, застоявшимся, как воздух в помещении, окна & двери которого давно не открывались). Я просто не мог представить себе такую ситуацию: взнузданный сопящим учителем и с обоссанными штанами, я, в неурочное время, появляюсь здесь – в !нашей квартире, перед глазами ничего не подозревающей матери : Поэтому я вынул из кармана свой ключ & сам открыл дверь. Уже в коридоре стоял сплошным влажно-душным блоком пар от кипятящегося белья. В обеденный перерыв мать, как почти каждый день, пришла из конторы домой, –я должна это по-быстрому сделать в перерыв, иначе потом руки не дойдут – :так она часто объясняла за ужином, пока, опять-таки по-быстрому, расправлялась с этой – может быть, 1ственной за весь день – настоящей трапезой, свою возобновлявшуюся в каждый «рабочий полдень» домашнюю суету. Когда я открыл кухонную дверь, учитель и: я как по-команде замерли на пороге. Моя мать, в голубом халате, с волосами, которые, чтобы они не падали на лоб, были подвязаны свернутой в жгут косынкой, повернувшись спиной к двери, орудовала возле зеленого эмалированного бака, стоявшего на плите, – ворочала деревянной шумовкой закипающее белье (верхняя часть ее туловища на моих глазах окуталась клубами пара) –:когда она внезапно услышала шум от кухонной двери: она, я увидел, испугалась (потому что знала: я в это время в школе, а никто другой заявиться сюда не может) и быстро обернулась, подняв, как дубину, шумовку, с которой капала пена. Учитель (все еще державший меня за воротник) и: я уставились на эту женщину-у-плиты : глаза у нее были огромными, ведь они только что увидели нечто вдвойне невероятное. Возможно, молчание продолжалось только мгновение : но все же достаточно долго, чтобы чадные облака успели отделиться от бака и заполнить всю кухню серым удушливо-теплым паром, – И я ощутил неловкость этой ситуации всей кожей, так же, как внутренней поверхностью бедер чувствовал влажно-холодную ткань моих брюк: учитель, чья рука все еще не отпускает меня, грубый Чужак, порвавший паутину уютных домашних привычек и привычных игр –; я хотел крикнуть матери, так и державшей в воздетой руке влажно-поблескивающую шумовку: !Ударь же его – Вколоти его нафиг в !землю, старого дурака – !Никто не узнает, если ты это сделаешь – !Ударь его !Ну Сделай из него !размазню, – и эта «размазня», эти останки учителя, как мне казалось, наверняка должны были иметь тот же пресный, спертый запах, что и его дыхание; и исчезли бы так же быстро и бесследно…..

Чтосс-ым !!??случилось : ??Что !Опятьсним-?!случилось

1ый вопрос матери, когда она узнала меня в распахнутых дверях кухни, под рукой учителя; с темным расползшимся пятном на поплиновой брючине, которое она со страху приняла за кровь, как и учительская хватка поначалу показалась ей жестом помощи. Потом она осознала нелепость своей=собственной позы – к моему величайшему разочарованию рука с шумовкой опустилась: значит, не будет Превращения-учителя-в-размазню….. –Он тебя из?бил. – Услышал я ее вопрос, когда до нее дошло, чтó с моими штанами, & когда она разглядела учительский кулак у меня на загривке. Господин учитель от возмущения засопел, я отрицательно помотал головой. И сразу же, мелкими злобно=жужжащими самолетиками, над головой моей вместе с дыханием учителя понеслись его непроветренные слова & фразы, слишком громкие, – в кухню & остальные комнаты; но целью-то налета была моя мать, и пикирующие словесные бомбардировщики успешно поражали эту цель: ОБЩЕСТВЕННОЕ ПОРИЦАНИЕ ПЕРЕД ВСЕЙШКОЛОЙ: СЕГОДНЯ УТРОМ – ПОСТОЯННО ОПАЗДЫВАЕТ – УЖЕ ТАК ЧАСТО ПРОГУЛИВАЛ ЗАНЯТИЯ ЧТО МЫ СБИЛИСЬ СО СЧЕТУ – НА НАШИ ТРЕБОВАНИЯ ПРИЙТИ В ШКОЛУ – ПИСЬМА ДИРЕКТОРА – ВЫ !НИКОГДА НЕ РЕАГИРОВАЛИ – ВАШ СЫНОЧЕК=ТОТ-ЕЩЕ-ФРУКТ !ДЕСЯТКИ-РАЗ ПОДДЕЛЫВАЛ ВАШУ ПОДПИСЬ – ЧАША НАШЕГО ТЕРПЕНИЯ ПЕРЕПОЛНИЛАСЬ – ВЫ & ВАШ СЫН ДОЛЖНЫ ПЕРЕД ПЕДАГОГИЧЕСКИМ СОВЕТОМ – СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР – НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ – ДУМАЮ Я ВПРАВЕ ОЖИДАТЬ ЧТО ВЫ ПРИМЕТЕ НАДЛЕЖАЩИЕ МЕРЫ – ВОТ ПИСЬМЕННОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ – РАС!ПИШИТЕСЬ – !ЗДЕСЬ. – Стольких атак, собственно, и не требовалось, чтобы принудить мою мать к капитуляции. Она рухнула на табурет возле кухонного стола, глаза, широко открытые, были вперены в мои мокрые штанины, но я знал, что на самом деле они смотрят в-Никуда. Даже когда вода из бельевого бака, пенясь & шипя, полилась через край, и газовое пламя, вспыхнув сине-желтым, совсем погасло – даже на это она не отреагировала: учитель подпрыгнул к плите & самолично выключил кран. Покачав головой & шумно выпустив воздух через ноздри, он протянул матери шариковую ручку –:– тем удивительнее, что она, не изменив направления взгляда или положения своего поникшего на табурете тела, все же сумела поставить внизу свое имя, подтвердив получение ВЫЗОВА НА ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ СОВЕТ. Учитель очень аккуратно сложил бумагу с подлинной, на сей раз, подписью моей матери & в конце ритуала особо тщательно разместил документ в кармане своего пиджака. Может, еще прибавил: Так. Вот и отлично, – или другую подобную самодовольную фразочку из тех, какими страховые агенты обычно завершают заключение очередной сделки. Как бы то ни было, потом учитель удалился, оставив мне и матери квартиру с запахом кипящего белья. Кухонные испарения давили на нас своей тяжестью & отголосками внезапного осознания того факта, что ЧУЖОЕ в любое время может вторгнуться к нам, потому что нет никакого убежища, никакого У-себя=Дома. Из-за недавнего вторжения Чужого даже воздух здесь-внутри казался испорченным, затхлым, еще более удушливым, чем запах белья. И я в отчаянии ковырялся в нем, искал, что сказать, но мог только кончиками пальцев оттянуть влажную материю от своей ноги. На столе – конверт со школьной печатью, с обращенным к матери & ко мне требованием явиться на ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ СОВЕТ….. Письмо – как белый след от ожога –.

Мать все еще сидела у стола, сгорбившись на табурете, 1 рука на коленях, другой она медленно отодвинула конверт – от себя или просто подальше от водяных брызг. Она смотрела на пол, белье в постепенно остывающем мыльном бульоне было забыто. –Мальчик. – Произнесла она в тишине, и ее голос был странно весомым и раздавался высоко надо мной, как если бы она обращалась ко взрослому. –Когда будешь искать для себя жену: Выбери !здоровую женщину. Не такую, которая умрет от сердечного приступа, как твой отец. Сначала он, потом – мать. И остаешься совсем-1. И мне до Конца Днеймоих оставаться 1….. потому что ?!Кто же в наше время захочет взять женщину-с-ребенком; да еще если ребенок такой большой как т

Больше она тогда ничего не сказала, молча поднялась, скинула халат и вышла в коридор; время обеденного перерыва давно закончилось, к себе в контору она придет с опозданием….. –Ну!сними же эти мокрые !штаны, мальчик. Или ты !весьдень так и будешь – И поскольку я даже не шелохнулся, она, уже в легком летнем пыльнике, еще раз большими шагами вернулась на кухню, ко мне, – я все еще стоял, будто зачарованный, возле плиты с бельевым баком – И она поспешно, спотыкающимися пальцами, расстегнула мой ремень, сдернула вниз по ногам влажно-холодные брюки, трусы тоже, подхватила осклизлый матерчатый ком & отнесла в ванную; я услышал, как струя из душа зашумела в эмалированной ванне. –!Помойся. – (Крикнула она) –И переоденься в сухое. Ты же знаешь, где лежат твои вещи, неужели я должна ?!Все делать за тебя – ?!должна тебе здоровенному мальчишке еще и задницу подтирать – (И, уже из коридора:) –Мне пора. Сразу же входная дверь хлопнула. – Когда она ушла, я вернулся к баку на плите (высохшие следы пены хрупкими восклицательными знаками выделялись на эмалированной поверхности, время от времени, как испуганный возглас, выскакивал из остывающей жести звук-щелчок); я поднял крышку & заглянул внутрь: в водянисто-сером мыльно-щелочном растворе плавали разбухшие матерчатые пузыри, обгладываемые тихо похрустывающими пенными кромками – я распознавал по рисунку&расцветкам тканей свои пододеяльники & простыни & полотенца : Но эта их отечность, эти надувавшиеся у них тугие животы придавали им (так можно было бы это описать): сходство с утонувшими детьми –:– убитыми детьми, которых в последнее время, по утрам, находили в реке, под мостом – : – Я твердо верил, что видел его: Убийцу, в это самое утро….. И я убежал от него, Никому Ничего не облегчил. Завтра я снова пойду в школу этим путем И, если снова его там встречу, уже не побегу….. Потому что только что я уже во 2й раз за сегодняшний день пережил Это: одно=из-мгновений подлинного стыда….. В1вые в моей жизни случилось так, что я захотел быть мертвым.

После смерти отца и смерти прабабушки – оба события были для меня скорее исчезновениями –; отец исчез за одну ночь, «с-минуты-на-минуту», как бывает, когда кто-то выходит из дома за покупками или на работу, и другие не догадываются, что видели его в Последний Раз –. А когда вскоре после того и прабабушка, с ее надежным & неизменным присутствием, исчезла из наших – всегда казавшихся слишком тесными – комнат, в доме воцарилась гудящая тишина обезлюдевшего жилища (пустота только усиливается из-за привычных предметов обстановки, которые теперь существуют сами=по-себе: в первое время я вообще не замечал, чтобы ящики – кем-то еще – выдвигались&задвигались, не слышал звяканья столовых приборов, никто не расправлял скатерть, не снимал с плиты дребезжащих кастрюль – : Поэтому, где прежде человеческие руки хватались за что-то & где были жесты, теперь постоянно образовывались пустоты между предметами – там, где предметы прислонялись к другим предметам, составлялись один на другой, накрывались крышками. Из этих-то крошечных пустот между вещами они и выходили: звуки Пустоты, отсутствия & ненаходимости всех тех, кому пришлось нас покинуть –). Я же остался в гудящей тишине квартиры именно в тот час дня, когда кроме меня здесь=внутри, собственно, Никого больше не было. Квартира, по трем комнатам которой я медленно прогулялся, походила на близкого человека, вид которого, повседневно-привычный, воспринимается всегда в одной и той же перспективе и потому всегда кажется одинаковым (так супруги, долго прожившие вместе, в действительности уже не смотрят друг на друга; а если и смотрят, то это «слепое зрение», то есть скорее не зрение, а знание того, что все осталось таким, каким уже так-давно….. было –:– Но достаточно 1 незначительного изменения угла зрения, неожиданно другой, чем обычно, встречи, взгляда, брошенного на Другого в неурочное время, или совместного смотрения с этим-Другим, якобы так хорошо тебе знакомым, в зеркало –: и ты вдруг видишь лицо Чужака, Незнакомца: Кого-то, кто – еще не известно, желает ли тебе добра.) Так вот, в тот пустой час я не мог представить себе, как на следующий день пройду прежним-путем-в-школу & как выдержу бесконечные часы занятий, рядом с Другими=там, после моего сегодняшнего=позора…..

И в этом 1очестве, в послеполуденной квартире, я прилег, все еще голый, на маленькую софу, повернулся к стене, прижался лбом к прохладной кирпичной кладке, подтянул колени к груди – давно уже я не сосал большой палец, теперь опять стал сосать – И среди удушливо-теплых испарений прокипяченного белья заснул, прямо на кухне – –

–Эй-!ээйты –

И проснулся оттого, что меня грубо трясли за плечо; и медленно открывающиеся веки подсунули мне образ человека в зеленой униформе, полицейского, который 1тонным голосом, громкость которого совсем не соответствовала нашей тесной кухне, говорил что-то об ИСПРАВИТЕЛЬНОМ ЗАВЕДЕНИИ, – Охоту к фулюганским штучкам там тибе враз отобьют – из-за таких гхлупостев полыцию не вызывают, милсгоспожа (это уже – матери, стоявшей где-то в тени) – у нас други=!важны задачи – Делофыбестово по-хорло шобишо нянькаца с дурковатыми пацанами которы запираат двер изнутри & знай себе посмейвац-в-кулакх кады Нихто потом неможе вотти в фаатеру – Такшо: В !следущщираз (& толстое лицо полицейского склонилось надо мной, заполнив все поле зрения, и я увидел красно-синие прожилки на его щеках & налитые кровью собачьи глазки) – В !следущщираз ты туды !попадеш Можеш !не-сумневаца Парень !Заруби себе это на носу –;– я между тем совершенно проснулся, чувствовал себя на удивление посвежевшим – я сидел, прислонившись к холодной гладкой стене, И озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по коже –. Я хотя и понимал Все, что Он говорил (или: скорее выкрикивал), но мне никак не удавалось соотнести Все-это с собой – :?Хулиганские штучки: !что еще за ?Штучки – ?Кто их – Причем здесь ?я – : И видел теперь медленно скапливающихся на пороге соседей, чьи головы, словно булыжники, постепенно замуровывали дверной проем, слышал шарканье ног на лестничной площадке; к шумам от входной двери, зияюще-зловонной & скрипучей, звучным выкрикам полицейского & скандалу: это опять там-наверху на-третьем у этой-!Фифы, – жадно, изнутри магического-дымового круга своей квартиры, прислушивался. Потом наконец исчез полицейский, входная дверь захлопнулась. / Мать ринулась на кухню, ко-мне, схватила, обрушила на меня кулаки, запричитала: –Почему ты сделал !Это – !Как посмел – !Почему ты мне ?такое ус –; кричала ли она еще что-то, я не слышал под градом ее кулаков – ударов, которые попадали мне по ушам, вбивали туда пронзительный гул & звон, я только смотрел на ее рот, хватавший&выпускавший воздух (:это, должно быть, требует чудовищного напряжения сил: бить кого-то –), видел по слюне на ее губах, что она продолжает орать –Ты что ?!не-слышишь меня Ты !!будешь слушать – (кричала мать теперь у самого моего лица) –!Скажи !наконец хоть что-нибудь Ты – !маленький придурок: !!Говори: Как ?!мог ты !Такое устроить :!ПОЛИЦИЯ в доме: Как ты !!мог – :Она перестала меня бить, заметив, что ее кулаки в крови. Кровь была из моих ушей. –Скажи же – (услышал я сквозь плотный шум&звон усталый голос матери:) – Скажи хоть что-нибудь. !Скажи наконец хоть что-нибудь – (& стала трясти меня, как прежде тряс полицейский) –Чтонатебя?нашло Парень – (:это я уже слышал сегодня утром: ?Сплю я еще ?Или он опять здесь, этот учитель с непроветренным дыханием & сухими пальцами, вцепившимися в мой воротник –) : Я даже не изменил положения. В ушах, в голове – по-прежнему и непрерывно этот пронзительный гул, колюче-сухой дребезжащий звон, теперь, когда она меня больше не била, постепенно переходивший в жужжание на высоких тонах, которое могли бы издавать атакующие рои мух….. в плаксивый & злобный гуд….. Оставшийся со мной навсегда.

И это еще был не конец. Он, предводитель=бригадир там=снаружи, в оставшиеся часы ночи, не ждал моих возражений, он только изменил тон. – И ощутил в тот же миг, когда услышал голос из=снаружи, как заскользили обратно кадры, и почувствовал, что меня отбросило в прежнее настоящее, в прежнее место : Прохладно-сине натянуто утреннее небо, без единого облачка. Луна бледнеет пятнами: как разбитый гонг, – а в это время солнце цвета сливочного масла уже коснулось пальцами домов предместья. (:День, когда я встретился с моим Убийцей. Может, все было и по-другому: синева-неба солнце невидимы или размыты, – но Страх всегда потом виделся мне в !красивейшем свете.) Еще раз по тому же пути – через сады туннель по мосту где Чужак в крепких черных ботинках его лицо бледное а сам он в черном: одет как священник был Убийца, – там мне не разрешили больше пройти ни разу – – :однако она вспоминалась мне часто, девочка из параллельного класса: ?!Ну, и потом ее рука на моей руке, И наше молчание весь остаток пути до школы – : Теперь мы=с-ней ?никогда больше не увидимся – !я !должен ее искать, на переменках каждый день (по-вечерам позже –), белая лента темно-светящийся взгляд : ?!Ну, И она отвела 1 прядь, всегда падавшую поверх ленты, за ухо – –

Все же пришлось подчиниться матери, ходить обходными путями: Забыть мои любимые сады со входом во-внутрь земли, буйно разросшиеся растения, старую, в шатком дощатом заборе, почти наглухо затянутую вьюнками & паутиной калитку – : Другими путями ходить от=Ныне каждое-утро, путями, ведушими через Пригород, где трамваи автобусы ездили & люди….. в маленьких домиках скученные, только и ждали, когда же они попадут в каменные джунгли БольшогоГорода; Одни-и-те-же люди (как я когда-то заметил) Каждоутренне на одних и тех же остановках….. Я так и не привыкнул к новому звукотону этого ежеутреннего часа, мне казалось, будто я переехал в чужой город. Нет больше звукотонового шнура, который, словно разматывающийся шерстяной клубок, катился в лабиринт меж дорожками камнями & садами и меандру которого я следовал, проходя свой ежеутренний путь, – а потому и Сегодня-на-общешкольной-линейке мне предстоит получить публичное порицание – : Это Здесь-на-другом-пути, это будет (как я тогда догадался) звукотоном=чувствованием=смотрением с привкусом крови после полученного удара. Я должен буду его, этот другой звукотон, этот удар кулаком, этот привкус крови выдержать. В этот день И в Каждыйдень…..после этого.

–Чтобы-мы-друг-друга-правильно-поняли – (услышал я его из-снаружи, из-за стены руины): –Было бы совсем нетрудно войти, взять тебя под вялые со сна крылышки & вышвырнуть вон – как, впрочем, и Другого=тамвнутри, этого дурня, который даже не может умереть. Наверняка фраер вроде тебя. Такая же Задница, которая думает, что знает все лучше, чем другие. А теперь ему предстоит превратиться в вязкую лужу, от него вскоре не останется ничего, кроме миски вонючего супчика. Такое может произойти и с тобой, Спортсмен, рано или поздно точно произойдет. Но, видишли, мы здесь=снаружи считаем, что все это !несколько затянулось. Тыпонимаш. Потому что мы-другие, не привыкшие иметь дело с мертвецами и всем этим хламом, мы хотели бы еще на какое-то время сохранить нашу работу, пусть даже это одна из худших работ, какие только можно вообразить. Но для некоторых из нас, господин 1очка & эстет, для некоторых из нас такая работа, как ни печально, – единственная, дающая возможность заработать на жратву для себя & своей семьи. И потому мы-между-собой Кое-что решили: !Завтра утром. !Конец этому обезьяньему=балагану. Раз и навсегда !Конец. Потому что, видишь ли: !ты нам мешаешь. !Ты мешаешь !нашей работе. И это зашло уже !слишком далеко. Мы не позволим, чтобы ты плевал нам в суп. Тебе уж точно нет: !Прыятель. И потому у тебя сейчас имеется такой выбор: Либо ты выйдешь оттуда – причем !немедленно – либо останешься там, где ты есть, и тогда завтра с утра : ….. : Тыменя!понял ?!да.

Но он, снаружи от входа в руину, говорил нарочито громко, наверняка не столько для меня, сколько для своих дружков – особенно для&против того, кого они называли Хэки и кто, как я давно понял, сам хотел стать БРИГАДИРОМ & ПРЕДВОДИТЕЛЕМ, а потому ждал только 1го=подходящего случая, чтобы очернить перед всеми того, кого они называли Совой, и низвергнуть его –; против него-то, Хэки, и была в основном направлена эта речь Предводителя, ну и еще против сельчан, которые издали, не выпуская из рук факелов (музыка-полицейских-овчарок давно смолкла), видимо, с напряженным вниманием наблюдали за этой сценой: я чуял неприятный запах огня, который, словно волокна горящей ваты, потрескивал на концах пропитанных бензином дубинок, – и порциями втягивал в себя раскаленный воздух, как если бы ОНИ=там-снаружи Все в 1&тот-же момент выталкивали его из своих пастей в моем направлении –

ОНИ стояли вплотную-друг-к-другу на автобусных остановках, ОНИ, казалось, как ОДНОМАССА выплескивались из своих домишек – единым лавовым потоком человечьей плоти, – & застывали потом у края тротуара, там, где блестят трамвайные рельсы. Видимо, уже порядочно времени не было трамвая – 2 или: 3 не пришли – Несчастный случай или другое происшествие: –Опять небось кому-то не хватило терпежу & он заздоровоживешь бросился под поезд – (услышал я чье-то объяснение) – Беспокойство ИХ охватило, ОНИ вжимались-втискивались-проталкивались друг-сквозь-друга (со всеми анонимно-интимными прикосновениями, характерными для плотно-сбитого ЧасаПик), как если бы ОНИ, ЭТА-МАССА, боялись, что лава человечьей плоти может получить трещины, разломы, что у нее начнут крошиться края, и тогда ОНИ отломятся друг-от-друга – то&дело из этого МассБлока на мгновение выскакивала верхняя часть туловища, чья-то голова, может, снова&снова высматривая запаздывающий трамвай – : Но я !должен пробраться сквозь НИХ, !должен пройти….. именно !этим путем к школе – ?!Разве ОНИ не видят, что я только что спасся от своего Убийцы –, И попытался протиснуться –: нырнул в теплое облако ИХ запахов – терпко-сладких, кусающихся острыми зубками химических испарений, которые вызмеивались из их тел, чтобы напасть на соседа & отравить его своим тысячезубым укусом –; Но едва я проник в ИХ МассБлок, меня тут же вышвырнули вон: –!Гляньте-ка на этого шпендика: От горшка 3 вершка, а туда же, лезет, ?!видали –, я беспомощно посмотрел на НИХ : И увидел тогда, на лицах-надо-мной, парящих – словно облака размером с кулачок – в серо-белом, следы вокруг ртов носов глаз, как волнистую рябь на зябко вздрагивающих серых лужах ; следы, которые я постоянно видел и годы спустя, которые все отчетливее впечатываются в такие лица особым – морщинистым и свирепым – Отчаяньем (оно нападает на тех людей, что довольствуются фальшивыми обещаниями, обещаниями не Спасения даже или Избавления-от-всякого-Зла, а лишь краткого Удовольствия, Развлечения и Забвения-о-Зле-на-пару-часов: на туристов, например, которых заманили куда-нибудь на край света & там бросили, – и теперь они в придачу к прочим своим неприятностям обнаруживают, что были нагло обмануты & обосраны, что попались на удочку к грязному зазывале, который, естественно, вместе с их денежками давно оказался в Загорами-Майями – (Не Всё, между прочим, происходит со всеми, & срут так только на Тех, кто сам напрашивается) –: И потом эти голоса, вновь и вновь в позднейшие годы: выхолощенное мямляще-злобное эхо возмущения, как если бы камни падали в шахту колодца & кто-то считал бы вслух, до звука удара :такова мера вашей обосранности, чтобы вы знали, вы=!Задницы вы глупые=воодушевленные-надеждой=идиоты: Ибо кому, как вам, на роду написано быть говножуем, тот !никогда не получит манну небесную, даже если совершит путешествие на-Край-света); или: другими словами: ОНИ, эти из своих укрытий выманенные, суть Слишком-Рано-проснувшиеся, те, что опять, поддавшись уловкам шума, выплеснулись наружу, выползли, хватая разгоряченными пастями воздух, из шершавых от дождя домов, – с жестами & гримасами упрямцев, которые хотят наконец получить что-то такое, на что, как ИМ мнится, ОНИ от рождения имеют право: Избавление-от-всякого-Зла….. предсказанное-&-обещанное ИМ еще в детстве – : !Вот же ОНИ=Все, и Сегодня такие как Тогда, в то давнее утро на моем пути в школу, & снова слившиеся в ОДНОМАССУ, в лавовый поток человечьей плоти, с телеснотеплыми терпко-сладкими химическими испарениями, запашком, возникающим из-за Воли к Чистоплотности & Благопристойности (так пожилые люди, собираясь в дорогу, всегда одеваются по-воскресному) – :!Но ОНИ всегда слушали фальшивые трубы, не Трубы Иерихона, а только концерт оркестра трубачей на магистральной иерихонской улице –; и, тем не менее, восставали от СВОЕГО смертного сна, может, из страха перед Слишком-Поздно….. :этого страха, который у всех, кто когда-нибудь ходил НА РАБОТУ, даже и после смерти остается в костях –,– & вот теперь, в фальшивом месте в фальшивый час: снова в 1ночестве брошенные, самим себе предоставленные, ОНИ в растерянности слонялись вокруг 1 зальчика ожидания 1 трамвайной линии, бывшего Выходом & Входом в один из кругов Дантевова ада, в Ад Пустынности, Круг !убийственной Скуки….. :эти разбуженные мертвецы, у которых теперь не осталось даже их сна –) – И смотрел снова и снова, беспомощно, в их лица !должны же ОНИ были видеть, что я не хотел к НИМ, Ничего не хотел от НИХ или из Того, что казалось ИМ столь желанным, – я бы гораздо охотнее еще раз прошел другим путем, путем, на котором встретился моему Убийце, вместо того, чтобы находиться здесь, среди НИХ; гораздо охотнее я бы вернулся и двинулся по моему пути – на котором разбилась вдребезги бутылка ротвейна, а должен был мой череп расколоться растечься по асфальту красно-черной звездой, и в зеленых осколках преломлялся солнечный свет, & черно-красная винная звезда наверняка уже смешалась с пылью в придорожной канаве, приобрела неопределенный цвет; !гораздо охотнее я прошел бы там еще раз – но: я бы тогда сегодня=утром, в день моего наказания, опять пришел бы в мое Слишком-Поздно с опозданием, И потому: !только потому: !!Должен я !теперь !здесь пробираться !среди ВАС –: (слабый запах одежды, такой же, какой мне придется вдыхать во все=последующие годы, в кабинках для переодевания рабочих; одежда, всегда пропахшая одним и тем же пóтом или: каждый день, может, новая одежда, но ложащаяся на ту же кожу те же пóры те же сальные железы – !Долг зовет – 1-и-те-же угловатые ежеутренние движения, дрессура, основанная на аллитерациях: Раскачивать Раскорячивать Растрачивать свое=тело Одеваться пока вялые клейкие мозговые лапы хватаются за оставшиеся от прошлых дней подлянки большие-маленькие надувательства интриги, с помощью !Сегодня я им скажу & !Это я сумею монтировать для себя новый рабочий день, вбрызгивая в него мочевидно-мутный свет; то есть речь идет не о пóте от напрягающего тело труда, а о пóте от напряженного усилия вообще-быть-телом: из повседневной Необходимости-быть, необходимости-быть-Таким рождаются, значит, этот слабый Запах (с привкусом – после преждевременно-обломанной-ночи – непроветренной-спальни медленно-остывающей-постели) Усталость & лихорадочно-кофейное=кратковременное Бодрствование, падающее, как фонтанная струя, обратно в инерционную чашу, вмещающую в себя все горькопахнущие утренние часы на остановке городского трамвая…..) Оплеуха, которую я-таки схлопотал от Кого-то, за то что лез вперед, попала мимо цели, оставила только царапины за ухом, как если бы меня задел лапой злобный зверь – / –Для них это было чересчур. – (Сказала моя жена, много лет спустя, по поводу того утра, 1 из немногих, когда мы=с-ней не встречались) –Понимаешь: Ты, тогда сопляк, я буквально вижу, как ты, сжав кулаки & прикусив губы, ввинчиваешься в эту-МАССУ : Это было для НИХ, как если бы такая малявка как ты хотела навязать ИМ, помимо всех прочих предписаний, еще и свою волю – (Она рассмеялась, провела рукой по моим волосам И снова стала листать альбом –, И нашла 1 фото какой-то массовой демонстрации пятидесятых годов, на котором люди в подбитых ватином пальто, столпившись на тесной улочке, разинув рты (дыхание застывшими облачками, транспаранты&знамена как черные бинты, обвивающие гигантское тело), вскидывали руки&кулаки, словно плененные & умирающие воины на фризе Пергамонского алтаря) –То было время, когда постоянно кого-нибудь публично-обливали-грязью – – как меня тогда на линейке – –Ах, я бы предпочла, чтобы ты об этом не вспоминал – Сказала она нарочито равнодушным тоном & перелистнула – безучастно, как мне показалось, – страницу альбома –.

Что мне всегда не давало покоя: ?Была ли ты в хоре смеющихся над моими обосранными от-страха шта–!Обэтом ты меня еще !никогда не спрашивал. – (Быстро перебила она) –?Разве ты не видел меня среди учеников. Я хочу сказать, ты же знал, где я должна стоять во время линейки

–Я видел только разинутые рты, три стены из плоти с 3угольными отверстиями в них :!свинство. А ?ты: Странно: !Никогда мы с тобой не говорили об этом 1 !особом утре в школе. Так что же: ?Ты – тогда – надо мной с моими обосранными штанами, выкинутым во двор учителем=шимпанзе на обозрение всем собравшимся : ?!ты тогда вместе со Всеми-Другими надо мной смея –

–?Смеялась ли я тогда вместе со Всеми-Другими над тобой : Да. Да. !Да : Тысячураз !Да. Потому что выглядел ты !в-самом-деле комично. Но это был тот ужасный=комизм, которым рано или поздно оказывался выпачкан каждый. Либо в витринах & на предприятиях НАШИ ПЕРЕДОВИКИ – – наши ИНДЮКИ, так мы всегда называли между собой этих Выставленных-в-витринах. Вот: Вот: видишь, как это все выглядело – (:фотография нечеткая, снятая издали; на фотографии – фотографии же, портреты мужчин&женщин в рабочей униформе, помещенные в широкие витрины, следующие 1-за-другой, в ряд, словно почтовые марки в альбоме; лица, неизменно смеющиеся, будто по контрасту к их смеху затенены темными, похожими на облака пятнами, & ощеренные зубы в смеющихся ртах выглядят так, как если бы всю жизнь прогрызались сквозь неудержимо наступающий мрак –)

Да: либо Другое: КРИТИКА&САМОКРИТИКА – –Продолжение католической инквизиции другими средствами – –И любое отрицание своей вины расценивалось как признание. Когда я в детстве на школьные каникулы ездила к бабушке с дедушкой, в их маленький городок – (рассказывала она дальше И отыскивала в альбоме страницы с фотографиями этого места) –я иногда видела на вокзале ТРАНСПОРТЫ: заключенных, бывших военнопленных, которых переправляли в тюрьму, находившуюся в окружном центре: некоторые из них уже были в черно-желтых тюремных робах – я тогда думала: Они даже не сняли !пижамы – их выгоняли из товарных вагонов на привокзальную площадь, А на рельсах уже стоял ГРОТЕВОЛЬСКИЙ ЭКСПРЕСС….. :поезд Зеленая Минна[32] – (она показала на фотографию) –И чтобы пересесть на него, приговоренные должны были пройти больше ста метров между шпалерами зевак….. Наказание шпицрутенами – (Она на мгновение замолчала) –В качестве преторианцев присутствовали ТРАПО, молодчики из Транспортной полиции, которые по случаю подобных мероприятий всегда покидали свое Служебное помещение, выстраивались вдоль перрона, как бутылочки с синими чернилами, & сдерживали зевак.

–Да. – (И кивнула, горько) –Эта орда=полицейских, одно из !худших подразделений полиции: Скука + Глупость + Стрелковое-оружие = Грязное-Свинское-Отродье-на-Гражданской-Службе…..

–И вот 1нажды я наблюдала сцену, которую никогда не забуду –(продолжила она свой рассказ, говоря теперь медленнее, все медленнее:) –После того как однажды один-из-этих-транспортов уже был забункерен в тюремный поезд, я увидела возле ограждения платформы, а Зеленая Минна все еще стояла на рельсах, молодую женщину: вокзальный ветер рвал с нее хлипкую одежду, трепал за волосы. Она узнала за 1 из зарешеченных окон своего мужа/жениха/друга – ?кто знает кого : И беззвучно заплакала, потом закричала, стала трясти решетку ограждения И в конце концов рухнула на землю, но ее руки так и не выпустили решетку, словно она сама была заключенной и потому, как все запертые, хваталась за прутья….. Как если бы она хотела снять со своего любимого там=внутри, за решеткой, хотя бы эту напасть. Люди-вокруг, зеваки, молча подались назад. Начали расходиться. Никто не хотел, чтобы его видели рядом с Такой. Никого не волновало, чтó с нею, ведь своими криками она испортила зевакам все удовольствие. Она осталась сосем-1.

(Я тогда не поднял глаза от глянцевой, 6х6 сантиметров, фотографии, слушал только, как за вечерними окнами нашей квартиры шумит Большой Город и как жена рассказывает дальше:) –Такой род 1очества – (сказала она тогда) –существовал только в этой стране, до самого ее конца. До тех пор, пока весь этот цирк просто–?Помнишь это фото (:поспешно встрял я и перелистнул зашуршавшие страницы дальше, потому что мне хотелось как-то ее развеселить, отвлечь:) –Вот: зимние квартиры ЦИРКА БУШ на Фридрихштрассе – тогда праздновалось 10летие образования ГеДеР, & на здании повесили транспарант: «10 ЛЕТ ГДР – 10 ЛЕТ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМУ ЦИРКУ» – (Я один смеялся тогда над этим голом-в-собственные-ворота, забитым чересчур-ревностными. Именно в тот вечер жена не могла освободиться от воспоминания о вокзальной сцене с молодой женщиной, из ее детства.) – И ведь большинству=людей – (теперь она заговорила поспешно и громко:) – приходилось глотать все-такого-рода-слова: ПОБЕДИТЕЛИ-ИСТОРИИ, и потом в точности воспроизводить их, когда представится повод : Коллективное-длительное-блевание-без-всякого-стыда – (она 1 глотком осушила бокал вина, вытерла тыльной стороной ладони губы, отвела за ухо прядь волос, откашлялась.) Потом решительно захлопнула альбом. Облачко пыли закружилось при этом ее движении в свете лампы: пыли от тесно прижатых друг-к-другу краев картонных страниц. Это серо-желтое облачко несло в себе странный запах охлажденной бумаги с высохшим клеем, рассыпающейся на янтарные крошки –

С трудом, напрягая все силы, подползти к маленькому отверстию в решетке & осторожно выглянуть наружу – !там ОНИ : дверь, решетка, отверстие – снаружи Ночь, антрацитовое небо и свечение звезд, словно меловая пыль, – мне нужно !наружу, ?может, все еще будет ?хорошо – всего несколько метров осталось, ползти на всех четырех, сам как червь в грязи – странно далеко И все дальше отодвигается от меня отверстие, дверь – – теперь лишь крошечный прямоугольник в ночной дали, в конце некоего коридора, обрамленного стиснутого & зашнурованного растрескавшимися стенами руины, как закупоренная сточная труба – !какое напряжение !какие затраты сил, чтобы вдоль этого коридора (который мог бы быть и сточной трубой) наощупь пробираться к выходу – – :И ощутил в тот же миг, когда это давление, это принуждение, исходившие из полусна, ослабли & отпали от меня: Я по-прежнему сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа; от отсыревшей кирпичной кладки тянуло холодом, И опять озноб, будто на паучьих лапках, пробегал по коже. : Я даже не изменил положения. Я сидел, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы….. Я опять потерял Время, пытаясь как-то обратить Все к добру; ОНИ не могли Ничего знать о моих усилиях вернуться отсюда- & К-НИМ – даже он, Предводитель, который так долго меня уговаривал и удерживал ИХ, не мог Ничего об этом знать –

В то мгновение (почувствовал я теперь, увидав, как тени снаружи лихорадочно оживились, вобрав в себя силуэты сов в их ночном полете), когда я ускользнул от Других=там и заполз сюда, в Средоточье Ночи одной руины, – с того мгновения между ТЕМИ в их Снаружи и: мною началась эта Опасность; нечто, что выглядело как Большая Игра, но только у игры этой не было никаких правил. Это была не !игра : мера их терпения переполнилась, & ОНИ «дозрели» : Потому что теперь ОНИ меня !раскусили, знали – со времени моего бегства сюда=во-внутрь руины, к одному Мертвецу, который, по слухам, не мог умереть, – кто я таков. Равновесное-Время, в течение которого я, Чужак, находился среди НИХ как Кто-то, кого ОНИ пока не умели правильно оценить (!никогда не рассказывать о-себе слишком много, !никогда не сходиться с НИМИ слишком близко и никогда не оставаться среди НИХ….. слишком долго), – это время, начиная с прошлого вечера, окончательно !миновало. И кроме того, ОНИ, ввиду моего решения освободиться от НИХ, должны были чувствовать себя проигравшими, а еще 1 проигрыш=для-НИХ-это!слишком: Здесь начиналась Опасность. И после этого 1 фальшивый тон – 1 неверное движение в неподходящее время или любой другой пустяк – в любой момент мог стать для НИХ достаточным=поводом : чтобы нанести удар….. ИХ факелы выставить вперед, трухлявую кирпичную кладку руины на скорую руку раздавить затоптать & изничтожить, кто-бы & что-бы ни стояло у них на пути; ОНИ бы потом с криками & улюлюканьем праздновали СВОИ триумфы, на лицах отблески пламени как на горящих нефтяных лужах, – ИХ триумф рождался бы из ИХ ненависти, которую ОНИ несут в себе как СВОИ внутренности, которая не позволяет ИМ Ничего спрашивать, Ничего обдумывать; которая берет над НИМИ верх и всегда лишь старые, забытые унижения и оскорбления – те, что остались от ИХ детства и еще не закончившейся, но уже преданой, потерянной & во всех смыслах списанной со счетов юности, – позволяет вновь находить, чтобы теперь, брошенные на тлеющий под пеплом жар ИХ ненависти, эти унижения и оскорбления разгорелись бы яростными пламенами – : Триумф ненависти, благодаря которому ОНИ – хотя бы сейчас&здесь, хотя бы в этот !1 раз, как бы в качестве последнего подтверждения своего Здесь-существования – могли бы сказать: «Я» – –

Только Предводитель, человек с льняными волосами, который (как ОНИ=Снаружи наверняка думали) по непонятным причинам пустился в ненужные разговоры со мной, Смутьяном и Воображалой, – только он, очевидно, еще сдерживал остальных. Они были готовы медлить лишь до тех пор, пока он еще хотел говорить со мной – и мог говорить. Но он отважился действовать на свой страх и риск, а потому теперь ему надо было крепко продумать, как он эту партию завершит. Отныне и его репутация стояла на кону. И теперь я знал, что во всей этой заварушке речь, собственно, шла о нем: о Предводителе, о его власти над теми-Другими – власть эта тоже зависела от !меня –

–?!Ты слышал, чтó я тебе сказал. – (Снова услышал я его голос из-Снаружи.) И радиодинамики, распределенные по всем коридорам & классным комнатам, – они выдавливали мое имя из своих матерчатых круглых пастей наружу, в пустоту коридоров, классных комнат (где не было ни настоящего света, ни настоящих теней, а только какая-то вылинявшая светлость, световая дымка); & звук моего имени падал в смесь запахов мастики кожаных-ранцев теплой-колбасы на принесенных-из-дому-бутербродах & пищевых-испарений-из-подвала (там – школьные обеды: Еда из больших зеленых термосов в полдень распределялась по пластиковым тарелкам –), проникал в холодно-пронзительное зловоние хлорки из туалетов с их никогда по-настоящему не закрывающимися дверьми –; & в пустой классной комнате пахло вечно-влажными тряпками-для-доски &, опять-таки, половой мастикой – (и еще чем-то, что, складываясь из многократно умноженных отдельных человеческих запахов, образовывало, если можно так выразиться, ароматический фундамент, ибо все эти ароматы казались скрепленными телесным теплом, которое еще ощущалось в этом помещении & которое исходило от многих лежавших здесь вещей тех детей, которые еще совсем-недавно & раньше, день за днем, находились здесь-внутри, пока, может-быть, какая-то загадочная катастрофа не обратила их в бегство или не привела к исчезновению их=всех.) Классная комната, в унылом запустении; только радиодинамик, инструмент «решительного-осуждения» & пропаганды, еще звучал в тишине, и имя мое разносилось из деревянных ящиков так, как если бы самодовольный=унтер орал на рядового: В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПРИЗЫВАЕТСЯ БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО ЯВИТЬСЯ НА ШКОЛЬНЫЙ ДВОР (потом – шум в радиодинамиках, 1 щелчок, микрофон в секретариате Директора снова ненадолго умолк.) Женский голос, ПИОНЕРВОЖАТОЙ: сверх-отчетливо выговаривающий каждый слог & исполненный профессионального возмущения, как если бы нужно было втолковать иностранцу, чьи возможности понимания немецкого языка ограничены, какие-то важные вещи; то есть голос в принципе должен был бы звучать угрожающе, чтоб запугивать & увещевать, однако фрау ПИОНЕРВОЖАТАЯ, может, из-за возмущения моим непокорством, говорила в микрофон слишком громко – ее голос, дребезжа, вылетал из обтянутых тканью жалких динамиков, падал в комнаты & коридоры, словно разбивающийся вдребезги фарфор, пресекался & превращался в карикатуру на самого себя, такими голосами в мультфильмах обычно переругиваются маленькие злодеи : ОНИ, значит, уже всполошились из-за моего отсутствия на церемонии моего наказания, на ЛИНЕЙКЕ. Кастелян, несомненно, видел, как чуть раньше я незаметно прошмыгнул в школьное здание – может, он даже окликнул меня, выскочил из своей вахтерской кабинки & в развевающемся сером халате побежал за мной по коридорам, так быстро, как позволяла его поврежденная на войне нога. Его маленькое, изборожденное морщинами обезьянье личико под волосяным покровом, цвет которого напоминал заплесневевшее абрикосовое варенье, имело не поддающийся определению возраст, а сам этот человек был едва ли выше ростом, чем мы=школьники; он ненавидел нас (может, только по этой причине), и потому вечно становился мишенью & жертвой наших проделок….. (которые мы предпочитали устраивать, когда близилась перемена погоды, когда дело шло к дождю или к буре – ибо тогда Кастелян сидел у себя в вахтерке & с хныканьем потирал поврежденную ногу – мы же старались подстроить все так, чтобы ему пришлось быстро вскочить со стула & из вахтерки выбежать – например, чтобы срочно потушить бомбы-вонючки, заброшенные нами во все коридоры; или же мы нажимали кнопки пожарной тревоги, сразу на всех этажах – :Кастелян тогда подпрыгивал, будто его ударили ножом, вскрикивал от боли, хватался за свою ногу И с хныканьем, так быстро как мог, ковылял осматривать школьное здание – (мы обычно прятались поблизости от его каморки, потому что хотели слышать крик Кастеляна при вскакивании (крик этот так же смущал нас и внушал нам такое же отвращение, как вид плачущего взрослого), & мы хотели видеть его перекошенное от боли лицо, которое в такие моменты еще больше, чем всегда, походило на мордочку шимпанзе); все это надолго становилось поводом для передразниваний & смеха. – Так что наверняка чуть раньше, увидев, как я пытаюсь проскользнуть незамеченным в школьное здание, Кастелян (всегда героически-самоотверженный в своем должностном усердии) вскочил, боль, возможно, на несколько мгновений задержала его – но потом он с удвоенной яростью & обновленной ненавистью пустился за мной по пятам. И наверняка он, соревнуясь с радиодинамиками, во всех длинных коридорах & на лестничных площадках вновь&вновь выкрикивал мое имя – возбужденный – ревностно исполняющий свой долг – чертыхающийся от боли – преследуя меня; и голос его был хнычущим & злобным.

1 дверь в конце коридора оказалась !не запертой: Чулан, где хранились географические карты, гигантские линейки с деревянными ручками, напоминавшие чудовищно удлиненные мастерки, гротескно большие циркули (с вставленными кусками мела, чтобы чертить на доске) & фанерные угломеры, а также коробочки с мелом, стопки тетрадей, альбомы для рисования; это помещеньице, больше похожее на шахту или дымоход, называлось КАРТОХРАНИЛИЩЕМ – : – В классных комнатах !да: Там ОНИ будут искать меня – но здесь: Никому и в голову не придет – И прикрыл за собой дверь, задвинул засов; спертый воздух набитого всяким хламом помещения (1 высоко расположенное оконце зарешечивало свет=снаружи) вошел в мой рот как кляп; прислонившись к двери, я прислушивался, нет ли шорохов, снаружи в коридоре. !Может, ОНИ откажутся от поисков – !Может, примирятся с моим исчезновением, с моей ненаходимостью, может, никто уже и не хочет преследовать меня – –

Слишком громкое собственное дыхание, отголоски шорохов из каверны опустевшего школьного здания в моих ушах & едва заметное потрескивание дверной фанеры создавали обманчивое впечатление переполоха в школе, семенящих шагов, чужого одышливого дыхания & сердечных ударов, как глухие удары кулака в дверь, – ?знали ли ОНИ, где я могу спрятаться :?И уже обнаружили меня, без всяких поисков – :Крепче прижав теперь ухо к двери, я все равно слышал только шум моей же крови, сердечные удары моего страха. И постепенно привыкал к этому сухому, как бумага, воздуху, к известково-серому свету, проникавшему сквозь решетку окна сюда, в мое убежище. И в них обоих, в самом помещении & в этом воздухе, я уже улавливал что-то, чему не сумел бы дать внятного названия; знал только, что здесь я охотно остался бы на очень долгое время, что здесь я мог бы –

Воздух, или, скорее, 1 четко очерченное воздушное тело, которое, надо думать, всегда было именно таким, никогда не претерпевало изменений & определенно останется таким навсегда – безвозрастным, наподобие тех женщин в черных юбках, которые носят свои вечные=старые лица под такими же черными платками, а потому и в старости, точнее, существуя безвозрастно, всегда будут такими и никакими иными: в возрасте без нарастающего числа; из-за чего в них угадывается что-то родное, какое-то их превосходство и нерушимая верность долгу, в этих Пра-Матерях, которые молча, с неподвижным упрямым взглядом & с сознанием своей телесной мощи и достоинства, неизменно заступают дорогу Ходу-Событий, как только свихнувшиеся мелкие=садисты–=чиновники посягают на Нечто такое, что они, эти монументальные женские праобразы, несут в=себе, в качестве, если можно так выразиться, естественной Меры Человечности, –& уже поэтому аура их праматеринской защиты распространяется на всех тех, кого преследуют чиновники-лемуры. Моя прабабушка тоже, я слышал, однажды подделала РОДОВОЕ ДРЕВО: во времена, когда снова, если ты хотел выжить, важно было доказать, что только 1, официально одобренный, сорт крови течет в твоей – понимаемой как единое тело – семье; прабабушка просто, не долго думая, отстригла от РОДОВОГО ДРЕВА лишние ветви & побеги, изгладила с бумаги то, что было только чернильными закорючками, а могло стоить крови, что было лишь склочными зюттерлин-буковками[33] Как 2 х 2 и !дело-с-концом – : И она, эта старая женщина, окутанная чернотой своих всегда-одинаковых одежд & незыблемостью своих принципов, отличалась такой впечатляющей, непоколебимой самоочевидностью, какая бывает только у обглоданного ветрами, закаленного солнцем&дождем дерева (у древесных стволов или: их остатков, которые, давно разлученные с питательной почвой и, следовательно, с круговоротом роста–умирания, на территориях сплошной вырубки иногда торчат у обочины дороги, оцепеневшие в своем всегдашнем-бытии-такими); так что привычные представления о старении и еще большем старении, об упадке и окончательной гибели в связи с моей прабабушкой просто не возникали – ибо последствия происходившего, в самом деле, распада, который в реальности был непрерывным-выхолащиванием гложущей болью от возобновлявшегося вновь&вновь выскабливания крошащейся трухи, у такой прямо стоящей, противо-стоящей всем мелочным=нападкам & низким=посягательством Статуи, изваянной из всегда-верной-себе Черноты, становятся заметными лишь тогда, когда она, эта Крепкокаркасная Женщина, вдруг в1часье катастрофически рухнет: во время ли ужина за семейным столом, или за стиркой белья, или когда будет нести ведро с водой либо чистить картофель – вдруг, ни с того ни с сего, 1 короткий, хриплый, похожий на выражение омерзения возглас, как если бы она стряхнула с себя или уронила что-то жирное=оставляющее-пятна –, И потом !кто бы мог подумать, что такое вообще возможно: эта ходившая среди нас Чернота внезапно как бы надломилась, упала – еще 1 хриплый возглас : и она !мертва. А я-то верил, еще минуту назад, что вижу ее в ее всегдашнем-бытии-такой; на самом деле я и не видел ее, просто знал, что она соответствует моему привычному представлению о ней – ?или: может, с тех пор, как я в последний раз действительно на нее смотрел, действительно интересовался этим исполином жизнестойкости, в действительности прошли уже годы-десятилетия И только ?я один этого не замечал – –

Так вот и исчезали эти женщины, Праматери, а вместе с ними, казалось мне позже, в ходе своеобразной цепной реакции исчезали и все другие так же устроенные люди, И в результате крысы….. все более & более упрочивали свои позиции на Территории Сплошной Вырубки, на этой иссушенной, истощенной почве Повседневных Банальностей…..

– Эй!парень: ?!Кому ты рассказываешь Все=Это : нам=здесь или: себе=самому. Или ты ?!разговариваешь с этим Натричетвертимертвым, с фраером, который никак не может умереть. ?!Думаешь, Это=Все интересует кого-нибудь, то, что ты –. Я скажу тебе, !что нас интересует & как это называется: !Вышвырнуть тебя оттуда – ?!ты-меня ?понял – чтобы мы могли Работать, иначе !нассамих в2счета вышвырнут вон – Ты ведь не хочешь, чтобы мы=Все –

Но тогда, под защитой всегда-одинаковых запахов пыли&бумаги, в тесном чулане в школьном здании в конце одного коридора, я сидел, освещаемый тусклым светом, который проникал сквозь 1ственное высоко расположенное окно, а на подставке для карт была развернута, переливалась роскошными оттенками песка: Карта североафриканских пустынь – Ливия Египет Судан и Чад (были ли там другие, я забыл). Прежде всего мне бросились в глаза прямые, как натянутый шнур, линии границ, малиновые пунктирные линии, пересекающие песочноцветную поверхность – никогда прежде не видел я ни 1=такой географической карты. Во-1х, на ней совершенно отсутствовали те зеленые пятна, которые определяли колорит карт, виденных мною до сих пор на уроках краеведения, & которые по большей части разрастались до чудовищных размеров, как зеленые чернильные кляксы, въевшиеся в промокашку; – во-вторых, на этих прежних картах никогда не было недостатка в голубых крапинах: прудах & озерах –!Ах какая !прелесть: там мы могли бы !купаться – :?Кто из-вас !все еще ?Не-научился-плавать: !поднимите руки – :количество тех вокруг-меня, кому приходилось поднимать руку, раз-от-разу уменьшалось. В конце концов таких осталось всего 3, в других отношениях тоже не вполне полноценных: Тот, кого, кажется, звали Адальбертом и который хромал на 1 ногу, – еще один, толстый мальчик с гладкими белыми ногами (напоминавшими мюнхенские колбаски), он имел врожденный порок сердца, его все равно освободили от спортивных занятий, и в холодную воду ему было нельзя, – веснушчатая девчонка, рыжая, с ужасающе бледной кожей (когда она лежала, вытянувшись в траве, мне каждый раз вспоминался телеграфный столб); она уже переросла всех других, даже некоторых учителей, и от воды&солнца у нее всегда появлялась кожная сыпь, – и, наконец, я сам, который каким-то странным, неочевидным образом тоже, казалось, относился к этим Отстраненным и Освобожденным-от-спортивных-занятий. (Мы=4 не симпатизировали друг:другу; угрюмо сидели, каждый сам=по-себе, на берегу озера, между брошенных Другими предметов одежды, которые, бело-цветасто поблескивая, словно здесь перевернулась тележка старьевщика, валялись повсюду. Время от времени 1 из нас без всякого удовольствия заходил по колено в воду, тогда черные крошки коры, которые соединялись в тонкие гирлянды на серо-желтом дне озера, поблизости от берега, застревали у него между пальцами ног, позже оказывались в носках, и дома мать их вдруг обнаруживала: –!Ты-опять ?Купался: !Небось на !?глубоком месте. Ты же плавать не умеешь & все-таки лезешь – А если с тобой что ?!случится: расхлебывать придется !мне. Я поговорю с твоей учительницей –. И мы=Некупальщики, мы презирали друг друга все больше, по мере того как буйство Других, бултыхавшихся в воде, их крики&смех&визг нарастали и пенными волнами с водянистым запахом тины накатывали на наш тенистый берег); – так что эти зеленые пятна лесов на географических картах, которые напоминали мне отпечатки вымазанного чернилами пальца, & похожие на ужей или дождевых червяков синие завитки, трясущейся – как бы – рукой нанесенные на бумагу для обозначения ручьев и рек –: при взгляде на них я всегда вспоминал запах гнили, исходящий от влажной древесной трухи, ощущал между пальцами ног песчинки & чувствовал, как холодный осклизлый лоскут, мои плавки, в кабинке для переодевания соскальзывает вниз по ногам; и еще вспоминал – насквозь прогретые солнцем, размякшие куски хлеба, которые я потом совал себе в рот, с трудом раздвигая окоченевшие, непослушные губы: масло на тех бутербродах давно растаяло, копченая чайная колбаса приобрела привкус гари –

–Или ты ?!оглох-там-внутри: Я же слышу твою болтовню. ?!Что. ?Как ты сказал. Будешь и дальше гнуть свою линию. Или –

Но !Ничего подобного не было здесь, на этой красивой песчаноцветной Карте пустынь. И еще о пограничных линиях. Они тянулись, наверное, на !сотни километров, но оставались неизменно и безошибочно: прямыми. По картам с уроков краеведения я знал другое: линии границ, как если бы соседи в своих мелочных сварах постоянно с обеих сторон ударяли по этим линиям, тянули их на себя & пинали ногами, соседу – Как ты мне, так и я тебе & Ты у меня !тоже получишь – пытаясь отплатить исподтишка ровно тем же, что, якобы, прежде отфигачил он, не оставив ему ни малейшего преимущества, даже иллюзорного (так что такого рода границы казались кузовами машин, в результате атак столкновений дорожных происшествий или просто безграничной халатности водителя получивших ужасающие вмятины, или: напоминали на скорую руку сляпанные из таких кузовов, а также досок&кирпичей, покосившиеся и ставшие для кого-то по-жизненным унижением жалкие жилища обитателей городских трущоб), – и такая пустыня разрастается…..

–Или ты просто читаешь вслух накаляканное на этих клочках, на обрывках обоев, якобы сплошь исписанных Фраером=там-внутри –: Тогда, конечно, !ничего удивительного, что никто не может понять эти выуженные из грязи откровения. Но –

Ничего подобного не было здесь, на плане, песчано&охряноцветном, одной пустыни со всеми ее для меня – тогда – непроизносимыми, с трудом, по буквам разбираемыми именами. Взгляд мой задержался на срединной части карты: на области, название которой я прочел, как меня учили, по слогам, Gre-at Selma – :нет: Gre-at Se-li-ma Sand (:!наконец-то хоть 1 знакомое слово) S-heet[34] –: чудовищная, восхитительная песочного цвета поверхность !без !малейшего пятнышка – Песчаная страна, широко раскинувшаяся – цвет Тишины – :!Там Быть, укрытым в Ненаходимости и исчезнувшим для всех, кто хотел бы до меня дотянуться своими лапами, детски-потными грязными клешнями или руками-рептилиями, которые отходят от взрослого, с коричневыми от табака пальцами, пропахшими дерьмом & холодной рыбой – Gre-at-Se-li-ma-S-heet Пустыня Укрытость, даже в мельчайшей песчинке вспыхивает миниатюрным солнцем На-всегда-Счастье моего исчезновения в глубинах волнового континента из песка….. Приливные песчаные волны….. невероятный прибой, еще бережнее, чем вода, набрасывающий свою пелену на все, что хочет остаться….. И, постоянным шлифующим ветром укрепленные, как острова в море, высокие плато: плотно-спрессованный бурями-нанесенный песок, по пятам веющие жесткие ошметья светло-желтым светящихся знамен из пыли….. Теневая стрелка удлиняет часы, когда песчаные волны окрашиваются рыжим, потом карминно-красным – Исчезли в померкшем свете миниатюрные солнца; И вот уже ночь из черного льда – звездный-кристалл острия-кинжалов – нескончаемый холод смерти, из Вселенной, придавил беззащитную пустыню, как черномерцающий блок беспощадной стужи – И знаю теперь, что как раз эта часть мира пустыней не стала : Она !всегда была такой, пустыней-сердцем, из которого происходят все сны о смерти – – ?Как может пахнуть песок-там, ?каково на вкус исчезновенье-в-песке….. Песчинка времени для Ока Умирания у края одного смертного одра….. И сидел, прислонившись к стене, недалеко от входа; от отсыревшей кирпичной кладки тянуло холодом, И опять, будто на паучьих лапках, пробегал по коже озноб. Я по-прежнему сидел, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы….. Снаружи – антрацитовое небо и свечение звезд, словно меловая пыль. И ничего больше, кроме изумительных оттенков песка, в полумраке классной комнаты, много лет назад – –

Выше по карте: –?!Гдеже – ?!Где это ?находится: Выше – значит: Север. !Сев-!Верр :

–когда ты поймешь!наконец, что ты здесь не один, а кроме того –

: На севере на географической карте безупречность песка нарушена призрачными силуэтами – ?Трупы под песком – ?Неужто это они: мертвые их лапы грязные=рептилии=взрослых – : – !Да. Мертвые, с ними покончено. !Я Их всех уложил, пронзенных подстреленных – !Десяткитысяч, думаю, выстрелов – морды расквашены охотничьей дробью, у Них теперь новые шмотки, из летучих миниснарядов: каждому по металлической куртке, новейшего фасона, из моей пустыни. Вон они лежат. !Ненадо бояться, запахов гниения не будет: Они усохнут в песке, станут мелкими мумиями в красивом небе пустыни. Как шелк, окутает их 1 общее покрывало – летучего песка бессловесной заботы. И вскоре раздражение: Что там прячут дюны, может, скальную породу или останки машин –: Неудачная экспедиция. Они от-Туда никогда не вернулись – : ?!Дану: ?ничего не ?слыхали об этом: Вы, верно, не читаете никаких

–Бьюсь об заклад, на такое ты !не !способен: Чтобы из-за !тебя=1 вышвырнули !дюжину-работяг – неужто ты ?!этого хочешь. Так вот: Теперь !послушай: У меня есть для тебя одно предложение: !слушайменя !?Да.

И наконец, на той карте были нитеобразные голубые линии, проведенные вертикально, как по отвесу, & перекрещивающиеся с такими же, но горизонтальными линиями, – градусы долготы & широты, – & таким образом охряный ландшафт делился на более мелкие, совершенно одинаковые области. Я проследил взглядом за градусами долготы на натянутом холсте, сверху вниз –, И обнаружил, что в правом нижнем углу карты не хватало 1 маленького треугольного кусочка, ткань & бумага там растрепались, образовав крошечную ризому[35] (может, по этой причине карту и повесили здесь: ее нужно было подреставрировать, подклеить отвалившийся фрагмент) : Так что голубые ниточки долгот стали походить на проволочную решетку, правый нижний угол которой загнулся вверх; на дыру в заборе – или неплотно прикрытый проход в загон, калитку, по недосмотру оставленную открытой, через которую столь многое может ускользнуть и в которой столь многое может исчезнуть – –

–Так вот. – (Услыхал я его; теперь, как мне показалось, он был уже ближе к затянутому проволкой входу. На сей раз слова его предназначались только мне.) –Если я не ошибся и ты подобрал эти обрывки, исписанные фраером=там-внутри, чтобы прочитать их – но ?как можешь ты ??читать в такой темноте – то у меня есть предложение: Я сейчас иду прямиком к тебе & мы !вместе выгребаем оттуда эти обрывки, !все, всю эту гору !целиком, ?да. Тогда завтра при дневном свете мы сможем их прочитать – ?Ну – ?Что ты на это скажешь – Так я иду, все в ?порядке ?да – !Не делай только никаких глупостей, слышишь – :!Подожди – еще минутку – Скажи мне, по крайней мере, согласен ли ты, чтобы я сейчас пришел к тебе.

И вдруг он очутился здесь, КАСТЕЛЯН : снаружи, перед этой дверью, то был его голос, хнычущий&злобный, – & еще теснее прижав к фанере мокрое от пота, воспаленное ухо, я расслышал также другие шумы=там: шарканье ног возбужденное перешептывание звонких голосов, как если бы в жестяной посуде перетряхивали гальку –, мне казалось, я их узнал: своих одноклассников – свору псов, которые выследили меня, которые инстинктом почуяли, что во всем гигантском школьном здании мое убежище может быть только за !этой дверью – !нигде, кроме как !здесь –

–Я серьезно отношусь к тому, что я сейчас тебе сказал. Ты меня ?слушал. Я не хочу, чтобы завтра утром здесь произошла мокруха. Если тебе это надо, поищи себе другое место & других товарищей. Ты меня ?!понял. Ты правда !чудак: Рассказываешь руине или этой тарелке-супа-Тамвнутри какие-то истории – :Я уже по горло !сыт Такимцирком: ?Разве сам ты не говорил ?Что-то о ?цирке – Так вот: Сейчас я хочу !услышать: услышать от !тебя ?Что с тобой ?стряслось. Ты меня по –. Ладно. Я сейчас буду !здесь.

Я сейчас буду здесь, даже если ты не откроешь дверь !добровольно. !Сопляк. Я сломаю дверь, и даже стену, если понадобится – причиненный ущерб: Оплатят твои родители, можешь не сомнева – – у него только мать – (услышал я 1 мальчишеский голос, запуганный, близко от двери) –!Заткнись. !Какое это имеет значение. Так вот, прыятель : лучше сам !выходи : !Выходи, ты, свинское отродье, ты, гряз:ная пар:ши:вая !ско:ти:на – (почти каждый слог в конце Кастеляновой тирады подкреплялся ударом кулака по двери), засов, который я задвинул здесь-внутри, пока еще держался, но от фанеры в том месте, где железный засов прикреплялся винтами к дереву, уже отлетали, с треском&хрустом, широкие щепки, & она теперь отставала от дерева…..

–Это твой последний !Шоонспарень : ?!или ты еще не понял – !Чудак!человече – (Выкрикивал он отрывисто, как если бы ударял кулаком по столу.) – Покажи мне эту треклятую дыру, сквозь которую ты прополз во-внутрь. – Я сильно перепугался – перехватило дыхание; приступ кашля – мухи, вспугнутые, взлетели вихрящимся роем; зажать рот&нос – ответить поэтому не мог –, И пополз по направлению к входу, кашляя, задыхаясь, с трудом, с напряжением всех сил, к маленькому отверстию в проволочной решетке – !вотже разве ты их не ?!видишь : дверь, решетка, отверстие – Снаружи антрацитовое небо и свечение звезд, словно меловая пыль – всего несколько метров осталось, ползти на всех четырех, сам как червь в грязи – странно далеко И все дальше отодвигается от меня отверстие, дверь – – теперь лишь крошечный прямоугольник в ночной дали – я не !осилю – в конце некоего коридора, обрамленного стиснутого & зашнурованного растрескавшимися стенами руины, как закупоренная сточная труба, – !какое напряжение !какие затраты сил, чтобы вдоль этого коридора (который мог бы быть и сточной трубой) наощупь пробираться к выходу, навстречу ему – –

–Я ведь !ясно сказал: Сейчас буду здесь. – (Услышал я его снова) –Но сделай одол!жение покажи мне этот пролом в решетке Господичертподери та!кое ты может еще осилишь, старая Зад –

И заметил, что по-прежнему сижу, прислонившись к стене, недалеко от входа; от отсыревшей кирпичной кладки тянет холодом, И опять озноб, будто на паучьих лапках, пробегает по коже. Я даже не изменил положения, ни на сантиметр; я сидел, оцепенев в неподвижности, все еще поблизости от входа во-Внутрь руины и у края этой бумажной горы…..

–Ну!давайженаконец – (снова его голос) –Господибоже долго мне ?!еще торчать здесь снаружи –

Засов отломился от двери с таким звуком, будто треснула кость, щепки & древесное крошево пролетели близко от моего лица (даже пахнуло смолой, из такого старого дерева) : дверь распахнулась –: ОНИ: Впереди Кастелян, в сером криво застегнутом халате (болтающемся вокруг его тщедушного тела и уже наполовину сползшем с сутулых плеч); но сейчас Кастелян казался огромным, непреодолимым, не оставил никакого промежутка в дверном проеме, чтобы можно было ускользнуть, никакого выхода, его обезьянье личико стало краснопятнистым от ярости, кончик языка зажат между тонкими, в ниточку, губами, – за ним толпа ученичков, все в пионерской форме, молча & с-дурацким-любопытством вылупившиеся на меня, синими пионерскими галстуками, словно стежками крест-накрест, пришитые-друг-к-другу, такой сине-белый барьер –, вместе с рукой&кулаком Кастеляна на меня обрушился его голос –; но я слышал только нечленораздельные звуки – пыхтенье сопение хрипы при каждом вдохе – злобное собачье усердие; & почувствовал оплеуху, чужие костистые пальцы на моем лице & пальцы, которые вцепились мне в волосы – :Только потом, и с этим я ничего не мог поделать, телеснотеплая струйка вниз по ногам – потекла – потекла – – я скорчился, опустился на корточки, растерянно=пристыженно – Так и сидел, оцепенев в неподвижности, поблизости от входа во-внутрь руины и у края этой бумажной горы….. он сам нашел отверстие в правом нижнем углу затянутой проволокой рамы; тихонько арфнули тонкие, невидимые во тьме проволочные прутья, когда человек из-снаружи проползал сквозь дыру & своей грубой спецовкой задел решетку (похож на Киклопа, подумал я, Черное на черном фоне, как если бы передо мной был сгустившийся до консистенции живого существа, принявший определенный облик мрак одной ночи).

Я снова, немного отодвинувшись от входа, опустился на корточки, во мраке, в том месте, где раньше обнаружил первые отроги горы, состоящей из грязных, бледных как грибы обрывков бумаги, из-под которых до сих пор время-от-времени доносился тот странный, как мне казалось, не имеющий никакого источника шорох. Здесь я теперь чувствовал себя в безопасности, но островок безопасности растаял. И Кастелян потянул меня вверх, за волосы, мне пришлось подчиниться, встать, я думал, что сумею прикрыть ладонями темное быстро расползающееся пятно на брюках, как бы не так: Теперь Это увидели Все, & сине-белый барьер утратил качество немоты, взорвался улюлюканьем, смехом & выкриками:

–!Эй –

ээй – гляньте он собрался подражать !Ингольфу –!аахха!!ха сравнил себя с: !Ингольфом – –!Эээй: ты б тогда обождал пúсать-то: !Умник, пока не окажешься !там=Снаружи, ряаам с Директором, раз уж тебе так приспичило подражать !Ингольфу – Ты чуток поторопился хахаха – И видишь: !Сехехебеже в порткхихихи на – : –!Заткнитесь=Все. !!Зат !Книтесь: говорю вам. – (Кастелян теперь держал меня за ухо) –!Так. Атыдрук: !Маршперед: !На=ЛИНЕЙКУ. – Так, хромая в звонко озвучивавшем его шаги коридоре, сопровождаемый сине-белой ордой, он и протащил меня за ухо по всему школьному зданию, вниз по лестнице (на 2м этаже туалет для мальчиков, резко повеяло застарелой мочой из неплотно прикрытой двери: меня, подгоняемого тычками Кастеляна, затошнило, еще немного и я заблевал бы коридор), он тащил меня дальше, сквозь запах вареной рыбы из нашей столовки в подвале И через входную дверь, на двор=на=ЛИНЕЙКУ, к подковообразному блоку построившихся учеников….. ИХ взгляды – железные колючки по краю загона для хищников в зоопарке, – все острия направлены на меня….. ИХ шепоток резко оборвался, противно-прогорклый привкус комком поднимается по горлу, как если бы я вдохнул пары горящего бензина….. И из потухшего шепотка, разбухая, все громче и громче – смех, звонкий как оплеухи, из блока учеников, против меня –

–ээй –:!Кчему эти=россказни: об обмоченных штанах – школе – Учителе – оплеухах: Думаешь, ты Первый, кому довелось ссать в собственные штаны –, Или, может, тебя ?Единственного в школе тыкали мордой в грязь. Но: Но !Что: Что-!Это за мерзость=здесь-внутри – пфф пп-!фе- – И услышал, как он задохнулся вскриком, потом выругался; & услышал еще, скорее чем увидел, как его руки взъярились против атакующих мух, разбивали их с глухим известковым треском, всякий раз, когда рука попадала в скопление насекомых & десятками отшвыривала их к стенам, то есть к жужжащему-мельтешащему-мерцающему покрытию стен, к обшубленным плесенью личинками и мухами, а внутри наверняка давно пустым, изъеденным селитрой & шрамами & грибками камням руины….. Я слышал, как этот человек с яростью и брезгливостью выплюнул из себя: –Апп!ратительно. Просто !оттвра!!чхительно. Ты, малый, верно совсем умом !тронулся, если мог добровольно – ?!Как ты забрался-то сюда – Как ?!сумел –, И плевался снова И снова, будто ему подсунули вместо еды кислую землю.

Да: !точно. Точно как Тогда на кухне, после того, как мать избила меня….. она, когда меня хватала, похоже, думала, что таким образом вытрясет из меня слова. Я должен был что-то сказать. Должен был немедленно что-то сказать…..

–Это было легко.

Сказал я громко, посреди испарений одной заточенной в руине темной затхлой Ночи. Ничто не изменилось. Все осталось как прежде, когда я, убежав от других=Снаружи, забрался сюда в руину, как было, в свое время, и тем утром, когда я прошел сквозь калитку в запустевший сад. Прутья, наверно, никто и не отгибал, и не перепиливал, потому что нигде я не заметил острых краев; казалось, эта решетка вместе с не замыкающей 4хугольник рамой, которая удерживала металлические сухожилия, уже изначально была незавершенной…..

–Это было легко. – Повторил я еще раз, но уже не так громко, потому что теперь он, Предводитель, был рядом со мной, во мраке, в черном, горячем камне этой Ночи. Теперь оно могло начаться…..


В маленькой лощине, в углублении между холмом и холмом, травянистые склоны которых серебристо поблескивали от растаявшего инея и снега, через эту лощину убегали вдаль прямые рельсы, окуная светлосветящийся час в море тумана –. Как в тигле в ней, как одна компактная масса покоясь, белый расплавленный воздух, и даже весь этот шум от недалекой товарной станции, скрип колес & трение стали о сталь, громыхание ударяющихся друг о друга вагонов, металлические грозы, шипящие & стучащие & грохочущие вдоль рельсового пути, & свистки – сцепщиков, локомотивов – которые тонкими пилами вгрызаются в светлую мартовскую синеву – тигль переплавлял все звуки, медленно, осторожно, но так же непоколебимо & безвозвратно, как когда погружаются в плавильный тигль бюсты & статуи из бронзы латуни золота, уже в местах соприкосновения, на поверхности этого сияющего расплава, начиная растворяться в бесформенности, тогда как более крепкие лица этих медленно исчезающих в остальной расплавленной массе бюстов или статуй еще на несколько мгновений сохраняют прежнее, теперь уже неуместное, кажущееся туповатым и растерянным, выражение. – Туман с самого начала, и с каждым моим шагом плотнее, смыкался вокруг меня как влажно-серые льняные полотнища, светлый час померк; И невидящими глазами, утомленно и поеживаясь от холода, как бывает в момент пробуждения после долгого дорожного сна, взглянул на меня какой-то поселок в мглистых сумерках. Соответственно, внутри этого тигля состоявшая из парящих капелек туманная дымка с ее неслышимым ватным гулом давила так, как чрезмерно высокое атмосферное давление, будучи блоком шумов, тяжело напирает на человеческий слух и любой звук, доносящийся как из-снаружи, так и из-внутри, не просто приглушает, но как бы изолирует метровой толщины стенами.– До узкой тропки сужался путь в тумане, земля на ней еще не оттаяла, И с каждым шагом ломался тонкий лед под моими ботинками. – Как будто при каждом шаге лопались сухие, потрескавшиеся половицы на чердаке; из-за их громкого треска я старался ступать осторожно, я не хотел, чтобы меня услышали, мать давно запретила мне здесь играть –, я следил за каждым своим шагом, но именно повышенная осмотрительность делала меня неловким – словно неумелый воздушный гимнаст, балансирующий на канате, я оступался и несколько раз едва не упал. Все более громкие скрипы & страхи высвобождались под моими подошвами, вместе с пылью & голубиным-пухом, из половых досок; свисавшее с веревок постиранное белье пахло влажно и душно, оно тяжело прилегало к моим вытянутым вперед рукам, приглушало свет и насыщало влагой воздух под крышей, превращая его в остывший светло-серый отвар. Одну большую, голубовато-серую простыню я отвел в сторону –, & как будто кто-то рядом сильно&энергично встряхнул пыльное пальто, мои подошвы шаркнули-замерли & задержанное в испуге дыхание все же вобрало в себя парфюмерно-теплый тяжелый воздух из темной ниши между стропилом и печкой. Я увидел: Чужой мужчина быстро обернулся, в испуге перед неловкой ситуацией нервно, как при икоте, закашлялся & опять обратил ко мне свою спину; мать же, 1 рукой зажимая распахнутую блузку (я заметил кружево комбинации, которое ее пальцы судорожно дернули вместе с материей блузки, порвав, словно паутину, нежный тюль –), другой рукой быстро провела по волосам – –?Что ты здесь наверху !шляешься как домовой, ты=юный-стукач –, рука, которой она придерерживала на груди блузку, потянулась ко мне, хотела меня схватить; но мать опомнилась и вместо этого закричала: –?Кто тебя надоумил, что ты меня здесь – чтоб ты здесь меня – !?Уж не папаша ли твой – !такое на него похоже –, голос ее дрожал от страха стыда ярости –!Разве не говорила я тебе !?сотнираз, что здесь=наверху на чердаке тебе делать !нечего : !Нечего здесь=наверху вынюхивать, по?нятно : !?Ты !наконец меня ?!понял –; она попыталась взять себя в руки, заговорила спокойнее: –По?чему, скажи, ты никогда не играешь как другие=!нормальные дети на свету, ?!почему всегда забираешься сюда где темно – ?Что из тебя получится – : – !Нет, не хочу его видеть, этого чужого мужчину, который спустился с чердака и по глупости думает, будто я его не узнал; не хочу его видеть, не хочу, чтоб пришлось еще раз вдохнуть этот влажный тяжелый мужской запах и услышать нервозное от страха&смущения покашливанье, – ни сегодня после занятий, ни позже – !никогда….. !Нико…..

По тропинке, больше похожей на канаву, вырытую в жесткой от инея траве, я продвигался вперед, как поезд по рельсам, не больше чем на 5 шагов хватало видимости в этом тумане. Щебенка слева, шпалы & стальная лента блестящих рельс придвинулись ближе к моему пути, я шел, не останавливаясь, дальше – И вот в молочно-сером, очень далеко, поначалу как блеклая тень, а потом, с каждым шагом, обретая все более четкие очертания, как массивные ворота из темного железа, с полукружьем верхнего края, высоко воздвигся в блоке тумана торец последнего вагона. Отец сказал !правду: Выброшенный сюда потоками огня & жара И в этом холодном тумане застывший черным многотонным блоком ЖарЖелеза – Большой Темный Поезд…..

Подойдя ближе, я увидал по обеим сторонам над верхним краем погашенные задние фонри, выпрастывающиеся как щупальца гигантского железного насекомого, тихо чего-то ждущего. Влажная пелена тумана, казалось, порвалась об острые железные выступы, и постоянная воздушная тяга отгоняла прочь, словно прохудившиеся лохмотья, ее клочки. Я остался стоять, потный, с разгоряченным лицом, & лишь с трудом мог вдыхать тяжелый влажный воздух, который словно рука, большая как умолчание, лег мне на губы. Впереди в тумане, там, где тропинка все еще пролегала рядом с рельсами, – тень – или ?человеческая фигура –, которая, согнув спину, как если бы несла на своих плечах всю тяжесть тумана, казалось, тереливо ждала чего-то у обочины – я двинулся туда, все больше ускоря шаг – !никаких сомнений: это !он: !там впереди ждет меня отец, ждет с той самой ночи, когда он вышел из барака под дождь – !правда это !он – И побежал, задыхаясь, к человеческой фигуре, он !должен слышать меня, хруст моих шагов по замерзшей земле, мое шумное дыхание –, теперь уже достаточно близко: он !должен был заметить меня в разрывах облачной пелены, услышать, при такой тишине=кругом – ; И закричал в туман: –!Папа, еще раз: –!Папа – это же !я – ты ?слышишь –; но фигура не шевельнулась, будто застыла в неподвижности у края дороги, на одном уровне с последним вагоном поезда, немая, как он.

И вот я стою перед ней – перед необработанным, в человеческий рост, камнем, воздвигнутым в память о случившемся здесь в последние дни войны. Я подошел к камню сзади, со спины, а там, где у человека должно быть лицо, увидел табличку; рельефные буквы, ?имена тех умерших=когда-то, но снег, растаявший и налипший снова, сделал их сейчас, еще раз, нечитаемыми. Камень, я осторожно дотронулся до него, как будто он мог рассыпаться: покрытый тонким блестящим слоем льда, он был на ощупь холодным, гладким и, от тумана, влажным. От памятника исходил холод, пальцы мои окоченели, я отдернул руку, еще мгновение постоял, тихо, перед этим камнем, который в обманчивом тумане принял облик моего отца; потом медленно побрел к Большому Поезду….. все еще стоявшему на рельсах, на той стороне. Чем ближе я подходил к темному железному вагону, тем явственнее чувствовал сперва 1 струю, потом постоянное струение воздуха, наподобие сильного попутного ветра, обтекающего этот вагон; ветряной поток казался приставшим к поезду, даже когда тот стоял неподвижно, – неотделимый от него после столь многих, столь далеких перегонов….. Я стоял перед зависшей высоко над землей подножкой, видел ржавый, весь в царапинах-шрамах, вертикальный металлический поручень, думал, что на ощупь он будет шершавым & таким обжигающе-холодным, как если бы был раскален, – когда я схвачусь за него, чтобы открыть дверь в последний вагон Большого Темного Поезда….. И стоял тихо – Поезд, все еще в ожидании. Как ни странно, страха я не испытывал. И заковылял по щебню, и уже самонадеянно протянул руку к поручню последнего вагона. !Сейчас – еще 2 шага – или 1 большой – и я вскочу на подножку. Тогда больше не будет сомнений, тогда ты снова увидишь !его – –


В твоих снах ты с тех пор встречал его снова и снова: Толстяка с благозвучным тихим голосом (как бы не желающим привлекать к себе внимание, мешающем тебе заметить в его лице непрерывную борьбу двух сущностей: 1, утонченная, будучи запертой в эту телесную тюрьму, вынуждена – изначально и постоянно – обороняться против другой сущности, против «остальной»: брутальной массы из плоти & жира); черты его лица в какой-то момент перестали меняться, застыли в 1=определенном возрасте (поэтому твоя попытка оценки, «между 40 и 50», и оказалась малоудачной): вероятно, это произошло тогда, когда внутренняя, физическая борьба двух сущностей окончательно определила дальнейший ход его жизни &, соответственно, характер всего того, что становится его прошлым. Всякий раз, когда кто-то звонит в дверь – а до сих пор звонили исключительно ее клиенты, которые приходят сюда ради траханья & ради тех других специфических процедур, которые относятся к сфере профессиональных навыков этой женщины –; всякий раз я должен подходить к двери & открывать: я в моем гротескном прикиде (разрозненные остатки одежды, которая могла принадлежать только ее покойному мужу), состоящем из вылинявшего, во многих местах протертого чуть не до дыр купального халата, сетчатой майки под ним & шортов (их, правда, видеть никто не может, видят только мои голые щетинистые икры), а также деревянных сандалий на босу ногу, при ходьбе производящих тот шаркающий звук, который женщина, очевидно, и хочет слышать, чтобы знать, что я еще не сбежал….. : Шмотки, короче, вроде тех, какие в бульварных комедиях носит поистаскавшийся домашний тиран, а в сегодняшних «современных» сценических постановках – муж.

Как бы то ни было, женщине теперь не нужно выходить на улицу, чтобы расширять клиентуру. Вот уже несколько недель – а это привилегия; она, как и присвоение скольких-то звездочек отелю или ресторану, находится под беспощадным надзором со стороны представителей соответствующей отрасли, компетентных Блатар-Битров, которые здесь-как-и-всюду, где распределяются необходимые для выживания поощрения, то есть, в конечном счете, деньги, тайно заседают в трибуналах жюри судейских коллегиях & ведут себя так, словно им предстоит выбрать нового Папу Римского. Члены жюри, эти БалдоМэтры: сперва подавай им трах задарма, потом они же тебе и подложат черный шар. И не дадут ни пфеннига для выживания тому, кто, по их мнению, и так уже многое пережил & потому почитай что отжил свое; нет, белые шары достанутся исключительно тем, кому борьба за выживание еще только предстоит, прежде чем и для них наступит пора отживания….. : Быть членом жюри – это не работа, скорее изъян в характере. –Прежде чем говорить с такими полусинтетическими людьми – (сказала однажды женщина) –желательно замаскироваться, воспользовавшись их же приемом: сойдет, например, запах освежающих салфеток «4711»….. доступная для нас парфюмерия с загнивающего Запада.

И все же, вот уже несколько недель, ее аннонсы печатаются в известнейших секс-путеводителях, по всей стране: исполню самые сокровенные желания – только приди и дай тебя соблазнить. Платежеспособных господ ожидает Остров Наслаждений – потом следуют телефонный номер с указанием часов приема и ее фотография, с черной полоской поперек глаз, как бывает на определенного рода следственных документах; объявление, пэчворк из других, уже имевших успех рекламных текстов, вполне себя окупило. !Часто ты пытался ей объяснить, что в качестве привратника такой сутенер=пролетарий, который, возможно, где-нибудь в районе привокзальных бараков смотрелся бы нормально, ее процветающему бизнесу только вредит – :Напрасно. Она не дала себя переубедить; она, очевидно, готова на любые потери, в смысле денег & своего реноме, потому что ее страх перевешивает все прочие доводы: страх перед Толстяком & Тем, что Он может сделать ей и ее ребенку…..

А ведь в этом давно нет необходимости: Она спокойно могла бы вернуть тебе твои вещи, ты уже с Давних пор оставил все мысли о том, чтобы убежать, предать ее или учинить еще какую-нибудь подлянку: Ей незачем обращаться с тобой как с пленником. Тем более, что твое присутствие вряд ли может быть для нее страховой от несчастных случаев & пожаров (как она однажды выразилась): он, этот Толстяк, с тех пор, как ты поселился здесь, возвращается сюда только в твоих снах…..

Потому что – особенно в 1е дни и недели здесь – ты, застрявший где-то посреди каменных джунглей Берлина, в квартире на 5м этаже, конечно, не мог не думать о ней, той женщине, с которой ты сколько-то дней назад, Здесь в Берлине, в знакомом вам баре возле бывшего пограничного пункта Фридрихштрассе, хотел встретиться снова – после того как в утренний час твоего отъезда из маленького местечка в Вестфалии выбросил, так сказать, ключ к твоему существованию в водосток – короткий светлый звяк, когда металл ударился о металл, потом ничего больше: !так легко отъять руки от Того, что когда-то было для тебя Всем….. и даже слишком легко, все равно что в протекающих мимо сточных водах вызвать еще 1всплеск – 1 знак крошечного отпадения, 1 из многих, !велика важность; И потом, несколько часов спустя, в том маленьком городке в Мекленбурге, когда ты, после стольких-то лет, вновь ступил на все еще вымощенную серым булыжником дорогу и прибытие туда показалось тебе посещением заброшенного дома, ведь ты знал, что после смерти твоих приемных родителей здесь в этом месте у тебя не осталось ни одного знакомого, ни одного близкого человека, – сквозняком пустоты повеяло тебе навстречу, когда Серое вдруг начало расплываться, качаясь взламываясь под ногами словно льдины над черными водами; крыши над низкими, торопливо в краски&пластиковые-запахи некоей новой чужести одевшимися домами грозили обрушиться, как лавина, обнажив старый красный кирпич, & ты поспешно бежал на кладбище, случайно в этот полуденный час стал там свидетелем захоронения урн – и, конечно, это было то самое кладбище, на котором покоятся тв