Book: Картонные звезды



Картонные звезды

Александр Косарев.

Картонные звезды.

Роман

Купить книгу "Картонные звезды" Косарев Александр

Люди делятся не на правых и виноватых, а по воинским званиям!

Полковник Карелов (изречение № 7)

Пролог

1984 год, май месяц. Москва, парк Сокольники. С несколькими сотрудниками медицинского института, где работаю уже приличное время, попадаю, между делом, на крупную международную выставку Медицина—84. Осматриваю разложенные на витринах экспонаты, медленно перехожу от стенда к стенду. Все интересно, все блестит и переливается. Жужжат миниатюрные насосики, пульсируют разноцветные экраны мониторов, попискивают измерители пульса и давления. Голова идет кругом. Хочется запомнить и унести с собой все это великолепие, хотя бы в памяти, хотя бы в рекламных листках. Прохожу экспозицию фирмы «Дюпон», «Майерс», «Сарториус», «Сименс»… Медленно, но неуклонно в моей душе начинает нарастать раздражение. Почему всегда получается так: то, что делаем мы, смотрится на голову хуже того, что представлено на таких вот экспозициях? Хотя, в общем и целом, наши разработки не уступали представленным иностранцами, но их общий вид, и этот блестящий лоск, и красота внешнего оформления, и удобство пользования… Стыдно признаться, но все свои «новые» инженерные разработки я начинал обычно с посещения институтской свалки, где и подбирал запчасти и комплектующие детали для «новинок». Кручу головой направо и налево, пытаясь объять необъятное. Стараюсь запечатлеть в памяти общий вид, способы крепления на стендах, принцип действия тех или иных приборов. Ничего подобного у нас не выпускается, а потребность в этом имеется огромная. Запасшись пластиковым пакетом, старательно складываю в него глянцевые проспекты и рекламные листки. По широкому проходу между стендами тянется сплошной поток посетителей, бредущих с разинутыми ртами, а я решил задержаться на месте, чтобы не ломиться сквозь толпу. И тут мой взгляд на мгновение встречается со взглядом человека, стоящего чуть наискосок меня. Правильной формы ухоженное лицо, аккуратно подстриженные рыжеватые усы, очки с чуть зеленоватыми стеклами. Что-то знакомое кажется мне в его облике, что-то, что навевает смутные воспоминания. Непонятно лишь, откуда я знаю этого усача? Поднимаю взгляд выше и читаю название представляемой им фирмы. Название довольно занятное: «Blood international», переводится примерно как «Международная кровь». Любопытно, но совершенно не по моему профилю. Тем временем привлекший мое внимание стендовик слегка наклонился к подошедшему посетителю и при этом сделал небольшой шаг вперед. По тому, как он тяжело оперся на трость, которую держал в левой руке, я сразу понял, что у него большие проблемы с левой же ногой. Откуда-то знакомый мне усатый джентльмен закончил разговор со своим собеседником и на прощание взмахнул рукой. Меня словно облил холодный душ. Я вспомнил, где видел этого человека. Вспомнил удушливые болота северного Вьетнама, тяжесть прыгающего пистолета в свой руке и тот роковой выстрел… С нашей последней встречи, если так ее можно назвать, прошло почти шестнадцать лет, и изменился он здорово. Но вот этот его характерный жест рукой и малоподвижная нога инвалида…

— Эй, Юджин, — воскликнул я, делая шаг по направлению к нему, — это ты? Ты как здесь оказался?

Фразу я, разумеется, произношу по-английски, и вижу, что тут же мужчина от неожиданности вздрогнул и тревожно вскинул голову. Да, это точно он, бывший пилот-радист Юджин Блейкмор. Его глаза растерянно скользнули по непрерывно снующей в проходе толпе и, наконец, уткнулись в меня. Момент, надо сказать, был напряженный, и от вполне понятного волнения у меня даже вспыхнули уши. Каково это через много лет встретить своего смертельного врага? Согласитесь, что трудно адекватно отреагировать на столь неожиданную встречу с человеком, которого в свое время хотел убить и который, в свою очередь, был не прочь покончить с тобой.

Несколько секунд мы неподвижно смотрели друг на друга, а потом (вот уж не ожидал) бросились в объятия, будто не видевшиеся много лет кровные братья.

— Сас-ша, проходи сюда, в мои апартаменты, — энергично подталкивал он меня через минуту в тесную каморку, устроенную за пластиковой ширмочкой.

Оставив возле стенда вместо себя переводчицу, он через несколько секунд вошел и, задев ногой мой стул, устроился на соседнем. Звук был чисто металлический, и я понял, что он носит протез.

Юджин медленно отодвинул пепельницу в сторону, поставил локти на стол, пристроил подбородок на сцепленные пальцы и какое-то время пристально изучал мое лицо, словно искал на нем знакомые черточки. Насмотревшись вдоволь, он глубоко вздохнул, снял с полочки нераспечатанную пачку «Честерфильда» и, сняв с пачки защитный пластик, вдруг, будто решившись на что-то радикальное, спросил на довольно корректном русском:

— А ты помнишь 68-й?

Да, я помнил. Я запомнил навсегда все, что было связано с событиями того времени. Впрочем, лучше все рассказать по порядку…

Часть первая.

«ИДИ И ИЩИ!»

Советский комитет солидарности стран Азии и Африки и Советский комитет поддержки Вьетнама выступили с обращением… Они призвали все миролюбивые и демократические силы еще шире развернуть массовые протесты против американской агрессии, увеличить сбор средств в помощь патриотам Вьетнама, препятствовать перевозкам войск и оружия для агрессоров[1].

Камчатка, 1968 год. Глубокая ночь, то ли конец февраля, то ли самое начало марта, короче говоря, самая середина зимы. Описки нет, для Камчатского климата март — это зима, причем зима глубокая, как говорится, в самом разгаре. Длинный зеленый барак, одноэтажный, наскоро сколоченный из бруса и украшенный снаружи декоративной «вагонкой». Скупо светят две лампочки, подвешенные на вымазанных гудроном электрических столбах, но при их свете нельзя разглядеть ни номера странного дома, ни названия улицы, на которой он стоит. Полночь. Вы наверняка думаете, что я пригласил вас на встречу у колхозного овощехранилища? Никак нет. Мы с вами находимся сейчас у здания, которое самым непосредственным образом и уже не один год влияет на политику всего Советского Союза. Во всяком случае, на политику внешнюю. Перед вами не что иное, как Командный Пункт одного из особо засекреченных полков самой загадочной в стране военной организации, именующей себя очень скромно и коротко — ГРУ. С фасада наш командный пункт украшен тремя утепленными дверями и одной простой. За четвертой, самой ободранной дверью кочегарка, которая, как считается, утеплять не следует. Толкаем крайнюю левую дверь. Вот мы и вошли. Влево уходит недлинный коридор с еще одним дверным проемом. Вы с усилием открываете подпружиненную, обитую толстым слоем войлока дверь, и вас словно салютом встречает совершенно необычный шум, который в гражданской жизни доведется услышать нечасто. Нет, даже не шум, а жуткий гам, бедлам, грохот, словно на небольшой ткацкой фабрике. Перед вашим взором возникает большой квадратный зал со свободным пространством в его центре. Используется оно, в основном, для прохода личного состава от поста к посту и почти всю смену остается пустынным. А вот по периметру зала практически сплошной стеной стоят диковинные, в рост человека радиотехнические стойки, густо опутанные проводами и кабелями. Как устроена радиотехническая стойка и для чего она служит? Сейчас объясню. Представьте себе своеобразную металлическую этажерку с разновысокими полками, на которых один к другому плотно вбиты диковинные металлические ящики, украшенные разнообразными ручками, кнопками и моргающими лампочками. Стойки бывают приемными и обрабатывающими. Первые служат для приема радиосигналов, а вторые — для его электронного расчленения, а также визуального отображения выделенного и должным образом усиленного радиосигнала. А непрерывный механический грохот создают стальные «кузнечики-переростки» — десятки телетайпов[2], расставленные на длинных столах, образующих своеобразный квадрат — «кольцо» вокруг центра зала. Собственно, многочисленные радиостойки именно для них, для телетайпов, которые еще именуются оконечными устройствами и преобразуют выловленный из эфира сигнал. Оконечных устройств вообще-то много. Это и магнитофоны, и ондуляторы, и фототелеграфы, но речь сейчас не о них. Все наше внимание отдано именно этим, хотя и шумным, но очень деловым помощникам. То один, то другой аппарат неожиданно оживает, и стремительное вращение круглосуточно вращающихся электромоторов тут же преобразуется в дробный грохот стучащих по бумаге рычажков. Минута, другая, и из верхней части механической печатной машинки бодро вылезает узенькая полоска бумаги. Всмотримся вместе с вами в скупые строки только что напечатанного на рулонной бумажной ленте довольно короткого послания:

065

SFA to GVA 10:45

n/r R 55498 KC 135 Yankee-94 dep. 19:48 GMT 1995 U

Вы все здесь поняли? Как, ровным счетом ничего? Не может быть! Здесь же напечатана просто прорва крайне полезной и нужной информации. Спросите, кому это полезной? И кому, собственно говоря, нужной? Виноват, забыл представиться. Александр Косарев, рядовой второй роты полка особого назначения. Местоположение наше я раскрывать пока не буду, достаточно будет прозрачного намека на то, что мы таимся в пустынной местности очень далекой от Москвы Камчатки, между городом Петропавловском и небольшим поселком Елизово. Номер нашей части 28103, и всюду, где только можно, мы числимся как обычный батальон линейной связи, и даже погоны на плечах мы все носим черного цвета с желтыми «жучками» электрических молний. В засаленной, жутко пропотевшей гимнастерке стоит перед вами форменный связист да и только!

Но причем же здесь слова «особого назначения»? Каждый ведь понимает, что такие названия присваиваются не просто так и отнюдь не каждой воинской части. За какие же заслуги нам оказана такая великая честь и даны столь звонкие регалии? Разгадка, разумеется, есть, но только лежит она несколько глубже и сразу в глаза случайным прохожим не бросается. Все дело в том, что под видом обычных армейских связистов в камчатской глуши замаскировался 80-й отдельный полк особого назначения Главного Разведывательного Управления СССР. Если произнести коротко и слитно, то получится ОСНАЗ[3]. И, следовательно, к собственно делам военной связи мы имеем самое опосредованное отношение. Но что же тогда делают многочисленные антенные поля, привольно раскинувшиеся вокруг нашего неказистого поселения? Неужели они выстроены здесь только для отвода глаз? Отнюдь! Но это приемные антенны, не передающие. Ведь основная наша задача состоит не в том, чтобы отправлять какие-то сообщения в эфир, а в том, чтобы следить за ним. Следить пристально, если так можно сказать в отношении органов слуха, беспрерывно, и днем и ночью, и в праздники, и в будни. И ничто не должно укрыться от внимания бойцов «ОСНАЗа». Конечно, передавать нам тоже приходится и немало, но делаем мы это тоже совсем не так просто, как могло бы показаться сторонним наблюдателям. Примерно в десяти километрах к северо-западу от нашего расположения, на возвышенности, как бы пристроившейся у подошвы Авачинской сопки, стоят несколько одноэтажных домиков, в которых и располагается наш передающий центр. Между собой мы называем его коротко — ПЦ. Так что получается, что весь поток исходящих из полка сообщений не имеет к нам ни малейшего отношения. Поэтому и запеленговать нас невозможно, поскольку в эфире мы никак себя не проявляем. С этим местом (я имею в виду ПЦ) связано несколько довольно анекдотических историй, но, не имея возможности отвлекаться на них именно сейчас, я коснусь этого чуть позже.

А сейчас давайте вернемся к той самой плюгавой бумажонке, только что вылезшей из жерла стоящего на моем столе телетайпа. Проведем ее первичный анализ. Итак: первая строчка показывает мне, что радиостанция с позывными SFA (Сан-Франциско) в шестьдесят пятый раз за сутки (065) связывается с другой радиостанцией — GVA (острова Гавайского архипелага) в 10 часов 45 минут местного времени. Оператор уведомляет в ней, что борт, извините, самолет с позывными Yankee-94, бортовой номер R 55498, убыл в неизвестном направлении (dep.) в 19 часов 48 минут по Гринвичу (19:48 GMT). Указан и тип летящего самолета — KC-135, (военный заправщик). И в заключение оператор, передавший сообщение, ставит свою подпись (1995 U). Как видите, ничего особо сложного здесь нет. Я уверен, что каждый из вас, после небольшой тренировки, смог бы расшифровать подобную телеграммку, владея при этом лишь скромным запасом английских слов и выражений, полученных в обычной общеобразовательной школе. Но мы ведь сейчас не в обычной школе, и телеграмму эту будем читать несколько по-иному. Мы начнем изучать ее не сначала, как подсказывает обычному человеку здравый смысл, а как раз с конца, поскольку люди мы не совсем обычные и делаем все не так, как все. Прежде всего, обратим внимание на то, что номер передавшего сообщение оператора не совсем обычный. Буква U в нем указывает на то, что оператор призван на службу временно. Скорее всего, обычный пенсионер, из той категории бывших военных операторов, которые во время особого периода совсем не прочь подработать немного к пенсии. Запомним про себя — на радиостанции введен особый период. С чего бы это? Далее сопоставим этот мелкий факт с позывными отправителя телеграммы — SFA. Это, чтобы вы знали на будущее, позывной не обычного гражданского аэропорта Сан-Франциско, нет. Это позывной принадлежит военному аэродрому, который стоит в стороне от «святого» города на целых 28 километров.

Теперь обратим внимание на время отправки телеграммы. Обратили? Нет, вижу, не обратили. Вам кажется, что вылет самолета и отправка телеграммы произошли с большим разрывом во времени, но это не совсем так. Знайте на будущее, что вылет привязан к Гринвическому времени, а уведомление о нем всегда дается по местному времени. Скорее раскрываем рабочий журнал, где на самой первой странице вклеена карта часовых поясов. Одним пальцем цепко впиваемся в Гринвический меридиан, а другим в западное побережье США. Плюс, минус… Итого оказывается, что сдвиг по времени равен девяти часам. Значит, на самом деле между реальным вылетом и докладом о нем разница не так уж и велика, всего тридцать семь минут. Но она есть! Не понимаете, в чем тонкость? И я пока не понимаю, но если при этом обратить внимание на тип взлетевшего самолета, то завеса тайны начнет слегка приподниматься. Ведь самолет серии KC — это воздушный заправщик, который может дозаправлять летящие с ним за компанию другие самолеты прямо в полете. Но вот в чем загвоздка, никакие другие самолеты из Сан-Франциско в это время не взлетали, во всяком случае, не в направлении на Гонолулу. И если бы от момента взлета до отправки телеграммы прошло минут десять — пятнадцать, все было бы в пределах нормы. Мы с вами были бы уверены на все сто процентов, что в сторону Азии по каким-то там делам летит одинокий заправщик. Но тридцать семь минут просрочки в докладе — это уже перебор, это уже некий нонсенс. Старый вояка диспетчер, призванный из запаса и как минимум двадцать лет до этого момента отправлявший подобные телеграммы, наверняка послал бы ее даже раньше, и не стал бы тянуть с таким рутинным делом. Впрочем, за исключением одной-единственной причины. Причина же могла заключаться в том, что вслед за заправщиком взлетели еще как минимум два, а может быть, и четыре самолета, которые должны следовать за ним, как птенцы за своей мамой. Теперь основной вопрос, что же это могут быть за самолеты? Ответ попробуем найти в том позывном, на чье имя отправлено уведомление. Не забыли еще его? GVA! Данный позывной, как должен знать на зубок любой оператор советской радиоразведки, принадлежит аэродрому, расположенному на райских Гавайских островах, затерянных в Тихом океане. Что мы, кстати, знаем о самом крупном острове Гонолулу? А, навскидку? Каюсь, я сам не особо о нем осведомлен. Единственное, что мне известно точно, так это то, что эти благословенные острова были захвачены Штатами в 1898 году. И еще там есть остров Оаху, на котором расположен печально известный по Второй мировой войне порт Перл-Харбор. А раз так, то, следовательно, лететь самолеты, прикрывающиеся общим позывным Yankee-94, должны будут около четырех тысяч километров. Исходя из средней крейсерской скорости самолета KC-135, лететь этой компании предстоит не менее четырех с половиной — пяти часов. Смотрю на часы. Жаль, в лучшем случае до конца смены я успею перехватить только доклад о прибытии странного «Янки» на Оаху.

Вообще-то не мое это дело, ломать голову над такими вопросами. Для всего этого у нас существует целая служба, хотя и маленькая, но четко организованная. На нижнем ее уровне находятся начальники очередной боевой смены. Их всего двое. Один пребывает в правом крыле здания, курирует первую роту. Второй у нас обобщает наши усилия. Обычно на эту должность ставится один из старослужащих сержантов. Наш сменный сидит за отдельным столом у самого входа в общий зал. Иногда он что-то пишет, а по большей части с очень занятым видом раскладывает принесенные нами бумажные полоски по кучкам. Каждая кучка — это не только радионаправление, типа Токио—Манила или Уэйк—Гуам. Это, по большому счету, мощное транспортное направление, по которому ежедневно летят десятки и сотни «подведомственных» нам самолетов. И вы ведь прекрасно понимаете, что они летят не просто так, а везут военные грузы и людей в погонах. А поскольку каждому известно, что самолеты довольно дорогой вид транспорта, то и эти грузы, и эти люди представляют для нас особый интерес. Но прежде грузов и прежде людей нас в первую очередь интересуют сами боевые самолеты.



Конечно, боевая авиация — понятие довольно условное: в боевых действиях принимают участие самолеты самых различных типов, размеров и предназначений. Попозже я постараюсь немного просветить вас в этом деликатном вопросе. Собрав и разложив все полученные от нас за час наблюдения телеграммы, начальник смены скрепляет каждую пачку обычной бельевой прищепкой, важно одергивает гимнастерку и, поправив на голове пилотку, отправляется к дежурному офицеру. Дежурный (это, как правило, майор или, на худой конец, долго не получающий очередного звания капитан) сидит в самом центре командного пункта и по долгу службы пытается держать в поле своего внимания постоянно меняющуюся воздушную обстановку на дальневосточном театре военных действий (ТВД). Есть, впрочем, и еще один офицер на КП, который формально является заместителем оперативного, но он (так уж повелось) занят исключительно вопросами первой роты. Оно и понятно. Голосовые сообщения, перехватываемые ими, столь многочисленны и столь разнообразны, что внимания им требуется гораздо больше, нежели телеграфным сообщениям. Обработанные заместителем голосовые сообщения оформляются на бумажном носителе и тоже попадают на стол оперативного дежурного. Вот так выглядит первая группа военнослужащих, которая в нашем полку занимается первичной обработкой и анализом добытой разведывательной информации. Каждый офицер на КП, разумеется, является профессиональным разведчиком, окончившим как минимум специальное училище в Москве или Ленинграде. Хотя есть и исключения. Некоторые из них явно окончили гораздо более серьезные специальные учебные заведения и просто потрясают иной раз своей осведомленностью и хитроумием.

Начальники смен — тоже крайне опытные и прослужившие на срочной службе не менее двух лет сержанты. Тут же надо подчеркнуть, что дежурный офицер, в отличие от нас, заступает на сутки и в эти сутки он полновластный хозяин положения на всем тихоокеанском ТВД. Самое неприятное во всем этом то, что дежурный по командному пункту несет свою тяжкую ношу фактически в одиночку. Представьте себе, что ему приходится держать на контроле все, что творится на немалом пространстве, простирающемся от Аляски и до Бенгальского залива. Но эта ноша была бы ему просто непосильна без целого штата специально обученных помощников. И первые помощники ему в этом благородном деле — планшетисты. Обычно на смену их ставят вдвоем. На громадном, по нашим, конечно, меркам, пластиковом планшете с контурами континентов и синими полосками государственных границ они размещают и постоянно передвигают маленькие цветные галочки, долженствующие изображать находящиеся на данный момент в воздухе самолеты. Работа, надо честно сказать, каторжная. Поясню. Прозрачное панно имеет размер примерно три с половиной на восемь метров. Временами в воздухе до сотни самолетов, десятки авиабаз. Все они непрерывно двигаются в разных направлениях и нужно беспрерывно наносить на прозрачный пластик все новые позывные при вылете того или иного борта и попутно стирать позывные тех самолетов, которые уже достигли места назначения. Планшетистам приходится по шесть часов без перерыва прыгать по передвижной трехступенчатой лесенке, которая мало помогает на высоте и крайне раздражает, когда попадается под ноги при работе внизу. Мне пару раз довелось поработать планшетистом, когда народа на КП катастрофически не хватало. Удовольствие, скажу я вам, спорное. Уж на что я не люблю бегать, но и тут я согласился бы бежать пятикилометровый кросс, вместо еще той «планшетной» смены. Хотя и там бывает мертвое время, особенно в так называемую нулевую смену. По камчатскому времени смена эта начинается не в полночь, как можно было себе представить из ее названия, а в два часа ночи.

Понять, почему это сделано именно так, достаточно легко. Если на Камчатке — два, то в Японии только час ночи. В Индокитае же 10—11 вечера. На ближайших к нам передовых авиабазах вероятного противника (читай американских), удаленных на тысячи километров от североамериканского материка, до рассвета тоже далеко. Здесь надо честно отметить, что командиры военно-воздушных сил США (в отличие от наших забубённых военачальников) своих подчиненных стараются беречь, даже не взирая на непрерывно идущие боевые действия. Поэтому они так планируют многочасовые перелеты, чтобы дать им отдохнуть в ночное время. А кроме того, они наверняка помнят о досадной статистике авиакатастроф, которая показывает, что количество аварий и прочих происшествий с несчастными случаями ночью гораздо выше, нежели днем. Отсюда и очевидный результат — с двух ночи до шести утра в эфире царит относительное затишье. Для нас же, бедолаг, ночь — время самое тяжелое. Проспав после отбоя не более трех часов, приходится с тяжелой головой подниматься с неудержимо тянущей к себе постели и на голодный желудок отправляться на службу. Правда, именно в этот момент нелегкая служба наша резко меняет свой статус. Еще полчаса назад мы спокойно спали в условиях мирного времени, а пересекая истоптанный до белизны деревянный порог казармы, мы разом, одним скачком попадали в действующую армию, безо всяких дураков ведущую самую настоящую войну. Прошагав буквально полкилометра от порога казармы, мы оказывались в дощатых стенах КП, где в полной мере действовали все те драконовские законы, которые вводятся в войсках во время боевых действий. Но в непрерывной круговерти суматошной военной жизни мы так свыклись с этим необычным порядком, что и в голову не брали ни висящую над нами контрразведку, ни суды военного трибунала. Нам просто некогда было над этим задумываться.

Да и действительно, едва повесишь противогаз на крючок, как на тебя наваливается куча дел. Прежде всего, интересуешься у сдающего смену сослуживца, какова слышимость на каждом подведомственном направлении. Тут тоже необходимо дать некоторые уточнения. Каждое отслеживаемое нами радионаправление обычно поддерживается несколькими радиочастотами, и, казалось бы, всегда есть возможность выбрать из них ту, где в данный момент времени имеется наилучшее качество приема. Но так просто бывает только в теории. Чаще всего в определенное время суток более или менее устойчиво действует только одна из этих частот. Остальные же либо вообще не прослушиваются, либо еле-еле пробиваются через напластования эфирных помех и глубоких замираний. Но самое скверное начинается тогда, когда перестают работать и эти благословенные частоты. И ладно бы это произошло на каком-либо второстепенном направлении, наподобие таких, как Гонконг—Манила или, например, Дарвин—Сингапур. Чаще всего портятся так называемые основные направления, то есть те, по которым струится поток самых важных для нас сведений. Отчасти поэтому все наши посты разделены по своей значимости на пять рангов. Первый и второй — самые ответственные, поскольку именно они контролируют потоки информации, циркулирующие между основными американскими авиабазами. На эти посты всегда ставятся самые усидчивые, самые опытные и добросовестные операторы. Их задача — держать под наблюдением Анкоридж (Аляска), Сиэтл, Сан-Франциско, Лос-Анджелес (то есть все западное побережье Соединенных Штатов).

И это вполне естественно, поскольку именно с этих аэродромов идет основной поток самолетов через океан. Не менее важны и так называемые промежуточные аэродромы подскока, через которые в массовом порядке прокачивается авиатехника с американского континента. Расположены эти узловые пункты дозаправок в разных экзотических уголках бескрайнего Тихого океана, и миновать их совершенно невозможно из-за ограниченности запасов топлива на воздушных судах. В качестве таких аэродромов могу назвать те же Гавайи, острова Гуам, Уэйк и Окинава. Естественно, что и столица Японии — Токио тоже крайне важна как крупный авиационный узел, или своеобразная конечная точка в этом многотысячемильном перелете с континента на континент. И все эти опорные точки, равно как и все переговоры между ними, касающиеся пролетов того или иного самолета, лежат на плечах операторов первого и второго постов.

Определенной подмогой им служит и третий пост, который отслеживает передачи этих же направлений, но как бы в обратную сторону, то есть в сторону Америки. Это, кстати сказать, совсем даже не бесполезное дело. Сколько раз случалось такое, что борт, летевший, допустим, с базы Ванденбер, добирался почти до Японии и вдруг, по совершенно не понятной причине, неожиданно поворачивал обратно. Вот как раз третий пост и отслеживает обратный поток самолетов, идущих на ремонт или везущих раненых и убитых с полей вьетнамской войны. Четвертый и пятый посты менее ответственны. По большей части они наблюдают за столичными аэропортами и крупными авиабазами тех государств, которые непосредственно окружают район боевых действий в Юго-Восточной Азии. Взглянем на карту этого региона. Несомненно, ближайшими к Северному Вьетнаму являются аэродромы Сайгона, Вьетнама, Тайбея, Манилы, Банкока. К этому, на самом деле весьма пространному списку можно приписать еще и Сингапур. Это конечно же не столица, но как уникальное место в системе организации воздушного движения он для нас крайне важен. Ну, не ленитесь, взгляните на карту хотя бы мельком. Не трудно понять, что нашим братьям вьетнамцам, сподобившимся родиться выше 17-й параллели, приходилось совсем не сладко. Протяженная, но узкая, а поэтому крайне уязвимая для ударов с моря и воздуха страна была идеальным полигоном, на котором Соединенные Штаты могли практически безнаказанно демонстрировать свою поистине стратегическую воздушную мощь.

Однако я, кажется, опять отвлекся. Продолжу по порядку. Про первых помощников оперативного дежурного — планшетистов, я уже рассказал. Вторые же по значимости помощники дежурного по командующему пункту — пеленгаторщики. Вы, наверное, думаете, что радиопеленгатор — это такая штука, над которой непрерывно крутится некая решетчатая конструкция, как в фильмах про разведчиков? Должен сразу сказать — над пеленгатором вообще ничего не крутится. Это очень скромная и незаметная машинка, обычно выкрашенная зеленой защитной краской. Чаще всего, она мирно стоит где-то на окраине какого-нибудь заштатного городка или поселка. Осмотрите ее внимательнее при случайной встрече. Если вы хотите отличить пеленгатор от великого сонмища других военных машин, то запомните, что только вокруг пеленгатора обязательно стоит словно бы кольцевой заборчик из странных полосатых «палок» на тонких растяжках. Пересчитайте эти палочки, и если перед вами действительно военный пеленгатор, то их должно быть ровно десять. Вот такие пеленгаторы, подчиняющиеся только нашему славному полковнику, разбросаны по всему восточному побережью СССР от мыса Шмидта и до бухты Ольги. На карту в этот раз можете не смотреть, искать слишком долго придется. Короче, поверьте мне на слово, словно тайные соглядатаи, они стоят на протяжении многих тысяч километров, бдительно и ежеминутно ожидая команды из нашего центра. А кто, вы думаете, может дать запрос на поиск координат той или иной радиостанции? Командир полка? Нет, ему это совершенно ни к чему! Командир нашей роты? Тоже нет. Он (только между нами) даже не знает, как это делается. У него вообще другие задачи. Оперативный дежурный? Он, разумеется, может, несомненно может, но снисходить до таких мелочей не часто сподабливается. И только я да и вообще любой наш оператор может запросто подойти к стоящему на специальном столике микрофону, нажать кнопку и четко сказать, допустим, следующую фразу:

— Пост № 5, частота 14095 (килогерц естественно) многоканальная, время 12 часов 46 минут.

Команда в то же мгновение будет записана на магнитофон, и медленно ползущая магнитная лента ровно через семь секунд проиграет ее дежурному «стукачу»[4] на далеком от нас ПЦ. Секунды три-четыре он будет осмысливать полученное распоряжение, и вот уже его натруженная рука привычно ложится на головку телеграфного ключа. Примерно минута уйдет на короткую кодированную передачу, и на всех подведомственных пеленгаторах появляется мой экстренный запрос. Ничто внешне будто и не изменилось, даже не дрогнули занавески на стеклах в будке пеленгатора. Но будьте уверены, если солдат, сидящий за поисковым экраном, за следующую же минуту не выдаст точный пеленг на запрошенную частоту, то мыть ему полы половину ночи в казарме. Быстрая минута пронеслась, и уже в свою очередь другие «стукачи» шлют нам в ответ еще более короткую телеграммку с совсем уж дальних окраин Советского Союза. В ней всего-то несколько цифр: номер запроса, да азимут на пока неведомую им цель. Да, время, ушедшее на все про все, заметили? Нет? Считаем вместе. Десять секунд на запрос, минута на передачу, минута на пеленг, десять секунд на ответ. Итого? Итого две минуты двадцать секунд. Все? Нет, не все! Ответ-то еще на ПЦ пребывает, и мне он пока неведом. Но по поводу поданной мной команды телефонист звонит отнюдь не мне, ответ на мой запрос приходит лично оперативному по отдельным проводам и с особого коммутатора.

— Эй, Маркин, — на секунду отрывается оперативный от телефонной трубки, — прими пеленги по 12-му запросу! Сорок пять, тридцать восемь, двадцать два.

И запаренный планшетист Костя Маркин, взъерошенный, в расстегнутой до пупа гимнастерке, легким соколом взлетает на пресловутую лесенку, утягивая за собой толстую бечевку от точки первого, стоящего на далекой Чукотке пеленгатора в сторону сорок пятого градуса. А Иван Митрюшин, его помощник, тоже тянет шнур от самого нижнего пеленгатора по азимуту 22. Удерживая первый шнур левой рукой, Маркин, изгибаясь всем телом, ловко ловит третий шнур правой рукой и, чуть не падая с предательской третьей ступеньки, рывком протягивает его налево. Пятнадцать секунд — и все три шнура встречаются в одной точке, чуть южнее авиабазы Анкоридж. Все! Местоположение разыскиваемой радиостанции установлено с точностью до нескольких километров. Авторучка в руку оперативному прыгает, кажется, сама собой и он твердо выписывает в оперативном журнале короткую, но емкую фразу: «Пост 5, 14095 М, АНК. 12:50». Таким образом, на всю эпопею ушло чуть более трех минут, хотя по нормативу дается четыре с половиной. Это вполне объяснимо. Сейчас-то случай довольно простой, и единичный. Нет слишком плотного вала заявок, нет тотального поиска, когда за несколько часов пеленгаторщикам приходится в буквальном смысле перелопачивать многие десятки чужих радиостанций.

Остается дописать лишь маленькое добавление к этому рядовому эпизоду. Вы поняли, что оперативный записал в журнале? Не совсем? Спешу на помощь. Задача у меня пока только одна — показать вам наглядно, как действует сложный механизм радиопоиска и слежения. И если вы смогли дочитать до этого места, то теперь, закрыв очередную страницу моего повествования, вы с удовлетворением сможете сказать:

— А что? И я смог бы не хуже работать в радиоразведке!

Но вернемся скорее к журналу. Текст, внесенный в него навечно (шутки в сторону, журналы на самом деле хранятся до тех пор, пока существует воинская часть), сам по себе крошечный, но смысла в нем несколько больше, нежели текста. Еще раз напомню слова, написанные дежурным от руки. «Пост 5. 14095 М, АНК.12:50».

Пост № 5 это понятно, это я сам и есть, поскольку список боевой смены прилагается к каждому рабочему дню и тоже хранится вечно. И время 12:50 тоже всем понятное. Это есть некое усредненное время, во время которого пеленгуемая радиостанция все еще находилась в эфире. Но время это ставится тоже не просто так. Во-первых, здесь есть некий элемент контроля за нашей бурной деятельностью. Не следует думать, что все у нас так просто делается — захотел какой-то там рядовой заказать работу по пеленгации, так взял и заказал. На все есть свой регистр, свои правила. Прописано в распорядке дня, что за утреннюю смену должно быть не менее сорока обращений к службе пеленгации? Прописано.

Так вот вынь да положи на стол эти сорок обращений в обязательном порядке. Здесь на самом-то деле даже двоякая польза получается. Самое основное — это постоянный, проводящийся изо дня в день, тренинг всей нашей пеленгационной службы. Во-вторых, еще одна, чисто практическая польза для всего нашего разведывательного сообщества тоже имеется. Не часто, конечно, но с помощью таких постоянных контрольных замеров «широким бреднем» иной раз удавалось выявлять подставные или подвижные радиостанции.

Вот вам живой пример из многотрудной жизни радиошпионов. Все мы прекрасно знали, что на японском острове Кюсю постоянно работает радиостанция с позывными KWA. Станция явно военная и, кроме стандартного трехбуквенного позывного, который везде и всюду передавался открытым текстом, о ней почти ничего не было известно. Но в один из самых обычных тренировочных дней пеленгаторные посты удивительно дружно указали на то, что KWA неожиданно покинула благословенную землю острова Кюсю и заметно сместилась в юго-восточном направлении. Конфуз! Просто нонсенс какой-то! Тут одно из двух, либо дружно сбились настройки всех наших приборов, либо поплыл сам остров Кюсю! Объявили маленькую тревогу по полку, и каждый час стали брать пеленги на странную станцию. И только по прошествии трех смен кто-то догадался разделить пройденный ею путь на время наблюдения. И что же оказалось? Оказалось, что скорость передвижения KWA полностью совпала с установленной скоростью движения кильватерных колонн в японских силах самообороны. Догадка оператора требовала немедленного уточнения, и с Владивостокского аэродрома в воздух спешно поднялся Ту-16, переоборудованный из стратегического бомбардировщика в морского разведчика. Через одиннадцать часов, когда доставленные им снимки были проявлены и расшифрованы, все мы могли воочию созерцать пять японских кораблей, гуськом идущих в сторону Новой Зеландии.



Этот, на первый взгляд малозначительный, эпизод дал нам буквально на годы вперед целую боевую задачу по отслеживанию и регистрации такого рода подвижных радиостанций. Постепенно, не сразу, но такие случаи стали выявляться все чаще и чаще, и вскоре стало понятно, где на самом деле расположен стационарно развернутый передатчик, а где вместо бетонного или кирпичного здания используется флагманский корабль той или иной военной флотилии.

Но флот все же цель для ОСНАЗа второстепенная. Первейшая же и главнейшая — это, разумеется, авиация. Надо сказать, что и там мало-помалу собирался соответствующий материальчик. На каждое направление, на аэродром и даже на каждый самолет. Не сразу, разумеется, не вдруг, но благодаря «вдумчивой усидчивости» (любимое выражение нашего ротного) удалось выявить довольно хитрую систему, по которой действовали наши вероятные противники, готовя авиационное наступление на нашего союзника. Ясно, что не все самолеты, перегоняемые через Тихий океан и обратно, представляли для нас одинаковый интерес. Но среди великого сонмища ежедневно поднимаемых в воздух аэропланов были действительно очень для нас важные. Перечислю их, как обещал, себе для лучшей памяти, а вам для общего сведения, ибо с некоторыми из этих боевых машин нам еще не раз придется встретиться.

Вот, например, истребитель F-104 «Старфайтер». «Звездный боец», если перевести на русский язык его хвастливую кликуху. Короткокрылый и опасный в пилотировании, этот «боец» угробил своих собственных пилотов гораздо больше, нежели пилотов противника (за что и получил презрительную, но заслуженную кличку — «Летающий гроб»). Но против безоружных вьетнамских крестьян он воевал довольно смело. Две тонны ракет, несколько фугасных бомб и 20 миллиметровая пушка позволяли нескольким таким самолетам запросто сжечь иную деревню и разогнать ее население по окрестным лесам.

Другой, очень распространенный представитель американской военной техники во вьетнамском небе — А-6 «Интрудер». Задуманный поначалу как тяжелый палубный штурмовик, он выпускался серийно компанией Грумман. Неторопливый, но берущий на борт до 7700 килограммов вооружения, этот самолет являлся довольно опасным противником для вьетнамцев с мотыгами, тем более что был оснащен новомодной интегральной цифровой навигационной системой. Первоклассная (по тем временам) электроника давала такому самолету большие преимущества в действиях при штормовой погоде и даже ночью. Но А-6 не только в атаки ходил. Он оказался очень удобен для переоборудования в морской и сухопутный тактический разведчик или в малый заправщик.

Еще один тип самолета, широко использовавшийся во вьетнамской войне — RB-47. Введенный в начале пятидесятых средним бомбардировщиком в состав ВВС США, RB-47 к концу шестидесятых доживал свой недолгий век самолетом авиационной и электронной разведки. Было построено 56 подобных машин, которые только и делали, что следили, фотографировали и подслушивали. И делали это весьма неплохо. Например, на модификации RB-47B было установлено аж 8 широкоформатных фотоаппаратов (нашим бы Ту-16 такую роскошь).

Сразу же хочу выделить из этого короткого списка самые важные и опасные для нас боевые машины вероятного противника. Их всего две, но зато какие! SR-71 и B-52. Что касается стратегического бомбардировщика B-52, то это самолет и вовсе особый, можно сказать уникальный. Самолет-легенда, одним своим названием долженствующий подавить возможного соперника. Назван же этот самолет «Stratofortress», что в переводе означает «Высотная крепость». Точнее про него просто не скажешь. Неудержимый и непобедимый, готовый запросто стереть в порошок всех жалких людишек, осмеливающихся противостоять его необоримой мощи. А тогда, в шестидесятые, он и вообще олицетворял собой костяк стратегического воздушного флота Соединенных Штатов. Не припомню, чтобы у кого-нибудь в мире на тот момент существовал самолет, способный за один раз поднимать по сорок тонн бомб и нести их со скоростью в 900 километров в час.

«Черный дрозд» SR-71 — стратегический разведчик с сумасшедшим потолком полета и умопомрачительной маршевой скоростью поднимается с аэродромов базирования совсем не часто. И поднять его на крыло может только самое высокое военное или политическое руководство страны. Следовательно, основной вывод, который мы делаем, перехватывая извещение о взлете такого монстра, — в американских штабах готовится что-то крайне важное и крайне секретное. Разведчикам жизненно необходимо наблюдать за исходным и конечным пунктом перелета SR-71. И, разумеется, каждый раз по этому поводу экстренно собирается небольшое совещание, причем прямо за рабочим столом оперативного дежурного. Как же! Событие ведь неординарное, к нему нужно подготовиться наилучшим образом. Как минимум, два самых лучших слухача первой роты переключаются на отслеживание частот, где когда-либо засвечивались стратегические разведчики этого типа. И вся наша пеленгаторная служба замыкается только на них. Микрофоны выдачи запросов даже накрываются специально сшитыми колпачками, и для всех нас это является сигналом о том, что на КП объявлено особое положение. Полет «Черного дрозда» обычно непродолжителен. Два-три часа — это крайний предел нахождения в воздухе супершпиона, но все это время и мы пребываем во вполне понятном и постоянном напряжении. Ведь интересно же узнать, что именно привлекло внимание высшего американского командования. Само собой тут же высчитывается, в какое время SR появится над вьетнамской территорией, и выдаются соответствующие команды радиолокаторным постам, расположенным как на территории самого Северного Вьетнама, так и в близлежащей акватории. Догнать или сбить такой самолет мы пока не в силах, но выяснить примерный район, столь заинтересовавший американскую разведку, можем. При согласованной работе всей системы электронного слежения удается довольно точно представить маршрут полета, а это уже немало. Из набитых чужими секретами сейфов тут же извлекается подробная карта нашего юго-восточного союзника, и несколько пар глаз тут же впиваются в красочно разрисованный лист бумаги. «Что за каверза готовится на сей раз в американских штабах?» — безмолвный вопрос, казалось, зримо зависает над нашими склоненными головами и согбенными плечами.

Наши, подрагивающие от волнения пальцы медленно ползут по карте вслед за мчащимся в стратосфере титановым монстром.

— Для чего он полетел именно туда, — бормочут мои губы, — на что нацелился? Не готовится ли воздушный удар по железнодорожным мостам? А может быть, под градом бомб окажутся дамбы вот на этих озерах? Или задуман налет на склады военного завода? Будут ли завтра атакованы воинские казармы? Или железная дорога? Склады боеприпасов? Радарная станция? Вагоны с боеприпасами, сосредоточенные на тупиковом полустанке у города «Н-ск»? Что? Где? Когда? Какими силами?

И вы, пожалуйста, не улыбайтесь, поскольку это не вопросы популярной телепередачи. На самом деле, это вопросы жизни и смерти! И дать на них ответы нам необходимо предельно точно, без ошибок и без промедления. Сложнейшая задача стоит перед осназовцами. Велика цена данного ими ответа. Пухнут от напряжения офицерские головы, да и солдатские тоже. Ответ в Москву желательно дать мгновенно, причем только однозначный и четко обоснованный. Ошибиться нельзя ни в коем случае. И вот новые карты извлекаются из бездонного двухэтажного сейфа, и данные бумаги из оперативного архива ковром покрывают громадный стол оперативного дежурного.

Что у нас было в прошлый раз? Где проклятый SR пролетал две недели назад? Что последовало за этим пролетом? Какой объект бомбили? Какими силами? Какие типы самолетов использовались для нанесения предыдущего удара? А еще до этого? А еще… а еще?

Приходят на помощь оперативному дежурному рядовые с наших постов, и я, как всегда, в первых рядах добровольных советчиков. Уже десяток нарядов набрал из-за постоянных отлучек с рабочего места, но охота пуще неволи. Оперативный же нашему присутствию вовсе не препятствует. Любая свежая мысль может быть для него плодотворной. Он ведь тоже не двужильный, да и неугомонная энергия молодежи ему явно приятна. Мы и стараемся в меру своих сил и образования. Нам ведь тоже интересно поиграть в войну. Удивлены? А ведь ничего странного тут нет. Все верно сказано, во всяком случае честно.

Бушующая за тысячи километров от Камчатки война для нас пока совершенно абстрактна. Как сказали бы сейчас — виртуальна. И для тех, кто непосредственно не воюет на полях сражений с оружием в руках, все происходящее на такой войне является не более чем картинкой на плакате. То есть чисто теоретически мы понимаем, что именно в данный момент держим в руках чьи-то жизни, имеем реальную возможность одним-единственным росчерком пера изменить судьбы тысяч людей, но до нашего сознания этот факт как-то не доходит. Между собой мы часто шутим по тому поводу, что вьетнамцы после победы должны будут поставить нам памятник из чистого золота. Так сказать, в память заслуг бойцов ОСНАЗ. Но, хлебнув впоследствии этого кровавого месива по полной программе, я понял, что памятники, по странному стечению обстоятельств, всегда ставят лишь тем, кто войны развязывает, а не тем, кто на них воюет.

Видимо, подспудно, несмотря на все многоречивые декларации, государственную риторику и плакаты типа «Миру мир», народы всех стран абсолютно уверены в неизбежности и даже необходимости войн. Давайте попробуем вместе выяснить, почему же так происходит? Что такого есть в войне, что она на протяжении многих тысячелетий практически непрерывно ведется изнемогающим под ее тяжестью человечеством? Ответ мне представляется очевидным. Раздел единого по своей биологической сути общечеловеческого мира на условно независимые государства был, есть и будет основным побудительным поводом для развязывания очередной кровавой войны. Подумайте сами. Как только какая-то часть человечества чем-то выделилась из остальной его массы, тут же автоматически возник и повод для конфликта. Например, сосед по долине занял более удобное пастбище или перекрыл дорогу к единственному во всей округе водопою. Что делать? Можно конечно же послать послов, предложить дары… А если дипломатическая неудача, а если дары с презрением отвергнуты? Время-то не ждет, коней надо кормить и поить уже сегодня, а не через месяц. Вот вам и повод к первой стычке. Вот вам и первая война. Пусть сначала маленькая, локальная. Но затем случится стычка чуть побольше, малость покровавее. Растет население планеты, растут и участвующие в конфликтах массы людей. Вскоре примитивные палицы с успехом заменили на дальнобойные арбалеты, потом дружину боярскую в броню одели и посадили на лошадей. Потом мушкеты солдатам выдали. Не успели они их освоить, как уже изобретены скорострельные автоматы. Итак дальше и без конца и без края.

Возьмем, к примеру, тот же Вьетнам. Ну, зачем было его делить? И вот уже одна его часть жаждет подчинить другую своему влиянию. Жаждет однозначно и неуклонно. Северные вьетнамцы полны решимости непременно осуществить свою задумку, не считаясь при этом ни с жизнями своих подданных, ни с чужими жизнями. Другие же (их потенциальные противники) совершенно не хотят что-либо менять, искренне считая, что им и так хорошо. Можно ли такой конфликт утрясти мирными средствами? Нет, никак нельзя! Как поделить одну страну на двух правителей? Да в принципе невозможно! И вот именно поэтому кто-то из них должен будет непременно умереть, чтобы в последствии не мешать другому верховному вождю править по своему усмотрению.

Но вот удивительная загадка человеческой природы. Всяк из нас почему-то непременно хочет, чтобы умер именно его оппонент, а не он сам. Как же добиться желаемого успеха в неизбежной битве? Как одолеть надоедливого супостата? Да очень просто. Надо временно найти такого союзника, который непременно поможет именно тебе побороть ненавистного противника. Союзник должен быть сильный, многочисленный и хорошо вооруженный, а самое главное, он должен точно так же, как и ты, люто ненавидеть противную сторону. Если посчастливилось отыскать такого союзника, то можно смело начинать боевые действия, враг наверняка будет разбит и победа будет за нами. Но ведь и противная сторона тоже не сидит сложа руки. Она тоже судорожно ищет себе союзника, который бы тоже был столь же многочислен и не менее хорошо вооружен. И, разумеется, союзник № 2 тоже должен искренне ненавидеть твоего противника.

Итак, с чего же мы с вами начали? А начали мы с того, что маленькая группка обладающих властью вьетнамцев искренне возненавидела другую группку вьетнамцев и всячески старается сжить последних со света. И чем же закончили? Закончили тем, что ненависть маленькой кучки людей, словно смертельный яд, разлилась по огромным пространствам нашей планеты, отравив попутно миллионы других, совершенно непричастных к этому людей. И все эти люди, мигом позабыв про все, что их занимало до этого момента, бросились либо убивать друг друга, либо бороться за мир, публично разрывая на кусочки призывные повестки. А еще они начали платить, платить и платить своими деньгами и своей кровью за чью-то необоримую и необъяснимую ненависть. Выходит, что война, это лишь ответная реакция человечества, как живого вида на возникшую в одной его части смертельную ненависть одних человекообразных к другим? Да, выходит так! И, что самое во всем этом неприятное, так это то, что сама война никак не способна искоренить саму ненависть. Она может только помочь одной части ненавидящих как-то побороть другую часть — ненавидимых. Получается, что войны всех сортов и размеров будут продолжаться в человеческом обществе до тех пор, пока не будет изжита сама ненависть. Не изжита, как образ мысли, как общечеловеческое понятие. Как та же оспа, которую, объединившись, уничтожали врачи всего мира. Вместе! Взялись и уничтожили. Теперь не нужно бороться с этой заразой, ибо оспы в мире нет. И только тогда наступит долгожданный мир, когда наступит эпоха всеобщей любви, поскольку только любовь является антиподом ненависти. Ах, как было правильно написано в Библии: «Возлюби ближнего своего». Как точно сказано, как прозорливо. Жаль только, не прочитал никто эту книгу, не вдумался. А раз читать никто не умеет, то готовьтесь, ребята, к войне, она к вам непременно пожалует.

Вашингтон. Волна протестов

…18-летний студент Альфред Томсон заявил репортерам: «Большинство студентов против войны во Вьетнаме. Многие намерены уклониться от призыва в армию, потому что война, которую ведут Соединенные Штаты Америки в Юго-Восточной Азии, — несправедливая, грязная, позорная война».

Впрочем, мы-то что, мы к ней и так готовимся денно и нощно. Вы наверняка думаете, что наша основная подготовка заключается в добросовестном изучении вверенной нам военной техники, строгом соблюдении требований Устава и меткой стрельбе из карабина? О, нет. Задача ставится куда шире. И самая высшая наша цель — научиться понимать принцип действия воздушных сил противника, научиться предугадывать его действия. День за днем, час за часом, минута за минутой мы ведем скрупулезный подсчет количества перебрасываемых в район боевых действий самолетов. И это вовсе не простая арифметика, это наивысшая алгебра! Ведь зная, какую противник сосредотачивает против тебя ударную группировку, можно примерно прикинуть, какие задачи он намерен решать, какими силами и в какие сроки. Крайне важен и состав стягивающейся к фронтам будущих боев воздушной армады. Если небо пестрит транспортными самолетами C-130 «Геркулес» и DC-10, да к тому же направляются они в аэропорт Сайгона (бывшую столицу Южного Вьетнама), то нетрудно сделать вывод о том, что происходит планомерное увеличение численности и материально-технического обеспечения именно сухопутной группировки. Следовательно, нашим союзникам-северянам следует вдвое и втрое увеличить количество «партизан», перебрасываемых в прифронтовую полосу. Надлежит выдать им больше пулеметов и гранатометов, чтобы те могли с успехом противостоять призываемым из сытой и беспечной Америки резервистам.

Какие те, в самом деле, вояки? Что может сделать в непроходимых джунглях перекормленный гамбургерами и безвременно ожиревший мелкий банковский клерк или неторопливый складской рабочий? Какое такое активное противодействие могут они оказать хоть и малорослым, но юрким вьетнамцам, для которых те же джунгли не абстрактное понятие, почерпнутое из комиксов про Маугли, а образ жизни. Что могут сделать постоянно отказывающие в условиях постоянного воздействия сырости и грязи малокалиберные винтовочки против неутомимых и испытанных по самым строгим меркам войны русских автоматов? Вопросы я поднимаю далеко не праздные. И за каждым из них стоят тысячи и тысячи жизней, судеб и разливанное море материнских слез.

Кто предупрежден — тот вооружен. Наверное, на протяжении своей жизни вы не раз слышали это крылатое выражение. Но едва ли оно в полной мере когда-нибудь затрагивало ваше сознание. Каким образом предупрежден? Об этом вы вряд ли задумывались всерьез. И чем еще кто-то там вооружен? Как раз для нас-то он и писан. Именно для бойцов ОСНАЗ отчеканена в веках эта прекрасная фраза, для нас голубчиков! В самую точку! Кто же предупрежден? Ответ однозначный. Предупреждено Главное Разведуправление СССР. А через него и генштаб, и правительство, и партийное руководство Страны Советов. Мы даем самую точную и объективную информацию обо всех намерениях Соединенных Штатов в отношении нашего союзника в Юго-Восточной Азии. Мы просчитываем силы врага, пытаемся разгадать его ближайшие и долгосрочные намерения. Мы выявляем направления главных ударов и тактику ведения воздушного и наземного наступлений. Тем самым мы даем ясное представление нашему политическому руководству о том, какие потери в материальных ресурсах и живой силе понесет наша сторона. А уже имея на столе столь подробную аналитическую разработку, подготовленную в нашем полку, верховные руководители страны могут, с определенной, естественно, погрешностью, рассчитать объем тех поставок, которые необходимо осуществить, если мы не хотим поражения нашего союзника в войне. Мало того, легко высчитывается даже время, в которое надо непременно уложиться с поставками.

Второй вопрос, не менее важный — людские потери. Естественно, Советский Союз юридически во вьетнамской войне не участвует, но исподтишка может помочь и в этом. Не понятно, каким образом? Очень даже просто. Прежде всего, способствуя всемерному повышению качества подготовки вьетнамских офицеров. Ведь сами понимаете, война сейчас идет на высоком техническом уровне и прыгающие по лианам пехотинцы уже не столь высоко котируются в современном бою. Нужны высококлассные специалисты, знающие как современные артиллерийские системы и ракетную технику, так и радиотехнические комплексы обнаружения и сопровождения воздушных целей. Параллельно с этим потребны и сотни других мастеров и специалистов, умеющих готовить к бою, чинить и настраивать очень не простую и секретную военную технику.

Где в нищей стране взять такое количество высококлассных и широко подготовленных спецов? Вопрос вполне закономерный. За ним стоят уже не сотни и тысячи, а миллионы жизней. От положительного решения данного вопроса зависит судьба всей страны. Вот тут-то, в этот роковой момент и должен сказать свое веское слово генеральный союзник, вот тут-то он и должен проявить соответствующую его высокому рангу щедрость и прозорливость. Ну, со щедростью у нас всегда было намного проще. Народ наш, к трудностям привычный, глядишь, и еще пару лет без колбасы потерпит. А вот с прозорливостью дело обстоит несколько сложнее. Чтобы быть воистину прозорливым, надо ох как много чего знать и ох как далеко уметь вперед заглядывать. Так кто же этот бинокль дальнозоркий к глазам наших самых высоких руководителей громадной империи поднесет? Кто завесу незнания развеет? А вот мы и поднесем, кадровые бойцы ОСНАЗа. Вот потому-то нас и строгают без устали наши отцы-командиры, строгают и полируют наши боевые навыки каждый Божий день. А требование к нам они выдвигают только одно:

— Думайте, обормоты бестолковые, думайте непрерывно! От вас, дуралеев, столько всего зависит, что вы даже себе и не представляете. А мы представляем, не все конечно, но многие.

Ясно, как Божий день, что именно от тщательности нашей работы зависит, сколько вьетнамских офицеров должны пройти высшие командирские курсы и сколько снарядов к зенитным орудиям всех калибров должны изготовить тульские и ижевские заводы. Тут же поблизости и потребное количество стали, угля, энергии, ложек алюминиевых, банок консервных и прочее, прочее и прочее, которые тоже должны выпустить тоже наши оборонные предприятия. Все это, до последней гайки, нужно позарез, чтобы не покорился братский народ проклятым империалистам, чтобы выстоял и, в конце концов, непременно победил. И кроме того, Советский Союз имеет возможность напрямую послать уже подготовленных своих специалистов в братскую страну. А почему бы и нет? Кто такие эти советские люди? Они что, какие-то особенные. Да они везде и всюду должны своему родному государству по гроб жизни. Ведь учили их в школе бесплатно? Бесплатно. И в институте тоже бесплатно натаскивали. И лечили, и в спортивных секциях тренировали, и в пионерских лагерях оздоровляли… Вот времечко и пришло послужить отечеству за заботу и ласку. Надо платить по счетам, ребята, хватит уж жить на халяву. Пора бы послужить взрастившему вас государству, естественно, тоже бесплатно.

Ханой. (ТАСС)

Сегодня южновьетнамские патриоты внезапной атакой овладели городом Кхием-Кыонг, расположенным в 33-х километрах севернее Сайгона. Они водрузили над городом флаг Национального фронта освобождения и несколько часов удерживали город в своих руках.

Только нам обо всем этом напрямую, естественно, не говорится. Думаю, даже нашим командирам в таком виде все это не излагается. И нас, и их держат за рабочих лошадок, с шорами на глазах, безотказно волокущих это безжалостное и прожорливое чудовище под названием ВОЙНА. Кстати, о прожорливости. Нигде не читал я соответствующих статистических данных и никто об этом по телевизору не рассказывал, но мне почему-то представляется, что именно Вьетнамская война в корне подорвала и расстроила весь последующий ход развития Советского Союза. И непонятной народу денежной реформе, и пустоте на магазинных полках, и убогостью крестьянских подворий российской глубинки мы обязаны именно своей огульной и безоговорочной готовностью снабжать своего неожиданного союзника всем необходимым для ведения масштабной и долговременной войны. Ведь вы прекрасно понимаете, что схватка шла не с регулярной армией Южного Вьетнама, величиной мелкой и незначительной. Битва фактически велась с генеральным союзником южной части страны — с Соединенными Штатами Америки!

М-да. Когда мне некоторые говорят, что вот, мол, Советская Система Социализма все же победила Американскую

Систему Капитализма во время вьетнамской войны, я только грустно улыбаюсь. Да, верно, военная организация СССР, опираясь на прекрасно поставленную систему глобальной разведки, систему ШКОЛА и свои значительные военные ресурсы, одолела военную машину США. Да, американцы ушли из Вьетнама, поняв, что поддерживаемый ими режим уже не в состоянии далее даже обозначать свою поддержку титаническим усилиям своего генерального союзника. Но что с того? Военная машина Соединенных Штатов, разумеется, понесла серьезные моральные и материальные потери, но она же и сделала правильные выводы из своего поражения, осознала свои промахи. Политическая элита Соединенных Штатов вынесла бесценный опыт из той войны, который в кратком виде гласит:

«Вести войну против кого бы то ни было следует только в том случае, когда противная сторона не имеет за своей спиной враждебного Америке генерального союзника».

Все! Точка! Вырублено навеки! И с тех пор военная машина США смело действовала только в том случае, если генеральный союзник очередного противника заранее выведен из игры политическими или экономическими методами.

А вот Советский Союз, к сожалению, такого урока из той войны не вынес. Советский Союз бездарно промотал во вьетнамской авантюре гигантские капиталы и опрометчиво растратил жизненно необходимые стране ресурсы. Но это еще не все. В конце концов деньги можно и заработать. Но из-за недостатка оборотных средств страна по уши влезла в долги к тем же самым империалистам (ну не анекдот ли?), которые чугунными гирями повисли у нее на шее, лишая свободы маневра как в экономике, так и в политике. Из-за недостатка ликвидных ресурсов в последующие годы Страна Советов безнадежно отстала в развитии современных электронных технологий, проиграла гонку в космосе и, что самое печальное, — оставила свой собственный народ прозябать в нищете. Партийные функционеры наивно полагали, что советские люди уже настолько привыкли к бедности, что последствия вьетнамской авантюры в очередной раз сойдут им с рук. А вот и не сошли. Экономическое и технологическое отставание, заложенное в те безумные годы всеобъемлющего интернационального мотовства, впоследствии аукнулось тем, что простой народ наконец-то понял, что Система уже не тянет. И раньше всех это поняли представители интеллигенции. «Система-то надорвалась, — вдруг осознали они, — и в реалии ничего из многократно обещанных партией социальных чудес и благ коммунизма никогда не случится». Это было страшным шоком для тех, кто десятилетия гнул шею на заводах и фабриках. Но одновременно это был и удар в самое сердце коммунистической идеи. И хотя партийные агитаторы еще вовсю гомонили о скорой победе коммунизма, газета «Правда» все еще клеймила загнивающий капитализм, почти все в нашей стране уже поняли, что крах социализма неминуем.

В связи с этим хочу привести маленький пример, на первый взгляд совершенно незначительный, но по-своему очень показательный. Недалеко от того места, где я жил в юности, располагался какой-то закрытый институт. И гуляя по вечерам с приятелями вдоль его высокого забора, я часто видел сотни окон, горевших деловыми огнями даже в поздний час. Но так было перед армией. Вернувшись со службы, я как-то оказался рядом со знакомыми стенами. Было всего половина седьмого вечера, но в институте светились лишь редкие оконца. Простому обывателю, даже с партбилетом в кармане, сей факт ничего не скажет. Но человек, прослуживший два с половиной года в стратегической разведке и научившийся мыслить глобальными понятиями, поймет многое. Если основанная на вере в светлое будущее страна в лице своего простого народа потеряет веру в такое будущее, то крах такой страны неминуем. Пусть он будет растянутым во времени, пусть на эту грандиозную катастрофу уйдет целых двадцать лет падения и гниения, но разгром и развал неотвратим. Это пример не только для бездарно размотавших великую державу коммунистов, но и для всех последующих российских правителей. Внимательно смотрите за окнами, господа. Если они уже погасли, то скоренько собирайте вещички и ищите местечко поспокойнее, ибо скоро грянет гром! Вот так-то! А вы говорите арифметика. Нет, господа, разведка, это вам не арифметика и даже не алгебра, это высшая математика!

Теперь вы, мои дорогие читатели, гораздо лучше представляете, с какими противниками мы готовились вступить в схватку. И мы ни в чем не должны были уступать такому мощному противнику. Мы были просто обязаны его превзойти и победить!

Вашингтон. (ТАСС) Планы Пентагона

США приближаются все ближе и ближе к большой войне в Юго-Восточной Азии, которая не ограничится Вьетнамом, а распространится на весь Индокитайский полуостров, — пишет журнал «Юнайтед Стейтс энд Уорлд Рипорт».

* * *

Рывком поднимаю голову с подушки и с тревогой смотрю в чуть посеревшее окошко, врезанное в торце казармы. Что за время суток сейчас? Утро? Или ранний вечер? Вообще, какой сегодня день-то на дворе?

— Рота, — скучным голосом бубнит в этот момент дневальный, словно привязанный у неизменной в веках армейской тумбочки, — приготовиться к построению на ужин.

«Это хорошо, — думаю я, проворно выскальзывая из-под теплого одеяла, — значит, сейчас вечер и никаких казарменных заморочек больше не предвидится». Едва натянув бриджи, босиком семеню к доске объявлений, прикрученной около двери. На ней, кроме запыленного «боевого листка», висит самый главный для всех нас документ. Называется он весомо и по военному просто: «Боевой приказ!».

Приказ гласит: «Заступить на боевое дежурство с 20.00 7-го марта 1968-го года следующим военнослужащим:

Пост № 1 Крашенинников В.А.

Пост № 2 Сусин П.В.

Пост № 3 Щевров А.С.

Пост № 4 Косарев А.Г.

Пост № 5 Тошин Е.М.

ТРГ[5] Семикин А.И.

Начальник смены: Старший сержант Мартыненко Д.Д.».

В самом низу приказа, как и предписано полковой канцелярией, выведено скромно, но твердо: «Командир 2-й роты В.М. Рачиков» — и тут же подпись его самоличная красуется, аккуратная и разборчивая.

Приказ, он ведь не просто так на самое видное место вывешен, приказ нас мобилизовать должен. Солдатик еще со сна не очухался, еще глаза толком не продрал, а прочитает он тот приказ, и мысли его совсем по иному руслу текут. Прямо тут же! И все то время, пока он будет приводить себя в порядок и принимать пищу, помнить будет заветную строку из приказа со своей фамилией. Но разговоры разговорами, а надо дело делать. Дел этих, до вожделенного ужина, всего три. Первое — умыться по пояс в солдатском умывальнике ледяной мартовской водичкой, чтобы на полночи бодрости хватило. Второе — заправить кровать, как положено по старшинскому ранжиру. Третье — естественно, привести себя в относительный порядок, как и положено образцовому бойцу полка особого назначения.

Вы, кстати, можете в этом месте удивиться. Кто такой этот рядовой Косарев, что нагло спал средь бела дня? Да где это видано, чтобы обычные солдаты Советской Армии, непобедимой и легендарной, после обеда почивать ложились? Поясняю. У нас в полку видано и не такое. Дело тут вот в чем. По Уставу Вооруженных сил, действовавшему на тот период, военнослужащий срочной службы имел законную возможность спать по 8 часов в сутки. То есть, теоретически был просто обязан треть суток беспробудно спать. Теперь представим нашу запутанную ситуацию. Отдежурил я, например, с восьми утра до четырнадцати дня. Сдал смену, дошагал до роты, потом до столовой, поел, вернулся в казарму. А знаю заранее, что мне заступать опять, на сей раз с 20:00 до 2:00 ночи. Теоретически, верно, я должен спать 8 часов, но ровно 8 за одни сутки при таком режиме не набирается никак. Если только после обеда прикорнешь часика на два, да с половины третьего ночи до половины седьмого утра столько же. Вот и считайте, всего-то набегает за сутки шесть часов рваного пополам «сна». Но так бывает в очень редком случае, почти что в идеальном. Чаще наше ротное начальство умудряется устроить нам вместо законного отдыха какую-нибудь мелкую пакость. Не из-за особой ненависти, естественно, а просто так, чтобы подчиненным служба медом не казалась.

Придет, допустим, солдат утром с нулевой смены, голова тяжелая от хронического недосыпания, веки у него слипаются, а ноги подкашиваются. Просто самое время чуток поспать, набраться сил перед следующей сменой. Но только он после завтрака намыливается поближе к желанной коечке, как следует грозный окрик взводного:

— Стой, ты это куда ноги свои грязные тащишь? У нас сегодня по плану боевой работы полковая спартакиада предстоит. Иди-ка лучше на кросс. Пробежишь пять километров… а потом можешь идти спать.

«Ах вы… жопы, — думает про себя солдат. — Вам бы после бессонной ночи попробовать на сытый желудок пять километров пробежать, а после этого умудриться срочно уснуть, аж на целый час! Уроды убогие! «Сапоги»[6] нечищеные!…»

Злобные ругательства в подобных случаях сыплются из меня точно так же, как и из прочих, каюсь. Однако, м-да, с нашими отцами-командирами особо не поспоришь, если только заочно, про себя. Особо строптивых и назойливых у нас любят загонять в смену по очень хитрому графику. Называется он в нашей солдатской среде «ночной гамбит». Суть его такова. Весь день солдат присутствует на занятиях, производит уход за техникой, ходит на хозяйственные работы и прочее, а в 20.00 его ставят на радиопост. В казарму он приходит в половине третьего, и до половины седьмого может поспать, то есть до того времени, пока не протрубят общий подъем. А на следующий день его снова запускают на пост с 20-ти вечера. И так дальше и дальше. Вся заковыка тут вот в чем состоит. Неугодный солдат сознательно выбивается из привычной колеи — иной раз по два месяца подряд спит всего по три часа в сутки. Я и сам через такой «гамбит» проходил, причем неоднократно. Но, вот что удивительно!

Проходит пара недель, а то и меньше, и ты так втягиваешься в этот дурацкий режим, что привыкаешь к такой жизни, как и к обычной. И когда, иной раз, удастся поспать положенную норму, то встаешь просто с чумной головой и даже одеревенением во всем теле. Оказывается, что пересып по голове бьет иной раз похуже перепоя!

* * *

Хоть мы все служим в полку Главного Разведывательного Управления, но настоящих офицеров разведки, в полной мере профессиональных «грушников», в нашем полку совершеннейший мизер. Их еле-еле хватает для того, чтобы как-то закрывать собой боевую работу на «КП». К сожалению, и наша служба проходит под их крылом лишь частично. И по возвращении со смены мы оказываемся под командой самых обычных выпускников самых обычных средних военных училищ. А среди них всякий народ случается. Бывают и ничего, а бывают и полные дуралеи.

Да, вы, впрочем, не слишком обманывайтесь, пожалуйста, когда я произношу слово «полк». Полк-то он хоть считается полком (потому что во главе его стоит полковник), но на самом деле часть наша по составу никак не больше обычного мотострелкового батальона. Да и то, с большой пребольшой натяжкой. Судите сами. Нормальный полк состоит уж как минимум из трех батальонов, каждый из которых, в свою очередь, состоит из трех рот. В каждой роте по три взвода, разбитых на три отделения. Начнем разматывать этот кроссворд как бы с конечного звена, чтобы выяснить численный состав полка. Отделение обычно состоит из семи — восьми человек. 3 отделения — это уже больше двадцати солдат. Рота, даже самая обескровленная, включает в себя никак не менее семидесяти человек. Ну а батальон и вовсе, целая куча народа. 220, а то и 250 душ. Несложно подсчитать по этой методике, что стандартный полк — не менее восьмисот вооруженных людей — сила, ну просто необоримая.

Теперь обратим взор на наше скромное воинство. Наш замечательный полк состоит всего-навсего из четырех куцых рот. Сразу поделим их общее количество примерно пополам, в строгом соответствии с принципами Библии, на чистых и нечистых. Все «чистые» собраны в первых двух ротах. Именно они и составляют как бы местную солдатскую элиту. Именно там служат все местные профессионалы радиоразведки. А третья и четвертая — эти рангом пониже будут. Третью роту мы отбрасываем сразу. Это стихийно выделившаяся из общей массы вояк хозяйственная обслуга (шоферы, и дизелисты, и электрики, и кочегары, а также хлеборез, каптеры и даже свинарь). Извините, но каждый понимает, что в работе разведчика знание устройства восьмицилиндрового двухсотсильного дизеля помогает крайне слабо. Теперь окинем беглым взглядом последнюю, четвертую роту. В ней собраны все, кто осуществляет связь полка с внешним миром. Сами понимаете, что без радиосвязи с центром и внешними подразделениями мы не полезнее дырки от бублика. В ней, в четвертой роте, собраны все наши славные «стукачи», все виртуозы азбуки Морзе. В ней же осели и просто бесподобные пеленгаторщики, о которых я сказал уже много теплых слов. Здесь же и наши трудолюбивые антеннщики, которые из последних сил поддерживают наше солидное антенное хозяйство в работоспособном состоянии. Честь им всем и хвала. Без их труда, без их ежедневного соленого пота радиоразведка жить не может, как голова без тела. Но согласитесь, в человеке все же именно голова исполняет самую главную функцию. А головы наши как раз и сосредоточены в первой и второй ротах. Таким образом, получается так, что всего-то две обычные роты стоят на страже наших дальневосточных рубежей.

— И что с того? — слышу я возмущенный голос какого-нибудь отставного подполковника. — Так ведь это же целых две боевые роты! Они-то вполне смогут прикрыть Родину-мать своим воинским искусством!

Ага, сейчас! Вот они две наши образцовые роты, взглянем на них открыто и беспристрастно. Первая, она всегда первая. При любом построении полка она занимает место на правом, самом почетном фланге. Она ближе всего к начальству, и именно их одухотворенные постоянной бессонницей лица видит полковник Карелов А.И., выходя утром из помещения штаба. И, правда, там есть на кого посмотреть. Основной костяк первой роты — сплошь молодые и здоровые парни из Москвы и Питера. Но не только здоровьем и отменной выправкой они приятны полковничьему сердцу. Есть у каждого из них свой особый талант. Начнем с того, что минимум две трети их окончили спецшколы с уклоном на изучение английского языка. Вы представляете себе радость нашего Андрея Илларионовича, когда ему, призванному постоянно бороться с распоясавшимся американским империализмом, но не знающего, как по-английски звучит «Доброе утро», и вдруг на помощь приходит этакая подмога. Сопливые новобранцы, даже не умеющие ходить строем, не знающие ни одной строевой песни, и вдруг вовсю лопочут на самом, что ни на есть ненавистном английском языке! А если их еще на годочек в полковую школу запихнуть, да ежели подковать технически как следует! Тогда уж точно, только молиться на таких парней. Вот только одна закавыка заставляет хмуриться начальственное чело. Маловато таких, как они, головастых, добирается до гористой, покрытой вулканами и непроходимыми лесами Камчатки. Лишь жалкая кучка, не дотягивающая числом и до трех десятков голов, грудью стоит на страже эфирных рубежей Страны Советов.

Вслед за ними могучими рядами выстроилась наша вторая рота. И капитан из подъячих во главе ее. Здесь, конечно, не такой хит-парад, как в первой, народ попроще выглядит. И лица наши посвоеобразнее, да и биографии повитееватее. Хотя и здесь парни в основном из европейской части СССР собраны. Есть из Москвы, есть из Загорска, а есть и из Вологды. Всякой твари, как водится, по паре. И ряды наши чуть покучнее будут. По и здесь, как говорится, бойцы через одного стоят. Ведь телетайпы чинить надо? Надо. Хорошо, что чудом попал к нам в роту мастер по ремонту пишущих машинок — Вова Широбоков. Без его волшебных молотков и длинных отверток вся эта непрерывно стрекочущая механическая орда не продержалась бы и недели. А наши мастера по ремонту бесчисленных электронных шкафов, приемников, магнитофонов, наушников и прочего имущества, забивающего половину объема нашего «КП»? И хотя они у нас не числятся в оперативниках, но тоже нужны как воздух. Так что если внимательнее начать отделять агнецов от козлищ, то и здесь основного состава едва ли наберется немного больше, нежели в первой роте.

Теперь давайте с вами прикинем чисто арифметически, сколько же полку требуется бойцов наивысшей квалификации, чтобы за заморским супостатом смотреть в оба глаза, вернее, слушать его в оба уха. Так, для обеспечения каждой смены только в нашей роте требуется шесть человек непосредственно на постах и еще один начальник из того же контингента. Итого семь бойцов. Чтобы при этом спать по восемь часов, иметь возможность привести себя в порядок, заниматься спортом, производить хозяйственные работы, писать домой треугольные письма и вообще, что называется, служить, необходимо, чтобы один штатный солдат в течение суток появлялся на «КП» только на время одной смены, то есть на шесть часов, И, следовательно, в роте нашей должно быть не менее двадцати восьми солдат основного, то есть боевого, состава.

Но не будем забывать о том, что Советская армия — это армия особого типа. Пять человек в ней приравнены к бульдозеру, а десять — уже к экскаватору. Ломи братва!!! Наряд на кухню — пожалуйста. 9 человек, становись в рядочек! Наряд в караул — будьте любезны. Построиться 15 человек перед казармой. Дорожки чистить, траву косить, забор в подшефном детском садике ладить — нет проблем, и снова нет конца и края солдатским заботам и начальственным забавам. Педантичные немцы говорят: «Война войной, а обед по расписанию». У нас, правда, эта фраза звучит немного по-иному: «Еда едой, а война по расписанию». Поэтому самое обычное дело для нас — это ходить на смены через шесть по шесть (часов, разумеется). Неудивительно, что в результате такой потогонной системы, люди вообще перестают соображать не только насчет того, какой сегодня день, но даже и какой там на дворе идет месяц.

* * *

— Смена, равняйсь! — громко звучит командный голос в распределительном коридоре Командного Пункта. — Смирно! Приказываю: заступить смене на боевое дежурство!

Сержант роняет руку от своей выгоревшей старой шапки, и строй наш мгновенно рассыпается. Все, формальности закончены, и мы направляемся к своим постам. Мой сменяемый — Вовка Ворохов нетерпеливо манит меня к себе пальцем. Я не обижаюсь. Он за свою жизнь уже дважды тонул, и голос его сорван до тонкого, едва ли не поросячьего визга. Поэтому он старается как можно меньше разговаривать и как можно больше пользоваться жестами.

— Саня, — пронзительно верещит он мне в самое ухо, стараясь перекричать грохот очнувшегося от оцепенения ближайшего телетайпа, — GWA сдохла совсем, с четырех часов поймать не могу. Манила с перебоями идет и туда и обратно. Зато Токио сегодня просто порадовало, полчаса назад принял убытие двух «Фантомов», C-130 ушел в Банкок, да и оттуда же прибытие заправщика десять минут назад было передано. Позывной у него — «Янки-95». Проследи за ним. Куда он там дальше двинет…

— Вторая смена, — слышится от двери, — на выход! Становись!

Старший сержант из «стариков», по прозвищу «Дышло», отдав команду, с отвращением на лице рывком вытаскивает свой противогаз из небольшой кучки «средств защиты органов дыхания» и навешивает его на плечо. Мне «Дышло», как человек, совершенно не нравится, поскольку нагл и спесив, но и мне понятна его ненависть к совершенно бесполезному предмету солдатского туалета.

— Ладно, — хлопает меня Ворохов по плечу, — пока. Будь!

Дробный стук каблуков, прощальный хлопок двери тамбура, все — сменное время пошло. Вначале мне необходимо попытаться найти проклятое, неведомо куда запропастившееся направление GWA (Гуам—Уэйк). Направление не особо важное, но все же оно находится на главном транзитном пути из Америки в Азию и наблюдать за ним просто необходимо. Кидаюсь к четвертому приемнику. Известные основные частоты, на которых работает эта радиостанция, записаны на справочной картонке, но я их и так знаю наизусть.

8322 кгц. Глаза и руки все делают одновременно. Левая рука с лязгом крутит ручку диапазонного барабана, правая проворачивает ручку точной настройки. Несколько секунд и я на нужной частоте. Чуть прибавляю громкость, чуть шире ставлю полосу кварцевого фильтра. Чуть вправо, чуть влево — ничего похожего! Проклятье!

12393 кгц. Стремительно щелкает барабан, молнией несутся перед глазами цифры шкалы точной настройки. Должна же она где-нибудь быть! Не может не быть ее! Нет, глухо. Шипение, посторонняя морзянка — одна туфта. Дальше, скорее!

22119 кгц. Чуть вправо, чуть влево. Где-то на самом пределе слышимости, словно из-под толстого матраца прорывается характерный звук многоканальной передачи. Одна рука заученным движением перебрасывает сигнал на стойку многоканального приема, другая сдвигает черный лопух наушника с виска на ухо. На слух характер передачи похож, но слух мне помощник пока ненадежный. Почему? А вы-то сами знаете, как звучит в наушниках многоканальная передача из затерянного в океане крошечного островка Гуам? Нет, скорее всего, вы даже не подозревали до этой минуты, что такой вид радиопередачи вообще существует. Ну что же, ничего страшного.

Позволю себе, между делом, коротенький экскурс в историю радиотехники. Практически все радио и телепередачи, с которыми обычный человек сталкивается на протяжении всей жизни, являются одноканальными. Как это определить? Да проще простого. Одна несущая частота (или волна, как говорится в простонародье) соответствует одному каналу передачи. Очень просто и понятно. Одна частота — «Маяк». Одна частота — Радио «Свобода». Одна частота — радист полярник отстукивает сводку погоды на Большую землю. Но многоканальная передача — это несколько иной способ передачи информации. Представьте себе, излучается одна частота, словно ствол дерева, а на нем гнездится много других каналов-ответвлений, по которым одновременно и независимо может передаваться самая разнообразная информация. Видите, как удобно? Платишь только за одну частоту, и ею совершенно независимо могут пользоваться сразу несколько пользователей. Как много? По-разному. Бывает, и два канала задействуют, бывает и четыре, а бывает и восемь. В зависимости от потребностей. Как же отличить эту передачу от всех остальных? Нетрудно. Вы даже сами можете проделать опыт по поиску многоканальной передачи, если у вас имеется любой радиоприемник с коротковолновым диапазоном. В тот момент, когда вы крутите ручку настройки своего приемника, то неожиданно услышите странный гудящий звук, напоминающий сильные помехи. Обычно он не привлекает вашего внимания даже на секунду. Но если бы на минуту, всего лишь на одну минуту вы оказались на моем месте, то отнеслись бы к этому досадному шуму куда как более внимательно, я бы даже сказал, благоговейно.

Я закрываю на несколько секунд глаза и плотно прижимаю наушники к голове, стараясь полностью отключиться от окружающего меня гомона. Где-то там, за тысячи километров от меня, вражеский оператор пододвигает свой стул к полированному столу и кладет пальцы на клавиатуру своего телетайпа. Щелчок тумблера, дробный стук пальцев по клавиатуре и через несколько секунд в эфир уйдет очередная, может быть, крайне важная для нас передача… А я тут вожусь, как мокрая курица! И без того еле прорывающаяся сквозь помехи частота умирает прямо на глазах, если так можно выразиться в данном случае. Выдергиваю вилку наушников из розетки и бегом несусь в «красный угол». «Красным» это место в нашем зале названо потому, что там стоит особая коммутационная стойка, к которой подведены все восемь больших ромбовидных антенн, имеющихся на вооружении нашего полка. Украшена она ярко-красными панелями (отсюда и название) и сорока восьмью латунными «коннекторами». К ним-то и подключены все без исключения радиоприемники нашего КП, как первой роты, так соответственно и второй. По идее, для каждого рабочего приемника уже давно найдена наиболее подходящая антенна. Но стабильная коммутация, то есть испытанная схема подключения, работает, к сожалению, только при стабильных метеоусловиях.

А такое состояние атмосферы в нашем регионе бывает не часто; особенно в межсезонье. Вот и сейчас, у меня назревает провальная ситуация. Мой приемник имеет номер 21, и штекер с таким номером я по очереди засовываю во все восемь свободных ячеек на пространной коммутационной панели. Разумеется, не вслепую сую, слушаю, что при этом получается. Мои наушники заранее подключены к пятиметровому удлинителю, и я контролирую результат поисков прямо с выхода звукового канала приемника. На шестой антенне полудохлая многоканалка слегка оживает, и я мигом возвращаюсь на временно покинутый пост. Руки заранее развожу в стороны, как при игре в баскетбол. Левая кисть охватывает вариатор разделителя каналов, правая ложится на тумблер включения печати. Призывно грохочет телетайп из Манилы, кто-то срочно убывает из. Бангкока, а на четвертом телетайпе заканчивается бумажный рулон. Потом, потом, все потом, не до вас. Довожу мизинцем ручку точной настройки, а указательным пальцем одновременно делаю три четверти оборота на верньере делителя каналов. То есть протягиваю первые 400 герц полосы расширения. Неудача, первый канал, прямой как стрела, мертвый. Еще 400 герц, второй канал. Тоже прямой. Еще один прямой. Еще. Вот пятый! Капли пота ручьем бегут по переносице, но смахивать их некогда, время давит! Шестой показывает обратную полярность. Ура, это точно GWA! Мой указательный палец пулей сбивает тумблер переключения полярности, и в ту же секунду краем глаза замечаю, что на контрольном экране резво побежали зигзагообразные «червячки». По одному из каналов пошла информация! Быстрее, рядовой Косарев, шустрее шевели лапами! Еще щелчок выключателем на панели разводки, самый последний и радионаправление восстановлено.

Ловлю одобрительный взгляд Дениса Мартыненко. Сегодня он наш начальник смены. Хоть Денис и призван вместе с нами, но он нам не одногодок. Имел отсрочку на два года и успел за это время не только жениться, но и завести ребенка. Образцовый отец семейства. Ротный его любит. Да и чего его не любить? Парень спокойный, положительный, полковую школу окончил почти на отлично. Досрочно присвоено звание сержанта. А теперь вот доверили руководить и сменой. И он старается, по мере сил, конечно. Ведь за потерю направления спросят прежде всего с него, а не с меня, как оператора. Дениска, конечно, тоже может на меня наехать.

Впаять за халатность пару нарядов на каторжные работы. Но толку-то что от этого? У меня и так этих нарядов штук двадцать накопилось. Однако даже один-то из них некогда отработать, не то что все двадцать. Безголовые «сапоги» (пишу с маленькой буквы, до большой они еще не доросли) лучше бы помогли скостить эти дурацкие наряды, чем стоять над душой и грозить очередными карами. Или они думают, что от этого мы будем лучше работать? Думать — это наша работа, мы для этого здесь и поставлены. А их работа состоит в том, чтобы нами командовать. Впрочем, я, кажется, опять отвлекся от основной темы. Виноват, исправлюсь.

Кажется, лишь на секунду уехали в сторону мои мысли, а на посту уже воцарился полный раздрай. В четвертом телетайпе кончилась-таки бумага. Затухла далекая и загадочная уже одним своим названием Манила. Настроенный на нее телетайп безжизненно задергался, спорадически выплевывая хаотический набор букв и цифр. Вскидываю к глазам часы. Швейцарские, между прочим, «Омега», а не хухры-мухры. Хоть и старенькие, послевоенные, а время держат классно. Ага, к одиннадцати уже. Значит, близится ночь и основные радиостанции тихоокеанского региона начинают переход на ночные частоты. Глаз да глаз нужен во время этого неуловимого перехода. В смысле ухо да ухо. Штекер от оставшегося без телетайпа канала втыкаю на резервный пятый аппарат, который всегда должен быть заправлен и готов к работе. Теперь надо действовать быстро, как карточному шулеру. Бумажную трубку из ящика хвать, щечки бумагодержателя требуется пальцами другой руки развести, заклейку ногтем содрать, рулон вставить на место, каретку печатающую приподнять, хвост бумажный под нее протянуть, каретку толкнуть назад и штекер обратно переставить. Тра-та-та, пошла бумажная руда. У-фф, уф, уф. Осматриваю поле битвы. Пора собирать урожай. Вон и Денис поднялся со своего места, одергивает гимнастерку, прихорашивается, к оперативному сейчас пойдет. Поспешно рву с телетайпов заполненные «портянки», складываю их торопливо в аккуратные кучки на свободном конце стола. Заранее, еще в казарме отточенный карандаш, который парился у меня все это время за правым ухом, немедленно бросается в бой. Так сказать завершающий штрих. Сверху каждой бумажной «портянки» в левом углу четко и крупно пишу интервал, в течение которого на том или ином направлении не было слышимости. Взглянет оперативный офицер на эту мою приписку и тут же увидит, что почти на полтора часа напрочь выскочила информация на одном из основных подотчетных направлений. Нахмурится он, красным карандашом чиркнет в своем боевом журнале, стукнет им досадливо и на начальника нашего взглянет недобро. Полтора часа оно вроде как и не много, но не здесь, не в разведке. Это когда в кинотеатре сидишь, то время сходное по продолжительности со стандартным советским фильмом пролетает просто незаметно. А на поднадзорной территории за полтора-то часа ох как много чего случиться может. Обычное звено штурмовиков, взлетев с какого-нибудь заштатного аэродромчика вблизи Лусона, может быть, уже в данную минуту вовсю бомбит промышленный район Ханоя, а мы даже и не знаем о том, что они взлетели! Раз не знаем, что взлетели, то и не смотрим, куда летят. Раз не смотрим, куда летят, то и никогда не узнаем заранее, когда и где ударят. И это значит, что не успеют укрыться в бомбоубежищах люди, не успеют зарядить пушки зенитчики, не смогут рассосредоточиться по тропическим зарослям боевые части на марше. Просто мороз по коже продирает, как представишь себе весь этот ужас. Горы трупов, море крови! Вот что такое полтора часа плохой слышимости! В обиходе между собой мы такое атмосферное явление называем «непроходом». Звучит несколько неблагозвучно, но зато точно выражает самую суть.

Некоторое время назад одному очень умному парню из первой роты пришла в голову интересная идея.

— Не связаны ли длительные периоды столь досадного явления с возникновением или продвижением тропических циклонов? — подумал он. — Вероятно, громадная масса наэлектризованных водяных паров, проносясь вблизи передающих радиостанций, каким-то образом нарушает условия распространения радиоволн?

Но как проверить столь революционную идею? Мы, при всей своей оснащенности, никоим образом не могли в тот момент узнать состояние погоды в Индокитае или вблизи Гонолулу. Во-первых, нам категорически запрещалось слушать гражданское радио. Любое гражданское радио нельзя прослушивать свыше тридцати секунд. Ни советское радио, ни американское, ни чье-либо иное. Во-вторых, полк ОСНАЗ не входит в перечень тех военных объектов, которым Госкомгидромет обязан поставлять предварительные прогнозы погоды по всему миру. Да и было бы очень подозрительно, если бы какие-то занюханные камчатские связисты регулярно получали сводки, положенные лишь летчикам перед вылетом или, например, морякам в походе. И, в-третьих, к нашему стыду, в полку не было ни одного фототелеграфа, который запросто мог бы принимать метеокарты, которые в изобилии распространялись в то время едва ли не десятком гражданских радиостанций. Парень тот светлоголовый недавно ушел в запас, но о догадке его интересной я помню и при случае постараюсь дать ей ход.

Время незаметно приблизилось к часу ночи. В зале ощутимо спадает напряжение непрерывной гонки за чужими секретами. Постепенно затихают телетайпы, и в зале становится несколько тише. Слышимость в это время на всех направлениях просто идеальная, да вот только не передает никто ничего. На холостом ходу гудят разогревшиеся за день электромоторы, свистят встроенные в стойки вентиляторы, душно. Вытираю со лба пот и иду к бачку с водой. В этом вопросе на КП все сделано как положено, все строго по Уставу. Вода кипяченая, кружка железная, цепь ее держит стальная, несокрушимая. Делаю первый глоток: фу, гадость застойная!

Возвращаюсь обратно и тяжело плюхаюсь на табуретку. Устал как собака. Ноги после очередного сумасшедшего дня уже не держат, да и спать очень уж хочется. Прикорнуть бы хоть на полчасика, да, как на грех, пост мой как раз напротив ясных очей нашего сменного начальника. Он хоть парень и свойский, но сами понимаете, дружба дружбой, а служба службой. Слегка отворачиваюсь в сторону и вроде бы как в задумчивости подпираю голову рукой. На несколько минут можно смежить свинцовые от усталости веки. Голова моя непроизвольно свешивается на грудь и тишина-а-а-а-а словно пушистое домашнее одеяло укутывает мою голову. Кажется, она будет длиться вечно. Блаженная, расслабляющая теплота медленно поднимается от запревших в сапогах ног и неспешно движется к давным-давно опустевшему животу.

Ах, черт, зачем я вспомнил про живот! Как некстати-то. Ведь в нагрудном кармане у меня лежит бережно завернутый в осьмушку газеты пряник. Я мгновенно просыпаюсь и непроизвольно сглатываю голодную слюну. Пряник жалко тратить просто так. Гораздо выгоднее съесть его с чаем, в столовой, но где она, эта столовая, где он тот чай? Рука сама тянется в нагрудный карман, и вот уже мои пальцы нащупывают вожделенный глазурованный кругляш. Теперь моя главная задача состоит в том, чтобы вытащить и сожрать его как можно незаметнее, поскольку кроме меня в зале еще несколько голодных ртов. Делая вид, что просматриваю припрятанную статейку, я ловко перекидываю пряник в левую руку и, прикрывая его от посторонних взглядов куском газеты, впиваюсь в него зубами. Поскольку кусок газеты оказывается перед моими глазами, я, естественно, прочитываю первую же попавшуюся на глаза строчку: «Рабочие завода «Уралмаш» на митинге, посвященном солидарности с вьетнамским народом… Председатель профкома предложил однодневный заработок… янки гоу хом… одобряем политику партии… не допустим…»

Меня словно толкнуло в спину. Янки!!! Черт побери, совсем забыл про такой позывной! Что там мне Ворохов пищал по Yankee?

Позабыв про недоеденный пряник, со всех ног бросаюсь в центральный зал за консультацией к оперативному дежурному. Хоть так и не полагается поступать в обычное время, но на КП в крайних случаях оператор с любого поста может обращаться к старшему офицеру напрямую. Крайний у меня случай или нет, решать некогда, и я смело врываюсь на центральный пост. Мне везет, сегодня у нас за главного дежурит капитан Воронин. Он тоже вымотан, как никак 16 часов торчит на посту и ни о чем другом, кроме как о чашке крепкого чая с лимоном, наверняка не думает. Но сантименты мне разводить некогда. Обогнув неудобно рассевшегося прямо на дороге планшетиста, подхожу к громадному столу и, чтобы привлечь к себе внимание, громко щелкаю каблуками. Михаил Андреевич медленно разлепляет смеженные веки и несколько мгновений молча смотрит на меня.

— Чего тебе… Александр? — наконец вспоминает он мое имя.

— Можно мне утренние радиограммы просмотреть? — указываю я глазами на сложенные слева от него толстые пачки телеграмм, — по делу нужно.

— Валяй, — милостиво кивает он, — ройся.

Благодарно кивнув, бросаюсь на подшитые кипы макулатуры, словно голодный коршун. Спасибо нашему дежурному капитану, благо он мне симпатизирует. Еще когда я впервые появился на КП, именно он дал мне несколько дельных советов, которые, впрочем, могут быть интересны только фанатам радиодела. А именно таким я в то время и являлся.

Впервые я познакомился со спортивным радиолюбительством в кружке, который работал, как мне помнится, в старинном здании. Теперь его занимает «Уголок Дурова». Кружок был небольшой, но преподавал в нем истинный знаток своего дела, сумевший очень быстро привить и нам любовь к делу, которому отдал всю жизнь. Бывало, он говорил нам, как бы между делом: «Когда я собирал свой первый… телевизор…» Это необычайно поднимало его престиж в наших глазах. Вы только представьте себе, шел 1965-й год и не во всякой советской семье был даже приличный радиоприемник, не то что телевизор. Лично у меня был небольшой, всего двухламповый радиоприемник «Москвич», через который я и получал скудную информацию из другого, забугорного мира. Именно этот инструктор научил нас не только собирать и обслуживать простейшие радиоприемники, но и вывел в большой эфир, дав первичные понятия о том, как отыскать в бесплотной сущности радиоэфира родственные души.

В те, не столь уж далекие времена это было неким прообразом современного Интернета. Там тоже каждый имел свой пароль — позывной. И каждый мог найти собеседника по интересам, в строжайших рамках радиообмена, разумеется. Но, тем не менее, это был маленький росточек личной свободы, который, протягиваясь из страны в страну, запросто помогал встретиться, пусть и заочно, с точно таким же любителем радио из Германии или, например, Бразилии. И я запомнил с тех пор на всю жизнь это радостное чувство свободного полета с континента на континент. Потому-то, оказавшись волею случая в полку ОСНАЗ, я почувствовал себя словно рыба в воде, причем знакомой чуть ли не с детства. Все что меня здесь окружало и составляло суть основной работы было мне в какой-то мере не только знакомо, но и любимо. И те офицеры, которые служили здесь не по приказу, а по любви, чувствовали, наверное, во мне родственную душу и относились к моей скромной персоне соответственно.

И вот я уже торопливо перебираю плотные стопки бумаги. Ага, вот и вожделенная Юго-Восточная Азия. Что там говорил Ворохов? Кажется, про Токио или про Бангкок? Память отшибло напрочь. Придется просмотреть все за весь день. Время вновь начинает поджимать, как-никак конец смены на носу, и этот факт заставляет действовать максимально быстро. Выношу нужные пачки к свету и, разложив их прямо на полу, принимаюсь за поиски.

TWA 14:56. dep. Roodi-39. Не то. 15:06. TWF dep. Piton-66. Не то! TWA 15:28. dep. Fariey-71. Не то!!! Боинг 323. Не это! DC-10. Опять не то! Ну, где же вы, проклятые Янки?! Пальцы мои лихорадочно перебирают очередную плотно сшитую книжицу. Вот оно! Ура! Попался! 231. TWA 15:28. dep. Yankee-95. KC-135. 0054C.

— Нашел? — подозрительно вопрошает несколько очнувшийся от сонного оцепенения Михаил Андреевич.

— Угу, — киваю я, — нашел.

— И что там? — не отстает он.

— Заправщик, — неопределенно отвечаю я, еще даже не зная, зачем этот Янки мне, собственно, понадобился.

Возвращаюсь на пост в полном недоумении. Что я ищу? Почему прицепился именно к этому самолету? Денис, завидев меня, демонстративно стучит пальцем по своим наручным часам, давая понять, что наша смена уже на исходе. Киваю в ответ, в свою очередь, давая понять, что все прекрасно помню. Торопливо заполняю журнал дежурства. (Интересно бы узнать, куда их девают по заполнению?) Механически срываю накопившиеся на телетайпах телеграммы и складываю их в тощие стопки. Скудновато, но ведь на дворе глубокая ночь. На тысячи километров и морских миль кругом все летчики, все операторы всех аэродромов и авиабаз либо спят, либо дремлют и только очень неотложные дела заставляют людей бодрствовать.

Та-тра-та — тра-та, — оживает совсем уж было уснувший 3-й телетайп. Вытягиваю руку и, не глядя, отрываю свежачок.

— Мама миа! — непроизвольно восклицаю я, пробежав глазами текст. — Легок на помине!

Телеграмма от свежести аж дымится. Еще раз жадно пробегаю по ней глазами.

385

TWA to GUB. 00:46.

n/r R 56336 KC-135 Yankee-96 arr. 09:08 GMT 0105C

ARR — это от английского слова «arrival», что переводится как прибытие, приход. Так это что же получается? Не успел Токио несколько часов назад отправить Yankee-95, как уже рапортует о прибытии Yankee-96! Странно все это. Что там у них за траффик такой? Что за удивительная ночная спешка?

Отупевшая от ночного бдения голова с трудом способна воспринять и переварить лежащую на поверхности информацию, но я все же вновь отмечаю про себя недопустимый разрыв между фактическим прибытием самолета и докладом об этом. «Тридцать восемь минут задержки? — недоумеваю я. — И это ночью-то, когда самолеты прилетают в час по чайной ложке». За дверью явственно слышен грохот сапог подходящей смены. «А из Токио-то он, когда улетел, — озаряет меня вдруг, — с какой задержкой в сообщении? С такой же разницей в докладе, или меньшей?»

Времени у меня не больше пяти минут, и я, торопливо сунув поднявшемуся со своего места Денису телеграммы, со всех ног несусь на центральный пост. Завидев меня, капитан только машет рукой, давая понять, что согласен со всеми моими поисками заранее. Слава Богу, пачки с последнего моего посещения не перекладывали, и телеграмму об убытии подозрительного заправщика я нахожу в мгновение ока. Номер, дата, борт, вот оно! Вычитаю одни цифры из других, перепроверяюсь, и пачка с шелестом вываливается из моих непроизвольно разжавшихся пальцев.

— Восемь минут, — шепчу я, боком ретируясь на свое место, — всего восемь минут и доклад был отправлен.

— Косарев! — слышу я недовольный до официальности голос Дениса, — ты, куда опять пропал?

— Тут я, туточки, — бормочу я, выныривая из-за его плеча, — к оперативному на минутку бегал.

— Смену сдавай, — отмахивается он от моих проблем, — минуту тебе на все про все.

Меняет меня на этот раз Леха-лунатик, которому долго рассказывать про положение дел не надо. Его вечно прищуренные «монгольские» глаза уже торопливо перебегают с телетайпа на телетайп, вполне адекватно оценивая состояние переменчивого эфира.

— Уэйк, у меня На шестой антенне, вместо седьмой, — торопливо сливаю я ему последние «постовые» новости. — Красящая лента на «Маниле» почти протерлась, скажи утром Вовке, не забудь. Да, и посмотри, пожалуйста, за появлением заправщиков с позывным «Янки». Ладно? Ну, бывай.

Жму Алексею руку и бегом бросаюсь на выход.

Леха, он все же странная личность. Кажется, самый простой парень из неведомого мне городка Тутаев, но кроме лунатических «закидонов» обладает и весьма полезным для армии умением — играет на трубе. Соответственно и привилегии имеет исключительные. На всех полковых разводах он не марширует, как все мы, а играет в маленьком (трехчеловечном) оркестре. Кроме того, командование частенько сдает его в «аренду», когда в недалеком поселке случается свадьба или похороны. По таким дням и мы получаем ощутимую пользу от его таланта. Как правило, на этих мероприятиях он голодным не остается, и мы делим его обеденную пайку на оставшихся. Конечно, прибавка получается крохотная, но наши вечно голодные желудки любому куску рады.

Кстати, пока наша смена добирается по неожиданно раскисшей дороге к казарме, расскажу вам о том, как нас кормят. Должен сразу признать, что этому вопросу в нашем полку уделяется исключительное внимание. Начать с того, что официально выделенное Министерством обороны продуктовое довольствие мы получаем гораздо лучшее, нежели обычные военнослужащие. Лучше не только по количеству, но и по качеству, о чем нам не забывают регулярно напоминать наши командиры. Но это еще не все. В порядке взаимопомощи мы осуществляем шефство над близлежащим колхозом. Или вы думаете, раз дело происходит на Камчатке, то, значит, там ничего не растет? А вот и ничего подобного. Такой картошки, капусты и свеклы я не видел нигде, даже на юге. Все дело, видимо, в том, что все окрестности завалены вулканическим пеплом, являющимся великолепным естественным удобрением. Разумеется, что все доходы от такой сельскохозяйственной деятельности оседают в нашем пространном овощехранилище. Но и это еще не все. Над нами, в свою очередь, шефствует рыболовецкий колхоз, который раз в неделю присылает от щедрот пару-тройку бочек соленой горбуши. Я так пропитался специфическим запахом этой рыбы, что двадцать лет после окончания службы не мог заставить себя взять в рот даже крохотный кусочек этой рыбы. Да что там, не я один был укормлен этим соленым ужасом до полного и пожизненного насыщения. Однажды даже случился обеденный бунт, во время которого весь полк в полном составе отказался есть рыбный суп. Только после столь единодушного проявления недовольства это блюдо стали готовить гораздо реже.

Все-таки столь согласованные действия военных, даже по такому пустяковому поводу, крепко напрягали партийные власти и заставляли реагировать незамедлительно. К тому же, кроме всего прочего, в нашей части есть и своя собственная немаленькая свиноферма. Отходы с пищеблока позволяют нам совершенно спокойно содержать и откармливать в год до тридцати-сорока голов этих быстрорастущих и калорийных животных. И некоторые экземпляры вырастают до совершенно чудовищных размеров. Но даже и такой добавки нам не хватает. Оставшуюся часть мы добываем сами. Летом это получается несколько проще, достаточно выбраться в ближайший лесочек или на речку, там отовариваешься на славу. Самую большую прибавку к летнему солдатскому рациону дают удивительно крупные белые грибы, лесные ягоды повсеместно растущей дикой жимолости и маленькие, но удивительно вкусные рыбешки, которых удается выловить плетеной кошелкой в ближайшем ручье. Но самое радостное для солдатского желудка происходит тогда, когда удается попасть в состав команды, направленной на заготовку речного гравия. Его мы собираем на берегах реки Авачи, и, пока трое солдат орудуют ломами и лопатами, четвертый занимается рыбной ловлей.

Снасть для этого мы используем самую простую: тридцатиметровая, весьма толстая леска с привязанной к ней двухкилограммовой гирей составляет ее основу. К леске крепятся несколько выкованных из. обычных гвоздей крючков, и, собственно говоря, все готово. Основная задача при таком способе ловли в том, чтобы хорошо раскрутить гирю на леске и забросить ее как можно дальше вверх по течению. После этого остается только тащить быстрее леску на себя, в надежде зацепить одним из крючков рыбину покрупнее. Статистика удачных бросков не слишком большая, на два десятка попыток попадается едва ли одна рыбка, но зато какая! Килограмма на три, а то и четыре. Розовая, нежнейшая на вкус и приятнейшая на вид… у-мм, сплошной восторг.

Впрочем, пора заканчивать с воспоминаниями о далеком лете, поскольку мы уже вошли в мертво спящую казарму. Сейчас скорее бы скинуть раскисшие от пота сапоги и упасть под одеяло. Мозги мои отключаются прежде, чем голова успевает коснуться подушки. Но тело в течение нескольких секунд еще сопротивляется безудержному напору обморочного сна, пытаясь натянуть на себя моими же верхними конечностями тощее армейское одеяло.

* * *

Очередной день марта (какой точно, не знаю). Вечерняя смена. Половина первого (следующего утра, разумеется). На посту моем все нормально, и загадка каравана заправщиков вновь начинает будоражить мою временно оставшуюся без работы голову.

«Если они кого-то вели за собой, — размышляю я, рассеянно глядя на экран многоканальной стойки, — то куда делись доставленные ими в Токийский воздушный узел самолеты?» Теоретически тут имелись три возможности дальнейшего использования доставленных в Японию машин. Если это были транспортные самолеты с военным грузом, то они обычно незамедлительно разгружаются и отправляются восвояси. Но ведь заправщики ушли, не задерживаясь в пунктах прибытия, и, стало быть, это вряд ли были транспортные самолеты. Вспомним о том, что отлет их обратно был, мягко сказать, спешным и (что очень показательно) отчет об отлете давался практически мгновенно. Поэтому отставим эту гипотезу как маловероятную. Если же перегонялись боевые самолеты, то они обычно через день или два начинают разлетаться с центрального аэродрома по авиабазам первой линии и авианосцам. Здесь ситуация была не столь ясна, поскольку полной картины авиаперелетов я перед собой, естественно, не имел. Но вполне возможно, что это были срочно доставленные на театр военных действий аэромобильные госпитали. Они-то вполне могут оставаться в районе Токио, поскольку тяжелораненых и больных американцы свозят именно туда, для последующего лечения и эвакуации.

Токио. (ТАСС) Госпитали переполнены

Армейские госпитали вооруженных сил США в Японии переполнены ранеными, ежедневно прибывающими из Южного Вьетнама. Особенно усилился поток раненых в последние дни.

Но как же мне проверить две последние догадки? Как? Представим себя на месте американского командования. Есть ли такая уж срочная необходимость переброски авиационных подкреплений? Неизвестно. Может быть, и есть. Надо будет проверить сводки по сбитым самолетам. «И, кроме того, — с явным запозданием соображаю я, — интересно бы посмотреть, сколько всего заправщиков с позывным «Yankee» прибыло в интересующий нас район?» Поднимаю голову и внимательно осматриваю притихший зал. Почти все мои сотоварищи попрятались по углам и, сидя у приемников, пытаются удержать в неподвижном равновесии хрупкую грань между сном и бодрствованием. И только один Васька Тошин уныло топчется у антенного распределителя, пытаясь нащупать исчезнувшую из эфира станцию. Самое время активно действовать, и я бочком выскальзываю из своего рабочего отсека. Воспользовавшись тем, что оперативный дежурный (вопреки всем правилам и инструкциям) ушел вздремнуть, проникаю на центральный пост. Я точно знаю, что в центральном зале никого из офицеров нет, поскольку по неписаным правилам жизни и деятельности КП наступило законное время дежурного офицера слегка перевести дух. Основной поток оперативных сообщений иссяк, словно лесной ручей в засуху. Смены давно приняли дежурство, и никаких чрезвычайных происшествий до пяти утра, кажется, не предвидится. И маленький уютный закуток с лежанкой, устроенный между трансформаторной и котельной, принимает очередного офицера в свои теплые и расслабляющие объятия.

Разумеется, все оперативные документы при оставлении рабочего места положено обязательно убирать в сейф, но… Но этому обязательному правилу удивительным образом препятствуют особенности местности, в которой расположен наш командный пункт. Дело в том, что он стоит в небольшой впадине и как бы отрезан невысоким холмом от прочих полковых построек. Таким образом, из окна нашего невысокого строения виден только покрытый серым снегом пологий склон с протоптанной по нему дорогой. Вот отсюда-то и следует, что все секретные бумаги дежурному офицеру приходится оставлять на столе без присмотра. Не видите связи? А ведь она очевидна. Оперативный дежурный, так же как и мы, тоже опасается внезапной проверки. И, к его сожалению, извилистая тропинка, идущая из расположения полка к командному пункту, на большем своем протяжении прикрыта холмом. Таким образом, времени на то, чтобы среагировать на внезапное появление проверяющего, у оперативного дежурного остается катастрофически мало. Конечно, во время отдыха начальника за единственной проходимой дорогой непрерывно наблюдает один из находящихся на смене планшетистов. Но все равно, за те тридцать две секунды, которые требуются, чтобы выйти из-за поворота дорожки и войти в парадную дверь КП, можно успеть совсем не многое. Естественно, что впередсмотрящий планшетист, при внеплановом появлении человека в фуражке, бросается будить уснувшего офицера в заветный закуток у кочегарки. Но чтобы до него добраться, ему надо преодолеть целых три двери. Даже бегом, это занимает минимум двенадцать секунд. Далее надо растолкать спящего офицера, причем деликатно, а не абы как. На это кладем еще пять секунд. После пробуждения, наш оперативный может добраться на свое место за рабочим столом тоже никак не быстрее, чем за те же 12 секунд. И получается, что на все про все у него уйдет никак не менее 29-ти секунд. Казалось бы, все в порядке, в запасе у него остается еще целых три секунды!

Но, но и но! Но мешают проклятые документы! Если убрать их (как и положено) в стоящий в углу центрального поста сейф, то получается полная ерунда. Пока оперативный отыщет в карманах ключ, пока трижды провернет его в замочной скважине, пока распахнет дверцу сейфа, пока достанет нужные кипы бумаг, пока донесет все это хозяйство до стола и раскроет рабочий журнал на нужной странице… о-го-го! Ясное дело, успеть осуществить все эти телодвижения за три секунды совершенно невозможно. К чему я все это рассказываю? Да только к тому, чтобы показать вам, что получить доступ к секретным документам Главного Разведуправления не всегда безмерно трудно. Иногда секреты лежат на самом видном месте, достаточно только выбрать подходящее время, чтобы с ними спокойно ознакомиться.

Итак, я в центральном зале. Второй планшетист безвольно сидит на полу, раскинув ноги и прижавшись спиной к прозрачному пластику. Его давно не стриженная голова устало свесилась набок, а из руки на пол выпал зеленый мелок. Спит, собака! Помех, таким образом, никаких. И хотя цели у меня самые благие, но осторожность, вернее сказать предусмотрительная осмотрительность, никогда не помешает. Свет в зале с двадцати четырех приглушен, и только за столом дежурного ослепительно ярко горит настольная лампа. Змеей проскальзываю к раскрытому журналу и спешно перелистываю его изрядно затертые офицерскими рукавами страницы. На поиски много времени не уходит, и через несколько минут картина происходящего начинает вырисовываться более отчетливо. Вскоре выясняется, что первый Yankee, под номером 90, был засечен второго марта. Я обратил внимание на то, что никаких особых отметок около этого позывного сделано не было. Стало быть, никаких особых вопросов он к себе не вызвал. Второй заправщик той же серии, под индексом 91, появился третьего числа. Его прибытие было дружно перехвачено и первой и второй ротами. 92-й, воспользовавшись хорошей слышимостью, вели от Гонолулу. 93-й так и не был засечен. 96-й поймал я сам. Ага, а вот и обратный поток. Yankee-92 доложил о прибытии на Уэйк. И почти тут же взлет, но какой! Срочный, спешный, авральный. Наверное, аэродромной команде едва хватило времени на то, чтобы вкачать в его баки подвезенное к самой взлетно-посадочной полосе топливо. И, что удивительно, с разрывами во времени между взлетом и докладом везде наблюдается одна и та же картина. Когда заправщики из серии «Yankee» шли с американского материка, временная разница в отправке подтверждающей телеграммы колебалось от 35 до 47 минут. Когда же они возвращались обратно в США, то этот разрыв резко сокращался до семи — двенадцати минут.

«Но, действительно, если каждый из них тащил с материка еще по два, а то и четыре самолета, — принялся подсчитывать я в уме, — то выходит, что оператор на аэродромной вышке сообщал об убытии основного ведущего только тогда, когда взлетал последний самолет из их группы. Значит, — подвожу я итог своим размышлениям, — вначале взлетал сам заправщик, а уже за ним, как бы следом, и сопровождаемые им самолеты. А поскольку они движутся своеобразной неразрывной группой, то нет нужды присваивать каждому из самолетов свой собственный позывной. Все вроде получается логично и понятно. Как это понятно? — тут же одернул я сам себя. А почему же в таком случае не давалось обязательное для ИКАО[7] уточнение количества самолетов, летящих в группе?» Сколько раз бывало так, что передаются сведения об убытии какого-либо позывного, допустим Jerri-62 с обязательной приписочкой — «Fore F-104 DJ».

Получи я такую телеграмму, то все стало бы предельно ясно и понятно. Со всей возможной в авиации определенностью текст такой телеграммы гласит: «С острова Хонсю на Окинаву вылетели четыре учебно-тренировочных самолета фирмы Локхид модель F-104, построенных специально для японских сил самообороны (DJ)». А кто же летит в данном случае? Глухой молчок. А раз молчок, то дело здесь явно нечисто, дело пахнет тайной операцией. А где тайны, там должны быть и мы — непобедимые бойцы ОСНАЗа.

Медленно возвращаюсь на рабочее место. Усталым взором обвожу ряд нудно жужжащих телетайпов. Натягиваю на виски сырые от непрерывной носки наушники и по очереди проверяю слышимость на всех подотчетных направлениях. Все вроде бы в порядке. Присаживаюсь на тяжеленную, отполированную тысячами задниц, армейскую табуретку и прислоняюсь спиной к теплой стойке.

«Американцы организовали воздушный мост и потихонечку перебрасывают в Токийский военный округ какие-то необычные самолеты, — медленно ворочаются в моей голове тяжелые мысли. — Это кажется довольно ясным. Но в связи с этим фактом возникают совсем иные вопросики. Первый вопрос, и он же самый главный, — какие именно самолеты перегоняют американцы? И вопрос второй, который органически из первого вытекает, — для каких дел эти самолеты предназначены. Если, допустим, перегоняются истребители или штурмовики, то это вполне понятно и объяснимо. Вьетнамская война день ото дня все веселее разгорается и для более надежного прикрытия не слишком надежных южновьетнамских войск требуется все больше и больше самолетов тактической авиации. Но стандартный заправщик способен в несколько приемов перетащить через океан не больше четырех самолетов. Но четыре борта взлетают и выстраиваются несколько дольше, так что скорее всего их было всего два… Ага. Значит, получается по два тяжелых самолета на заправщик… Может быть, американское командование военные транспорты перегоняет, с подкреплениями? Дубина, — тут же выругал я сам себя, — надо было просмотреть, кто прибывал в Лос-Анджелес и Сан-Франциско в конце февраля и начале марта. Там-то, на своей территории, они не стесняются регистрировать перелеты всех типов самолетов». Но я еще колеблюсь.

В принципе, отслеживанием перелетов на внутриамериканских линиях мы не занимаемся. Иногда во время поиска и идентификации новых радиостанций нам случается перехватить несколько радиограмм с западного побережья Америки, но так бывает достаточно редко — расстояния слишком велики. Да и операторам, стоящим на заданных командованием направлениях, заниматься поиском совсем не с руки. В основном, так сказать по-настоящему, развернутыми поисками в эфире новых станций и редко используемых частот занимаются только в ТРГ — технической разведгруппе. Как же должны быть счастливы те, кто туда попал! Заниматься поисками это уже одно удовольствие, а с теми техническими возможностями, которые есть у них, это удовольствие вдвойне. Вы только представьте себе: у группы имеется отдельная большая комната, четыре свободных от рутинной работы радиоприемника, из которых один самого последнего поколения, поскольку собран исключительно на транзисторах. Две стойки многоканального приема, анализатор радиочастотного спектра, стойка для приема многократных передач и еще много другого, сладостно манящего меня оборудования. Ясно, что душа моя стремится попасть туда, в эту заветную комнату, чтобы всецело отдаться любимой страсти — слушать эфир. Но туда берут далеко не каждого желающего. Во-первых, необходимо быть истинным знатоком эфира и электронной материальной части, находящейся на вооружении ТРГ. Во-вторых, всем кандидатам желательно обладать определенными способностями по адекватному анализу складывающейся в воздухе обстановки. К тому же необходимо иметь недюжинную усидчивость и талант даже в самых неблагоприятных атмосферных условиях выловить скрывающуюся за помехами радиостанцию и непременно обеспечить получение нужной информации. Эх, мечты, мечты.

Поднимаю голову и с тоской смотрю в единственное окошко на противоположной стене. До рассвета еще часа полтора, и все мое разморенное жарой, словно бы набитое ватой тело жаждет только одного — спасительного сна! Но как раз спать здесь и нельзя! Как минимум три наряда можно схлопотать за сон на посту, да и издевательскую статейку тут же напишут в Боевом листке. Листки те с удовольствием строгает мой сосед по второму ярусу коек — Семен Ерастов (давно подбивающий клинья иод нашего замполита). И ради того, чтобы накропать очередной сатирический материалец, он не пожалеет и родного отца, не то что нас грешных. У него тоже есть мечта, которую он, собственно, особо и не скрывает — мечтает устроиться писарем при так называемой Ленинской комнате. Планов у него на этот счет просто громадье, и ими-то он и обхаживает капитана Крамаренко. Впрочем, некогда об этом думать, работать надо.

* * *

— Рота, подъем! Тревога!

От выдавленной в подушке ямки моя голова самостоятельно никак не отрывается, и я, зажмурив глаза от режущего электрического света, помогаю ей обеими руками. Разлепляю веки, верчу шеей. Прямо у дверей рядом с дежурным по роте вижу две офицерские фуражки и постепенно соображаю, что заваруха, затеянная нашими славными «сапогами», совсем и не шуточная. Со всех сторон несутся погоняющие крики взводных, грохот солдатских пяток по дощатому полу, звон запоров в оружейной комнате. Охваченный общим порывом, я тоже кувыркаюсь вниз, стараясь не попасть на чью-нибудь голову. Бриджи, портянки, сапоги, все остальное с собой подмышку. Оттираю плечом более щуплого собрата и скорее вперед, в бушующую толчею у оружейки.

Не могу со времен службы без горькой усмешки смотреть наши незамысловатые фильмы про армейскую службу. Там почему-то часто любят показывать тот момент, когда из оружейной пирамиды бравые, тщательно одетые в отутюженные гимнастерки солдаты строго по порядку достают из пирамиды боевое оружие. Наверное, режиссеры хотят подчеркнуть этим особую слаженность и продуманность всех поступков советского солдата. Вот только кинооператоры почему-то никогда не показывают того, что происходит после того, как солдаты достали свое оружие. Чтоб вы знали на будущее, там происходит вот что. Как известно, военное руководство Красной Армии испытывало постоянную озабоченность по поводу того, как бы в основной своей массе не желающие служить солдаты не получили слишком легкий доступ к оружию. Поэтому наши командиры придумали массу преград для этого. Самая замечательная их находка заключалась на тот момент в следующем. Вход в оружейную комнату во всех армейских подразделениях делался всего один, и пройти в нее можно было только тогда, когда старшина роты откроет своим ключом обитую железом узкую дверцу. Мало того, сами ружейные пирамиды закрывались здоровенными амбарными засовами и навесными замками, снять которые быстро тоже невозможно. Но и это еще не все. Стальной, сейфоподобный ящик с патронами так же запирается на два замка, висячий и внутренний, и для пущей верности наглухо привинчивался к полу. У-фф, все, министр обороны СССР мог спать спокойно. В случае внезапного нападения на армейскую казарму его приказами было 100-процентно гарантированно, что никто из военнослужащих ни за что не успеет вооружиться и дать отпор нападающим. Даже сейчас, во время явно учебной тревоги, все эти несуразности зримо вылезают наружу. Но «сапоги» их в упор не замечают, поскольку их учили делать не как лучше и быстрее, а как положено. Вот и сейчас, я скромно топчусь в проходе и с тоской смотрю на схватку в дверном проеме оружейной комнаты. Картина разворачивается воистину безрадостная. Те, кто успел заскочить в оружейную комнату раньше, не могут из нее выйти, поскольку снаружи в ту же дверь ломятся припозднившиеся. На данный момент припозднившихся примерно вдвое больше, и они своими телами бодро вдавливают рвущихся наружу шустриков обратно. Однако, просочившись внутрь и похватав свои карабины, противогазы и защитные комплекты от химической напасти, вторая волна тоже не может выйти, поскольку на них снаружи яростно давят самые припозднившиеся и торопящиеся наверстать упущенное время. Конечно, рано или поздно эта безумная пихаловка рассасывается, но времени на нее уходит просто море. Но мало взять оружие и противогазы, требуется надеть после этой схватки и шинели, поскольку на улице все еще стоит зима. С ними тоже полная морока. Дело в том, что в обычной нашей жизни шинелями мы практически не пользуемся. Да и зачем? Утром подъем и бегом по кругу как лошади на ипподроме. Когда бежишь, шинель не нужна даже зимой. Далее по распорядку завтрак. Но поскольку столовая рядом, то тратить время на одевание смысла нет никакого. Потом рысью несемся на КП. Пятьсот метров для молодых парней, разумеется, не расстояние, и шинели на такой дистанции только мешают. Наши бедные шинели пылились на крюках месяцами, и естественно, все мы напрочь позабывали, где чья весит. И теперь среди ночи, в шуме, гаме и бестолковой толчее, нам еще приходилось разбираться и с этим. Наконец, все утрясается, и весь наличный состав нашей роты выстраивается перед казармой. Примерно пять утра. Мороз опять под пятнадцать и легкая снежная пороша. Появляется капитан Рачиков, поднимается на крыльцо, подходит к двери, поближе к лампочке. Торжественно вынимает из-за пазухи бумажку и, подняв ее повыше, зачитывает приказ:

— «Противник, силами до батальона, высадился в районе семнадцатого километра, — негромко вещает он самым благостным голосом. — Имеет целью выйти к городскому аэродрому и блокировать прибытие подкреплении по воздуху. Задачей нашего полка является… — Он глухо прокашливается и продолжает: — Прикрыть поселок Елизово с его западной стороны на участке от шоссе, отметка 21-й километр, до сопки Песчаная, ориентир — ее вершина. На правом фланге соседом мы будем иметь отдельный мотострелковый батальон, слева от нас будет 7-я рота морской пехоты.

Капитан сует уже ненужную бумажку за отворот наутюженной шинели и, грозно вскинув свой мягкий округлый подбородок, пытается рассмотреть наши утопающие в тени лица. Но, кроме скрипа из-под нетерпеливо переминающихся ног, ничего более не доносится с засыпанного свежим снежком плаца. Уяснив, что мы свою задачу поняли, он умиротворенно вздыхает и машет кому-то перчаткой.

— Напра-а-во, — внезапно доносится с правого фланга, и мы заученно выполняем команду. — Шагом марш!

Справа от нас из мутного предутреннего мрака, грохоча сапогами, уже показалась головная колонна первой роты, возглавляемая печально известным майором Григоряном. Почему он так несчастливо известен, я расскажу вам как-нибудь потом, поскольку сейчас мое внимание привлек уныло бредущий в третьей шеренге Лева Базиков, потомственный одесский еврей. Он делает большие успехи в службе, поскольку отличается не только удивительным, уникально чувствительным слухом, но и феноменальной памятью на всяческие, иной раз совершенно незначительные подробности. Он-то мне сейчас и нужен. Воспользовавшись тем, что наши две колонны какое-то время двигались параллельно, я пригнулся и одним большим прыжком преодолел разделяющее нас расстояние.

— Левчик, не грусти, — по-дружески толкаю я его локтем в бок, — улыбнись!

— Да кому нужны эти дурацкие маневры, — уныло отзывается он. — Я таки третьи сутки на ногах! Глаз сомкнуть не можу! Мабуть, пора бы и честь знать, — в раздраженном состоянии Лева иной раз теряет контроль над речью и щедро приправляет ее украинизмами.

— Да ладно тебе дуться, — презрительно машу я рукой, — как-нибудь выдержим.

— Спасибочки вам на добреньком слове, — благодарно кивает он и мимолетным движением рукава смахивает с носа повисшую на нем большую мутную каплю.

— Хочешь, я тебе баранку дам? — с готовностью лезу я в бездонный нагрудный карман гимнастерки, понимая, что без положительного настроя он вряд ли будет мне хорошим помощником.

— Подтянись! — слышится энергичный голос нашего ротного замполита, капитана Крамаренко. Что вы там плететесь, как пленные мадьяры?! Учтите, завтрак будет только на Песчаной!

— Ой, ой, ой, — непроизвольно вздыхаю я, — да здесь целое сражение затевается!

— Окружные маневры накатили, — горестно шмыгает носом Лева, энергично расправляясь с окаменевшей баранкой. — Мы слышали о том, что они готовятся, вот только точной даты не знали.

Словно в подтверждении его слов со стороны поселка Елизово доносится мощный грохот авиационного двигателя и с небольшой возвышенности, на которой мы сейчас находимся, видно, как по взлетной полосе начинает разбегаться истребитель.

— Кстати, Левчик, — плавно приступаю я к интересующей меня теме, — ты, случаем, не помнишь марку самолета с позывным Yankee? Сутки или двое назад он возле Токио болтался? С американского материка летел, — уточняю я.

— Yankee? — задумчиво охватывает подбородок Лев.

Это его характерный жест, и когда его рука непроизвольно потянулась к подбородку, я сразу внутренне успокоился. Если пресловутый заправщик как-то привлек внимание операторов первой роты, то сейчас я про него услышу все.

— Был такой, — наконец выдает Лева, — и даже, помнится, не один. Был Yankee-90. Был и Yankee-92, и другие тоже… А что такое?

— Было ли в их поведении что-нибудь особенное?

Лева хитро скашивает на меня глаза:

— Да на шо они табе задалися, янки те? Хай себе летают.

— Это же были обычные заправщики, — включается в разговор ефрейтор Балицкий, идущий рядом со Львом и поэтому слышащий весь наш разговор, но шли они почему-то в полном радиомолчании. Попались на сущей ерунде, со время утреннего прочесывания. Видимо, болтанка во время дозаправки сопровождаемого самолета была несколько выше допустимого предела, и человек, ответственный за точность стыковки, никак не мог попасть раструбом шланга в топливоприемную трубу. И тогда пилот заправщика, видимо, в сердцах рявкнул на них: «Левый, прибавь, мать твою, скорость, нас сбивает…» Связь тут же отключилась, но дело было сделано и мы принялись держать их частоту постоянно. Шли два самолета, это точно. Позывной имели — Янки.

— Так я не понял, — решил уточнить я. — Два самолета, это два KC-135? Или каждый из них за собой тащил еще кого-то?

Трудно быть таким бестолковым, — не преминул съязвить несколько взбодрившийся после моей баранки Лева. — Тебе же Владислав только что жутко доходчиво объяснил. Было два заправщика, два!

Для убедительности он поднес к моему носу два растопыренных пальца.

— И тащили они с собой еще по два самолета каждый. Значит, всего их летело шестеро.

— Первая рота, — донеслась до моего слуха приглушенная расстоянием команда, — на месте. Вторая и третья рота, правое плечо вперед!

Поддергиваю сползший с плеча карабин и незамедлительно покидаю замершие ряды своих коллег. Рассвет уже наступил, но солнце лишь на несколько секунд показалось над зубчатым горизонтом. Черные, грозно вздымающиеся облака неудержимо надвигаются на нас с юга.

— Что там хорошенького говорят у слухачей? — встречает меня вопросом ефрейтор Семикин, ревниво следивший за моим недолгим «побегом».

— Говорят, что мы на окружные ученья угодили, — неопределенно ответил я, совершенно не желая вдаваться в подробности своих переговоров. Нам бы теперь не промахнуться мимо этой проклятой «Песчаной», а то до вечера придется на голодный желудок воевать.

Вскоре первая часть наших мучений заканчивается. Меся сапогами раскисающий на глазах снег, мы из последних сил взбираемся на гору. Погода продолжает стремительно меняться. Легкий и поначалу сухой снежок быстро превращается в довольно плотный поток мокрого снега, который с все большей скоростью начинает заметать все вокруг. Обещанной кухни еще не видно, и вскоре следует команда занять «оборону».

Легко сказать, занять. Это летом не составляет труда вставать в оборону на старом, ископанном вдоль и поперек полигоне. А теперь, зимой, все окопы и полуобвалившиеся траншеи напрочь завалены снегом. Мы некоторое время бестолково топчемся по плоской вершине, но добиваемся лишь того, что для всех объявляют команду «Газы». Делать нечего. Натягиваем противогазы, облачаемся в общевойсковые защитные комплекты и сразу становимся удивительно похожими на стадо копошащихся в снегу диковинных хоботных земноводных. Команда следует за командой, и, следуя им, вовсю суетятся сержанты, расталкивая нас редкой цепочкой по всей вершине. Мне достается место на самом краю невысокого обрыва. Лежу, слушаю. Над головой то и дело встревоженными птицами проносятся боевые самолеты. А в промежутках между протяжным ревом реактивных двигателей где-то сбоку слышится сильный металлический скрежет. Приподнимаюсь на локтях и вдруг с удивлением вижу, что вдоль тянущегося под сопкой ручья в нашу сторону как-то неуверенно двигается несколько танков. Поскольку видно их мне достаточно плохо, особенно сквозь запотевшие стекла противогаза, я, не дожидаясь разрешающей команды, стаскиваю его с лица. Боковым зрением замечаю, что моему заразительному примеру последовало еще несколько человек. Танки бодро приближаются, а снегопад валит все сильнее и сильнее. И тут у меня совершенно неожиданно мелькает догадка, что ползущие на нас танкисты просто-напросто заблудились в условиях плохой видимости из-за не вовремя разыгравшейся метели, потеряв нужное направление. Надвигающуюся опасность заметили и наши начальники. Хлопнул негромкий выстрел, и красная сигнальная ракета мерцающим шариком полетела в сторону наступающих боевых машин. Рев моторов стихает только тогда, когда до первой траншеи остается не более пятидесяти метров. Лязгает люк, и из снежного вихря возникает фигура в шлеме и кожаной куртке.

— Это… кто? — командирским голосом спрашивает фигура именно у меня, поскольку я оказываюсь ближе всех остальных.

— Вторая рота полка ОСНАЗ, — докладываю я.

— Это… где? — удивляется фигура.

— Сопка Песчаная, — рапортую столь же кратко.

Танкист явно озадачен. Одна его рука медленно лезет под шлем, чесать «репу», вторая же начинает нервно отстегивать кнопки на планшете.

— А где же тогда сопка Покатая? — спрашивает он, начесавшись вдоволь, после чего ловко развертывает он передо мной планшет с картой.

Где сия сопка располагается на карте, я, естественно, не знаю, и мы вдвоем минуты полторы дружно водим пальцами по мокрому целлулоиду.

— Да вот же она! — наконец восклицает танкист, все же отыскав пункт своего назначения.

— А-а-а, вот где она, Песчаная-то, — бойко стучу я по карте, отмечая наше местоположение.

— У-у, черт, — танкист явно недоволен, — куда мы заперлись-то!

— Не так уж и далеко, — возражаю я. — Надо спуститься к ручью и километра три двигаться вдоль него. Потом взять немного правее, перевалить через бугор с березовой рощей…

— Эй, здорово, — приветственно машет танкист подбежавшему командиру нашего взвода, — это твой, что ли, солдатик?

— Лейтенант Свирко, — козыряет тот, выжидательно глядя на незваного пришельца.

— Майор Преображенский, — кивает тот в ответ.

Я деликатно делаю два шага в сторону.

— Ты куда? — сразу спохватывается Преображенский, делая ловящее движение рукой. Лейтенант, — поворачивается он к Свирко, — одолжи-ка мне этого бойца в порядке боевого взаимодействия. А то мы сослепу затесались к вам в этакой круговерти, а должны были выйти совсем в другой район.

Свирко (он в нашем полку совсем недавно) с сомнением смотрит на меня, не зная, как следует поступать в данном случае.

— Знаешь, куда надо провести танковую колонну? — спрашивает он наконец, с сомнением глядя мне прямо в глаза.

— В принципе, да, — киваю я. — Мы там летом камни для строительства шестой кочегарки добывали. Только туда-то я, конечно, попаду быстро, а вернуться обратно смогу только к обеду. Вы точно здесь к тому моменту будете?

В моем голосе звучит искренняя забота о спокойствии непосредственного начальника.

— Не знаю, — неуверенно пожимает тот плечами, — учения окружные, вводные могут последовать любые. А знаешь что, — озаряется он счастливой догадкой, — ты прямо оттуда шуруй в часть. Доложешь старшине, что выполнял по моему приказу особое задание. Пусть он тебе найдет работу в казарме, до нашего возвращения.

— Как же, — недовольно бурчу я, взбираясь на мокрую и скользкую танковую броню, — разбежался. Как лазутчик буду таиться, лишь бы Фомин меня не заметил. А то он, дьявол желтоглазый, быстро найдет работу, какая погрязнее. У него ума на это хватит.

И вот я на башне. Мне незамедлительно вручается большой разводной ключ, с помощью которого я должен подавать сигналы механику головного танка. Один удар — поворот направо. Два удара налево. Дробь — стоп. Тем временем люк захлопывается, и танк судорожно дергается вперед. Чтобы не свалиться с него, я нервно хватаюсь за фару. Ключ тут же выскальзывает у меня из пальцев и мгновенно исчезает в глубоком снегу. Едем вперед. Едем явно не туда. Но сигналить мне уже нечем. Черт подери! Стучу по металлу каблуком — куда там. Сам ничего не слышу. К счастью, вовремя вспоминаю про праздно болтающийся за спиной карабин. Срываю его с плеча и с размаху бросаю прикладом вниз. Блям-ц, и смрадно воняющая громада танка послушно поворачивает чуть правее. Еще удар и еще поворот.

— Ура, — задорно воплю я, радостно потрясая в воздухе карабином, — вперед, стальная гвардия!

Чтобы лучше видеть движение колонны, я приподнимаюсь со своего монументального насеста и с интересом оглядываюсь назад. Оглядываюсь, и мой восторг гаснет. За исключением командирского Т-55, все остальные машины представляют собой древние Т-34, завезенные на Камчатку едва ли не после разгрома Квантунской армии императорской Японии. Бренча всем, что может бренчать, устаревшие железные жуки гуськом спустились в заросшую кустами лощинку и, уверенно попирая их гусеницами, поползли в направлении Покатой. Слава Богу, добраться до нее нам удалось без особых проблем. С башни я не свалился, и ни одна машина от колонны не отбилась. Понаблюдав некоторое время за танковыми игрищами, направляюсь в сторону шоссе. К счастью, мне удается быстро набрести на проселочную дорогу, которая здорово укорачивает обратный путь. Вот и родная часть. Вхожу в помещение КПП. Около чахло дымящей печки, прямо на полу сидит дизелист по фамилии Питерцев, охотнее отзывающийся на кличку «Питерсон». Он с недовольной миной тычет кочергой в спекшийся, плохо горящий уголь и приглушенным голосом мурлычет какой-то популярный мотивчик. Услышав скрип двери, поворачивается ко мне:

— А-а, привет! Ты с учений, что ли, удрал, что такой мокрый заявился?

— Да нет, не удрал, просто случай помог оттуда сдернуть. Заблудившихся танкистов выручал.

Присаживаюсь рядом с печкой и протягиваю к огню окоченевшие на ветру кисти рук. Со стоящего рядом с печкой карабина на пол капают мутные капли, и от нечего делать я провожаю их взглядом.

— Долго собираешься здесь сидеть? — не выдерживает затяжного молчания «Питерсон».

— Мешаю?

— Да нет. Но что ты такой смурной сегодня, не разговорчивый.

— Устал потому что. Сколько можно не спать? А тут как назло, не успеешь прикорнуть, как очередная заваруха приключается.

— А чего же в казарму не идешь?

— Светиться не хочу.

— Но и здесь тебе долго сидеть нельзя, — круглые глаза «Пита» смотрят на меня почти что с жалостью. — Точно, кто-нибудь из офицеров сейчас заявится, и будут потом тебя склонять по всем падежам.

— Скажу, что только пришел, — отмахиваюсь я от него.

Мой ответ несколько успокаивает собеседника, и его желание поболтать разом иссякает.

Но определенное беспокойство в моей душе он породил. «Да, — думал я, — хоть и не хочется, но придется в роту идти. А то вроде как саботаж с моей стороны получится. Интересно, где другие отсиживаются при подобных обстоятельствах? Тоже, наверное, от старшин по кочегаркам хоронятся? А может, в других ротах старшины почеловечнее будут? Понимают, что мы не железные. Ладно, — достигаю я сам с собой компромисса, — дождусь обеда и пойду. Раньше никак нельзя идти. Наткнусь на Фомина, и он меня точно в какую-нибудь дыру пристроит. Нет, нет, жду еще полчасика и потихонечку ползу в роту. А собственно, зачем мне здесь-то сидеть, — вдруг приходит мне в голову спасительная мысль, — а не пойти ли мне сейчас на командный пункт? А что такого? Скажу, что вышел случайно, заблудившись в снегопаде. Там и посижу. Обсохну, да к тому же и последние новости узнаю».

Окольными тропами, иногда по пояс в снегу, добираюсь до командного пункта. Мокрую шинель, шапку и карабин прячу в кочегарке, за исходящей жаром печкой. Вытираю вспотевшее лицо свежим снегом и смело захожу внутрь здания. Чем-то озабоченно пишущий за столом сержант Савотин даже не поднимает на меня глаза, поскольку видом своим я ни на йоту не отличаюсь от снующих вокруг сослуживцев. В общем зале мне толочься совершенно не с руки, направляюсь прямехонько в комнату технической разведгруппы. Благо, они занимают отдельную комнату. Осторожно оттягиваю дверь на себя и заглядываю в образовавшуюся щель. Предосторожность не лишняя — в комнате вполне может оказаться кто-либо из офицеров или моих явных недругов. И с теми, и с другими мне сталкиваться просто неохота. Но, к счастью, вижу только Валерия Артименко, сидящего за столом в самой грустной позе у раскрытого оперативного журнала. Поскольку никакой опасности нет, смело проскальзываю внутрь. Олег поднимает голову, и лицо его озаряется радушной улыбкой.

— А-а, Саня, — восклицает он, — какими судьбами?

— С учений повезло удрать, — пожимаю ему руку. — Танкисты, заблудившиеся, на нас случайно напоролись. Вот я и вызвался их проводить до Покатой сопки. А там огородами, огородами…

— Это где мы камень долбили? — взъерошивает он свою фантастическую для армии шевелюру.

— Именно, — киваю я. — Чтобы в роте лишний раз не показываться, я сюда и прибежал.

Артименко вообще забавный парень. Самый миниатюрный из нас, он отличается совершенно неуемным темпераментом и постоянной готовностью на любую проказу и авантюру. Его скромные размеры тоже оценили в роте и используют иной раз довольно своеобразно. После особо сильных ночных метелей, когда входную дверь казармы заметает до половины и открыть ее изнутри становится совершенно невозможно, именно его, на пару с лопатой, выталкивают наружу сквозь узенькую форточку. На моей памяти он раз пять спасал роту из подобного снежного плена.

— Правильно сделал, — понимающе кивает он. — Тем более, мне тут такую задачку сейчас подкинули, без пол-литры не разберешься.

Присаживаюсь к столу, и он, с озабоченным видом тыча пальцем в страницы журнала, начинает излагать суть проблемы.

Приходил полчаса назад Воробьев Михал Саныч, и двадцать минут парил мне уши насчет того, что давно пора отыскать еще одну частоту «Джанапа». «Что за фигня! — кричал на меня, будто я один во всем виноват. — Совсем мышей ловить перестали! Такую, прости, Господи, малость, а сделать не можете!» Я ему: — «Какая же это малость, товарищ майор? Это совсем даже и нелегкая задача. Вон сколько солдатских поколений над ней билось». Саня, будь другом, давай хоть план какой-нибудь набросаем на эту тему. Иначе заездят ведь ни за что ни про что!

Чтобы читающему эти строки было понятнее, о чем идет речь, сделаю маленькое отступление в моем пространном повествовании. Крохотная и маломощная японская радиостанция с позывным «Джанап» относилась к тому мизерно малому классу гражданских радиостанций, пользу от деятельности которой для советской радиоразведки было просто трудно переоценить. По форме своей работы станция была одноканальная и нерегулярно действующая в эфире. Время от времени она передавала открытым текстом лишь короткие метеосводки. Предназначались они как отдельным кораблям, так и военно-морским соединениям американцев, базирующимся в Южно-Китайском, Восточно-Китайском, Желтом и Японском морях. Тексты передач были самые что ни на есть заурядные. Штормовые предупреждения, направление и сила ветра, температура воды и воздуха. Но вовсе не этими данными был нам полезен бесценный «Джанап». Вся прелесть Для нашей разведки состояла именно в том, что в этих незамысловатых сводках указывались как название конкретного флагманского корабля, так и его координаты!

Вы представляете себе, какое было счастье перехватить даже отдельную телеграмму подобного содержания! Какая-то микроскопическая, плюгавая, еле слышимая радиостанция чуть ли не каждый день раскрывала нам и местоположение основных ударных кораблей шестого флота США, и их перемещения. А отсюда следовало очень многое. Зная, куда и в каком составе направляется то или иное авианосное соединение, можно было с довольно большой точностью предугадывать направление и силу последующих авиационных ударов. Ведь все дело в том, что взлетающие с авианосцев самолеты каждый раз стоят перед почти неразрешимой дилеммой. Чего взять на борт больше: бомб или керосина? Возьмешь больше керосина, сможешь дальше лететь, но бомб, в результате такого перераспределения, несешь с собой самую малость. Возьмешь больше бомб, — а вдруг не хватит топлива на обратный путь? Американские командиры, те же самые «сапоги», но только в другой форме, решили спорный вопрос предельно просто. Бомб грузить по максимуму, а керосина брать только-только, чтобы долететь. То есть весь полет атакующего «крыла» проходит строго по прямой линии, без всяких затратных отклонений. А чтобы самолетам было легче дойти до цели, авианосцы дружелюбно подвозят их к ближайшей точке оптимального взлета. Но если мы знаем эту точку (нам о ней доложил разлюбезнейший «Джанап»), то, следовательно, знаем и ближайшие планы американского командования! И все бы хорошо, да вот одна заковыка не давала нам пользоваться этим источником знаний на все 100%. Дело в том, что мы знали только одну-единственную частоту этой станции. Одну-разъединственую! А ведь все радиостанции мира имеют в своем распоряжении, по большей части, две, три и даже пять рабочих частот. Необходимость этого обусловлена состоянием ионосферы Земли, которая в течение суток значительно меняет свои отражающие свойства. Затухание слышимости на одной частоте заставляет операторов использовать ту рабочую частоту, которая в данное время суток имеет наибольшую дальнобойность. Естественно, о своих переключениях они не ставят нас в известность, чем здорово усложняют жизнь тайной деятельности советских разведчиков. Конечно, наши операторы при исчезновении несущего информацию сигнала тут же переключаются на другие, заранее выявленные частоты и работают (в смысле подслушивают) дальше. Но вот именно с «Джанапом» этот фокус не прошел. Другой ее частоты мы до сих пор не знаем. Какое-то время, видимо, наше командование с этим неприятным фактом мирилось, но теперь положение стало столь серьезным, что оно начало принимать меры. Как у нас в стране принимаются меры, каждый из нас прекрасно знает. В лучшем случае, сурово наказываются невиновные и щедро награждаются непричастные. Но наш случай особый. Награждений в какой-либо форме у нас не бывает вовсе, зато по части наказаний… у-у, тут все в полном порядке.

— Вот я и просматриваю старые записи, — продолжает жаловаться Артименко, может быть, кто-то, что-то, где-то, как-то цеплял?

— Давай рассуждать логически, — останавливаю я бурный поток его неудержимого южного красноречия. — Известная нам частота относится к классу дневных частот и ночью почти никогда не используется. Лишь только летом, в спокойную погоду «Джанап» на ней можно поймать даже ночью. Давай посмотрим с тобой, на сколько и в какую сторону отличаются от дневных частот ночные частоты других радиостанций. Выявив наиболее распространенные промежутки, мы отсчитаем примерно столько же от известной нам джанаповской частоты и будем шарить там но ночам. То есть, как бы сузим пространство для поисков.

— О, это идея, — подскакивает Валерий, — и идея прекрасная. И что тебя к нам не ставят? — пожимает он плечами. — Самое место тебе в ТРГ, а Сему этого занудливого выгнать бы на пост.

Незамедлительно принимаемся за дело уже в четыре глаза. Просматриваем более сотни известных нам частот всех направлений и вскоре устанавливаем, что разница между дневными и ночными частотами, по большей части, не превышает 4000 килогерц. Но в процессе поисков выявились и промежуточные варианты с плюсом в 2500 килогерц и минусом в 6000 килогерц.

— Ну, вот тебе и программа работ, — выписал я на отдельную страничку радиодиапазоны, которые требовали нашего усиленного внимания, — можешь смело ею отбиваться от оперативного, если еще будет приставать.

В этот момент я даже и не подозревал, что мне самому и придется работать по столь залихватски составленному плану…

Но все это произошло лишь через несколько дней, а пока я бродил по жаркой натопленной комнатке ТРГ и лениво просматривал отбитые на бумажном рулоне телеграммы. Просмотрев их с добрый десяток, я неожиданно увидел уведомление о прибытии стратегического бомбардировщика B-52 в аэропорт Тайбея.

— Валер, — взглянув на часы и на время отправления телеграммы, окликнул я закопавшегося в бумаги оператора, — ты давно на ленту смотрел.

— Да-а, — беспечно взмахивает он рукой, — там сегодня одна фигня летит. Гражданские вылеты, ну, раз в день транспортник появится.

— А B-52, не хочешь? — яростно потрясаю я оторванной бумажной «портянкой». — Пятьдесят минут назад он доложил о своем прибытии, а ты даже не ворохнулся!

— Где? — пулей выскакивает Артименко из-за стола. — Ах ты-ж, Боже-ж ты мой, — причитает он, торопливо отделяя злополучную телеграмму от остальных. Понесу скорее Игорю, а то и так все сроки проскочили.

Грохоча сапогами, он выбегает из комнаты, а я внимательно уставился на карту Мира, висящую прямо над телетайпами. «Каким образом неотловленный ранее B-52 оказался на Тайване? — подумалось мне. — Да если бы он пролетел над Тихим океаном десять тысяч километров, его бы десять раз отловили и сосчитали. Но в Тайбейском аэропорту до настоящего времени не было отмечено никаких стратегических самолетов! Ни одного! Откуда же этот туда прилетел и для чего? Мои глаза, словно повторяя маршрут возможного перелета тяжелого самолета, скользнули от Западного побережья США к Гавайям. Оттуда к острову Уэйк, к Гуаму… Где-то что-то недавно шло по этому маршруту, — припоминал я. — Да! Заправщики! Янки! Целая куча! И они с собой что-то тащили через океан. Неужели эти бомбардировщики и тащили? А что! Запросто. И сосредоточат их теперь в едином кулаке и именно на Тайване. Во-первых, островная территория — нет чужих глаз. Во-вторых, правительство полностью лояльно ко всем американским начинаниям. И, в-третьих, относительно близко от злополучного Вьетнама, лететь совсем не далеко, часа полтора. Бери на борт по сорок тонн бомб, только бы от земли оторваться, и вперед, бомби направо и налево!»

От столь захватывающих догадок меня буквально бросило в дрожь. Схватив лежащий на столе лист бумаги, я принялся излагать свои мысли в письменном виде, что в данных обстоятельствах было гораздо более уместно.

«Оперативному дежурному, — красиво вывел я в качестве заголовка. — Прошу обратить Ваше внимание на то, что американское командование создает на острове Тайвань ударную группировку из стратегических бомбардировщиков типа B-52. Предполагаю, что именно их в первой декаде марта месяца сего года перегоняли заправщики KC-135 с общим позывным Yankee, порядковые номера с 90 до 99. Каждый из заправщиков сопровождал по два B-52. Итого могло быть из Лос-Анджелеса перегнано не менее двадцати машин стратегического резерва. В аэропорт Тайбея они приходят с позывными Zulus. В 12.02 местного времени было отмечено прибытие Zulus-12».

Требовалось как-то подписаться и я, не особо раздумывая, начертал: «Косарев А.Г., 2-я рота, рядовой».

Поставив дату, я поспешно бросаю авторучку на стол и, едва не задавив в дверях возвращающегося из зала миниатюрного Валерия, выскакиваю в общий зал. Оперативный дежурный как всегда сидит на своем месте. Мокрый от жары, с расстегнутым воротом, он азартно копается в мощном бумажном месиве, затопившем весь его огромный стол.

— Михаил Александрович, — робко пытаюсь я оторвать его от такого занимательного занятия, — минуточку вашего внимания можно?

Воробьев свирепо озирается в мою сторону и отрицательно крутит всклокоченной головой.

— Тогда я вам просто оставлю записочку? — выпаливаю я, понимая, что ему сейчас не до меня.

— Угу, — кивает он. — Кнопкой ее к доске приделай, — просит он, показывая на деревянную стойку слева от стола, — иначе потеряется.

Я и рад стараться. Сразу четырьмя кнопками насмерть приколачиваю свою писульку к изъеденному остриями планшету. Пусть почитает, как освободится. До конца смены ему, конечно, некогда будет, обедняшняя запарка, но попозже пяток минут у него наверняка найдется.

Впоследствии я много раз вспоминал этот суматошный день, и каждый раз не знал, правильно ли тогда поступил, проявив неслыханную дерзость с подачей докладной записки. Наверное, я тогда просто не представлял, насколько она повлияет на всю мою дальнейшую жизнь.

Ханой. (ТАСС) Сбито пять!

Сегодня бойцы Вьетнамской Народной Армии сбили 3 американских самолета, вторгшихся в воздушное пространство ДРВ[8]. По дополнительным данным, вчера в провинциях Куангбинь и Нгеан было сбито еще два американских самолета.

* * *

Дни несутся мимо меня просто ворохом. Едва успеваю следить за валом накатывающихся на нас событии. Мое переназначение в техническую разведгруппу, кстати сказать, состоялось почти незаметно. В очередном приказе рядом с моей фамилией просто появилась запись «Пост № 6». И все, и больше никаких комментариев. Видимо, офицеры с КП, недовольные слишком малой отдачей от самого хорошо оснащенного поста, настояли на увеличении его экипажа вдвое (с одного до двух солдат). Но долго радоваться осуществлению моей заветной мечты мне было не суждено.

С грохотом распахивается дверь, и в занимаемую TPГ комнату стремительно вваливается сам полковник Карелов со всей своей свитой. Было слышно, как на ходу он продолжал свою, видимо, начатую еще в общем зале, речь. Поднимаюсь и поворачиваюсь к нему лицом, даже не снимая наушников. На боевом дежурстве операторы никому и ничего не докладывают, и поэтому я просто стою по стойке «смирно».

— На шестом посту второй роты, — мельком заглядывает оперативный дежурный в список смены, — сегодня дежурят рядовой Косарев и ефрейтор Преснухин.

Полковник явно не в духе, и глаза его словно бы мечут во все стороны трескучие молнии.

— Что же вы, — хрипло рычит он, грозно озираясь но сторонам, — столько аппаратуры, а такой безделицы прочитать не можете? Вот еще один остолоп тут стоит, — указывает он своей лопатообразной ладонью в мою сторону. — Вот спросите его, что он здесь делает, так не ответит же толком!

— Никак нет, — почувствовав себя незаслуженно задетым, возражаю я, — отвечу. Веду прием направления Лос-Анджелес—Сан-Франциско. Приемник № 1, аппарат № 4. Параллельно контролирую недавно открытую линию Гуам—Кодена. Поскольку эта частота используется нестабильно, то мы пытаемся выявить периодичность ее использования. Приемник № 2, аппарат № 3. А на приемнике «Калина» произвожу поиск хотя бы еще одной частоты метеостанции «Джанап».

Последнее добавление, видимо, было совершенно лишним. Прерванный на полуслове командир полка разом побагровел перезрелым помидором и недобро прищурил глаза.

— Раз ты такой умный… рядовой, — процедил он сквозь зубы, — то ответь мне, почему до сих пор вы тут не можете наладить перехват американских релейных линий?

— Да потому, — ни мало не смущаясь, отвечаю я, — что перехватить их можно только в двух случаях. Либо наш приемник должен находиться между двумя релейными вышками одного направления, либо расстояние хотя бы до одной из них не должно превышать ста десяти километров. Но поскольку ближайшая к нам релейная линия находится на расстоянии более трех тысяч километров, то ни какого путного перехвата нам осуществить никогда и не удастся!

— Это еще почему? — бойко наседает на меня полковник, словно пытается оттеснить меня животом от рабочего стола.

— По законам физики! — нагло пожимаю я плечами, не сдвигаясь с места и на сантиметр.

— Так, — грохнул Карелов по ближайшей стойке кулаком, — хватит для меня этих демагогий! (Так и сказал, демагогий.) С вами всеми мы еще поговорим, — обвел он гневным взглядом поприжухнувшую свиту, — распустили, понимаешь, своих подчиненных! А этого умника, — ткнул он в мою сторону пальцем… Тут он на секунду прервался, видимо задохнувшись от негодования, а я, наоборот, надул грудь, всем своим видом показывая, что мне сам черт не брат. — …Добавьте этому говоруну парочку нарядов, — кивает полковник нашему несчастному капитану Рачикову, который на протяжении всего разговора скромно топтался у него за спиной, — и пусть отрабатывает их сегодня же!

— Так точно, — отчеканивает капитан, преданно «поедая» начальство глазами.

В мою же сторону он взглянул лишь мельком, но с заметным сочувствием.

Так вот и случилось, что в результате неожиданного начальственного визита я получил к имеющимся двадцати двум еще три наряда (один, для кучи, добавил начальник смены). Но в результате этого же визита я узнал так много для себя интересного, что и жизнь моя и служба вскоре переменились самым коренным образом. А произошло это так. Поскольку с предстоящей ночной смены меня с позором сняли, то старшина роты Фомин с плохо скрываемым удовлетворением объявил, что меня направляют на грязные работы. Поначалу меня бросили на очистку полковых туалетов. Камчатка, сами понимаете, земля несколько более северная, нежели в Сочи. А солдатские туалеты у нас располагались исключительно на улице. Естественно, что зимой во всех них нарастали весьма опасные для определенного солдатского места сталагмиты. Вот для того, чтобы предотвратить несчастные случаи, и требовалось каждый день сбивать бритвенно-острые каловые натеки. За три часа я смог справиться с порученной работой и, думая, что все мои неприятности на сегодня кончились, вернулся в казарму. Но Фомин, посчитав, что я отделался слишком легко, тут же придумал новое наказание. Сделал он это, как всегда, по-иезуитски. Дождавшись, когда все мы после отбоя уляжемся в койки, он, судорожно скрипя своими неправдоподобно сияющими сапогами, появился из ротной каптерки и во всеуслышанье объявил деланно ласковым голосом: «А ты, Косарев, чего это в постели развалился? Тебя же половая тряпка в штабе дожидается».

Он, видимо, ожидал, что надо мной еще и посмеются сослуживцы, однако никаких смешков в замершей роте не прозвучало. Все понимали, что я в данном случае сработал обычным громоотводом, приняв на себя весь начальственный гнев. Но делать было нечего. Пришлось вставать, одеваться и тащиться в штаб. Старшина же не успокоился на этом и не поленился проводить меня до предстоящего места отбытия трудовой повинности.

— Я приду поутру, — пообещал он мне, когда я взялся за отполированную рукоятку двери, — проверю, насколько ты чисто убрался.

— Буду ждать с нетерпением, — буркнул я в ответ.

Работа на самом деле мне предстояла нешуточная. И я понимал это очень даже отчетливо. Сорокаметровый коридор, шесть больших кабинетов и все вручную. Никаких швабр в полку не признавалось принципиально. Все делалось только ручками, ручками и ручками. Хотя мыть полы — занятие не самое приятное, но отношусь я к нему вполне по-философски. Мы ведь здесь сами за все в ответе. Живем и работаем по нехитрому жизненному принципу: сам нагадил — сам и убрал. С одной стороны, не очень-то приятно треть свободного времени посвящать уборке. Но жизнь в армии — штука многообразная. Такая практика «сам за все» поневоле приучает человека к самостоятельности и определенной изобретательности. Мало-помалу начинаешь разбираться в таких вещах, с которыми на гражданке, тем более в безоблачные школьные годы, сталкиваться даже не приходилось.

Допустим, случилась у меня такая вроде бы малость, — протерлись сбоку сапоги. Какие проблемы на гражданке? Сходил в магазин и купил себе новые. Но в камчатской глуши все просто не так. Идти некуда, да и покупать не на что. Поневоле отыскиваешь старый сапог, вырезаешь из него заплатку и думаешь, как бы ее ловчее присобачить на поврежденное место. Оказывается, при такой работы не обойтись без толстой иглы, специальной дратвы, да плоскогубцев, да шила для пробивки отверстий. Все это надо собрать, да время на работу найти, да сделать так красиво, чтобы тот же Фомин потом не потешался над результатом. Вот так, понемногу, потом и кровью вчерашний неумеха и белоручка осваивает сложную науку мужской многотрудной жизни. Впрочем, хватит философствовать, дел у меня сегодня сверх меры.

Сопровождаемый сонным взглядом скучающего на посту № 1 ефрейтора, иду в начальственный туалет. Горячей воды, естественно, уже нет, но та, что сочится из крана, все же имеет комнатную температуру. Ведро, тряпка, хозяйственное мыло — вперед, штрафник! Если повезет, часа за полтора управлюсь. Ибо сомнений в том, что наш старшина первым таки заявится в штаб раньше всех, у меня нет никаких. Пока есть кое-какие силы, прибираю комнату строевой части, кабинет Карелова и спецчасть. Злость уже прошла, и усталость потихоньку берет свое. Шаги мои уже не так энергичны, а руки трут пол не с таким энтузиазмом. В очередной раз меняю воду и направляюсь в другое крыло здания. Прохожу мимо изнемогающего от безделья часового и, шутки ради, предлагаю ему поменяться. Мол, ты пока тут малость помой, а я уж, так и быть, немного постою за тебя у знамени части. Тот сердито шипит что-то в ответ. Но я его не слушаю, поскольку совсем иные звуки привлекают мое внимание. Из самой крайней, угловой, комнаты несутся чьи-то не в меру возбужденные голоса. Воровато озираюсь и на цыпочках тихонько подкрадываюсь ближе. Дверь закрыта неплотно, и через крохотную щель можно даже кое-что увидеть. Приближаюсь вплотную и, расстелив тряпку по полу (конспирация должна быть соблюдена безукоризненно), приближаю ухо к светящейся в полумраке щели.

— Выделить столько ресурсов мы не можем физически, — слышу я глуховатый голос подполковника Дулова, — он читан нам в полковой школе лекции по следующим курсам: «Шифрование и кодирование», «Основы криптографического анализа» и «Принципы частотного модулирования радиосигнала». — У нас в полку нет ни одного достаточно мощного вычислительного комплекса, способного даже приступить к решению проблемы «Линейного шифра». А заставлять солдат вручную перебирать сотни вариантов возможных расшифровок одной-единственной радиограммы, как предлагает Командир, — так офицеры полка называют между собой Карелова, — абсолютно бессмысленно.

— Да и потом, — подхватывает его кто-то еще, — ну, допустим, расшифруем мы одну радиограмму. Но за время, которое будет потрачено на ее расшифровку, актуальность переданной информации сведется к нулю. И всю нашу предварительную работу можно будет выбросить на помойку.

— Мы и так еле-еле справляемся с возложенными на нас обязанностями. При таком некомплекте солдат на постах, устаревшей материальной части сделать что-либо еще просто нереально. (А я-то думал, что она у нас вполне современная.) Да вы посмотрите на наших бойцов, они просто спят на ходу! С ног валятся!

— Мы вновь уклонились от темы, — вновь загудел Дулов. — Мы с вами все время пытаемся одним выстрелом убить сразу двух зайцев. А ведь будет гораздо продуктивнее поделить проблему на две составляющие. Ведь никто, на самом деле, не приказывает нам заниматься проблемами декодирования военных шифров. С этими кодами не справляются и в Москве. От нас на данном этапе требуется только одно — поспособствовать более точному ориентированию наших средств ПВО[9], выдвигаемых в настоящее время на поддержку вьетнамских военных. Вот на что он может быть сделан! Вот на что и должен быть сделан основной упор! У нас есть для этого и силы, и средства.

— Да мы с вами находимся в самом неудобном месте, из которого только можно это осуществлять! Вы уж должны бы знать, что мы едва-едва способны здесь принимать 60% открытых телеграфных сообщений. А по голосовой связи наши возможности не превышают и 10%. И это еще в спокойные периоды состояния ионосферы. Как мы можем оперативно помогать ПВО-шникам, когда перехват на ультракоротких частотах в данной местности вообще невозможен?

Это уже капитан Воронин Михаил Андреевич не выдержал. Я его очень уважаю. Без подхалимажа, на самом деле. На мой взгляд, это образец военного. С прекрасной выправкой, блестяще образованный, уверенный в себе, он кажется мне совершенным воплощением офицера разведки.

Мы день за днем вертимся в своеобразном замкнутом круге, — тем временем продолжает Михаил Андреевич. — Можно с определенной точностью просчитать время предположительного налета стратегической авиации. И это довольно просто. Зная время убытия той или иной авиагруппы и место, откуда произведен вылет, можно приблизительно рассчитать полетное время до вьетнамской территории. Но вот как определить конкретную точку предстоящего удара? Вот тот проклятый вопрос, найти ответ на который труднее всего.

Было слышно, как по грифельной доске дробно застучал мел.

— Как видно из приведенной схемы, из-за меридионального расположения Вьетнам может быть легко пересечен поперек самолетами противника за весьма короткое время. А противник наш и силен и хитер. Кроме того, он способен предпринять и вовсе нестандартный трюк. Смотрите. Самолеты тактической авиации могут стартовать прямо с аэродромов Южного Вьетнама или из Камбоджи и, двигаясь вдоль межгосударственных границ, наносить быстрые удары, используя тактику булавочных уколов. Выскочил, долбанул намеченный объект и вновь ускользнул за границу. А наводить их на цели могут тяжелые самолеты-разведчики. Вы же видите, сколько их туда понагнали. То есть, мы возвращаемся к тому же, откуда начали. Ведь все разведданные с бортов типа RC-135 или RB-47 передаются именно по телетайпу. И ответы с Окинавы и Таншоньят на летающий командный пункт тоже приходят по телетайпу. Но все переговоры через них ведутся исключительно в зашифрованном виде. Получив же указание на коротких волнах, командир разведчика отдает приказ штурмовикам уже на ультракоротких частотах и голосом. Мы прекрасно слышим радиообмен высоких американских начальников, но не понимаем его, поскольку он закрыт шифром. Мы могли бы в таком случае хотя бы перехватить речевой приказ боевым самолетам. Хотя бы. Но все вы в курсе, что мы базируемся слишком далеко от места боевых действий. Наши УКВ-приемники в таких условиях совершенно бесполезны!

Какое-то время за дверью был слышен только шум от передвигаемых стульев да негромкий многоголосый гомон, и я проворно отползаю подальше, едва предательски не сбив при этом ведро. Но мое предположение, что собравшиеся в комнате офицеры собираются выйти на перекур, не оправдалось. Там, видимо, просто произошла некоторая пересадка. И когда я осмелился вновь подползти к дверной щели, речь в комнате шла совсем о другом.

— Предлагаю ходатайствовать перед командиром о создании специально натренированной группы, которая должна работать непосредственно во Вьетнаме, рядом с передовой. Представьте себе, — надрывал горло Воронин, — если в нашем распоряжении будет этакий миниатюрный командный пункт на колесах. Мы сможем с его помощью не только оперативно перехватывать многие команды на недоступных нам ныне частотах, но и на месте принимать оперативные меры по противодействию враждебным действиям американской воздушной группировки. Находясь в гуще событий, имея прямые завязки с местными станциями наведения и выдавая им же обоснованные указания… да вы представляете, каких дел можно будет там наворотить даже самыми скромными силами!!!

— Увлекаетесь, Михаил Андреевич, — это был голос Дулова, сразу же покрывший возникший в комнате шум. — Кто же нам даст такие полномочия? Вы представляете, как трудно пробить разрешение на столь масштабную командировку!

— Сам Карелов и даст такое разрешение, — постарался перекричать общий гомон Воронин, — и спрашивать ни у кого не будет. Как вы не понимаете, в его распоряжении есть все ресурсы, и хорошо обученные кадры, в придачу. Насчет переброски небольшой по численности команды в Юго-Восточную Азию он тоже сумеет, где надо, договориться. У него ведь вокруг полно однокашников из академии. А они сидят на всех видных постах в нашем военном округе. Вы поймите, — чуть понизил капитан голос, — ему ведь просто необходимо как-то отличиться именно сейчас. Если он перевалит через предельный возраст и не получит генеральских погон, то так и выйдет в отставку полковником. Вы думаете, почему он в последнее время так рвет и мечет? Уже чувствует за спиной тяжелое дыхание, как бы это поточнее выразиться… пенсионной пижамы!

Все засмеялись, и вновь дружно заскрипели стулья. Опасаясь, чтобы меня случайно не «прищучили», я подхватил ведро и юркнул в ближайший кабинет, плеснул воды и принялся интенсивно размазывать грязь по полу. Дыхание мое сбилось, сердце готово было просто выскочить из груди. Только что подслушанная информация потрясла меня буквально до глубины души. Так вот, оказывается, какие мысли бродят в головах наших командиров! Вот какие революционные идеи зреют в офицерской среде!

Но и на этом, как выяснилось, собрание вовсе не закончилось. После недлинного перекура разговоры велись еще более часа, так что я почти успел выполнить свое задание. Общий итог обсуждения, как мне удалось подслушать, был таков: подкинуть Карелову идею о том, что для надлежащего выполнения директивы Генштаба необходимо быстро перебросить на территорию Северного Вьетнама передвижной мини-КП. В его задачу должно было входить отслеживание тех радионаправлений и голосовых сообщений, которые на Камчатке либо вообще не принимались из-за чрезмерной удаленности, либо принимались крайне нерегулярно. «Раз туда поедет группа офицеров, пусть и маленькая, — размышлял я, плетясь глубокой ночью обратно в казарму, — то, значит, с ними непременно поедут и рядовые. Ведь не будут же офицеры сами сидеть на постах и крутить ручки! А убирать, а готовить, а в карауле стоять… А раз так, то…» Ах, какие чудные видения возникли после этого в моем воображении, ах, какие потрясающие картины развернулись передо мной.

Лазурное море, омывающее покрытые зеленью острова, розовые закаты, груды кокосов, белозубые туземки с непременными корзинами фруктов на головах… Я размечтался настолько, что словно в каком-то забытьи проскочил свою казарму и незаметно для себя вышел ко 2-му складу, огороженному мощным забором из колючей проволоки.

— Стой, кто идет? — вернул меня к реальности голос часового.

Я оторопело встряхнул головой и увидел, как из-за угла здания появилась нахохлившаяся фигура Лехи-лунатика, на худой шее которого сиротливо болтался карабин.

— Ты чего здесь бродишь? — спросил он меня, подходя ближе к забору, — спать, что ли, не хочется?

— Из штаба тащусь, — развел я руками. — Два наряда подряд отбарабанил, теперь сплю прямо на ходу.

— Закурить есть? — тут же поинтересовался Леха. — А то еще сорок минут до смены терпеть.

— Нет, не курю я. Да ты и сам бросай курить, тебе же здоровые легкие нужны, как трубачу, а не прокуренные.

Алексей с тяжелым вздохом поднимает воротник шинели и, втянув голову в плечи, медленно и скорбно скрывается за углом.

* * *

Не успела минуть и неделя после подслушанного мною собрания, как в полку начали происходить удивительные события. Прежде всего в каждой роте внезапно появилось еще по одному офицеру. Были они, как водится в таких случаях, разных воинских званий и носили погоны разных родов войск, но я понимал, что они здесь не просто на стажировке или в порядке повышения квалификации. Они, казалось, без особой цели разгуливали по территории части, но при этом постоянно заглядывали то в спортзал, то на занятия, то в библиотеку. Действовали офицеры и по отдельности, и все вместе.

Кстати, именно в нашей библиотеке и произошел случай, который, как мне кажется, в дальнейшем изменил мою военную судьбу. Естественно, по московским меркам библиотека наша считалась бы неприлично крохотной, но в условиях дальневосточной бедности и дикости была настоящим очагом культуры. Я заходил туда частенько. Начались эти походы еще тогда, когда я учился в полковой школе. Несмотря на то что занятия у нас шли почти без перерыва по семь-восемь часов, ближе к вечеру образовывался небольшой, полуторачасовой перерыв, предназначенный Уставом для личного времени военнослужащего. Что во время этого самого «времени» должен делать военнослужащий, точно не указано, но военные теоретики искренне полагают, что солдат за эти недолгие часы и минуты должен подшить свежий воротничок, написать письмо на малую родину и выгладить поизмявшиеся за день бриджи. Но в действительности это благословенное время все используют на самые разнообразные нужды. Чтобы не поддаваться соблазнам, а главным образом потому, что меня просто распирала излишняя любознательность, я в свободное время просиживал почти до отбоя за книгами. Вы. наверное, думаете, что я читал беллетристику или стихи (по молодости лет)? Ничего подобного. Меня интересовало только одно — боевая техника и вооружения наших потенциальных противников.

Удивлены? А что вы хотите, молодой человек, романтического склада характера, да еще угодивший в столь необычный полк и волею случая приставленный к решению столь необычных, поистине государственного масштаба задач… Естественно, что все мои мысли были сосредоточены только на одном — узнать как можно больше того, что в гражданской жизни было абсолютно не доступно. Меня неподдельно и всерьез увлекали технические характеристики авианосцев, боевых самолетов, танков и стрелкового оружия американцев, англичан и даже шведов. Я все время чувствовал, что знаний, получаемых на официальных занятиях, мне не хватало. Там, где прочие были вполне удовлетворены и даже перенасыщены, я ощущал определенную недосказанность и ущербность. Собственно, именно за этим я и бегал в нашу библиотеку, едва выдавалась свободная минутка. Вот и сегодня я сидел на своем любимом месте (спиной к теплой печке) и торопливо перелистывал только что пришедший с Большой земли справочник по вооруженным силам стран НАТО. Примерно через пятнадцать минут после меня сюда же заявился один из новоприбывших офицеров. Я мельком отметил его появление, но поскольку справочник был намного интереснее, нежели он, вернулся к прежнему занятию. А тот, пошептавшись несколько минут с библиотекаршей, уселся с каким-то журналом за соседний столик. Библиотека, ничуть не хуже бани в том смысле, что в ней все равны. Конечно, появись в зале сам командир полка, я бы, естественно, встал и вытянул руки по швам. Но только он никогда сюда не приходит. Наверное, если ему что-то нужно, то литературу приносят прямо в служебный кабинет. А неизвестно откуда взявшийся лейтенант с голубыми погонами летного состава никаких почестей и подавно не заслужил. Сижу, читаю. Выписки не делаю. Во-первых, память еще хорошая, а во-вторых, старшина наш, поганец этакий, устроил настоящую охоту за любыми бумагами в наших прикроватных тумбочках. Поэтому все свое хозяйство приходится носить в нагрудных карманах, а туда, сами понимаете, много не влезет. Сидим так минут пять, может быть и десять. Он листает, и я листаю. Он чуть почаще листает, а я чуть пореже. Ведь мне запоминать надо, а не просто так просматривать.

— Как, интересно? — с некоторым удивлением спрашивает через некоторое время лейтенант, слегка поворачиваясь в мою сторону.

— Так точно, — уклоняюсь я от разговора.

Ответ для армии стандартный. Каждый получивший его должен сразу сообразить, что развернуто на его немудреный вопрос отвечать не хотят.

— А у меня не очень, — откладывает он журнал в сторону, и я замечаю, что это правдинский «Огонек».

— Ничего странного, — отвечаю, — эти (кивок в сторону журнала) ведь пишут только то, что разрешено. А эти (кивок в сторону справочника) то, что нужно и интересно.

— Зачем же это тебе нужно?

Удивление его вполне искренне, и я столь же искренне и отвечаю:

— Для работы, конечно. Для чего же еще?

— Здесь у тебя вроде служба проходит, а не работа, — уточняет он.

— Это в роте служба, — парирую я. — А на «горке» — работа. (КП наш стоит среди небольших холмов, потому мы его иногда называем между собой «горкой».) Служба мне глубоко безразлична, а вот работа нет.

Точки над «i» я расставил, теперь посмотрим, как он на это заявление отреагирует. Если передо мной классический «сапог», то начнет недовольно сопеть, а если он из другого ведомства, то реакция его будет иная.

— Не ты ли тот Косарев, который подал докладную записку но поводу скрытого перегона ударного бомбардировочного авиакрыла? — меняет он тему разговора.

— Моя фамилия действительно Косарев, — киваю я с некоторым удивлением, — но все, что касается боевой работы, — делаю ударение на этом слове, — может обсуждаться только на КП в присутствии как минимум начальника смены.

Смотрю на часы. Долго, демонстративно. До вечерней переклички (вот еще тоже одно бесспорное доказательство тотального недоверия армейской верхушки к насильно загнанной в армию солдатской массе) остается всего пятнадцать минут.

— Извините, — поднимаюсь я из-за стола, — но пора на службу.

Он молча кивает, словно соглашаясь. Сдаю справочник и бегом к выходу. Мимо автопарка. Мимо стадиона. По плацу. Вот вторая рота. Бегу, естественно, лишь по утоптанным тропинкам, глубина которых иной раз превышает рост человека (так много вываливает за зиму снега). Сразу вспоминается случай, произошедший со мной в прошлом году. Хотя я еще и учился в армейской школе, но присяга была уже позади, и в караул мы ходили со всеми на равных. Дело происходило опять же в марте, правда, в конце месяца. Откуда-то со стороны Охотского моря пришел к нам страшный циклон. Однако никаких изменений в размеренную и заранее расписанную жизнь полка он, естественно, не внес. И надо же было такому случиться, что именно в тот страшный день мне пришлось идти в караул. Первую смену было еще терпимо, но ближе к полуночи буря рассвирепела не на шутку. Разводящий долго и озабоченно вглядывался в полузалепленное снегом окно караулки и, наконец, вынес свой окончательный вердикт:

— Будем добираться каждый до своего поста в одиночку. Оружие с собой не брать, патроны тоже оставьте здесь. Не ровен час, еще потеряете что-нибудь. Как доберетесь до постов, звоните сюда. Буду знать, что вы в порядке, и… ждать ваших напарников.

И мы пошли во взбесившуюся ночь. По одиночке. Мне выпало охранять автопарк и из предосторожности (поскольку ветер уже два часа назад пообрывал почти все провода сети освещения) я пошел по хорошо известной дороге. Она была хоть и длиннее, но лучше утоптана. Сашку Гусева, которого я должен был сменить, отыскал с большим трудом, обойдя почти всю территорию поста. Пытаясь удержаться на ногах, тот вцепился в дощатый забор, окружающий заправочную станцию, и держался за него мертвой хваткой. Я с трудом оторвал его одеревеневшие пальцы от облепленных снегом досок. Сняв с полумертвого вояки карабин и подсумок с патронами, я указал ему, в каком направлении выбираться, и остался один посреди лютующей пурги. Скоренько натянув огромный двухпудовый тулуп, я поначалу попытался нести караульную службу по Уставу. Но куда там — мощные удары снежной лавины раскачивали меня как хлипкий весенний стебелек, и мне в голову незамедлительно пришла мысль о том, что в такую погоду ни один дурак не вылезет на улицу. А образованный и культурный западный диверсант не вылезет и подавно. Поэтому, утопая по колено в рыхлой снежной каше, я принялся спешно искать незапертый автомобиль. Найдя таковой, проворно влез в его промерзшую кабину и, закутавшись в тулуп, принялся терпеливо ожидать окончания пурги. Напор ветра был столь велик, что стоящая на подпорках машина раскачивалась, словно на качелях. Я даже начал беспокоиться о том, как бы она не свалилась.

Наконец, пришла смена, все так же в единственном числе, и, вручив карабин уже очумевшему от снега сменщику, я заторопился к вожделенной теплой караулке. И тут не иначе как сам черт дернул меня за полу шинели. «И что, я поволокусь в обход? — подумалось мне. — Рвану-ка я напрямик через стадион, авось как-нибудь пролезу». Свернув с уже плохо различимой дороги, я, безрассудно презрев правило, которое денно и нощно проповедовал наш ротный, двинулся напрямик через стадион. Правило это гласило: «Лучше плохая дорога, нежели хорошее бездорожье». И в справедливости его я убедился незамедлительно. Дело в том, что наш полковой стадион, на котором крайне редко проводились футбольные матчи и крайне часто изматывающие кроссы, был устроен в естественной низинке. Ее за многие годы выровняли и сильно углубили трудолюбивые солдатские руки. И вот со всего маху я ухнул в эту засыпанную пушистым свежевыпавшим снегом пространную ямину. Погрузился с первого шага почти по пояс, но мальчишеское самолюбие не позволило изменить опрометчиво принятое решение, и я, понадеявшись на свои силы, полез вперед. Утоптанная тропинка внезапно оборвалась, и я почувствовал, что погружаюсь уже по грудь. Ужас, который обуял меня в эту секунду, был просто оглушающим. Я барахтался в необъятной снежной купели, словно сказочная лягушка, которая случайно попала в банку со сметаной. Но, по сказке, лягушка смогла сбить из сметаны твердое масло и, оттолкнувшись от него, выскочить. Я же мог бултыхаться в середине стадиона до второго пришествия, но ничего, кроме более глубокой ямы, я в данных обстоятельствах выдолбить не мог. Но сдаваться я был не намерен, тем более что сквозь снежные заряды я уже видел слабо освещенные окна караульного помещения. Греб, плыл, утопал с головой, но когда под ногами ощутил нечто относительно твердое, я облегченно… захохотал. Вот так и хохотал, даже войдя в хорошо протопленное караульное помещение, не обращая внимания на недоуменно косящихся сослуживцев. Меня было просто не остановить. Я ржал как заведенный. Только потом, много месяцев спустя, встречая таких безостановочно хихикающих людей, я смотрел на них совсем по-другому. Уже понимал, что они только что избежали смертельной опасности и в данный момент просто не в силах контролировать себя.

Нью-Йорк. (ТАСС) Американские базы у границ Камбоджи

Американское военное командование в Сайгоне объявило о создании новых американских военных баз, которые расположены на расстоянии менее семи километров от границы Камбоджи в зоне «С». На двух новых базах сооружают взлетно-посадочные полосы для тяжелых транспортных самолетов.

* * *

Благословенное время обеда. Все, кто не на смене, оживленно толпятся в сушилке и коридоре, ожидая скорого построения.

— Эй, дневальный! — у тумбочки дежурного неожиданно появляется посыльный из штаба.

Некоторое время он что-то шепчет ему на ухо, затем сует в руки листочек бумаги и исчезает за дверью. Всякое движение в роте мгновенно замирает, поскольку появление штабного, посыльного — событие довольно редкое и обычно ничего хорошего не сулящее.

— Внимание, — демонстративно поднимает дежурный листок, — слушай распоряжение! Сержант Савотин, ефрейтор Преснухин, рядовой Косарев, рядовой Щеглов, — он делает многозначительную паузу и продолжает: — в 14:00 срочно прибыть в штаб в распоряжение подполковника Щербины. Все слышали?

— Все-е-е, — отвечаем мы хоть и в разнобой, но радостно.

Щербина — это совсем не страшно. Максимум, заставит приколотить на фронтоне оружейного склада плакат типа «Да здравствует светлое будущее!» или «Перекуем орала на мечи!». Подполковник вообще был мастером сочинять и развешивать где надо и не надо такого рода литературные перлы. Недавно он прославился тем, что сочинил новый лозунг, которым напрочь переплюнул всех партийных агитаторов страны. Видимо, после бессонной ночи он приказал нашему собрату Ерастову (попутно подрабатывающего писарем) написать на кумачовом отрезе совершенно потрясающий лозунг. Звучал он так: «Шире знамя социалистического соревнования!». По всей стране знамя должно было быть «выше», а у нас оно было «шире». Еще подполковник Щербина был знаменит своей дикцией. Вы представляете себе заместителя командира полка, который не выговаривает букву «р»? Бывало, выстроится наш славный полк на плацу, выйдет перед ним Щербина и как завопит: «Полк, гавняйсь! Смигно! Гавнение на сгедину!»

— Ну вот, — тут же начинают перешептываться ротные остряки, — опять говнение. Нам уж и говниться нечем, а он все туда же.

Но Григорий Алексеевич совсем не плох и не так занудлив, как некоторые. Службу свою несет честно и лишний раз солдат не напрягает. Посмотрим, что он удумал новенького теперь. Но только после еды.

Долгожданный обед пролетает как-то незаметно, поскольку все мои мысли заняты только одним: «Этот вызов в штаб, не есть ли начало той операции, о которой я услышал во время отработки наряда? — думаю я. — То, что нас вызывает именно Щербина, тоже очень даже кстати, поскольку он включался в работу только тогда, когда какое-либо дело в ротах уже подготовлено и одобрено командирами нижнего звена. И раз моя фамилия прозвучала в списке, то у меня, как ни у кого другого, появляется шанс отличиться. Ведь я знаю, о чем идет речь, и заранее все для себя уже решил». К двум часам я готовлюсь особенно тщательно. Подшиваю свежий подворотничок, начищаю до блеска сапоги. Тут же появляется и взводный.

— Савотин, Щеглов, Преснухин, Косарев… — скороговоркой тараторит он, — в одну шеренгу становись! Равняйсь, смирно! Напра-во! Шагом-м-м, марш!

Все идут, тяжело шлепая подошвами и устало понурив головы, поскольку измотаны за предыдущие дни. Не заметно, что кто-то радуется очередной начальственной затее. Один я вышагиваю бодро, как молодой петушок. И глаза мои возбужденно сверкают, словно у новобранца при виде грудастой девчонки. Уже на подходе к штабу замечаю, что к его входу тянутся еще две тощенькие шеренги. Одна ползет от первой роты, вторая — от четвертой. Внутри меня будто бы полощется на свежем ветру красный флаг победы. «Угадал, — ликую я, — это точно ОНО!»

Нас заводят в ту же самую комнату, где проходило ночное совещание, и рассаживают по трем длинным лавкам, принесенных из клуба. Кручу головой, оглядываюсь. Всего собралось человек двадцать, не больше, и, к моему удивлению, отнюдь не самых лучших представителей нашего воинского братства. Если судить по школьным меркам, половина хорошистов и «натянутых» отличников, а половина отъявленных троечников. Впрочем, это тоже объяснимо. Ни один командир роты не отдаст на сторону самых лучших солдат. Самые-то лучшие ему и самому позарез нужны. Конечно, можно предложить на отправку отъявленных разгильдяев (чтобы от них поскорее избавиться), но так поступать тоже негоже. Более высокие начальники могут запросто обвинить в противодействии своим гениальным замыслам. А с «середничками» все в порядке — и волки сыты (то бишь Карелов со Щербиной), и овцы целы. «Странно, — мелькает у меня напоследок мысль, — что среди приглашенных нет ни одного «старичка» из предыдущего набора. Что бы это могло означать?»

— Встать! Смирно! — звонко командует стоящий у распахнутых дверей наш ротный замполит. Откуда он здесь появился? Я в суматохе и не заметил.

Мы дружно вскакиваем. Входит Щербина, и поднявший нас на ноги капитан Крамаренко докладывает ему, что все вызванные прибыли. Подполковник мельком окидывает нас строгим взглядом, нацепляет очки и легко поднимается на трибуну.

— В наше неспокойное вгемя, — начинает вещать он, запинаясь посередине слишком длинных предложений и постоянно заглядывая в листочек бумажки, — когда оголтелый амегиканский импегиализм топчет землю бгатского вьетнамского нагода…

На время неизбежной преамбулы я несколько отключаюсь, поскольку она меня ничуть не интересует. Умение отключать на время слух я отточил, будучи еще в средней школе. В девятом классе к нам пришла учительница литературы, которая излагала материал таким скрипучим и заунывным голосом, что поневоле пришлось учиться как-то отключаться от такой пытки. И мне это удалось. Постепенно я достиг такого совершенства, что мог сидеть прямо напротив включенной автомобильной сирены и не слышать при этом ни единого звука. Наконец Щербина складывает листок и с видимым облегчением сует его во внутренний карман кителя.

— А это значит, товагищи, что нам со своей стогоны необходимо оказать всемегную помощь нашим бгатьям по социалистическому лагегю. Наш командующий дальневосточным военным окгугом тги дня назад издал детективу, огиентигующую нас на активизацию богьбы за свободу социалистического Вьетнама…

Я сижу, как на иголках, напружинив ноги и готовясь при первой же возможности вскочить и отрапортовать о готовности отправиться куда угодно, помогать кому угодно и чем только возможно. Но Щербина все продолжает разглагольствовать о необходимости всячески противостоять нападкам проклятых империалистов. Украдкой озираюсь по сторонам. Мои сослуживцы пребывают в полном недоумении и озадаченно переглядываются. И только Федька Преснухин, хитрый и ушлый ярославец, сразу почувствовал неладное. Видно за километр, что и он навострил уши, подлец, и тоже ловит каждое слово подполковника. Это не есть хорошо, это есть довольно плохо. В ротной иерархии, то есть но фактическим заслугам в боевой работе, он стоит значительно выше меня. Кроме того, Федор уже получил значок второго класса, а я все еще ношу третий.

В эту минуту Щербина заканчивает свой пространный доклад и, так и не сказав ничего существенного, с шумом усаживается на стул. Наступает непонятная пауза. Но длится она недолго. Задремавший было Крамаренко бодро встает со своего места и подходит к трибуне.

— Какие будут предложения, товарищи бойцы? — спрашивает он, многозначительным взглядом обводя притихший зал.

«Так вот оно что! — наконец доходит до меня. — Да им требуется инициатива снизу, как бы порыв от масс трудящихся! Инициатива снизу!»

— Разрешите мне, — я бойко вскакиваю, буквально на долю секунды опередив тоже дернувшегося Федьку Преснухина, — рядовой Косарев, вторая рота.

Капитан вопросительно глядит на подполковника. Тот важно кивает. Капитан, в свою очередь, кивает мне.

— Все воины второй роты, — бойко тараторю я много раз прокрученную в голове речь, — горят желанием немедленно протянуть руку помощи братьям-вьетнамцам. На своих боевых постах мы стараемся вскрыть все передвижения корабельных группировок и военно-воздушных сил вероятного противника, который нагло вторгается в воздушное и морское пространство суверенного Вьетнама. Однако своевременно раскрыть цели и намерения агрессора мы пока не можем, и этому есть объективные причины. Прежде всего нам мешает огромное расстояние между нами и Юго-Восточной Азией. Обстановка в воздушном пространстве меняется столь стремительно, что как-либо своевременно помочь ПВО Вьетнама мы просто не в состоянии. Было бы гораздо легче работать, если небольшая часть нашего полка была бы развернута в непосредственной близости от театра военных действий. Знание не только стратегической, но и тактической обстановки непременно позволит такой группе заранее предупреждать вьетнамское командование о направлениях возможных ударов и силах, принимающих непосредственное участие в массированных авиационных налетах.

«Как по писанному отбарабанил, — с удовлетворением думаю я, с хрустом усаживаясь обратно на скамью, — и даже не сбился ни разу».

Явно не ожидавший от меня такой активности Крамаренко, открыв от удивления рот, растерянно смотрит на Щербину, но тот тоже недоуменно пожимает плечами. Однако наш картавый подполковник — тертый калач и пребывает в растерянности не долго. Он величественно поднимается со своего места, солидно откашливается и спрашивает, пристально глядя в мою сторону:

— Вы сами это пгидумали, гядовой (мою фамилию он, естественно, уже позабыл), — или в этом направлении вам что-то подсказал капитан Гачиков?

— Никак нет, — вновь вскакиваю я. — Товарищ капитан столь занят воспитательной работой в роте, что ему просто некогда вникать в обстановку, складывающуюся на тихоокеанском ТВД.

Замполита вдруг осенило.

— Это тот самый Косарев, который самовольно подал докладную записку о массовой переброске B-52 в Японию, — слегка прикрыв рот ладонью, шипит он Щербине на ухо.

Щербина, склонив голову набок, некоторое время рассматривает мои начищенные сапоги (я ведь специально для этого уселся на первый ряд), после чего кивает в мою сторону более милостиво.

— Гядовой Косагев пгавильно ставит вопгос, — уже с большей уверенностью подхватывает он высказанный мною тезис о необходимости выдвигаться к местам непосредственных боестолкновений с американцами. — Именно хогошее знание опегативной обстановки способствует достижению победы в бою. Именно тот газведчик, который внедгился в самое логово пготивника, может добыть самые нужные высшему командованию сведения!

Он говорит еще довольно долго, и смысл его речи сводится к одному — из солдатской среды требуются добровольцы для сопровождения первой, как бы пробной, группы офицеров, направляемых во Вьетнам.

— Ты что, — толкает меня локтем Федор, — заранее, что ли, речь свою выучил? Может, и оповещен был об этом мероприятии?

Я отрицательно мотаю головой, мол, ни кто меня, разумеется, не предупреждал. Да и куда мне против вас, таких умных. У меня и классность-то всего третья. Ясно, как Божий день, что наш капитан со мной никаких речей не вел. Преснухин задумчиво поднимает глаза к потолку и шепчет:

— Значит, сегодня вечером непременно к себе вызовет. Даст подумать часа три и вызовет.

Предсказания моего приятеля оправдываются полностью. Правда, речь на собеседовании заходит вовсе не об отправке в жаркие страны, а пока только о дополнительной стрелковой подготовке на зенитно-артиллерийском полигоне. Но это меня не обескураживает. Из разговора я понял, что предварительно из нас будут готовить зенитчиков-артиллеристов в течение двух с половиной недель, а уж по результатам обучения, возможно, может быть… Почему именно зенитчиков? Это-то как раз яснее ясного. Наш основной противник — ВВС США, и, вполне естественно, наши офицеры, соотносясь именно с этим фактом, строят планы по нашей собственной защите от нападения сверху. Если для прикрытия города средней руки требуется до десятка зенитных батарей, а для завода две-три, то для небольшого отряда понадобится одна, ну, максимум две скорострельные малокалиберные пушки. Намного ли они помогут в обеспечении какой-либо безопасности — непонятно, но начальство решило загодя и однозначно, что вообще без прикрытия даже и высовываться не стоит.

Списки отъезжающих на обучение составляются с завидной скоростью и повсеместно оглашены уже на следующий день. Как я и предполагал, в них включены практически все, кто был на собрании в штабе. Отсидев последнюю ночную смену, получаю приказ собираться и к одиннадцати дня быть готовым к отъезду. Сбор назначен прямо у автопарка, чтобы, не привлекать лишнего внимания. Незамедлительно подается крытый автомобиль, брезентовый полог которого после посадки наглухо задраивается снаружи. Слава Богу, что быстро поехали, ветерок освежает во время движения. Хотя мы и не видим, куда нас везут, но по положению солнца, пробивающегося через ткань, быстро догадываемся, что не в аэропорт, а в противоположную сторону, к Петропавловску. «Ура, — преждевременно радуюся я, — на пароходе опять поплывем! Вот отоспимся-то! Вот отъедимся!»

Въезжаем в город, спускаемся к морю. Хорошо слышны гудки морских судов, звон цепей и прочие припортовые звуки. Но машина не останавливается. Еще примерно полчаса движения по явно не оживленной дороге и, наконец, двигатель умолкает. Брезент поднимается, и мы с удовольствием спрыгиваем на каменистый берег океана. Около машины стоит тот самый лейтенант, с которым я беседовал в библиотеке. Теперь на нем уже общевойсковые погоны с паучками связистских молний. Строимся по росту. Лейтенант отпускает машину и, дождавшись, когда та исчезнет за поворотом, пересчитывает нас и командует:

— Разойдись!

Разбредаемся кто куда. Большинство принялось швырять в воду камни (кто дальше), курильщики задымили кто «Примой», кто «Севером», остальные же, в том числе и я, окружили кольцом своего нового командира.

— Не подскажите, товарищ лейтенант, — по-свойски обращаюсь я к нему, — как долго мы будем до полигона добираться? А то харчей нам всего на сутки выдали.

— Не волнуйтесь, парни, — загадочно улыбается он, — к вечеру уже койки будете застилать. Вот сейчас сядем на самолет и через четыре с половиной часа прибудем на «точку».

— Как на самолет? — хором недоумеваем мы. На самолет садиться нужно было на аэродроме Елизово, а не здесь.

Но совершенно неожиданно, будто в подтверждение его слов, за недалеким мыском начинает работать авиационный двигатель. Через пару минут к нему присоединяется второй, и вскоре мы видим плывущий гидросамолет Ве-12, гордым белым лебедем двигающийся в нашу сторону.

— Построиться, бойцы, — зычно кричит лейтенант. — В колонну по одному, к эстакаде, шагом марш!

Вы, наверное, понимаете, что восторгу нашему просто нет предела: полетать на настоящем гидросамолете — тайная мечта каждого, кто хоть раз в жизни видел это чудо техники.

— Садиться строго по одному, — не унимается раздраженный нашей чрезмерной веселостью командир. — Кто попадает на борт, тут же помогает идущему следом. Все поняли?

— Поняли! — дружно вопим мы.

Самолет подруливает к насквозь проржавевшей решетчатой эстакаде, выдвинутой в море метров на сорок, и его люк для приема пассажиров приветливо распахивается. Два одетых в оранжевые спасжилеты летчика привычными движениями втаскивают нас вовнутрь машины. Взвывают моторы. Летающая лодка бренчит и раскачивается сразу во всех направлениях. Рев усиливается. Толчок, еще один будто бы прощальный шлепок волны по корпусу, и мы плавно взмываем в воздух. Приникаю носом к выпуклому иллюминатору. Картина просто потрясающая. Передо мной будто игрушечный город, куличики вулканов, черные извилистые проталины по склонам сопок. Красота неземная! Только сейчас я понял, на что похожа земля Камчатки. Она ужасно похожа на иную планету, абсолютно отличающуюся от Земли, прекрасную и неповторимую.

Вираж заканчивается, высота полета набрана, и наш самолет ложится на заданный курс. В иллюминаторы уже никто не смотрит, что на воду-то любоваться?! Монотонно гудят моторы, тонко дребезжит отставшая кое-где обшивка. Головы наши поначалу свешиваются вниз, затем постепенно пристраиваются на плечо соседа, и издаваемый самолетом звук плавно уходит куда-то в бесконечность.

Блин-зд-д, блин-зд-д, — заливается укрепленный на стенке зуммер.

— Подъем, братва! — рявкает высунувшийся из пилотской кабины штурман. — Всем держаться за леера! И покрепче!

И он, выразительно хмурясь, стучит ладонью по одному из толстых оранжевых канатов, протянутых вдоль обоих бортов. Послушно поднимаем руки и вцепляемся в засаленные от долгого использования веревки. Авиалодка плавно кренится на хвост, и корпус ее сильно содрогается от первого касания о воду. Второй удар, еще мощнее и хлеще. Кто-то не удерживается на своем месте и кубарем летит в проход, остальным под ноги. Крики, заливистый смех, ругань. Но моторы уже сбавили обороты и мы чувствуем, что находимся в какой-то тихой лагуне. По довольно долгому ожиданию понимаем, что посадочной эстакады здесь нет и придется выгружаться на какое-то плавучее средство. Наконец распахивается люк, и мы с удивлением и, что скрывать, восторгом рассматриваем высящиеся неподалеку уже покрытые первой зеленью холмы.

— Где это мы? — любопытный и непосредственный, как истинный сын кавказских гор, рядовой Камков, извлеченный командованием из недр «Передающего центра», бойко высовывается наружу.

— Это Сахалин, — коротко поясняет лейтенант. Он втаскивает Камкова обратно за ворот шинели и командует всем остальным: — Приготовиться к высадке. Вещмешки надеть на спины, на две лямки, а то некоторые, особо самонадеянные деятели, все свое имущество умудряются утопить при высадке.

«Ага, — тут же догадываюсь я, — да это у него далеко не первая командировка на сей таинственный полигон. То-то он так уверенно обо всем рассуждал». К открытому люку осторожно подходит небольшая баржа, переоборудованная в припортовый заправщик, и мы покидает наш воздушный корабль. Что ж, хоть немного, но все же действительно поплаваем.

Вода в бухте на удивление спокойная, будто в парковом пруду. И цвета она совсем другого, нежели у камчатского берега. Здесь она какая-то прозрачная и зеленоватая, а там черно-синяя. Исследование вод мне вскоре приходится прервать, поскольку баржа с ощутимым сотрясением уткнулась носом в широкую бревенчатую пристань. Посередине ее выкрашенный охрой дощатый домик, около которого, слегка за ним скрываясь, стоит обычный городской автобус. Вначале мы на него не обратили никакого внимания, мало ли для чего он там стоит. Но вскоре выяснилось, что он прибыл именно за нами. Впервые за полтора года усаживаемся не на жесткие скамейки или доски, а на мягкие, цивильные сиденья. Кайф! По ходу движения лейтенант со знанием дела дает нам необходимые пояснения, указывая пальцем на местные достопримечательности.

— Вон там видите, — тянет он руку, — крыша покатая. Это рыбзавод. Селедка там просто объедение. И в путину оттуда крабовое мясо отправляют прямо в Москву, в Кремль, в специальных маленьких бочонках.

Мы с Преснухиным многозначительно переглядываемся. Неоценимую информацию выбалтывает по ходу дела лейтенант. Подсыпь здесь кто-нибудь из нас яда в эти самые бочонки, так ведь власть в стране сменится в одночасье. И никто никогда не поймет, откуда подкралась такая напасть. Но от нас удара в спину можно не опасаться, мы как-никак бойцы ОСНАЗа! В действующих войсках мы самая первая основа нынешней власти, самая надежная ее защита. В том, что мы так думаем, нет ничего зазорного. Когда человеку долго промывают мозги, то у него они, естественно, становятся стерильно чистыми. Если целый год каждый день внушать любому из нас, что он дурак, то даже самый умный резко поглупеет. А если, наоборот, говорить ему, что он самый что ни на есть передовой боец Советской армии, держащий оборону против заокеанских «ястребов», то и это тоже сработает. Во всяком случае, мы ощущали себя героями на самом деле. Тем более что и действительно работая в пользу Северного Вьетнама, мы искренне хотели помочь несчастным вьетнамцам, подвергавшимся, как нам казалось, неспровоцированной агрессии неизмеримо более могущественного противника. И даже то, что именно северовьетнамские вожди явились первопричиной кровавого конфликта, ничуть нас не смущало. «Подумаешь, — размышляли мы про себя, — вьетнамцы имеют полное право объединиться в единую нацию. Пусть и сломив сопротивление кучки национальных капиталистов, препятствующих этому благородному делу».

Мы были на стороне угнетенных и униженных и, следовательно, на стороне собственной коммунистической партии, всецело поддерживающей и помогающей такому правому делу.

Варварские бомбардировки

…интенсивность бомбардировок за первую половину июля значительно возросла. Американское командование все чаще применяет стратегические бомбардировщики B-52. За последние две недели в налетах участвовало 282 этих бомбардировщика, которые сбросили более 7000 тонн бомб…

Часть вторая.

«НАШЕЛ И ЛОВИ!»

Ханой. (ТАСС) Сбит третий F-111A!

Части ПВО ВНА сбили в провинции Куангбинь еще один американский сверхзвуковой истребитель-бомбардировщик F-111A. Это уже третий истребитель такого типа, сбитый над ДРВ.

Везущий нас на полигон автобус с натугой переваливает через перевал, и с трех сторон, насколько хватает глаз, вновь сверкает бескрайнее море. А еще своеобразная, будто трехпалая долина, простирающаяся в глубь острова.

Наверное, это и есть артиллерийское стрельбище. Ничего, уютно оно устроилось. Народа никого, захочешь ни в кого не попадешь.

Заскрипев шинами по камням, автобус резко повернул, и мы миновали что-то похожее на будочку КПП. Показалось даже, что сидящий на пеньке солдатик приветливо махнул нам вслед, но этак небрежно, без особого почтения. Дорога ощутимо круто идет вниз, и водитель осторожно снижает скорость. Минуем железный мостик, проложенный над усыпанным крупными серыми голышами руслом ручья, и я замечаю, как лейтенант-поднимается со своего места.

— Хочу сразу всех предупредить, — повышает он голос, чтобы привлечь наше внимание, — из этой долины есть только один выход, одна-единственная безопасная дорога. Поэтому очень не советую без сопровождения покидать расположение гарнизона. Особо любопытным хочу сказать, что у вас итак будет три увольнения, если, конечно, не проштрафитесь. Вас раз в неделю будут вывозить в местный клуб. Кино, а после него танцы с местными девчатами. Но еще раз повторяю, это только для тех, кто будет соблюдать установленные здесь особые порядки.

— Что за порядки такие? — тут же понеслось со всех сторон.

— Вам все сейчас объяснит местный комендант, майор Понченко Григорий Николаевич.

Он явно хотел добавить еще что-то, но тут автобус остановился и вся наша команда, с любопытством озираясь по сторонам, высыпала на обложенную по периметру крупными булыжниками полянку. Пока лейтенант нас выстраивает и ровняет, появляется плотный розовощекий майор в залихватски заломленной фуражке.

— Здорово, братцы, — жизнерадостно кричит он, подбегая к замершему строю. — Как добрались? Всех доставил, — мимоходом протягивает он руку несколько сконфузившемуся от такой фамильярности лейтенанту, — никого не потерял?

— Все в порядке, — кивает тот, — все на месте. Вот заодно я и списочек приготовил, как вы и просили.

Мельком проглядев поданный лист с нашими фамилиями и званиями, майор сворачивает его в четыре раза и небрежно засовывает его во внутренний карман кителя.

— Что, притомились, добры молодцы? — задает он чисто риторический вопрос, внимательно всматриваясь в наши лица.

— Никак нет! — отвечаем мы хоть и в разнобой, но поневоле бодрясь и вытягиваясь.

Незнакомый начальник в военной форме все еще вызывает у нас известную настороженность. С такими бодрячками лучше вести себя таким образом, чтобы одним своим видом держать их как можно дальше от себя. Разумеется, что и общаться с ним следует строго по Уставу.

Майор тонко улыбается и вдруг командует:

— Старший сержант Агафотов, сержант Савотин, сержант Рерькин, становись здесь! За ними в том же порядке рядовые Щербаков, Зенин, Ращупкин. Следующая тройка — Косарев, Преснухин, Камков.

Не заглядывая более в список ни разу, он перечислил нас всех, не забыв упомянуть и воинские звания. И не ошибся ни разу, и даже не переврал ни одной фамилии, что даже у нас в полку было делом рядовым и обычным. Перестроив нас в компактную колонну, Понченко повел ее по территории полигона, указывая расположение основных стрельбищ и назначение попадавшихся на пути зданий. Не забывал он при этом и красноречиво описывать связанные с ними разные истории. Доходчиво втолковав, где мы будем спать и где питаться, он в завершение обзорной экскурсии собрал нас на залитой бетоном площадке вблизи склада вооружения.

— Полигон у нас особый, и порядок на нем тоже особый установлен, — назидательно поднимает указательный палец левой руки вверх майор. — Пространства у нас здесь маловато, — обвел он рукой громоздящиеся вокруг сопки, — а плотность населения со всевозможным оружием бывает очень большая. Чтобы эта плотность за время вашей подготовки случайно не уменьшилась, нужно знать и строго выполнять три основных правила.

И тут же новый резкий жест — три высоко поднятых пальца. Майор аж светится, будто он играет на сцене в самой главной роли. Ни слова поперек вдохновенно священнодействующему актеру!

— Три! — еще раз повторяет он. — И первое из них самое важное, — он умолкает и хмуро, сущим лесным сычом обводит наши лица, ища хоть одно скучающее. — Никогда не переходить за линию цветных флажков вашего сектора! Никогда!!! Я буду рядом помирать! Рядом с вами лежать! В двух метрах всего! Но с той стороны флажков! И тогда не переходить!!! Коли скажет вам утром мой сержант: «Занимаемся сегодня в зеленом секторе». То знайте сразу, зеленый сектор — это закон. Это совершенно неоспоримая аксиома! В зеленом секторе, хоть танцы устраивайте, ни слова поперек не скажу. Но в синий или желтый сектора ни ногой! Понятно?

— Так точно, — ответил сразу за всех Олег Савотин, стоящий на правом фланге.

У нас в полку вообще заведен такой порядок. Если к строю солдат обращается вышестоящий начальник, то отвечает всегда только один из всех. Либо старший смены, либо правофланговый. Вспоминается в связи с этим один уморительный случай. Как-то приехала в полк окружная проверка, и один из проверяющих, от излишнего рвения, спрятался на вершине одного из холмиков, аккурат на полпути из полка на КП. Дождался идущей на дежурство смены, да как выпрыгнет из-за кустов, да как закричит во всю свою мощь: «Здравствуйте, товарищи солдаты!» Он, верно, полагал, что мы тут же перейдем на строевой шаг и по заученному завопим в ответ положенные по Уставу слова воинского приветствия. Но вместо этого тот же Савотин откликнулся на его приветствие в одиночестве и намеренно негромко. Остальные лишь покосились в сторону горластого офицера с немалым удивлением и продолжили движение.

— Стой, назад! — заорал тот, когда до него дошло, что с ним поздоровались совсем не так, как положено.

— Некогда нам, — выразительно постучал тогда Олег по циферблату наручных часов, — на смену опаздываем.

Тот начальник еще долго и недовольно вопил нам вслед со своего холмика, но каких-либо последствий для нас так и не случилось. Да и не могло их быть, люди на боевое дежурство идут, считай на войну, и все «сапоги» мира над ними уже не властны.

— Правило второе, — тем временем продолжает майор. — Слушайте во время занятий наше местное радио. Как заиграет наш полигонный матюгальник «Прощание славянки», так сразу и конец занятиям наступает. Единственное, что допускается делать после звукового сигнала, — разрядить оружие и убрать неизрасходованные боеприпасы в ящики. И не волнуйтесь, что не услышите. Наши громкоговорители на каждом углу стоят и в каждой ямочке прикопаны. И третье, самое легкое правило, хочу вам поведать в завершение нашего знакомства. Оно, как и все остальные, для вас придумано и для мамок ваших. Не носите, ради Бога, свое оружие заряженным. Не помните, есть ли что в «казеннике», лучше лишний раз убедитесь. Ствол в землю, обойму долой, затвор на себя. Всего-то и дел, кажется, — уже в который раз потянул на себя наши взгляды майор, — три простеньких правила запомнить, но и этого иные не могут. В 64-м двое убитых, восемь раненых. В 65-м один погибший и шестеро с ранениями остались! В 66-м поранено сразу десять военнослужащих! Конкретные примеры хотите? Пожалуйста! Рядовой Дмитрий Новиков не разрядил винтовку и прямо с ней отправился обедать. Патрон, естественно, в стволе лежит. Камень под ногу, винтовка наземь. Ба-бах, и ни в чем не повинный сержант Бобрыкин получил сквозную рану бедра. Далее. Ефрейтор Баринов Сергей принялся чистить малокалиберную зенитку, забыв проверить, разряжен ли ее ствол. А в это время двое его сослуживцев несли ящик с боеприпасами. Решили отдохнуть, и один из них случайно оперся локтем на спусковую педаль. Ба бах, и товарищ Баринов в секунду лишается предплечья. Еще продолжить? Вижу, достаточно. Помните то, что я вам сказал. Запомнить, впрочем, будет нетрудно, на каждой проверке, на каждом построении старший команды будет эти правила несложные вам напоминать и весь строй их будет хором повторять. А в остальном, — словно бы вновь расцветает майор, — жизнь здесь просто отличная и необычайно интересная. Подъем у нас в семь утра, а отбой и вовсе свободный. Библиотеку нам шефы богатую организовали. Телевизор, кино каждый день смотреть можно. Что вам еще? Да, а еда здесь — просто пальчики оближешь! Видите, — кокетливо указал он на свой весьма округлившийся живот, — всего за три года нагулял. А когда приехал сюда, худющий был, как щепка.

Поддерживая шутку, все негромко похихикали, а майор сделал вид, что никаких вольностей в строю не заметил. День знакомства с новым местом прошел как-то незаметно. И отбой, после действительно вкусного ужина, прошел вообще как-то не по-военному, а скорее по-домашнему. Никто не строил, не проводил перекличку, не заставлял ложиться, укладываясь в постель по чьему-то совершенно безумному приказу ровно за одну минуту. Все неспешно легли на аккуратно заправленные койки и словно провалились в бездонный колодец, так, оказывается, устали за день. И утро было таким же спокойным. Кто-то включил свет и негромко даже не прокричал, а просто сообщил:

— Подъем, товарищи курсанты, приготовиться на завтрак!

Инстинктивно мы повскакивали со своих кроватей словно на пожар и обрушились вниз, судорожно натягивая на себя форму.

— Эй, эй, эй, — даже отскочил в сторону незнакомый сержант — дневальный, — вы куда это так шустро рванули?

— Так, подъем же! — выпучил на него глаза Щербаков, в жизни боявшийся всего двух вещей — недоесть и недоспать.

— Все равно, — не согласился с ним дневальный, — никакого аврала нет, и нечего тут скакать, словно макаки по лианам.

Где он увидел в казарме лианы, непонятно, но с самого первого дня мы поняли, что от нас здесь вовсе не ждут формального выполнения уставных правил, видимо, больше полагаясь на нашу сознательность и желание учиться чему-то новому. Но чисто домашняя, даже какая-то нереально дружественная обстановка на полигоне касалась только времени до построения на занятия и времени после того, как они заканчивались. Весь учебный день проходил просто с пугающей быстротой, и был он пронизан совершенно непререкаемой муштрой. Так что даже передвигались мы по территории полигона, несмотря на крутой горный рельеф местности, только бегом.

Это чтобы уметь дыхание держать во время длительной стрельбы, — добродушно объяснял неотступно сопровождавший группу прапорщик Клюев, назначенный к нам в инструкторы.

Мы понимающе киваем, поскольку умение держаться на ногах после горных маршей нам прививали еще во Владивостоке.

* * *

Разбит наш небольшой отряд на три команды, и изучаем мы всего три, так сказать, предмета. Крупнокалиберный пулемет ДШК, полуавтоматическую зенитную пушку ЗАУ-57Д и двадцатитрехмиллиметровый автомат ЗАТИ-23С-4. Только практика, теория, как бы походя, в процессе практического обучения. Устройство механизмов, способы и методы приведения оружия в боевое состояние, заряжание и разряжание его, устранение возможных задержек в стрельбе и мелких неисправностей. Заодно нам объясняют, как правильно обслуживать изучаемое вооружение во время консервации и в боевых условиях. Да, забыл сказать. Каждая из групп отныне занимается по особой программе. То есть весь общий для всех курс разбит на определенные разделы, и каждой группе всегда находится свое занятие. Начинается военная учеба как всегда однообразно. Мы все выстраиваемся у склада боевой техники и дружным хором озвучиваем все известные уже вам правила. Каждое по три раза, как молитву. Затем к нам подходят инструктора. Обычно это усатые махровые прапорщики в сопровождении одного или нескольких сержантов полигонной команды. Командой, к которой прикреплен я, занимается высокий и длиннорукий Виталий Клюев. С виду он словно зажат изнутри и даже двигается с какой-то определенной механичностью и угловатостью. Но это продолжается обычно только до того момента, пока мы не добираемся до одной из учебных площадок. Там он словно преображается. Руки его сами собой становятся неожиданно легкими и подвижными, а словно бы задеревеневший от возраста торс — гибким, как у юноши. С необычайной подвижностью он проникает к любой, даже самой малозаметной детали полуавтоматической зенитной пушки среднего калибра. И при этом он словно заклинивший магнитофон по десять раз подряд повторяет каждый тезис и по десять раз подряд совершает одно и то же демонстрационное действие. Двигается вокруг пушки он просто артистически и требует от нас того же.

— Понятно? — спрашивает он в конце очередного цикла вколачивания знаний в наши головы.

Мы дружно киваем, поскольку, по сравнению с полковой программой, нам сейчас объясняется сущая ерундовина, которую запросто можно понять и с первого, не то что с десятого, раза. Прапорщик удовлетворенно кивает и незамедлительно заставляет каждого из нас повторить то, что демонстрировал минуту назад. Если у всех получается с первого раза, он, как правило, удивляется, но переходит к следующему заданию. Так шаг за шагом он объясняет всю тему занятия и просит нас по очереди повторить все от начала до конца. Когда каждый курсант осваивает предлагаемое упражнение, задача слегка усложняется. Шлифуется и многократно оттачивается все, любое, даже мельчайшее, движение. И то, как правильно держать руки, чтобы не сбить локоть во время оттягивания затвора. И как удобнее поворачивать рукоятки наводки, и даже, как легче переносить кассеты со снарядами. Меняемся местами. Меняемся ролями. Далее прапорщик распределяет нас по номерам расчета или по специально оборудованным ячейкам для стрельбы. И все продолжается по новому кругу. Пять минут на теорию и пятьдесят пять минут на практику. И как по нотам. Если занятие касается вопросов заряжания 57-милиметровой зенитки, то уж будьте любезны, нам приходилось заряжать ее просто до посинения. И не спускающий с нас глаз Клюев стоял над каждой нашей душой, словно легендарный ментор. Пятьдесят пять минут обычно просто пролетали.

— Быстрей, быстрей, — непрерывно подбадривает нас прапорщик, — живей двигайтесь, ребята. Помните, что от этой быстроты будет зависеть и ваша жизнь, и друзей ваших тоже. А ну еще раз провернем это дело, для закрепления материала.

Тяжко поначалу было ужасно, и мы изматывались смертельно, но такая потогонная методика очень скоро дала самые положительные результаты. В довершение каждого раздела, убедившись, что мы уже все действуем достаточно уверенно, Клюев каждый раз объявляет, что весь расчет ранен. Причем «ранения» наши своеобразны. Прапорщик уже прикинул, кто ловчее работает наводчиком, а кто заряжающим. И теперь, чтобы сбить нас с толку, он запрещает пользоваться теми или иными конечностями. Для верности даже заставляет, например, руки в карманы положить или заткнуть за ремень. Положение наше резко ухудшается. Все ранее удобное и ухватистое сразу же становится неудобным и мешающим. Но и мы проявляем характер. Упражнение любопытное, и сдаваться никто из нас не намерен. Пыхтим, сопим, но пробуем снова и снова. И только тогда, когда догадываемся, что в определенные моменты надо помогать друг другу, дело вновь налаживается. Такая практика продолжается ровно пять дней. Работа только понарошку и только с холостыми зарядами. Дошли до того, что и ночью снится одно и то же. Затвор открыть, предохранительную собачку на стопор поставить, кассету со снарядами по правому бедру спустить в приемное устройство…

Встаем утром, словно вовсе и не отдыхали, руки непроизвольно дергаются, словно у ненормальных. Но, однако, жаловаться вроде бы не на что. Обстановка вокруг царит самая доброжелательная. Понимаем, что так и надо и… куда деваться, терпим. К тому же и Понченко, чутко уловив возникшее напряжение, резко меняет привычный ритм обучения. Начинаются реальные стрельбы с использованием настоящих боеприпасов. Можете понять наш энтузиазм, когда вместо привычной холостой тягомотины нас вдруг повели на склад, получать два ящика боевых патронов к зенитному пулемету. Теперь, когда три правила майора выучены назубок, мы сами то и дело тревожно озираемся, выискивая глазами цветные флажки-ограничители. И вообще, в армии стрельба из боевого оружия здорово дисциплинирует личный состав, как еще иногда говорят — внушает. ДШК — оружие крайне опасное. Пуля у него размером с две фаланги указательного пальца. Кирпич разносит с такой силой, что и осколков потом не сыщешь. Поэтому наше внимание на занятиях не то что удвоилось, а буквально удесятерилось. Работать начинаем поначалу по наземным мишеням.

Как, спросите вы, можно учиться сбивать самолеты, стреляя по неподвижным мишеням?

Оказывается, очень даже можно. По горным склонам, окружающим полигон, проложены специальные провода, по которым подаются команды на небольшие устройства, на секунду поворачивающие к нам белые листы мишеней. Располагаются они не очень далеко от наших огневых позиций, но вся штука заключается в том, что попасть в такую мишень можно только тогда, когда она поворачивается к тебе фронтом. Пульт управления находится в руках сидящего позади боевого расчета сержанта, и именно он устанавливает время, на которое мишень доступна для поражения. Вся система достаточно примитивна, но нужного эффекта, тем не менее, достигает вполне. Нам снизу кажется, что по горному склону неторопливо бежит солнечный зайчик. Наводчику приходится все время ловить в прорезь прицела словно бы нарочно ускользающую цель. Естественно, что вначале мы только учимся сопровождать ее. Но как только стреляющий докладывает, что готов стрелять по-настоящему, ему тут же дается на это разрешение. Моментально становится понятным, почему майор с таким жаром заставлял нас изучать три его правила. Смотря в прицел и пытаясь поразить ловко порхающее по откосу белое пятнышко, совершенно перестаешь контролировать все остальное. А поскольку стрельба ведется почти безостановочно, длинными очередями, то посторонний человек, внезапно появившись на линии огня, был бы неминуемо разрезан очередью пополам. И препятствуют этому только разноцветные флажки, поскольку только они указывают границы безопасных территорий.

Первый же день реальных стрельб наглядно показал нам, какие мы все скверные стрелки. В лучшем случае две-три пробоины удается сделать на всех трех-четырех десятках мишеней. Не в каждой по три пробоины, а всего три, если осмотреть их все. Тех, кто умудрился сделать целых три пробоины, Клюев хвалит долго и от души. Тех, кто сделал две, поощрительно похлопывает по плечу. Тому, кто попал только раз, только милостиво кивает. Но большинство из нас не попадает ни разу.

— Старайтесь предугадать, какая мишень откроется в следующий момент, — советует прапорщик. — Ведь самолет, он как живой организм, на месте не стоит. Он ведь туда-сюда двигается! Вы, что, — повышает голос прапорщик, — думаете, что наши мишени слишком быстро перемещаются. Ничуть нет. Скорость сейчас задана сходная с перемещением малого транспортного самолета, типа «кукурузник».

— А как же тогда двигается реактивный самолет? — живо интересуемся мы.

Василий, — машет прапорщик сержанту, — дай-ка мне восьмую скорость.

Сержант дает. Мы озадаченно разеваем рты. При всем, желании успеть поймать на прицел стремительно несущийся «зайчик», орудуя массивным стволом пулемета, просто невозможно. Клюев загадочно улыбается.

— Все не так ужасно, как кажется, — успокаивает он нас. — Реальный самолет ведь не блоха какая-нибудь. Он не прыгает из стороны в сторону. Траектория его полета достаточно предсказуема. И наша с вами задача сводится к тому, чтобы предугадать, где он окажется через мгновение. Пуля, она ведь тоже до цели летит не мгновенно. Если мы будем целиться в видимый силуэт, то не попадем никогда. Нет! Надо стрелять не туда, где самолет находится в данную минуту, а туда, где он будет секунды через две-три.

— Ну, вот, — несутся со всех сторон возбужденные голоса, — как же мы будем чужие мысли-то читать? Нас этому пока не учили!

— Спокойно, — прапорщик спокоен и уверен.

Он делает несколько шагов в сторону и отдергивает занавеску с обычной школьной доски, намертво вкопанной в землю. Доска пуста, но наш преподаватель уверенной рукой рисует на ней небольшой, летящий горизонтально самолет.

— Вы находитесь вот здесь, в замаскированной засаде, — принимается он разбирать самую простую задачу. Допустим, что воздушный противник не подозревает об опасности и летит прямо на вас с постоянной скоростью и в одном эшелоне. Тогда ваша задача предельно упрощается. Требуется только подпустить его на минимальное расстояние и, установив допустимое упреждение, выпустить по нему всего одну, но длинную очередь. Почему так? Да потому, что если вы не попали с первого раза, то второй раз навести пулемет на цель у вас просто не будет возможности. Самолет тут же поменяет и скорость, и направление своего движения. Давайте заодно рассмотрим и те маневры, какие он может при этом совершить. Допустим, он сделает восходящую мертвую петлю и постарается, в свою очередь, атаковать вас.

Он размашисто рисует траекторию движения самолета, заодно изображая и нашу позицию.

— Предположим, что он в высшей точке подъема. Следует ли вам открывать огонь?

Мы настороженно молчим, прикидывая в уме, что бы мы сделали, но мысли свои держим до поры до времени при себе.

— Нет, — отвечает он сам себе, — не следует. Почему? Да потому, что удаление его от вашего пулемета в этот момент максимальное, и поэтому шансов у вас попасть в него почти нет. Запомните, что наиболее действенный огонь из ДШК можно вести на расстоянии, не превышающем одного километра. Верно, ранее я говорил вам, что пуля из этого пулемета опасна на расстоянии трех с половиной километров. Да, я обращал ваше внимание на то, что при стрельбе в высоту огонь из него опасен на высотах до двух с половиной километров. Но только надо принимать во внимание и то, что вы стреляете не по людям, а по весьма прочно сделанным летучим машинам. А они сделаны вовсе не из картона, как у нас на полигоне. Поэтому перед решающим моментом затаитесь, замрите и ждите, когда противник приблизится к вам на расстояние действенного выстрела. Не палите в белый свет, как в копеечку, бейте врага в упор и наповал. Но при этом учтите, что самолеты двигаются по самым различным траекториям и, следовательно, занимают по отношению к земле разные позиции. Например, вот такую.

Прапорщик вынимает из кармана мешочек, из которого вытряхивает на ладонь очередной кусочек мела.

— Допустим, — с жаром продолжает он, — самолет противника готовится атаковать наземную цель, и поэтому нос его довольно круто направлен к земле. Отсюда вам следует сделать вывод о том, что упреждение следует брать минимальное, ибо курсовой угол воздушной цели практически не меняется. Стрелять же нужно до тех пор, пока самолет противника не пронесется над вашими головами. Ибо ничто так не действует на пилота, как несущиеся с земли трассеры. Ему уже будет не до продолжения атаки. Прежде всего, он будет думать о том, как самому выйти из-под огня. Но если же он не одумается и еще раз начнет заходить на вашу позицию… мой вам совет, бегите оттуда со всех ног.

На этот раз вопросов никто не задавал, всем и так было ясно, что имел в виду Клюев. Занятие продолжалось до обеда, и только за несколько минут до перерыва наш неугомонный Камо все же не выдерживает и со свойственным ему своеобразным кавказским акцентом пробует поддеть прапорщика.

— Как хорошо объясняешь, — лихо разворачивает он пилотку поперек кудлатой головы. — Нельзя ли хоть разочек показать, как надо стрелять в такую быструю мишень?

— За самую быструю не ручаюсь, — несколько смущается Клюев, — все же это не для пулемета цель. Но на пятой скорости попробую.

Он спокойно кладет мелок на доску и твердым шагом двигается на огневую позицию. Мы конечно же валим за ним, дружески похлопывая Камо по плечу. Тот был парень хоть и простецкий, но поддеть и завести начальников не только умел, но и любил. Но на сей раз его мелкая провокация успеха не имела. Уверенными короткими очередями Клюев продырявил не менее десяти мишеней, и это при всем том, что двигались они значительно шустрее, чем у нас.

Урок мы тогда получили хороший и наглядный. И на следующий же день, подогреваемые вполне понятным честолюбием и желанием хоть в чем-то утереть преподавателю нос, бросились тренироваться с удвоенной энергией. Неожиданно пришло воскресенье, а вместе с ним и заранее обещанные удовольствия — баня, кино и танцы. Не знаю, правда, кому там еще хватало сил на то, чтобы думать о каких-то дополнительных приключениях, но лично мне хватало и того, что нам перепадало на занятиях. Так хватало, что нередки были случаи, когда я едва не засыпал прямо за обеденным столом. Но все же воскресенье — день для большинства военных особый. С утра всем объявляется, что занятия будут идти только до обеда, после которого предполагается традиционная русская баня. А ближе к вечеру всех желающих поведут в кино, после которого будут устроены танцы. Последнее сообщение повергает нас едва ли не в шок. Баня и кино — это еще понятно и привычно. Но вот танцы! За полтора года службы мы практически позабыли о том, что на свете есть молодые девушки, с которыми можно гулять по улицам и ходить на танцульки. Максимум, что мы видели в полку, так это восточного типа молоденькую продавщицу в поселковом магазинчике, да зубного врача, которая была так красива классической русской красотой, что при малейшем подозрении на расшатывание пломбы к ней бежали опрометью, чтобы только записаться на прием. То есть мы слишком долго варились в чисто мужском коллективе, в котором бытовали чисто мужские слова и выражения. Поэтому все пребывают во вполне понятном возбуждении. Без какой-либо накачки сверху все стирают носовые платки, бреются и чистят избитые по камням сапоги.

С чем были связаны теоретические занятия первой половины того воскресного дня, припомнить, несмотря на все старания, не могу. Но то, что было потом, помню прекрасно. Прежде всего, нас привели в потрясающую баню. Чисто русская, классическая парная. Сложенная из толстых лиственниц просторная изба, печь из кирпича и дикого камня, паровозная топка с круглыми дырочками поддувала в стальной дверце. Ровно гудит в трубе пламя. По стенкам, на невысоких, вделанных прямо в стены скамейках расставлены липовые шайки. Стопками лежат настоящие березовые веники, предусмотрительно замоченные в приземистом бочонке. В предбаннике стоит теплый, пропитанный еловым ароматом, словно спрессованный жаром воздух. От незнания бухаем на камни чуть ли не половину шайки горячей воды, и тут же, как подкошенные, падаем На пол. Только здесь можно спастись от режущего горло пара. Но скоро повсюду слышатся шум льющейся воды и довольный гомон моющихся. Едва переносимое тепло от горячей печи разливается по моему телу, выжимая пот даже из пяток. Мочалок как таковых в бане нет, но по стенам моечного отделения висят пушистые путала из коры какого-то дерева, внешне очень похожие на белые вороньи гнезда. Трем друг другу спины, шеи, бедра, получая от такого действа чуть ли не эротическое наслаждение. Окатываемся прохладной водой, поскольку пар прожег нас в парной до костей, и, слегка очухавшись, снова прокрадываемся в удушающую тропическим зноем парилку. Через два часа, едва передвигая ноги от блаженного изнеможения, по одному выползаем в предбанник. Вот это да! На лавках уже разложено свежее, едва не хрустящее от крахмала белье. А на стоящем у стены столе появилась большая кастрюля с каким-то розоватым напитком!

На далекой отсюда Камчатке баня бывала по средам, и не было горше беды, если именно в этот день попадал в наряд на кухню. Даже тех, кто в тот день был в карауле, возили в баню, а кухню нет. К счастью, такое горе случалось крайне редко. После горячей пропарки можно было купить в буфете холодного сладкого кваса и «московских» пряников на закуску. Это было восхитительно вкусно и вполне заменяло нам более привычное пиво с воблой.

По, отведав того, что находилось в кастрюле, мы, наверное, впервые в жизни получили понятие о том, что такое настоящий таежный морс. Надолго запомнился мне тот день. И запахом, и жаром, и вкусом. Еще через полчаса, полностью смыв себя трудовой пот и пороховую гарь, мы выстраиваемся у входа в баню. Теперь уже не видно ни одного утомленного лица или поникшей головы. Все розовы, бодры, полны энергии и готовы танцевать хоть до утра.

На Н-ской батарее

На командном пункте одной из батарей мы разговаривали с ее командиром Нгуен Чи Конгом и политруком Ле Хак Дыком. За время беседы трижды объявлялась воздушная тревога… Количество американских самолетов, сбитых почти за три года личным составом батареи, приближается к ста…

Последние дни на полигоне вспоминаются с определенным трудом. Мы сдавали своеобразные выпускные экзамены. Проводились заключительные стрельбы по самой настоящей воздушной цели. Разумеется, никакого самолета нам на растерзание не дали, но по кое-чему летучему мы настрелялись всласть. Кое-что летучее представляло собой старый подвесной бак, оснащенный самодельными фанерными крыльями и подобием хвостового оперения. Это, с позволения сказать, воздушное «судно» таскал за собой на длинном тросе «Ан-2». Мишень летала скверно, она то и дело ныряла вниз, после чего так же внезапно дергалась вверх. Это, разумеется, создавало для нас дополнительные трудности, но в то же время и подогревало энтузиазм. Каждому было лестно попасть в столь непредсказуемо ведущую себя мишень. И мы старались изо всех сил. Так старались, что дважды перебивали трос, на котором крепилась летучая «каракатица». К счастью, таких самоделок на ближайшем аэродроме было несколько и поэтому длительных перерывов в учениях не случилось.

И вот настал самый последний день. После завтрака все мои товарищи, весело гомоня, принялись готовиться к отъезду, я же все не находил себе места. Меня же просто мучила неизвестность. Я прекрасно понимал, что по существу мои шансы поехать во Вьетнам зависят сейчас от двух человек — Клюева и Понченко. И надо было как-то склонить вверенную им чашу весов в мою сторону. Некоторое время я еще колебался (не привык ходить просить за себя), но необходимость действовать настойчивее все же победила ложную скромность. Отбросив в сторону несобранный мешок, решительно выхожу на улицу. Иду к штабу, который разместился в небольшом дощатом домике, и, укрепившись духом, толкаю входную дверь. Куда идти, я уже знаю, разведал заранее. Крохотный кабинетик начальника полигона расположен справа от входа в здание, и я, на всякий случай осторожно прислушавшись, робко стучусь.

— Входите, — доносится из-за двери недовольный голос майора.

Захожу. В кабинете два стола, сейф и шкаф. За столами, кроме самого Понченко, тесно сгрудившись, сидит несколько прапорщиков и, самозабвенно скрипя перьями, оформляют какие-то бумаги.

— Товарищ майор, — вытягиваюсь я по струнке, — разрешите задать личный вопрос?

— Задавай, — с видимой неохотой поднимает тот голову.

— Разрешите поинтересоваться моей конечной оценкой за период обучения.

Глаза майора округляются.

— Надо же, — растерянно произносит он, — сколько себя помню, еще никто этим предметом не интересовался. Да и не оценки здесь главное. В вашу часть мы направляем более развернутые характеристики, в которых оценки, выставленные за практические дисциплины, являются как бы неким приложением…

— Нельзя ли в таком случае мне ознакомиться и с моей характеристикой, — довольно нетактично перебиваю я его, — очень надо. Ну, пожалуйста, Григорий Николаевич!

Майор неопределенно поджимает плечами.

— Зачем тебе? Ты же рядовой. Или хочешь сержантское звание поскорее получить?

— Нет, — кручу я головой. — Хочу, чтобы меня отправили в одну командировку. А без хорошего отзыва с вашего полигона, — педалирую я слово «вашего», — мне это вряд ли удастся.

— Путешествовать любишь? — Понченко явно заинтересован таким поворотом дела. — Ну что же, я и сам это дело уважаю. Виталий Леонидович, — поворачивается он к насторожившемуся Клюеву, — ты на Косарева уже оформил характеристику?

— Нет еще, вот только собирался приступить.

— Ну, ты поспособствуешь парню? Видишь, как переживает! Он ведь неплохо у тебя занимался?

Прапорщик с готовностью кивает:

— Очень неплохо. В расчете он даже позавчера трос от мишени перебил.

— А «кукурузнику» они хвост случайно не снесли? — улыбается майор.

Клюев откладывает авторучку и интенсивно трясет над заваленным бумагами столом растопыренными пальцами:

— Нет, нет, ребята очень аккуратно стреляли. В общем, все молодцы. Сразу видно, что ОСНАЗ!

— Так я могу надеяться на несколько теплых слов с вашей стороны? — почтительно (задом) отступаю я к входной двери.

Понченко милостиво кивает, и я, ликуя, выскакиваю наружу.

— Вот и еще один камешек в фундамент моей задумки, — бормочу я, трусцой направляясь к казарме, около которой уже толпятся собравшиеся в табунок сослуживцы.

Ловлю спиной несколько подозрительных взглядов, но на мне ничего компрометирующего не написано и никто даже не догадывается о том, что именно я делал в здании штаба. Едва я успел уложить свои скромные пожитки в вещмешок, как, откуда ни возьмись, появился доставивший нас на полигон офицер и приказал строиться перед казармой. Выскакиваем на крыльцо, и тут же видим стоящий неподалеку от штаба знакомый автобус, из которого шумно выгружалась новая партия стажеров. Неподалеку от них все так же бойко расхаживал оторванный от дел майор, и я, поймав его взгляд, словно на прощание взмахиваю рукой. Он заметил мой жест и сделал рукой ответный знак, означавший, что я могу быть спокоен.

Через полчаса мы уже выезжали за КПП полигона и дежурный, поднимавший шлагбаум, словно желая, чтобы его получше запомнили, картинно вытянулся и отдал нам честь. А еще через два часа мы погрузились на десантную баржу, которая практически незамедлительно вышла в море. И только тут лейтенант (да, кстати, звали его Владимир Владиславович Стулов) объявил всем о том, что нам предстоит еще одно испытание, как он выразился «на выносливость». Оказалось, что уже завтра баржа пристанет не к восточному берегу Камчатки, а к западному, и добираться до расположения полка нам придется пешим порядком. Услышав такую ошеломляющую новость, многие из нас заметно приуныли. Как не тяжела была служба в полку, но все же там был определенный комфорт и кормили нас по расписанию. А что теперь? Как идти по совершенно не знакомой местности без палаток, запасов продовольствия и географических карт. На гражданке мне пришлось немного попутешествовать, и я отчетливо представлял себе масштаб ожидающих нас трудностей. Как только лейтенант окончил свою речь, я тут же поднял руку и с ходу вывалил на него все успевшие оформиться в моей голове вопросы:

— В каком конкретно пункте мы высадимся? — спрашивал я как бы от всей нашей команды. — Будет ли у нас проводник, или же нам будут предоставлены подробные карты местности? Каким образом мы должны добывать себе пропитание? Где предстоит останавливаться на марше? У нас будут с собой палатки, или же придется строить по вечерам шалаши? Если придется их строить, то где мы возьмем требуемые для этого инструменты? Будет ли нами командовать сам лейтенант, или он придается к нашему подразделению лишь в качестве проверяющего офицера?

Вопросы сыпались из меня, словно из рога изобилия, и лейтенант некоторое время оторопело выслушивал их.

— Чувствуется, что рядовой раньше серьезно занимался туризмом, — с сарказмом прокомментировал он, едва я сделал перерыв, для набора воздуха, — но я еще не закончил. Высадку мы осуществим в районе поселка Кихчик. Часть снаряжения имеется на борту баржи, и завтра утром вы его получите. Питаться в пути придется сухими пайками, из расчета одна коробка на два дня. Я действительно выступаю только в роли проверяющего, и вам самим придется планировать и маршрут, и порядок движения, и способы добывания пищи. Но я вижу, что среди вас есть люди сведущие в данном вопросе, так что, надеюсь, особых проблем на марше у вас не будет.

Вечером, собравшись в отведенном для нашего проживания кубрике, мы обсудили ситуацию более основательно. Сошлись на том, что командовать всем отрядом будет Олег Савотин, я же буду у него «правой рукой», т.е. ответственным за прокладку маршрута и обустройство ночевок. Поначалу я хотел отказаться от столь почетной миссии, но потом решил, что если все пройдет гладко, то, возможно, это послужит еще одним плюсом в моей характеристике. Короче, возражать я не стал, но половину следующей ночи провел в размышлениях о том, что непременно следует взять с собой, дабы не ударить в грязь лицом. Когда же настало утро, я развил самую бурную деятельность, в отличие от моих Спутников, предпочитавших лишний час поваляться на матрасах. Выклянчив у лейтенанта карту Камчатки, я с помощью обыкновенной линейки прикинул, что если от места нашей высадки идти пешком до расположения полка, то придется преодолеть не менее двухсот пятидесяти километров. Но в глубине души я рассчитывал сократить маршрут на добрую треть. План мой состоял в том, чтобы как можно скорее добраться до поселка Начики, откуда в Елизово (и я знал об этом точно) два раза в день ходил рейсовый автобус. Исходя из этой предпосылки, я запланировал провести нашу колонну по правому берегу небольшой горной речки, избегая высоких перевалов и опасных переправ. После чего нашему отряду все же предстояло подняться на проходящий по центру полуострова водораздел. Сразу за ним, судя по карте, проходила проезжая дорога, и нам требовалось лишь пройти по ней в направлении на юг около тридцати километров. Лишь! Легко рассуждать о каком-то не очень понятном маршруте, сидя в теплом трюме около котелка с жирной перловой кашей. Но как-то все сложится там, среди полного бездорожья и заваленного буреломом и не растаявшим снегом дикого леса? «Не забыть спросить про веревки, — торопливо пишу я на обратной стороне старого конверта, — и взять пару топоров, да ведро для воды. Нет, лучше два ведра. На такую ораву одной каши требуется наварить как раз ведро. А второе понадобится под чай. Или воду с речки носить».

Ханой. (ТАСС) Сбиты над ДРВ

Бойцы Вьетнамской Народной Армии сбили над провинцией Тханьхоа один американский самолет, вторгшийся в воздушное пространство ДРВ. Еще один самолет был сбит 31-го числа частями противовоздушной обороны в провинции Куангбинь.

* * *

Нос нашей баржи со скрежетом выползает на широкий, уходящий в море метров на двести каменистый плес. Мы с Савотиным стоим на самом баке баржи и с удивлением рассматриваем расстилающуюся перед нами картину. Мы находимся прямо в устье весело бурлящей речки и можем прекрасно рассмотреть исходную точку нашего грандиозного маршрута. Правый берег, по которому я планировал вести отряд, настолько круто уходит от реки вверх, что мои планы мгновенно меняются. Тем более что именно вдоль левого берега тянется широкая полоса обкатанных водой камней. Прямо готовая дорога. Предстоящая неизбежная переправа через реку меня в данный момент не очень волнует. «Наверняка там русло будет гораздо уже, — думаю я, вглядываясь в рябую от бурунов водную поверхность, — да и нам без труда удастся отыскать какой-нибудь брод». Судорожно скрипят ржавые аппарели, и мы, поневоле пошатываясь, неуклюже сходим на землю. Выстраиваемся. Савотин вопросительно смотрит на старшего лейтенанта, так же как и все мы обремененного увесистым вещмешком. Но тот только пожимает плечами и отворачивается в сторону. Ну что же, раз так, сами справимся. Все вопросы у нас с Олегом согласованы заранее, и он, вместо того чтобы вести нас вдоль реки, направляет отряд прямо к поселку. Встречные жители с любопытством рассматривают нашу колонну, а многочисленные собаки заливисто лают вслед. Наконец видим магазин — главную нашу цель. Деньги, собранные по солдатским карманам, невелики, примерно сто сорок рублей, но мы рассчитываем купить на них массу полезных и незаменимых в походе вещей. По предварительным прикидкам, идти нам не менее шести суток, и мы производим закупки исходя из того, что выдержим этот график. Расчеты по пропитанию нами тоже сделаны весьма точные. Дважды в день мы с сержантом предполагаем готовить горячую пищу, а в обеденное время рассчитываем обходиться сухарями или сушками. Из потребного снаряжения на барже нам удалось разжиться только большим куском относительно целого тонкого брезента, дачкой соли, мотком толстой веревки и ржавым, давно не точеным топором. В магазин заходим только втроем, чтобы не создавать в тесноватом помещении давки. Торговый зальчик завален кастрюлями, детскими велосипедами и вениками. Места и в самом деле хватает только на меня, Савотина и Федора Преснухина, самого рассудительного и хозяйственного парня из нашей команды. Подходим к застеленному цветастой клеенкой прилавку, на который облокотила могучие локти продавщица в ярко-синем безразмерном халате.

— Что вам, мальчики, — спрашивает она, не меняя позы, — водочки хотите?

— Нам два эмалированных ведра, пожалуйста, — строго отвечает Савотин, — и к ним топор, желательно поострее.

Продавщица медленно снимает грудь с прилавка и демонстративно неторопливо отправляется в подсобное помещение. Оттуда слышится грохот, лязг железа, и вскоре она появляется с двумя алюминиевыми цилиндрическими ведрами и парой разновеликих топоров.

— Эмалированных нет, — решительно заявляет продавщица, со звоном опуская все принесенное на прилавок. — А топоры есть только такие.

Олег вопросительно смотрит на меня. Я провожу пальцем по лезвию одного топора, беру в руки другой.

— Пойдет, — киваю я, — берем вот этот. И ведра тоже.

Затем на оставшиеся деньги забиваем и купленные ведра, и заранее освобожденные вещмешки самыми дешевыми продуктами, которые только удается найти. Вскоре мы становимся богаче на несколько килограммов сушек, десяток кульков макарон и пшена, множество банок тушенки, а также чая и сахара.

— Сухие пайки будем варить вместе с крупами, — утешаю я заметно взгрустнувшего сержанта, — и все будет нормально. Пусть даже наш поход немного затянется. Дней на восемь нам еды точно хватит, а за это время мы наверняка выйдем к проезжей дороге.

— Да я вовсе и не о еде беспокоюсь, — машет он рукой, — Думаю, как спать будем. Сам видишь, какой еще холод стоит.

— Прекрасно будем спать, — продолжаю я внушать ему уверенность в благоприятном исходе дела. — Ты, самое главное, не волнуйся. Лапника здесь полным-полно, вот нам и подстилка. Сухого дерева тоже в избытке, вот и тепло от костров. А трофейным брезентом будем накрываться сверху, от осадков.

Савотин механически кивает, заталкивая пачки сахара в мешок, но по угрюмому выражению его лица видно, что предстоящее путешествие его ничуть не радует. Завязав лямки, он навьючивает рюкзак на Федора и сквозь зубы бурчит:

— Эх, знать бы, кто все это затеял, голову ему свернул бы…

Я молча беру ведра с баранками и шагаю к выходу. Сказать в ответ нечего. Но поскольку именно я первым поддержал на собрании у Щербины идею с командировкой, то упрек Олега предназначался и мне тоже. Выйдя на улицу, сразу замечаю лейтенанта, который, неторопливо покуривая, пристроился прямо напротив магазина. Сержант на него даже не глядит, зол очень.

— Мешки снять! На землю положить, — отрывисто командует он, — завязки развязать!

Деловито взвесив на руке ношу каждого, он перераспределяет груз поровну. Я тем временем смотрю на часы. Половина первого. Вообще-то самое время пообедать, но если мы сейчас начнем раскладываться, то выбраться из поселка нам сегодня вряд ли удастся. Видимо, Савотин думает точно так же и поэтому действия его весьма решительны. Построив всех по росту, он ставит меня во главе колонны, вручает карту и единственный компас, сам же уходит назад, чтобы на марше помогать отставшим. Надеваем мешки, поворачиваемся в сторону реки, и «тренировочный» поход начинается. Первые километры идти даже интересно. Новые места, новые впечатления, новые виды, непрерывно открывающиеся нашему взору одновременно с резкими извивами реки. Но часа через три наши некормленые тела запросили отдых. Поднимаю правую руку со сжатым кулаком над головой. Сигнал виден всем, и цепочка останавливается незамедлительно. Подходит Олег. В его глазах немой вопрос.

— Меняем направление, — киваю я головой в сторону грозно вздымающегося слева крутого каменного откоса. — Надо бы перед этим проверить наличие воды во флягах. Наверняка у доброй половины они уже пустые.

Савотин согласно кивает. Но отдавать приказание не торопится.

— Думаешь, дальше сегодня не пройдем? — хмурится он.

— Отмель скоро заканчивается, — в свою очередь, я указываю пальцем на следующий поворот реки, — смотри, какой гам крутой склон. Да у нас половина народа его не осилит. Лучше уж заранее свернуть.

Олег, скривив губы, кивает. Полчаса у нас уходит на короткий отдых и пополнение запасов воды. Кое-кто жует баранки, кто-то торопливо курит.

— Курево экономьте, — одергивает Олег курильщиков. — Купить папиросы негде будет. — Он некоторое время думает и добавляет: — И не на что.

Долго поднимаемся по осыпи, скользим, падаем, но в общем и целом все обходится без особых происшествий: Далее путь наш довольно долго проходит по хорошо заметной тропе, вытоптанной то ли зверьем, то ли местными охотниками. Тропа петляет вдоль берега на протяжении нескольких километров, но, в конце концов, она резко сворачивает в сторону, и меня вновь одолевают тяжкие сомнения. Тащиться через непроходимый бурелом просто глупо, а отрываться от реки не хочется.

— Ищем место для ночлега, — громогласно объявляю я, уже полностью сжившись с ролью проводника. — Пока отдохните, — обращаюсь я к идущим позади меня, — а мы с Федором пока сходим на разведку.

Я бы, конечно, мог и один поискать подходящее местечко, но негоже в незнакомом месте гулять в одиночку, мало ли что может случиться. Уходим вдоль реки примерно на километр, но места, пригодного для ночлега, найти все не удается.

— Условий для подходящей ночевки всего три, — втолковываю я Преснухину, пока мы продираемся сквозь заросли мелкого ельника. — Нам бы с тобой надо найти такое местечко, чтобы вода, сухие дрова и молодые елки, вроде этих, были неподалеку.

Дров и елок там, где мы ломились сквозь заросли, было даже с избытком, но вот вода… Воды не было нигде. То есть она была, и совсем неподалеку. Всего в тридцати метрах от нас. Но как до нее добраться? Склон был слишком крут. В принципе спуститься по нему можно было, особенно если использовать веревку. Но как поднять снизу драгоценную влагу? Ни одной наглухо закрывающейся емкости, ни одного резинового мешка в нашем арсенале не имелось.

— Вот бы ручеек нам какой-нибудь попался, — мечтаю я вслух, — хоть бы крошечный.

— Пора бы и обратно, — окликает меня Преснухин, — а то стемнеет скоро.

Мы возвращаемся не солоно хлебавши.

— Я думал, что вас волки съели, — встречает нас сержант еще на подходе к основной группе. — Ну, как, нашли что-нибудь приемлемое?

Мы отрицательно мотаем головами.

— Все хорошо, только воды нигде нет, — поясняю я. — Как ужин варить будем, просто не представляю.

Сержант подходит к краю обрыва и долго смотрит вниз.

— Да-а-а, — произносит он, — ведро оттуда вытащить не удастся.

— А если бы пошли по тому берегу, — ехидно вставляет Федор, — то сейчас бы никаких проблем не имели.

— Мы бы до этого места и не дошли бы, — парирую я. — Лезли бы еще на кручу около устья!

— И везде так высоко? — прекращает нашу перепалку Олег, указывая на ревущую внизу воду.

— Нет, — отвечаю я. — Если пройти примерно километр вдоль обрыва, то там пониже будет, но каменная плита там и вовсе висит прямо над рекой, едва не падает.

— Тогда пошли скорее туда, — непонятно чему радуется сержант, — и гарантирую, что вода у нас непременно будет!

Через двадцать минут мы достигаем намеченного места. Глубокий провал каменных пород образует небольшую впадину, шириной метров в тридцать. Все измучены переходом и, не дожидаясь команды, рассаживаются по камням.

— Так, парни, докладывайте быстро, кто ноги натер? — громко спрашивает Савотин, обращаясь сразу ко всем.

Поднимаются две или три руки.

— Снять сапоги! — тут же командует он.

Пострадавшие разуваются.

— Кто остался босой, будет поддерживать огонь, — продолжает распоряжаться сержант. — Остальные отправляйтесь за дровами и лапником. Далеко от стоянки не отходите. Для верности разбейтесь на пары. У кого есть перочинный нож, тот пусть режет лапник. У кого ножа нет, тащите сюда любой сушняк, желательно толстый.

— Самое лучшее — притащить пару упавших деревьев, — добавляю от себя. — Они нам ночью очень даже пригодятся.

А теперь смотрите, как будем водичку доставать, — подмигивает мне Олег. — Где там у нас была веревка?

Задумка его оказалась на удивление простой, хотя и несколько экстравагантной. Использовал он, как ни странно, обычную солдатскую обувь. Ведь в каждом голенище кирзового сапога имеются две матерчатые петли. Продев через них веревку и завязав ее петлей, Олег получил своеобразное мягкое ведро, которое мы с ним незамедлительно и забросили в ревущую под нами воду. Хотя некоторая часть воды и вылилась во время того, как мы тащили сапог обратно, но даже пробный заброс дал нам не менее трех литров. Первый улов мы, естественно, вылили, но мы поняли, что идея работает и работает неплохо. Вложив в импровизированную емкость небольшой камень, для лучшей устойчивости, мы за десять минут налили оба ведра. Конечно, и сапог вымок изрядно, но мы рассчитывали, что его владелец подсушит его у костра.

За ужином все, даже отсутствовавшие во время столь необычного способа добычи воды, были осведомлены о том, с помощью чего мы ее достали, но от макарон с тушенкой не отказался ни один. В армии, особенно советской, рядовым не до сантиментов. Разносолов никто из нас не ожидал даже в солдатской столовой. А здесь, в диком лесу, было бы и подавно глупо требовать чего-то особенного. Все, торопливо стуча ложками, жадно проглатывают выделенную порцию и с надеждой заглядывают в ведро в поисках добавки. Искоса наблюдаю за лейтенантом, который тоже пристроился неподалеку от костра. Из нашего котла он не ест, видимо брезгует. Питается сухим пайком и хлебом, захваченным с корабля. Но за чаем в конце ужина все же подходит. «Следовательно, — делаю я глубокое умозаключение, — не брезгует он нашей пищей. Просто макароны с тушенкой не любит».

Ужин закончился, и осталось самое сложное (в особенности для меня). Нужно было так устроить народ на ночлег, чтобы наутро никто не проснулся простуженным. Место для сна почти готово, и выделенные в мое распоряжение сослуживцы помогают мне в организации достойного лежбища. Прежде всего мы раскладываем лапник таким образом, чтобы он лежал как бы поперек относительно лежащего на нем человека. Делается это для того, чтобы во время сна человек не растолкал ветки и не оказался на голой земле. Не смотрите, что апрель на дворе. В оврагах еще снег лежит! И земля еще толком не прогрелась. Лапника кладем много, не менее чем полметра. Во-первых, лежать мягче, а во-вторых, он ведь к утру примнется. Далее следует пристроить брезентовый навес. Его мы закрепляем весьма своеобразно. Один край полотнища накрепко прибиваем к земле, используя для этого специальные согнутые еще на корабле железные рогульки. Другой край укрепляем на толстых полутораметровых стойках. Таким образом, получаем косой навес, открытый лишь с одной стороны. Закончив с навесом, дружно беремся за устройство ночных костров.

Руки и ноги предательски дрожат, и в глазах у меня резво прыгают красноватые точки — устал безмерно. Но без должного построения системы ночного обогрева нечего и думать о том, чтобы должным образом выспаться. Нас двадцать два человека, включая лейтенанта, и по правилам лесной ночевки, длина костра должна быть не менее восьми метров. Сами понимаете, отыскать бревна такой внушительной длины просто не реально. Поэтому после недолгого размышления решаю зажечь только два костра у правой и левой стойки навеса. И дров меньше уйдет, и следить за ними будет нетрудно. Перед тем как укладываться спать, провожу последний инструктаж.

— Шинели всем снять, — командую я, своими действиями подавая всем пример. — Ложиться головой в глухой угол, а ногами к костру. Ложиться надо по очереди. Стелите шинели на лапник и ложитесь на одну ее половину. Другой укрываетесь. Вот так. И не забудьте снять сапоги, а то завтра идти не сможете. И плотнее друг к другу прижимайтесь, не стесняйтесь. Чай, не красны девицы!

Лейтенант молчит, и только красный огонек его сигареты то и дело вспыхивает неподалеку от костра. Но нам уже не до него. Коли назначен он за нами смотреть, то пусть и смотрит, а мы скорее в «коечку». Проверив, как все улеглись, мы с Савотиным тоже ложимся, причем так же, как и шли во время марша. Он укладывается с одного края лежбища, а я — с другого. Позиция для нас не самая лучшая, в серединке гораздо теплее, но у нас тоже есть некоторое преимущество. Костры греют наши обмотанные портянками ступни гораздо лучше, нежели всем остальным. Короче говоря, у каждого есть свой источник тепла. Поставленный на ночь дневальный уже вовсю хрустит сухим валежником, и желтые колеблющиеся блики хаотически пробегают по выцветшему полотну брезента. Прикрываю глаза и тут же, словно разбуженный каким-то звуком, открываю их вновь.

«Как, — недоумеваю я, приподнимая голову, — неужели уже утро?» Серый предутренний свет, пробивающийся сквозь густую растительность, подтверждает самые мои худшие опасения. Осторожно, чтобы не потревожить спящего рядом Щербакова, вылезаю из-под брезента. Вижу беспробудно спящего дневального, привалившегося спиной к одной из стоек, и тут же понимаю, почему так замерз. Забытые им костры почти затухли, и только едва ощутимое тепло сочится от белесых куч золы. Дрова в запасе еще есть, и я принимаюсь разводить огонь. Себя я знаю, если проснулся под утро, то уснуть уже не смогу. Впрочем, до подъема и так не далеко. Еще часик народ поспит и надо будет его поднимать. Оба костра мне не осилить, и все свои усилия я сосредотачиваю только на одном, том, который обогревает Савотина и прикорнувшего рядом с ним лейтенанта. Пусть они хоть утром поспят в относительном тепле. Пока вожусь с сучьями, поневоле начинаю понимать, почему в любом походе командир подразделения освобождается от какой-либо тяжелой ноши. Раньше мне это казалось вопиющей несправедливостью. Как так! Мы все в мыле, тащим тяжеленные мешки и оружие, а он идет себе налегке, прутиком помахивает, да еще на нас покрикивает! Но теперь, когда я сам побывал в шкуре хоть и небольшого, но все же командира, до меня доходит, что если командир будет так же измотан, как и его подчиненные, то толку с него будет немного. Хоть один человек, но должен сохранять относительно трезвую голову, чтобы как бы думать за всех сразу.

Шевельнулся лейтенант. Поднял голову, встревоженно осмотрелся. Убедился, что все в порядке, и снова засунул голову под воротник полушубка. Но, поскольку мне он не помощник, я продолжаю заниматься своими делами. Дел этих всего два. Как можно лучше разжечь костер и приготовить завтрак. Разумеется, второй раз использовать чужой сапог я не мог, и поэтому о приготовлении каши речь не шла. И недолго поразмышляв, решаю, что можно будет ограничиться сухим пайком и остатками чая, тем более что и того и другого у нас еще много. Вскоре, привлеченные запахом и шипением подогреваемой тушенки, начали просыпаться мои сослуживцы. И только дневальный продолжал безмятежно спать. Увидев такое вопиющее нарушение распоряжений, Олег вскочил как ужаленный и без долгих разговоров отвесил бедолаге увесистую оплеуху.

— Ты что спишь, объедок? — напускается он на него. — Ты разве не получил приказ дежурить с четырех до семи? Это что, наш навигатор должен, значит, вставать посреди ночи и вместо тебя, урода, огонь поддерживать?! Получишь наказание по возвращении. И если еще раз такое повторится, то сидеть тебе на «губе». Уж я об этом перед ротным походатайствую.

Сержант кричит не зря. И разоряется он совсем даже и не из-за провинности заснувшего дневального. В общем-то, тот не так уж и виноват. Но своим криком он как бы предупреждает всех остальных. Будьте настороже, не расслабляйтесь. И соответственно громогласный его крик в какой-то мере адресуется и лейтенанту. Вот, мол, следим за дисциплиной. Боремся с нарушителями приказов и распоряжений. Олег, равно как и все младшие командиры в Советской армии, наделен некоторыми возможностями как для поощрения личного состава, так и для его наказания. Какое же в реальности поощрение может дать нищий сержант нищему же солдату. Разве только устно похвалить, вызвав того из строя. Вроде как малыша погладить по головке и сказать: «Утю-тю, ты мой хороший!» Вот и все. А как же может наказать наш советский сержант нашего советского солдата? Наказать он его может куда более действенно. Кроме нецензурной брани, он наделен правом наказывать людей направлением их на внеурочные работы. То есть поощрить можно только морально, а наказать еще и физически. Чувствуете разницу?

В Бангкоке, столице Таиланда — страны, где в настоящее время находятся девять американских баз, с которых непрерывно поднимаются в воздух самолеты, чтобы бомбить Вьетнам.

Илья Глазунов, художник

Однако пора бы в путь — труба зовет. Мешок на спину, компас в руки, и марш-марш служивый. Какое-то время придерживаюсь берега реки, но скоро понимаю, что далеко так мы не уйдем. Наша колонна растянулась едва не на километр, и с?язь, того и гляди, окончательно оборвется. Поэтому, наткнувшись на очередную звериную тропу, останавливаюсь. Жду, пока все соберутся. Идти нам сегодня придется долго, часов десять, и хочется пройти их в относительном комфорте и безопасности. Те, кто никогда не бывал в дикой тайге, вряд ли оценят мои действия. Им просто никогда не приходилось попадать в такие ситуации, когда несчастные двести метров буреломного пространства приходится преодолевать в течение целого часа. А я в такие переплеты попадал не раз. И теперь не хочу, чтобы все остальные попали тоже. Короткий привал, короткое совещание. Собственно, совещаемся только мы с Савотиным, лейтенант все так же продолжает хранить загадочное молчание. Но я вижу, что карман его полушубка расстегнут и из него высовывается колпачок новомодной шариковой авторучки, чего утром заметно не было. Значит, не просто так он с нами гуляет, значит, отчет по ходу дела пишет. А раз пишет, то наверняка что-нибудь напишет и про меня. Хм, что-нибудь! Не устраивает меня это, что-нибудь. Так он и то, что мне совсем не нужно, написать может! И прощайте, дальние страны, и прощайте, будущие приключения. Решаю, что если буду чаще советоваться с сержантом, то особого вреда от этого не будет. Наоборот, запись типа «Постоянно консультировался со старшим по званию», может быть, несколько украсит мою характеристику. Чем больше я наберу таких записей, тем больше шансов обратить на себя внимание во время предварительного отбора.

— Олег, — начинаю осуществлять я свои задумки, — пора нам что-то поменять в организации нашего движения.

— Что же? — спрашивает он, утирая потное лицо платком. — Ясно, что мы идем медленно, но сам видишь, быстрее никак не получается!

— Я не о том. Может быть, попробуем двигаться по лесным тропам, а? Во всяком случае, сможем держаться более компактной группой и не перелезать ежеминутно через упавшие деревья. Конечно, петлять придется гораздо больше, но все же наша скорость наверняка здорово возрастет.

Олег долго думает.

— Не заплутаем? — наконец спрашивает он с сомнением в голосе. — А то у нас в деревне один так погулял. В соседней области через пять дней объявился, чуть не помер с голоду.

— Надеюсь, нет, — поднимаю я компас. — Если увижу, что вообще в сторону уклоняемся, тогда срежем, чтобы выйти поближе к реке.

— Ну ладно, — кивает он, — давай попробуем.

В тот день мы находились просто до упаду. Мои ноги к семи вечера гудели так, что вибрировали голенища сапог. К счастью, неширокий, на один шаг, ручеек своим умиротворяющим журчанием подсказал мне, что лучшего места для ночлега нам и не сыскать. Все вчерашние лагерные мытарства повторяются вновь. Хотя нет. Вчерашний опыт зря не пропал. Теперь каждый твердо знает, что следует делать, и обустройство ночлега начинается без долгих разговоров и показательных демонстраций. Те, кто вчера ставили навес, торопливо растягивают по земле брезент, а те, кто заготавливали лапник, уже бросились с топорами на ближайшую к становищу елку.

Я тоже принимаюсь было собирать лежащий вокруг хворост, но ладонь сержанта удерживает меня на месте.

— Посиди, — подталкивает он меня к громадному стволу завалившейся сосны, — отдохни малость.

Я тут же усаживаюсь на полусгнивший ствол.

— Сколько там мы примерно протопали? — спрашивает Олег, показывая на зажатую у меня под мышкой карту.

Я открываю планшет и некоторое время пристально разглядываю двухкилометровку.

— Вчера мы вставали лагерем примерно вот здесь, указываю острием карандаша на большой изгиб реки. Помнишь, мы этот поворот как раз миновали? Значит, прошли мы вчера около десяти километров. Сегодня мы шли примерно вдвое больше по времени и наверняка одолели не меньше двадцати километров. Получается, что мы теперь где-то вот здесь.

Олег Савотин недовольно морщит лоб.

— Так мы, выходит, еще и половины расстояния до дороги не прошли?

Я сокрушенно киваю.

Сержант мрачнеет прямо на глазах.

— Ничего страшного, — принимаюсь я поднимать ему настроение. — Продуктов у нас еще много. От голода мы точно не помрем. Завтра обязательно выйдем на слияние двух речек и переправимся через них но очереди. И считай, что уже вышли на финишную прямую. Там уж и дорога недалеко… может, и люди. Глядишь, на какую-нибудь просеку наткнемся. Как попилим по ней налегке, как помчимся…

Савотин невольно улыбается.

— Ну, ты, Саня, и рассказываешь, ну и заливаешь. Так и кажется, что мы уже завтра в полк вернемся.

— Завтра не завтра, — захлопываю я планшет, а когда-нибудь обязательно придем.

Ночь прошла прекрасно. Было довольно тепло и поэтому уютно. Тихо моросил убаюкивающий дождь, а жаркое пламя костров славно прогревало наши натруженные пятки. К сожалению, утром легкая морось резко покрупнела и с неба посыпался совсем не шуточный дождь. Какое-то время после завтрака мы еще отсиживались под навесом, но дождь все не унимался.

Олег, несколько раз нервно выглядывавший из-под брезента наружу, наконец не выдерживает и выбирается под падающий с небес водопад.

— Шинели скатать, — командует он, — и повесить на мешки. Сверху запасные портянки приспособьте.

Идея у него мудрая, можно даже сказать революционная. Он хочет так уберечь наши шинели от воды, чтобы мы могли хотя бы спать в относительной сухости. Упаковываем свое имущество, но все же вылезать наружу не торопимся. Уж очень не хочется мокнуть. Но когда сержант все же командует построение, недовольного бурчания и жалоб не слышно. Каждый из нас в душе прекрасно понимает, что по неустойчивой весенней погоде можно просидеть на одном месте и неделю и две.

Идем вперед. Идем быстро. Поскольку темп движения задаю я сам, то, чтобы хоть как-то согреться, стараюсь перебирать ногами с максимально возможной скоростью. Мы с ходу преодолеваем глубокие овраги, обширные гари и километровые заросли каменной березы.

Каменная береза — дерево весьма распространенное на Камчатке. Я много поездил по стране, но нигде, кроме этого заповедного уголка, не встречал такого удивительного растения. Отличается она от обычной среднерусской березы своей уникальной прочностью. Обычно именно это дерево на зиму заготавливают те камчадалы, которым приходится топить печки. И в нашей воинской части оно тоже в ходу и почете. Именно им топятся кухонные кочегарки, и именно на этих дровах варится в полку пища. Привозят нам это топливо уже напиленными кругляками, примерно в полметра длиной. Да и сами стволы в диаметре примерно с обхват. Солидное дерево, ничего не скажешь. По самые тяжкие мучения, которые приходится испытывать ежедневному кухонному наряду, наступают тогда, когда приходится колоть эти чурбаны на удобоваримые для топки плашки. Даже теперь, через тридцать пять лет, я до мельчайших подробностей вспоминаю тот колун, которым мне приходилось их колоть. Толстая ручка из дюймовой трубы, массивное средневековое рубило, и два железных уголка, также приваренные к трубе с двух сторон. Сокрушительное орудие, камни колет в прах с одного удара. По описанию подобного монстра вы, я надеюсь, сразу понимаете, с какого сорта «древесиной» нам приходилось иметь дело. Мало было поднять это железное десятикилограммовое чудище, им еще надо было орудовать с поистине ювелирной точностью.

Я не раз замечал, что, только попав в одно и то же место десять-двенадцать раз, можно было надеяться оторвать от чурбака очередную плашку. Только так, и не иначе. Долбить без точного прицела можно было целый час, результат был бы нулевой. По возвращении из армии я много раз выигрывал спор о том, что сумею обычным топором со всего размаха разрубить спичку вдоль. Причем с одной попытки. Мои противники в споре просто не знали, какую славную школу ювелирной рубки мне пришлось перед этим пройти. Маленький экскурс в область ботаники будет не полным, если я не упомяну еще об одном факте. За время службы только один я дважды ломал наш замечательный колун, это грозное и, казалось бы, совершенно несокрушимое изделие. Сколько раз его ломали другие, я просто не знаю. Теперь и вы, даже ни разу не побывав на благословенной Камчатской земле, можете немного представить себе, какие там растут удивительнейшие деревья.

* * *

В районе трех часов пополудни мы, к моему непередаваемому удивлению, действительно выходим к слиянию двух нешироких речушек, которые давали начало мощной реке, в конечном счете впадающей в Охотское море у Кихчика. М-да, это я хорошо сказал — речушек. Это вчера они были речушками, когда было относительно сухо. Теперь же перед нами бушуют самые настоящие горные реки, примерно восьмиметровой ширины. Выступающие из-под воды камни то и дело скрываются под бешено несущимися сверху пенными бурунами. Жуть, да и только. Но стоять и ждать «у моря погоды» не приходится, так или иначе, но надо перебираться. На роль «агнца», предназначенного на заклание, всеми дружно выдвигается телеграфист с передающего центра, Камков. Во-первых, он грузин и только по своему происхождению должен уметь запросто преодолевать горные реки. А во-вторых, он парень по природе своей довольно выносливый и если свалится в воду, то особо жаловаться не будет. Камков хоть и рад приказу, но не возражает. Все равно кому-то надо идти первым.

Мы обвязываем его веревкой и вручаем длинную, свежесрубленную палку. Ею он будет упираться в дно реки для лучшей устойчивости. Еще одну палку держу я, стоя уже в воде. За нее будет держаться наш первопроходец другой рукой, если вдруг поскользнется у самого берега.

Все вроде готово, и мы начинаем переправу. К радости всех собравшихся на берегу, Камо перескакивает на другой берег ловко и грациозно, даже ни разу не покачнувшись. Издав гортанный вопль и сделав несколько горских танцевальных коленец, он снимает с себя веревку и цепляет ее за растущий неподалеку коряжистый куст. Мы со своей стороны тоже натягиваем ее и обматываем вокруг ствола ближайшего дерева. Все, полдела сделано, можно начинать переправу. Дождь тем временем поливает как из ведра. Все настолько вымокли и замерзли, что двигаются, словно в нарочито замедленном ритме.

— Быстрей, быстрей, — подгоняет всех сержант, — не растягивайтесь, оглоеды. Нам ведь еще одну реку преодолевать сейчас придется!

Он стоит возле самой воды и придирчиво проверяет, насколько правильно одеты у всех вещмешки. Тех, у кого он висит лишь на одном плече, заставляет продеть руку и во вторую лямку.

— На хрен вы тут нужны, если поклажу утопите, — начальственным голосом покрикивает он, — или замерзнете от холода, или с голоду помрете. Шевелись, желудки!

Все переправились, остался один я. Мне как проводнику предстоит переправляться не по натянутой веревке, а по так называемой свободной подвеске. Все сгрудились на той стороне и с интересом наблюдают за тем, как я отвязываю конец веревки от дерева и готовлюсь к переправе. Мне ведь надо будет и сохранять равновесие и одновременно натягивать свою неверную и подвижную опору. Шаг, еще шаг, оставалось пройти не более двух метров, как особо сильная волна мягкой лапой смыла мою правую ногу, и не успел я опомниться, как в сапог хлынула ледяная вода. Но тут страхующие меня партнеры дергают веревку к себе, и я пулей вылетаю на прибрежную гальку. Меня тут же поднимают и ставят на ноги.

— В порядке? — Толик Щербаков заглядывает мне в глаза.

Я киваю:

— Только сапогом малость черпанул.

— А-а, — машет он рукой, — тут черпай, не черпай, все равно ни на ком сухого места нет.

— Веревку сюда! — слышится крик Савотина с другого конца пространной насыпи. — Что вы там топчитесь как бараны?

Со всех ног бежим к нему. Окружающая нас природа, казалось, сошла с ума. Низкие плотные тучи грозно спустились чуть ли не до высоты окружающих нас гор. Ливень же усилился до полного потопа. Очередная водная преграда представляется нам куда более трудной, нежели первая. Хотя на вид она и несколько уже первой, по здесь опорных камней не видно вовсе. А вода прибывает просто на глазах.

— Мамочки мои. — весело кричит Камо, указывая пальцем на ревущий поток, — не-е, я туда не полезу. Ни за что!

— Какие будут предложения? подбегает ко мне сержант. К сожалению, ни на этой стороне, ни на противоположной нет ни деревца, ни даже кустика.

— Еще бы, — согласно киваю я, — место здесь низинное, в половодье все смывает начисто. Могу предложить только подняться вверх по течению. Может, там найдем какой-нибудь перекатик?

Настолько быстро, насколько выдерживают наши ноги, торопимся выбраться из опасного положения. Вдоль ручья нам приходится шагать не менее часа, пока не отстающий от меня Преснухин не замечает завал из нескольких деревьев, перегородивший в теснине разбушевавшуюся речку. Стволы у них жутко скользкие, будто их натерли мылом, но если не спешить, то перебраться на ту сторону, в принципе, можно. Вначале (подавая пример) на другой берег переползаю я. Вслед за мной увязываются Щербаков и Камо.

— Давай сюда, генацвале, — кричит последний, яростно размахивая в воздухе раскисшей шапкой, — не трусь жопой!

Переправа на сей раз длится долго, слишком долго. Но никто никого не торопит, поскольку если кто-то из нас сорвется, то поймать его и спасти вряд ли удастся. Поэтому каждого предварительно обвязываем веревкой и даем один из топоров, для того чтобы можно было им цепляться за отсыревшую древесину. Выбравшись на камни, первое, что делал перебравшийся, перебрасывал топор на нашу сторону, и цикл повторялся с начала.

Всецело занятые переправой, а также обеспечением минимальной безопасности, мы как-то не замечаем, что дождь заканчивается. И только тогда, когда на наши измученные лица падают тусклые лучи заходящего солнца, мы видим разительные перемены в природе. Но вид солнца нас совсем не радует, наоборот. После очень качественно внушенного курса практической климатологии мы твердо знаем, что тусклое красное солнце при сильном северном ветре означает только одно — резкое похолодание. В общем и целом мы к нему готовы, но загвоздка в том, что все вымокли до нитки. Даже те шинели, которые мы рассчитывали прикрыть от воды, все равно напитались ею до полного безобразия. Выход один — как можно скорее разводить костры и сушиться не менее двух часов.

Савотин тревожно вытягивает шею и озирается но сторонам. Ближайшие деревья довольно далеко от того места, где мы находимся, примерно метрах в пятистах.

— Бегом, — кричит он, — все за мной. Не отставать.

Своей цели он достигает. Подбежав к деревьям, мы чувствуем, что некое подобие тепла приливает к нашим окоченевшим рукам.

— За работу, не стоять, — продолжает надрываться Олег. — Васька, Федор, Николай, марш вон на ту полянку. Ставьте тент скорее. Сашок, разводи костер, хоть один пока. Все остальные бегом за дровами и «лапами»!

— Разводить-то можно, — стучу я в ответ зубами, — а где же взять спички?

Ощупываю карманы, вынимаю спрятанный за пачками старых писем коробок. Бесполезно, раскисло все. «У кого же я видел недавно зажигалку? — вспоминаю я. — Наверняка У кого-то она должна быть!» Но поиски столь желанного огня успехов не приносят. Спички промокли решительно у всех, а две отысканные в карманах зажигалки не работают. Как говорил главный герой фильма «Волга-Волга»: «Хочется рвать и метать, рвать и метать!»

— Продолжайте, чего встали? — слышится голос Олега. — Огонь мы сейчас добудем.

Набрав по пути охапку валежника, он подходит ко мне.

— Ну что, следопыт, — с шумом сваливает он дрова возле меня, — как там по науке огонь-то добывать надо?

— Как, как, — бурчу я в ответ, — да как тут его добудешь? Солнца, считай, уже не видно, да и увеличительного стекла у нас тоже нет. Все отсырело на хрен. Может, у лейтенанта попросим? У него точно есть. Он весь день под непромокаемым плащом проходил, да к тому же у него, по-моему, и зажигалка имеется.

Савотин аж передергивается от одолевающей его непреодолимой дрожи. То ли это от холода, то ли от нежелания идти на поклон к проверяющему.

— Делать нечего, — вскоре соглашается он вполголоса, — пойду спички клянчить. Эх, — добавляет он, — и как же это мы так лопухнулись!

Но не успевает он отойти и на пять шагов, как меня осеняет совершенно нетривиальная мысль.

— Олег, — громко шиплю я ему вслед, — не торопись!

Он с интересом оборачивается.

— А наши зажигалки почему не работают? Ты у ребят не выяснял?

Сержант пожимает плечами.

— Может, их можно быстренько починить? А? Неси-ка их сюда. У меня и отвертка в ноже есть. Попробуем, пока светло.

Олег звонко шлепает в ладоши и незамедлительно устремляется к зарослям, откуда звонко стучат топоры наших дровосеков. Возвращается он без малейшего промедления. Разжимает кулак, и я вижу на его ладони две зажигалки. Одна из них представляет собой скопированное нашей кустарной промышленностью изделие с американской разработки сороковых годов. Вторая сделана из винтовочной гильзы безвестным камчатским умельцем во времена недавнего спичечного кризиса.

Как, вы разве ничего не слышали об этом сокрушительном кризисе? Тогда попрошу буквально минуточку внимания.

Как вы все наверняка помните, во времена социализма в нашей стране не было никакой рыночной стихии и все товары народного потребления распределялись по регионам строго в соответствии с государственным планом. И если положено, допустим, поставлять на Камчатский полуостров спички два раза в году, то так тому и быть. Однако случилось так, что баржа, в очередной раз перевозившая сей деликатный бытовой предмет, села на камни во время шторма и все спички безвременно погибли. Какое-то время в магазинах распродавались переходящие запасы, но стоило пронестись слуху о произошедшей катастрофе, как и эти спички исчезли с прилавков буквально в течение одного дня.

— Подумаешь, какие-то спички, — могут сказать некоторые из вас, — тоже мне невидаль.

Оно, конечно, предмет на первый взгляд мелкий и цена ему тогда была соответствующая — одна копейка. Меньше, в стране Советов, вообще стоить ничего не могло, поскольку более мелких монет не чеканилось. Однако попробуйте разжечь в лесу костер без ничтожных спичек, умудритесь прикурить сигарету или поджечь струю газового резака. То-то же! И тут оказалось, что законы рыночной экономики действуют везде и всюду, невзирая на то, что на шестой части земной суши уже пятьдесят лет царил полный и окончательный социализм. Стоимость продаваемого из-под полы коробка возросла вначале до пятидесяти копеек, а потом и до двух рублей. Но решить проблему обычная спекуляция не могла. Даже относительно небольшое население труднодоступного полуострова ежедневно потребляло тысячи подобных коробков.

И тут же мастеровые люди, коими всегда была богата русская земля, взялись в массовом порядке клепать самодельные зажигалки (ведь промышленные зажигалки исчезли столь же быстро, как и сами спички). За образец взяли простенькую модель, имевшую большую популярность во время Второй мировой войны. Делали их тогда из винтовочных гильз, в изобилии встречавшихся на дорогах войны. Но где взять дефицитные латунные гильзы сейчас? На армейских полигонах их не найти, поскольку за эти годы в стране изменились стандарты стрелкового оружия. Поэтому умельцам пришлось перейти на гильзу стандартного патрона, от автомата Калашникова и пулемета Дегтярева. Объем этих гильз относительно невелик и заливаемый вовнутрь их бензин заканчивался куда как быстрее, нежели истирался кремень. Перезарядить такую зажигалку было весьма не просто, требовались кое-какие инструменты, и они (зажигалки) в огромных количествах оседали в карманах курящих и некурящих, как бы до подходящего случая. В то же время промышленные зажигалки перезаряжались куда легче, поскольку имели в своей конструкции специально изготовленную винтовую пробку. Поэтому не было проблем заполнить ее горючим, но остро стояла проблема в нужный момент отыскать к ней новый кремень.

Дрожащими от холода и нетерпения руками мы с Олегом взломали самоделку и извлекли из нее почти целый кремень. Затем встроенной в перочинный нож отверткой отвинтили пружинный подаватель в другой зажигалке и увидели, что там кремня не было вовсе. Оставалось самое главное — убедиться в том, что в ней есть бензин. Вставив кремень на место, я с трепетом нажал на рычажок. Полыхнула искра, и крохотное пламя заколебалось над фитильком.

— Сухое, — заорал я не своим голосом, спешно прикрывая неверный огонек ладонью от ветра, — дайте мне скорее что-нибудь сухое!

Мгновение — и Олег с треском рванул воротник своей гимнастерки.

— Вот, — протянул он мне выдернутую из воротника полоску прозрачного целлулоида, — горит как порох.

Я поднес кусочек пластика к огоньку, и он тут же занялся сильно коптящим пламенем. Горячая испарина на моем лбу мгновенно выпала холодной росой, и я перевел дух:

— У-ффф, кажется, и на сей раз удачно выкрутились.

Но что-то с нами будет завтра?

* * *

Ханой. (ТАСС) Воля к победе

«Ничто не может спасти американских империалистических агрессоров от полного поражения, а марионеточное правительство и армию от полного разгрома» — говорится в направленном Президенту ДРВ Хо Ши Мину в ответном послании Президиума ЦК НФО Южного Вьетнама…

В ту ледяную ночь мы обогревались так, как это делали сибирские охотники. Обсушившись у грандиозного костра, мы отгребли угли в сторону и весь заготовленный заранее лапник разложили поверх бывшего кострища. Прогретая за три часа непрерывной топки земля плавно отдавала нам свое тепло почти до утра. И хотя жар был смешан с совершенно излишней влагой, но мы были не в претензии. Ведь в нашем положении выбирать и капризничать не приходилось. Словно новорожденные щенки, мы сбились в плотную кучку, стараясь не упустить в мировой космос ни одной доставшейся нам снизу калории. Но поутру холод все же нас достал. Мне даже пришлось свернуться в плотный комочек, чтобы дать себе еще хоть час драгоценного отдыха. Но сквозь некрепкий уже сон я слышал, как кто-то гремел стоящими неподалеку ведрами. Но я не придал этому значения и через минуту вновь крепко уснул. Проснулся же я от слишком громких и даже панических возгласов.

— Вставайте, сони! — со своеобразным окающим произношением кричал явно чем-то насмерть перепуганный Преснухин. — Будете столько спать, все царство небесное проспите, не то что продукты!

Естественно, мы все повыскакивали из-под навеса и кто в чем разбежались по поляне.

— Вон он, вон он побежал, — продолжал вопить Федор, тыча пальцем в сторону реки, — видите, видите?

Никто и ничего конечно же не заметил, и вскоре мы окружили нашего приятеля плотным кольцом, пытаясь выяснить подробности.

— Встал я по утру, — принялся рассказывать Федор. — Только вылезаю наружу, как вижу, что здоровый такой зверюга вовсю роется в наших мешках.

— Так они же высоко висят! — тут же возразил ему Савотин, все еще зевающий и протирающий заспанные глаза.

— Так он на задние лапы встал, — хлопнул в ладони Федор. — Задние ноги у него коротенькие, но когти на лапах длинные, что твои кинжалы.

К сожалению, он оказался прав. Несколько заплечных мешков, подвешенных под пышной кроной невысокой елки, оказались разодраны чуть ли не в клочья. Раздавленные упаковки армейских пайков, рассыпанные макароны и сахар ясно указывали на бесчинство обнаглевшего зверя. Тут мой взгляд упал на лежащее неподалеку ведро.

— Точно, и я слышал, как кто-то с ведром воевал, — подтвердил я. — Думал, что кто-то проголодался и с утречка в остатках ковыряется. А это, значит, неведомый пришелец остатки нашего ужина подчищал. Надо было все-таки оставлять на ночь более крепких дневальных, — поворачиваюсь я к Олегу.

— Вот тебя сегодня и поставлю, — обещает Савотин, надуваясь от беспричинного раздражения. — Камков, Редькин, — рычит он, — быстро разберитесь с поврежденными мешками! Остальные срочно сворачивают лагерь и готовят завтрак. И огня, огня побольше, необходимо досушиться.

Предосторожность его напрасна. Погода, похоже, разгулялась, и вчерашний ледяной «северяк» за ночь поменялся на относительно теплый юго-западный ветер. Но, тем не менее, с выходом мы не торопимся. Долго готовим еду, долго сушим сапоги и все еще сыроватые шинели. Сержант нервно бродит между нами и не столько помогает, сколько мешает, внося в наши действия изрядную долю сумятицы и нервозности.

— Ну, чего ты бегаешь как укушенный? — ловлю я его за рукав.

— Опять прокололся, — недовольно шипит он. — И что за фигня такая? Хочется сделать что-то хорошее, а получается… Ну, кто знал, что эта зверюга за нами увяжется? Ну, кто? Ведь и костер у нас горел, и народу столько храпело рядом. Ничего не испугался. Как ты думаешь, это медведь приходил?

— Для взрослого медведя маловат, — вспоминаю я удирающий к реке мохнатый ком. — Если и медведь, то очень маленький. А может быть, это была росомаха?

— Ее нам только не хватало, — бурчит Олег. — Как бы не привязалась к нам до конца пути. Они, как я слышал, звери прилипчивые.

Преследовала нас эта росомаха или нет, выяснить не удалось. Может быть, она действительно преследовала наш отряд весь прошлый день, но больше прийти в лагерь не посмела. Наверное, ее отпугнули согбенные фигуры дневальных, которые все последующие ночи исправно поддерживали охранные костры.

Только на шестой день пути нам удалось набрести на полузаросшую лесную дорогу, явно проделанную лесозаготовителями. На всех нас просто жалко смотреть. Закопченные лица, заляпанные грязью и прожженные искрами шинели, красные кисти рук, словно рачьи клешни, выглядывающие из рукавов. Послевоенные прибалтийские «лесные братья» супротив нас точно смотрелись бы этакими записными франтами. Но нам уже было не до внешнего вида. В этот день мы двигались почти на одном энтузиазме. Даже, казалось бы, несгибаемый лейтенант и тот уныло тащился позади всех, то и дело покряхтывая и подозрительно припадая на правую ногу.

Но вот вдали слышится натужный рев автомобильного двигателя, и наш отряд мгновенно приободряется. Всем ясно, что до шоссе осталось не более километра и у нас появляется реальный шанс сегодня же добраться до расположения полка. Проходит полчаса невыносимого ожидания, и мы наконец-то выбираемся на дорожное полотно. Некоторые так вымотались, что падают прямо у размытых дождями кюветов. Все, конец пути. Жадными глазами провожаем несколько легковушек. «Вот счастливцы, — думаю я, с завистью глядя на счастливые лица сидящих в теплых салонах пассажиров. — Едут куда им надо, сытые, чистые, свободные как ветер. А мы тут, как бездомные псы, неделю по чащобе лазаем. И зачем нам такое счастье?»

— Спасибо, Сашочек, — наваливается на меня сзади Олег с неожиданными дружескими объятиями. — Вывел все-таки. А я уж, честно говоря, и не надеялся выбраться… Но скажи честно, ведь мы здорово всегда выкручивались.

— Как ужи в мясорубке, — скупо улыбаюсь я потрескавшимися губами.

И мы оба хрипло смеемся. Вновь слышится звук мотора, и, спешно приподняв головы, мы видим то, что никак не ожидали когда-либо увидеть. Наш проверяющий чуть ли не на четвереньках преодолевает последние метры до дороги и, широко раскинув руки, встает на пути грузовика, приближающегося со стороны поселка Пущино. Мы нестройной толпой подгребаем к нему. Но грузовик успевает затормозить раньше, нежели мы перегораживаем ему дорогу.

— Куда едешь? — хриплым голосом спрашивает лейтенант испуганно высунувшегося из кабины водителя.

— До склада у Начиков, — растерянно отвечает тот, неуверенно оглядывая нашу орду, — цемент везу.

— Подвезешь мою команду? — просит лейтенант, делая шаг к машине.

Водитель озадаченно чешет затылок.

— Мне на самосвале нельзя возить людей-то, — наконец произносит он. — Так что вы, если что, из кузова не высовывайтесь, сразу садитесь пониже.

Лейтенант оборачивается и приказывает нашему сержанту вести команду на посадку. Все поворачиваются в сторону Олега. По идее, он лейтенанту сейчас не подчинен и может совершенно спокойно проигнорировать невнятное движение офицерской головы. У него сейчас полное право продолжать вести нас в пешем строю. Так же он может спокойно сидеть у обочины и дожидаться другой попутной машины. А может вообще приказать встать прямо тут лагерем и преспокойно отдыхать до завтрашнего дня.

Итак, перед нами классический случай «камня у дороги». Помните: «Налево пойдешь, коня потеряешь, направо пойдешь…» ну и так далее. И бедный сержант должен выбрать из этих трех дорог наиболее оптимальную. Самая плохая дорога, это та, которую предлагает лейтенант. Начать с того, что до Начиков осталось совсем не далеко, километров пять-десять. И, в общем, еще не пройденном нами километраже выигрыш получится не столь и невелик. К тому же перевозить подчиненных в неприспособленной машине совершенно не годится, поскольку всем ясно, что это действительно опасно. С другой стороны, Олег Савотин прекрасно понимает, как все смертельно устали и хотят хоть немного сократить кажущийся бесконечным путь, но… вновь проклятое но.

Секунда, данная на размышление, пронеслась пулей, и сержант, отрицательно мотнув головой, командует нам построение. Несколько секунд легкой суеты и мы вновь шагаем, но шагаем уже по обочине дороги.

— Почему не сажаете людей, сержант? — кричит нам вслед явно раздосадованный Стулов.

— Считаю нецелесообразным, — отзывается Олег, даже не давая команды остановиться.

Приказываю немедленно остановиться! — бросается офицер вдогонку за нами.

— Вы не офицер нашего полка, — не сдается сержант, — я не обязан вам подчиняться.

Мы все невольно прибавляем ходу, как бы желая показать нашему товарищу, что мы находимся всецело на его стороне. Водитель самосвала, устав ждать разрешения конфликта, нажимает на педаль газа, и вскоре заляпанный грязью самосвал исчезает за поворотом. Мимо нас проносятся еще несколько тяжело груженных лесовозов, но мы даже не делаем попытки их остановить. Наконец показывается бортовая машина с крытым брезентом кузовом. Дружно вскидываем руки вверх. Выясняется, что машина идет до поселка Каряки, и это известие словно вливает в нас новую порцию энтузиазма. Каряки гораздо более крупный населенный пункт, и главное, он расположен гораздо ближе к вожделенному городку Елизово. Бодро карабкаемся в полупустой кузов, несколько стесняя при этом двух женщин, перевозящих два десятка молочных бидонов. Сидячих мест мало, поскольку скамейки идут только по периметру кузова, но нам не привыкать. Усаживаемся и на бидоны, и прямо на истоптанный ногами пол. Беречь форму уже без толку, она вся требует стирки и капитального ремонта. Но для Стулова все же оставляем место на деревянной лавке, как бы показывая ему, что, несмотря на некоторые разногласия, мы продолжаем соблюдать определенную субординацию.

Наконец громко дребезжащий бидонами грузовик резко поворачивает. Приехали! Поселок Коряки! Ура! Но время к вечеру. Шансов добраться даже до Елизово у нас, к сожалению, минимальные. Пусть мы даже и доедем сегодня же до аэродрома, и что мы там будем делать? Тащиться еще полночи до родимого полка? Пешком? Там нас никто не ждет. Ни помыться, ни поесть толком.

Гляжу на Савотина. Похоже, что тот тоже думает о том же. Лоб у него смят в гармошку, нижняя губа поджата, а глаза смотрят в одну точку. Ради любопытства прослеживаю направление его взгляда. Смотрю туда же, куда и он, и мой взгляд тут же умирается в слабокоптящую, высокую и очень черную железную трубу, торчащую из-за весьма представительного здания. Сержант поворачивается.

— Спорим, что та труба от котельной при бане? — говорит он.

Я пожимаю плечами:

— Вполне возможно.

— Сходи, разведай, — предлагает он мне. — А я поинтересуюсь, где тут можно подхарчиться.

— Ты лучше Щербакова пошли, — предлагаю я. — Он так любит пожрать, что найдет и отнимет у бродяги последнюю корку. Гораздо важнее для нас поскорее найти теплый ночлег.

Олег с готовностью кивает.

— Проверю два или три варианта. Либо в доме культуры прикорнем, либо пристроимся в местную больницу.

На том и порешили. В результате всех наших телодвижений нам удалось неплохо вымыться, прекрасно поужинать остатками из рабочей столовой и замечательно выспаться в школьном спортзале на тряпочных матах. И ранним утром, как сейчас помню, ровно в 6.42, мы уже стояли на остановке рейсового автобуса. На остановке толпилось довольно много народа, но все расступились, когда наша колонна звонко грохоча подкованными сапогами, словно стадо носорогов, бросилась к приближающемуся автобусу. С двумя десятками здоровяков с мрачными лицами и недобро горящими глазами связываться никому не захотелось.

К обеду бодрым, едва ли не строевым шагом мы входили в ворота части, и все, кто встречался нам на пути, от удивления разевали рты. Еще ни разу за всю историю полка ОСНАЗ по плацу его не проходило столь живописно одетое воинство. Мы и в самом деле были на диво хороши. Закопченные шинели, украшенные свежими дырами, грязные до одури сапоги и лихо заломленные на затылки совершенно бесформенные шапки. Вот и штаб. По всем правилам военного этикета, Савотин должен был первым идти докладывать о нашем прибытии, но не обремененный никакими обязанностями лейтенант Стулов успевает проскочить в дверь впереди него. Но такие мелочи уже не могут нас огорчить. Все мы столь горды собой, что такие мелкие неувязочки испортить нашего настроения не могли ни в коем случае.

Сбиты над ДРВ

По дополнительным данным, еще 3 американских стервятника были сбиты, вторгшись в воздушное пространство ДРВ, над провинцией Хатинь и Куангбинь. Общее число сбитых самолетов достигло 3065…

Быстрота, с которой нас но прибытии развели по подразделениям, лично меня очень удивила. Словно осы, налетели со всех сторон невесть откуда взявшиеся взводные, и не успели мы сказать и слово, как уже шагали по своим ротам под их бдительными взорами. И тишина, и никаких комментариев. Парни в роте, разумеется, поспрашивали нас, что и как там все происходило и откуда мы заявились такие грязные и измученные? Ну, наплели мы им разные разности, удовлетворили первое их любопытство. Особо распространяться о наших похождениях было просто некогда. До вечера нам было предоставлено некоторое время, для того чтобы слегка привести себя в порядок и немного очухаться. Лично мне даже дали немного поспать… так, до часу ночи. А потом все, потом марш на смену. Причем не в ТРГ, а в общий зал.

Помнится, именно в тот день я впервые уснул стоя. Работал у стойки, что-то делал, и, изо всех сил борясь с одолевавшей меня усталостью, вроде бы пытался восстановить затухнувшее направление Гуам—Кодена. И вдруг писк в наушниках, стук телетайпов, голоса сослуживцев неожиданно сменились гробовой тишиной и внутреннее «Я» неожиданно предупредило меня о неправильности моего состояния, произнеся одно лишь слово где-то внутри головы: «Спишь!». Напрягая все силы, поднял я чугунные веки и к своему удивлению увидел, что уже сполз вниз но стойке на половину ее высоты.

— Вот, черт! Вот это конфуз! — обиженно сжал я зубы. — Какая была необходимость ставить меня именно в нулевую смену?

Чтобы как-то сбросить сонную одурь, принимаюсь бродить по территории поста. Три шага в одну сторону, три — в другую. Более внимательно осматриваю зал. Ни одного из тех, кто был со мной в походе, на посты не выставлено. Я единственный. И неожиданная мысль заставляет меня несколько взбодриться. «Неужели, — думаю я, — это еще одна проверка? Типа того, смогу ли я еще шевелиться после стольких приключений. Надо будет, — решил я, — завтра же опросить всех, с кем путешествовал по лесам. Если из них только избранных отправили на смену, то, наверное, это о чем-то говорит. Вот только бы знать о чем!»

Но осуществить свой план я так и не смог. Круговерть новых напастей внезапно обрушилась на вторую роту. Совершенно неожиданно некоторые крайне важные для нас радиостанции начали дружно переходить на новый стандарт скорости передачи телеграфных сообщений. Если раньше вражеские телетайпы поддерживали скорость в 467 знаков в минуту, то теперь они заработали со скоростью в 602 знака! Разумеется, наши доморощенные телетайпы не могли выдержать такого темпа и несли сплошную отсебятину. Командование полка перепугалось не на шутку. Возможности достать, откуда бы то ни было, новомодные телетайпы у них не было, и выполнение боевой задачи буквально в одночасье оказалось под угрозой. Естественно, что наши командиры спешно начали применять ответные меры. Поначалу (что вполне естественно) наши «сапоги» инстинктивно принялись давить на подчиненных. Срочно вызвали в штаб нашего ротного механика, Вовку Широбокова, и дали ему там такую накачку, что он возвратился оттуда чуть живой.

— Они что думают, — жаловался он, сидя с нами в курилке, — стоит только приказать, и все моторы начнут крутиться в полтора раза быстрее? Да они, в таком случае, круглые идиоты!

— Мой тебе совет, — отозвался я в ответ на его гневную тираду, — ты все-таки попробуй что-нибудь изобразить. Прояви разумную активность. Затребуй для начала со склада новый телетайп. Заодно и выбей себе исправные инструменты. Кричи, шуми, топочи ногами, капризничай, наконец. И заодно попробуй все же раскрутить какой-нибудь старенький, разношенный телетайп до максимальных скоростей. Курочь его, ломай, создавай видимость работы. Если и не получится ничего, то ты с чистой совестью сможешь сказать, что сделал все что мог! Тогда с тебя и взятки будут гладки.

Широбоков умолк и призадумался.

— Оно и верно, — наконец отозвался он. — Но новый телетайп я гробить не хочу.

— Да ты его только выпиши, — по-дружески обнимаю его за плечи, — а там мы найдем ему достойное применение. Тащи его ко мне, а себе возьми любой старый.

Вова понимающе улыбается. Парень он вообще-то хороший. Нормальный работящий паренек из простой московской семьи. На КП днюет и ночует. Из тридцати пяти круглосуточно грохочущих аппаратов он на слух определяет тот, который требует срочного ремонта или смазки. Молодец. Мы с ним дружим. Основу нашей дружбы составляет постоянное желание что-нибудь скушать. Частенько мы с ним сразу после обеда бежим в поселковый магазинчик, где на двоих покупаем банку сгущенного молока. Раскладная ложка у меня всегда наготове, в нагрудном кармане прячется. По очереди засовываем ее в банку и лакомимся приторной белой массой. У-м-м, какая вкуснятина, и теперь до ужина мы с ним точно дотянем.

Впрочем, еда едой, но срочные дела не ждали и минуты. Поэкспериментировав с телетайпом, вскоре однозначно убеждаемся в том, что идея примитивного ускорения процесса за счет разгона электродвигателя до закритических скоростей ни к чему хорошему не приводит. Сжигаем в течение часа два электромотора и приводим вполне рабочий агрегат в полную негодность. Рачиков, терзаемый более высоким начальством, бушует и грозно стучит кулаками по каждому столу, который попадается ему на пути. Не имея достаточного количества мозгов, чтобы предложить что-то более умное, он только и делает, что бесцельно ходит следом за Вовиком и непрерывно действует ему на нервы. Результатом является то, что последний не выдерживает и в ярости запускает одну из своих знаменитых отверток в висящий под потолком плакат, гласящий: «Только бдительность является основой боеготовности». Запустил он ее так грамотно, что пришлось приносить стремянку, чтобы ее вытащить из буквы «О» в первом слове лозунга. Капитан это неуставное проявление солдатских чувств воспринял крайне негативно и мгновенно ретировался. Видимо, представил себе, как отвертка втыкается в него, а не в доску внутренней обшивки. Но проблема потери контроля над эфиром была столь остра, что мы сами, без всяких дополнительных понуканий, взялись за ее разрешение.

— Раз использовать чисто механический ресурс невозможно, — решили мы на общем собрании энтузиастов разведывательной работы, — то нужно придумать что-то такое электрическое.

В результате совместного обсуждения решение начало вырисовываться объединенным, или электромеханическим. Для начала мы решили записывать передачи скоростных радиостанций на магнитофон. Записали. Но тут же столкнулись с тем, что проиграть записанную информацию с меньшей скоростью просто невозможно. Ведь магнитофоны наши работали лишь на одной скорости. Долго думали и, в конце концов, сообразили, что будет легче записывать с повышенной скоростью, а воспроизводить с пониженной, в данном случае стандартной. Но как же это сделать?

— Да ведь это примитивно, — заявил все тот же Широбоков, лучше всех прочих разбирающийся в механике. — Надо только перед записью надеть на ведущий вал магнитофона тонкую стальную трубку, которая при одной и той же скорости мотора заставит пленку протаскиваться через записывающую головку с увеличенной скоростью. А перед воспроизведением трубку следует снять. И воспроизводиться запись будет как бы медленнее.

На проверку его идеи набросились все, кто был более или менее свободен. Мгновенно выточили из нержавейки соответствующую трубочку, предварительно рассчитав ее диаметр на клочке бумажки. Спаяли модулятор внешнего сигнала и обратный декодер к нему. (Без них запись несущего сигнала на обычную магнитофонную пленку была бы просто невозможна.) Изготовили пульт управления с переключателем. Укрепили все это хозяйство на столе в ТРГ, где и проходили основные испытания.

Не сразу все получилось, были проблемы, но всего через два дня мы с гордостью демонстрировали оперативному дежурному свои успехи. Как всегда, русская смекалка оказалась посильнее американской технологии. Поняв, что мы и в самом деле находимся на правильном пути, начальство шустро пересмотрело свои несколько хаотические действия и всей массой своей неуемной энергии обрушилось на радиомонтажников. Ведь именно они по большей части и изготавливали необходимое для перехвата скоростных сообщений оборудование. Как было втолковать «сапогам», что мы и без них стремимся как можно быстрее ответить на очередной технологический вызов противной стороны? Все наши уговоры были бесполезны. Командиры всех рангов просто упивались тем, что беспрерывно приказывали друг другу и заодно и всем нам, что надо делать, как и в каком порядке. В результате этого безумного ажиотажа скорость работы упала ровно вдвое, но зато наши офицеры чувствовали себя при деле и ходили вокруг КП с самым озабоченным и занятым видом.

Во всей этой суете я совсем позабыл о событиях, связанных с подготовкой к возможной командировке. Но очень скоро понял, что эта идея вовсе не утратила своей актуальности. В один из последующих дней меня внезапно вызывают на какой-то инструктаж в первый отдел. Одного! Сердце тревожно замирает в предчувствии чего-то необычного. Неужели офицерская идея закрутилась на полную катушку? Ведь в первый отдел просто так не вызывают! Не такого ранга я человек, обычный рядовой, не более. Бегу бегом, вприпрыжку, забыв про всякую солидность старослужащего. Влетаю в здание штаба, небрежно козыряю часовому у знамени, и скоренько мчусь к белой, окованной железом двери с номером 5. Стучусь, поскольку просто так в нее не войдешь, ведь за ней страшная секретность прячется! Открывается щель дверного глазка (только-только просунуть почтовый конверт), и меня принимается внимательно разглядывать Абрек Шалвович Посишвили, правая рука Григоряна по ЗАС (засекреченная армейская связь). По фамилии он, вероятно, грузин, но по натуре — истинный абрек (вреден, немногословен и подозрителен). Он осматривает вначале меня, потом, не менее внимательно и настороженно, пространство за моей спиной, будто там еще кто-то может прятаться.

— Ты одын? — спрашивает он, насмотревшись вдоволь.

Или Абрек не доверяет своим глазам, или делает это просто так, на всякий случай. Язык так и чешется сказать, что нас двое, но время поджимает, и я просто молча, но с достоинством, киваю.

— Грыгорян звал? — продолжает он свой допрос.

Я киваю вновь, более нетерпеливо. Окошечко захлопывается, и за дверью несколько раз звякает связка ключей, с которой Абрек не расстается даже в бане. Толкаю полураспахнувшуюся дверь, потом вторую, обитую коричневым дерматином, и попадаю в заветный кабинет.

— Товарищ майор, — поднимаю я ладонь к правой брови, — рядовой Косарев по вашему вызову прибыл.

— Хорошо, — кивает он, не отрываясь от лежащей перед ним бумаги, — садись.

Присаживаюсь на краешек стула. В моей груди словно бы ком стоит, наверное, это от одолевающего меня волнения. Раз вызвали сюда, куда не каждого солдата за весь срок службы вызывают хоть раз, то, значит, дело мое почти решенное. Но только почти. Как всегда, последняя виза на любой документ ставится именно здесь, в секретной части. Значит, и судьбы наши здесь правятся. Теперь моя главная задача состоит в том, чтобы даже слова не сказать поперек, даже взгляда косого не кинуть. Сижу как первоклассник на нервом уроке. Спина прямая, руки лежат на коленях ладонями вниз, взгляд направлен прямо в грудь майора, ни выше, ни ниже.

— У командования полка, — весьма издалека начинает Григорян, поднимаясь и по-сталински расхаживая позади своего стола, — есть мнение о том… что сопровождать группу офицеров управления в заграничную командировку должны несколько хорошо подготовленных военнослужащих срочной службы. Задача, возлагаемая на них, будет очень ответственна и явно не каждому по плечу.

Он останавливается и с прищуром, как-то искоса, с хитрецой, смотрит на меня. Я же, сделав «уставное» лицо, с готовностью киваю, давая ему понять, что целиком и полностью согласен с такой постановкой вопроса.

— Мало того, — продолжает он свой неспешный поход туда — сюда, — каждый отобранный боец должен быть подготовленным и знающим специалистом по своей армейской специальности. Но это еще не все. Вот ты, Косарев, — останавливается он, — по какому бы критерию выбирал людей на столь непростое дело?

— Прежде всего, — вскакиваю я, — в боевом походе от каждого человека требуется отличное знание боевой техники и каждый должен иметь достаточную практику по работе с ней. Посылаемый в командировку солдат, особенно в зарубежную, должен не менее полугода стажироваться на боевых постах… Да и мог на память назвать все позывные и частоты основных радионаправлений. Но к тому же он должен быть достаточно умелым: без труда чинить радиоаппаратуру или, например, водить автомашину. На худой конец должен хорошо ориентироваться на местности и вдобавок отлично стрелять из зенитки. Тогда да, такой солдат не только себя сможет содержать в боевых условиях, но и оказать максимальную пользу командованию части. И в набираемой вами команде каждый должен уметь делать сразу несколько других дел. Я имею в виду вот что. Каждый должен уметь приготовить в полевых условиях пищу, знать, как разжигать бездымные костры, добывать воду из растений, чинить одежду и тому подобное.

— А ты, например, что кроме службы умеешь делать? — вытягивает шею наш любознательный секретник.

— Ставить палатки умею, разжигать огонь в лесу, — принялся перечислять я свои навыки, загибая для убедительности пальцы, — а также ориентироваться по карте в незнакомой местности. Я в походы ходил с двенадцати лет, и даже в одиночку по громадным лесам хаживал. Готовить я умею не очень, только каши, да обычные супы, но зато умею чинить сапоги и одежду. Вот, например, — гордо выставляю я из под стола украшенный заплаткой правый сапог, — моя работа. Не стыдно и показать.

— Действительно, — с интересом заглядывает под стол Григорян, — довольно аккуратно сделано.

Я поворачиваю ногу то так, то этак, и сапог тут же начинает издавать характерный «начальственный» скрип.

Григорян настораживается.

— Они у тебя отчего так поскрипывают? — подходит он ближе. — У меня почему-то молчат…

— Да потому, — продолжаю я развивать хозяйственную тему, — что я придумал новый состав для их чистки. Да, и самое главное, — воду они совсем не пропускают,

— Это какой же состав-то?

— Смешиваю девять десятых мастики для натирки полов, — заговорщически понижаю я голос, с одной частью касторки из аптечки. Теплые сапоги намазываю полученной смесью и потом неделю хоть по грязи ходи, хоть по воде — они будут внутри сухие, и без всякого сапожного крема.

Григорян чрезвычайно заинтересован и не скрывает этого.

— Так они у тебя от этого так музыкально скрипят? — спрашивает он еще раз, пригибаясь едва ли не до пола.

— Так точно, — вытягиваюсь я в «струнку», — именно от моего состава.

Дело все в том, что сапоги во всем многоногом полку ОСНАЗ скрипят особым, заливистым скрипом только у трех человек. У самого полковника Карелова, старшины Фомина и у меня. Первые двое — вопрос особый. К полковнику с дурацкими вопросами «про сапоги» просто так не подъедешь. Фомин же обычно пожимает плечами и говорит, что такие сапоги ему случайно попались. А на меня вообще никто внимания не обращал, поскольку, какой может быть спрос с простого неотесанного в военном этикете солдата.

— Ну-с, замечательно, Александр, — незамедлительно ставит в списке какую-то отметку секретник, — запиши быстренько свой рецепт на бумаге и можешь быть свободен.

Говорит он эту фразу явно от всей души, и глаза его сияют с особой гордостью. И даже жирную птичку-галочку около моей фамилии он прочерчивает твердой рукой, уверенно. Он уже и теперь знает, что через неделю стоящий перед ним рядовой отбудет в дальние страны и в полку опять останутся лишь три человека с фасонистым, музыкальным скрипом сапог.

Ханой. (ТАСС) Ясный ответ ДРВ

Министр иностранных дел ДРВ Нгуен Зуй Чинь, разъяснил позицию Правительства ДРВ в отношении разрешения вьетнамского вопроса. Он заявил, что Демократическая Республика Вьетнам будет разговаривать с Соединенными Штатами Америки после того, как США прекратят бомбардировки и любые другие военные действия против ДРВ.

* * *

Проходят еще два ничем не примечательных дня. Стою в коридоре казармы, на вечерней проверке. «Что за жизнь, — думаю, — абсолютно никакой ясности насчет будущего. Смена — сон, смена — сон. Все вроде бы идет как обычно. Никто ни на что даже не намекает. Ни за мою кандидатуру никто не высказывается, ни против. Полная загадочность».

Вид я стараюсь сохранять при этом бодрый, но в душе все равно скребут «кошки». Страшно опасаюсь, что наше возможное путешествие и вовсе отменили. Но поскольку никто и ничего определенного не говорит, то некоторая робкая надежда на поездку у меня пока остается. Тем более что из полка все еще никого и никуда не отправили.

Очередной трудовой день окончен, мы пересчитаны дежурным по роте по головам, и можно немного расслабиться. Поскольку в списке на ночную смену моей фамилии нет, то моя солдатская душа тихонечко радуется предстоящему отдыху. Вед у меня целая ночь впереди, это вам не шутка!

— Рота, отбой!

Бухаюсь в койку. Какое счастье, что нам недавно выдали новые матрасы. На старых «ошметках» уже было невозможно спать. Кроме того, утренняя заправка постелей превращалась в истинную пытку. Измочаленные за долгие годы непрерывной эксплуатации, наши матрасы были совершенно не способны далее сохранять требуемую по Уставу форму. Я как-то слышал, что в других частях старшины заставляли солдат равнять края Заправленных одеял специальными дощечками, для придания койке вида совершенного параллелепипеда. У нас, слава Богу, такой «дичи» не наблюдалось, но, тем не менее, за общим видом казармы все ответственные смотрели очень даже бдительно. Среди ночи сквозь сон слышу, как дневальный поднимает нулевую смену, но никак внешне на это не реагирую. Мне еще долго-предолго спать до общего подъема, и мои болезненно настороженные уши мгновенно отключаются от окружающей действительности, будто в голове срабатывает некое электронное реле времени. Но вскоре я неожиданно ощущаю, что и меня трясут за плечо. Но не абы как трясут, а осторожненько.

— Сашок, вставай скорее, — шепчет мне на ухо дежурный по роте Виктор Щекин.

— Что такое? — шепотом интересуюсь я, протирая слипшиеся глаза. — Случилось что?

— Ничего не случилось, — поторапливает меня Виктор. — Вас с Преснухиным в штаб требуют.

— В штаб? — никак не доходит до меня. — Что мне в штабе делать-то в такую рань? Опять канализацию чинить? Сколько времени сейчас, не подскажешь?

— Половина пятого.

Голова словно ватная, и никакие разумные мысли в такую голову, да еще в такую рань, не лезут. Но делать нечего, зовут — надо идти. Кое-как одеваюсь и, зевая на ходу, иду в умывальную комнату. Именно в умывальную, поскольку душ рядовым не положен. Там уже вовсю плещется бодренький Федор.

— И тебя сдернули? — поворачивает он ко мне наполовину выбритую щеку.

Я скорбно киваю.

— Там, наверное, что-то очень специфическое случилось, — предполагает он, ловко орудуя опасной бритвой. — Иначе нас так рано не подняли бы. Ведь все офицеры спят еще, поди.

— Наверное, опять водопровод прорвало, — предполагаю я, тоже начиная бриться. — Там трубы надо целиком менять, а не по кусочкам заплаты ставить. Тогда он и работать будет.

Застегнув ремни, мы с ним совсем уж было собираемся покинуть казарму, как дежурный нас останавливает в самых дверях.

— Велено передать, — говорит он, — чтобы вы взяли вещмешки, личные вещи и оделись по форме номер три.

Мы с Федором удивленно переглядываемся. Но спорить и выяснять подробности мы не приучены. Сказано — сделано. Отыскиваем в полутьме свои мешки и складываем в них наши скромные пожитки. Десять минут на сборы и все готово. Надеваем теплые куртки и выскакиваем на улицу. Такое впечатление, что зима вновь вернула свои права. Свищет пронзительный ветер, и в такт его порывам тревожно мечутся лампочки на деревянных столбах. Трусим к штабу. Не то чтобы очень торопимся, скорее согреваемся. У дверей видим крытый УАЗ и небольшой автобус, обычно используемый для перевозки офицеров. Мы снова переглядываемся. Выходит, что бодрствуем не только мы, а еще и кто-то из офицерского состава не спит. Градус интриги резко возрастает. Входим в знакомые двери и сразу же натыкаемся на заметно встревоженного Стулова, держащего в руках какую-то толстую тетрадь.

— А-а, это вы, — плотоядно улыбается он, — Косарев и Преснухин прибыли! Хорошо-о!

Он чиркает что-то в тетради и, подняв на нас глаза, указывает карандашом направление нашего дальнейшего движения. — По коридору налево, комната № 6.

— Что случилось, Владимир Владиславович? — спрашиваю у него. — Авария какая приключилась, или что еще?

— Сейчас все узнаете, — темнит он, пряча свой взгляд в недрах тетради.

И только тут меня чуть не сбивает с ног мысль о том, что нас прямо сейчас и отправят в ту самую заветную командировку, о которой я столько мечтал.

«Не может этого быть, — тут же мысленно охлаждаю я сам себя. — Ну, не делается же это таким образом, ночью, без какого-то предварительного оповещения. Нет, наверное, все же где-то трубу прорвало».

Заходим в указанную комнату. Там уже сидит всем известный весельчак и проказник Камо с ПЦ и водитель из третьей роты Иван Басюра, однажды прославившийся тем, что умудрился переехать реку на своем грузовике в тот самый не подходящий момент, когда ремонтные рабочие сняли с мостика поперечные доски. То есть он проскочил на другую сторону только по двум продольным лагам. Его потом долго склоняли за это на всех собраниях, что его возмущало.

— Так это же высший пилотаж вождения! — разводил он при этом руками, как бы в ответ на начальственную критику. — Каждый армейский водитель должен уметь так ювелирно ездить…

Не успели мы усесться, как вновь распахнулась дверь и на пороге появился Толик Щербаков в сопровождении сверхсрочника первой роты по фамилии Башутин. Там он сейчас за старшину. Пока мы обменивались приветствиями, в комнату гурьбой, словно по тревоге, ввалились Воронин, Стулов и майор Григорян. Мы без всякой команды вскочили и встали по стойке смирно, поскольку офицеров положено приветствовать стоя даже в пять ночи. Мы надеялись, что нас тут же усадят обратно, но не тут то было.

— Командование части, выполняя указание директивы 017-36/68 Генерального Штаба, — принялся зачитывать по бумажке Григорян, — приняло решение направить в качестве военных советников в Социалистическую Республику Вьетнам: капитана Воронина М.А. и старшего лейтенанта Стулова В.В. Для обеспечения деятельности указанных офицеров в качестве добровольных помощников вместе с ними командируются следующие военнослужащие.

Майор перевел дух и зачитал фамилии всех остальных.

— Есть среди вас не согласные с данным приказом? — повел он по нашим лицам крайне напряженным взглядом. — Имею в виду в смысле добровольности? — не слишком понятно добавляет он.

— Не понял, — шепчет мне на ухо Федор. — Всех нас во Вьетнам, что ли, посылают?

— Конечно, дуралей, — прошипел я в ответ. — Поехали, ты чего! Там ведь тепло круглый год, фруктов всяких завались. Да и новые места посмотрим. Хватит уж нам в этой холодрыге мерзнуть!

— Так вот для чего… — начал было он, но Григорян не дал ему закончить.

— Если возражений ни у кого нет, то прошу по одному подходить ко мне и расписываться в соответствующих документах, — заявил он таким тоном, что можно было подумать, что неподписавшихся ждет как минимум расстрел на месте.

Поэтому все мы дружно промолчали. Офицеры, те обо всем наверняка знали заранее. Другие, вроде меня, кое о чем догадывались втихомолку. Ну а третьим и вообще не рекомендовалось раскрывать рот (приказано — иди, подписывайся и нечего тут антимонии разводить…).

Минута, данная якобы на размышление, прошла, и нас начали по одному вызывать к столу. Вначале пошел Басюра, потом Башутин, потом я, строго по алфавиту. Требовалось расписаться и собственноручно проставить дату сразу в трех или четырех бумагах. Содержания их всех я в создавшейся у стола суматохе не запомнил, но то, что нам надлежало молчать обо всем, связанном с поездкой, в течение двадцати пяти лет, запомнил навсегда. После того как все расписались, майор расцвел прямо на глазах. Пересчитав и сложив окончательно оформленные документы в папку, он тут же принялся раздавать нам аттестаты, проездные документы, кое-какие деньги и прочие бумаги, совершенно необходимые для военнослужащих, передвигающихся на общественном транспорте в пределах территории Советского Союза. Это заняло у него совсем не много времени, после чего майор с крайне озабоченным видом выскочил за дверь, мимоходом пожелав всем присутствующим счастливого пути.

— Все садитесь ближе к столу, — объявил Воронин, едва за Григоряном закрылась дверь. — Нашему подразделению, — продолжил он, едва мы расселись, — доверена высокая честь представлять наш полк в дружественной социалистической стране. Поэтому заранее хочу всех предупредить, что и внешний вид, и дисциплина должны быть у нас на должном уровне. Это раз. Второе. Всем нам во Вьетнаме предстоит заниматься теми же самыми проблемами и решать точно такие же задачи, как и здесь. Вопрос тактики наших действий сейчас на стадии согласования, но полагаю, что мы какое-то время будем функционировать как передвижной командный пункт в миниатюре. Основной задачей, особенно поначалу, будет держать на контроле те радионаправления, которые здесь принимать либо слишком трудно, либо практически невозможно из-за слабости местных передатчиков и слишком больших расстояний. Попутно мы с вами будем решать и некоторые иные задачи, которые будет ставить перед нами командование. Общее руководство «Группой 103», так мы теперь будем именоваться в радиосообщениях и приказах, возложено на меня. Да, если кто из вас не в курсе, — то меня зовут Воронин Михаил Андреевич. Моим заместителем и первым помощником будет Стулов Владимир Владиславович, — указал он на свежеиспеченного старшего лейтенанта, гордо сверкающего новенькими погонами. — За организацию нашего быта, питания и снабжения на первых порах будет отвечать Григорий Ильич Башутин. Прошу любить и жаловать. Да! Вас всех, наверное, интересует такой вопрос, надолго ли мы отправляемся в командировку? Точно сказать не могу, но скорее всего месяца на два, не меньше. Дело пока не опробованное, новое. Возможны всякие повороты… Как мы там будем действовать? Насколько успешно решать поставленные командованием задачи? Все будет влиять на длительность поездки. Если все пойдет хорошо, нас, наверняка, усилят по ходу дела. Будет плохо — сами понимаете. Вот пока и все, что я хотел вам сказать. По ходу дела мы еще не раз будем иметь возможность обговорить и утрясти дальнейшие действия. А сейчас все мы пройдем на территорию склада № 3 и получим приготовленное для нас снаряжение и спецтехнику. Вопросы будут?

— Может быть, оружие из роты следует захватить? — поднимает руку Преснухин. — Все-таки в район боевых действий едем.

И Воронин, и Стулов дружно улыбаются.

— Нет ни малейшей необходимости, — отрицательно качает головой капитан. — Мы ведь не воевать туда направляемся. Наша задача как раз противоположная — сделать так, чтобы о нашем присутствии знало как можно меньше людей. Но могу вас успокоить тем, что в порту прибытия нам будет предоставлена во временное пользование скорострельная зенитная пушка, которую вы так хорошо (судя по отметкам) изучили на Сахалине. Если нам и будет грозить какая-либо опасность, то очень возможно, что вам придется показать то, чему вы научились. Хотя я очень надеюсь, что до этого не дойдет. Все, прекратили разговоры. Выходи строиться!

До складов идти недалеко, минут пять. Оплетенные колючей проволокой ворота уже распахнуты, и у третьего склада стоит крытый грузовик с опущенным задним бортом. Старшина Игорь Луценко, заведующий всем этим хозяйством, призывно машет нам рукой.

— Шустрее, шустрее, хлопчики. Заходите вовнутрь шибче. Приказано до половины седьмого все выдать и склад опечатать. Поспешайте!

Вешаем на гвозди теплые куртки и надеваем рукавицы. Что за работа нам сейчас предстоит, мы прекрасно себе представляем, поскольку не раз уже таскали наше тяжеленное оборудование в ремонтную мастерскую и обратно. Теперь же вся она еще и в заводских, совершенно неподъемных упаковках, и мы заранее разделись, чтобы не слишком потеть. С удивлением замечаю, что и офицеры нам помогают. Пока мы перетаскиваем самые тяжелые предметы, они выносят из склада маленькие чемоданчики ЗИПов, какие-то коробочки и мешочки. Спасибо им и на этом, все нам меньше работы. Но вскоре я понимаю, что они делают это только потому, что боятся не успеть погрузиться вовремя. Видимо, все наша особая группа должна была по планам полковника исчезнуть из части еще до общего подъема. Мол, вот они только что здесь были, а вот уже и нет их вовсе. А куда уехали, и знать никто не знает. Одни только подняли нас с коек, другие только склад открыли, третьи на аэродром отвезли. И тишина! И никто ничего толком и не понял, и не просек.

Впрочем, если подумать хорошенько, то именно так и должны действовать части особого назначения. Тихо, тайно и без особой огласки. И скорее всего если бы кто-то из нас в последнюю минуту отказался ехать, то через минуту нашлась бы ему замена, а возможно и не одна. А сам отказавшийся тут же был бы отправлен на ПЦ, заканчивать службу там, среди прочих бедолаг. Но никто не отказался, и в этом было наше первое счастье. Ведь не зря же нас такой большой командой гоняли и на полигон, и на спецтренаж по тайге. Явно не зря. Отобрали именно тех, кто был заранее согласен с крутыми переменами, не слаб здоровьем и в достаточной степени вынослив. Ну, и профессионально подготовлен. Это уж само собой.

Вот и погружен последний ящик, задернут брезентовый полог кузова, на часах 6:25. Отдуваясь и утирая нот, садимся в автобус. Молоденький солдатик заводит двигатель и осторожно, будто опасаясь кого-нибудь разбудить, выезжает за ворота части. «Прощайте, парни, — провожаю я глазами утонувшие в тумане казармы, — когда-то еще увидимся».

Часть третья.

«ПОЙМАЛ И УБЕЙ!»

…в западной части провинции Хатинь было сбито два американских самолета. Летчики катапультировались. Противовоздушные силы провинции засекли и окружили район приземления американских пиратов. Однако брать их в плен не спешили. Как обычно, имея при себе портативные радиостанции, американские летчики сообщили о своем местонахождении на базу и вызвали помощь. Сражение с приблизившимися к району катапультирования американскими самолетами длилось 30 минут: два самолета — «Фантом»[10] и А-6Д были сбиты.

Ревут прогреваемые двигатели самолета, и, словно подгоняемый ими, по ногам нервно метет низовой, северный ветер. Из-за невысокой, но крутой горки, насыпанной на краю взлетной полосы для ускоренного взлета истребителей, нехотя выползает расплющенное и словно насмерть промороженное солнце. Вся наша команда нетерпеливо топчется на взлетном поле Елизовского аэродрома. Взлет планируется только через полчаса, и мы все пребываем в радостном ожидании чего-то неведомого, но крайне интересного и многообещающего. Инстинктивно мы разбились на две неравные группы. В одной стоят Воронин со Стуловым и Ватутиным, а в другой мы, солдатня. Оно и понятно. Первые — это как бы облеченная высоким доверием Родины элита Советской Армии. А вторая это так, как бы ее обслуга. Курят все тоже разное. Воронин и Стулов посасывают «БТ». Ватутин и вовсе дымит дорогущей «Тройкой». Мы же попросту пробавляемся дешевым «Беломором» (одна папиросина на двоих). Вещи наши и имущество военное уже погружены на борт, и мы только ждем команды на посадку. Ждем долго, видимо потому, что маршрут нам предстоит нестандартный и летчики более внимательно, нежели обычно, изучают полетные карты. Одеты все однообразно. Отцы-командиры нацепили темно-зеленые зимние офицерские бушлаты с меховыми воротниками и цигейковые шапки. А мы все упакованы в теплые, особого покроя куртки, так называемые спецпошивы.

За предполетными разговорами мы и не заметили, как к самолету подошли летчики. К ним, бросив окурок, немедленно устремляется Воронин. Некоторое время они совещаются, стоя возле трапа и разводя руками в разные стороны. Наконец капитан машет нам рукой: «По коням!»

Пихаясь и чуть ли не отталкивая друг друга локтями, беспорядочной кучей лезем в салон самолета. Здесь, кажется, несколько теплее уже только потому, что не дует пронизывающий ветер. Рассаживаемся по длинным, идущим вдоль бортов дырчатым скамейкам.

— Не курить мне тут! — на секунду появляется из-за двери кабины один из пилотов. — Запрещено строжайше!

Причина столь строгого запрета выявляется довольно быстро. Кроме нашего громоздкого имущества на борту самолета находится не менее двадцати бочек медицинского спирта и несколько десятков картонных ящиков с медицинским же эфиром. Естественно, незамедлительно начинается зубоскальство по традиционному для военных поводу: как бы выпить и закусить. Но я в обсуждении столь животрепещущей теме участия не принимаю. Не интересует она меня. Отвернувшись к иллюминатору, с легкой грустью смотрю, как быстро удаляется земля и стоящие неподалеку от аэродрома величественные вулканы быстро становятся не больше крошечных песочных куличей. Картина занятная, но на сердце как-то неспокойно. Оно конечно же и любопытно, и заманчиво побывать в неведомых и загадочных тропиках, но все же на войну летим, а не на экскурсию. Да к тому же и путь нам предстоит неблизкий. Первая посадка запланирована в Южно-Сахалинске, где мы избавимся от попутного груза.

Потом самолет заправят, и он полетит до Владивостока. Это наша промежуточная точка ожидания. Оттуда долететь прямо до Ханоя невозможно, топлива не хватит, и поэтому нам предстоит пересаживаться на попутный транспорт.

В принципе до дружественной юго-восточной страны развивающегося социализма можно добраться тремя путями. От Владивостока на юг идет железная дорога и можно на военном эшелоне проехаться через весь Китай по маршруту: Харбин—Пекин—Чанша—Ханой. Минимум неделю, а то и две придется провести в наглухо закрытом вагоне. Ведь ни виз, ни загранпаспортов ни у кого из нас нет. Случись какая неприятность — международный конфуз может выйти. Например, в том случае, если нас накроют в запломбированном вагоне китайские пограничники. Второй путь чуть проще и пройти его можно без особых формальностей. Нужно только дождаться следующего в Ханой военно-транспортного самолета и пристроиться на него в качестве бесплатных пассажиров. Все бы хорошо, да только груза у нас многовато. Самих восемь человек, это уже больше чем полтонны. Да две стойки многоканальные, да четыре телетайпа, да два магнитофона, да три отдельных радиоприемника в упаковке по 120 кг каждый, да еще, да еще-е-е. Короче говоря, тонны на три разного барахла наберется. Такой грузец не каждый самолетик потянет, в качестве дополнительного-то довеска. Нет, не всякий. Так что на этот случай имеется еще один путь до вожделенных берегов, самый верный: по морю, каботажем. Путь этот за время долгой войны отлажен до мелочей. Чуть не каждую неделю из Владика или Находки отваливают тяжело груженые транспорты, везущие в братскую страну братскую же помощь. Прямо ленд-лиз какой-то по-советски. Но не сразу берут пароходы курс на Ханой, нет. День-два, а то и три приходится им болтаться на рейде, сбиваясь в небольшую флотилию. Потом все они выстраиваются в колонну и неторопливо, гуськом двигаются через Японское море, стараясь держаться ближе к суше. Спереди и сзади каравана идут выкрашенные в шаровую краску миноносцы, разливая вокруг себя длинные шлейфы плохо сгоревшей солярки. А по бокам советские лодки шныряют, естественно, подводные. Смотришь на водную гладь и замечаешь, как то с правого, то с левого борта перископ выныривает. Видать, проверяют, живы ли мы еще или нет. Поскольку я так подробно описываю этот маршрут, то ясно, что именно им мы, в конце концов, и воспользовались. Вот миновали наши разношерстные корабли изумрудно-нежный берег Южной Кореи, а вот с правого борта потянулись скалистые пейзажи Китайского берега.

Идет наш конвой неспешно, поскольку большая часть судов — откровенное старье. Мы, например, пристроились на ржавой барже, еле-еле волокущей на себе две тысячи тонн цемента в пыльных бумажных мешках. Перед нами баржа идет с лесом, завалена под самые небеса кругляком. А позади высоченный сухогруз трактора везет и трубы железные в пачках. До этого похода я по наивности думал, что война — это пушки, самолеты и пулеметы. А оказалось, что война — это в основном стальной прокат, рельсы, цемент и токарные станки. Конечно, снаряды и патроны во Вьетнам тоже везут, но только грузят их на более солидные пароходы. Они в самом начале конвоя идут, под прикрытием корабельных ракет и зениток. Они первые и в порт заходят, и на разгрузку встают. Это и понятно, ценности на них большие, ответственные, их и беречь надо соответственно. А мы, имею в виду тех, кто идет на баржах, считаемся как бы вторым сортом. Если и утонет какая из них по непредвиденному случаю, то не велика будет потеря для народного хозяйства.

Баржа все скрипит на резвой от ветра волне и переваливается с боку на бок натужно, но все-таки движется вперед, что несколько успокаивает. Погода стоит хотя и теплая, но, как говорят бывалые моряки, довольно свежая, ветреная. Вся наша команда, если, конечно, кто не спит, почти все время проводит на палубе. Позади корабельной надстройки, там, где на талях висят две исклеванные ветрами спасательные шлюпки, натянут большой брезентовый полог, под которым, в основном, и проходит наше путешествие. Идет оно сонно и неторопливо. Основное наше занятие во время пути — ловля рыбы на различные самодельные снасти, любезно предоставленные одним из матросов. Пять удочек, и хотя бы одна поклевка в час. Тем не менее к обеду набирается всякой живности на приличную уху. Господа офицеры, правда, рыбной ловлей не увлекаются. Их главная страсть — преферанс. Поскольку битва идет на командировочные рубли, которые все равно некуда тратить, то безумные страсти за игровым столом не бушуют. Движения их нарочито неспешны, а слова, произносимые но ходу очередной «пули», мудрено задумчивы. Стараются даже не обыграть друг друга, а перещеголять в острословии.

Вот так, в блаженной дремотине, проходит целая неделя. Но на восьмой день обстановка вокруг нас резко меняется. На траверзе появляется словно расплывающаяся в морской дали громада острова Хайнань. Стало быть, порт прибытия уже недалеко. Все мы, побросав привычные занятия, напряженно вглядываемся в небо, стараясь высмотреть в раскаленном воздухе хотя бы один американский самолет. И вскоре он действительно появляется. В дымном мареве на кромке облаков мелькает горбатый силуэт палубного морского разведчика А-6Е, знакомый нам до этого только по красочным плакатам в классе тактико-специальной подготовки. По идее, морской конвой находится в нейтральных водах, и он запросто может летать над нами в любых направлениях, но, видимо, грозный вид боевых кораблей, ощетинившихся заранее расчехленными пушками, настораживает пилота, и он уходит южнее, стараясь держаться от нашего конвоя подальше.

Караван тем временем заметно ускоряет ход. Это чувствуется и по тому, насколько басовитее заревел корабельный дизель и веселее побежали буруны от идущей вслед за нами баржи. Мы внутренне ликуем, наконец-то грядут какие-то перемены! Тупое сидение с удочками заканчивается, и неслыханные приключения ждут нас за легкой дымкой тумана! Смеркается. Ощутимо возрастает жара и влажность. Заморосил первый за время всего перехода дождь. Вдали появляются какие-то огоньки, и стоящий на штурвале матрос поясняет нам, что это и есть долгожданный Хайфон. Это означает, что мы оказались в зоне боевых действий и возможны всяческие инциденты. Но сила привычки — неистребима. Похлебав вечернего супа (на флоте первое едят дважды в день), мы все дружно заваливаемся спать. Было ли это какой-то бравадой? Вы знаете, нет. Просто, попадая на всамделишную, а не телевизионную войну, люди поначалу никак не могут отделаться от мысли, что все творящиеся вокруг ужасы происходят на самом деле, а не понарошку. Еще какое-то время все искренне уверены, что стоит только щелкнуть кнопкой переключения каналов и начнется другая программа, Увы! Чаще всего подобное благодушие кончается весьма быстро и плачевно. Ведь не секрет, что во время любой войны гражданского населения гибнет в десять раз больше, нежели профессиональных военных. И дело тут не в том, что первые не имеют оружия, чтобы защитить свои жизни. Нет, вся штука в том, что они просто думают и действуют совсем не так, как требуется, если исходить из неумолимых законов войны.

Но нам повезло, и до утра наш сон никто не потревожил. Но зато на следующий день мы получили наглядное предупреждение о том, где теперь находимся. Ранним утром, едва наша команда поднялась с вытащенных на палубу матрасов, как мимо нас бесшумно проскочила диковинная парусная посудина. Но наше внимание привлек вовсе не ее экзотический такелаж и вычурная форма корпуса, а ее необычный груз. Вся палуба древней фелюги, за исключением небольших проходов, была завалена ранеными. Были ли это военные, пострадавшие в боях, или гражданские лица, понять на таком расстоянии было невозможно. Хорошо были различимы лишь белые косыночки медсестер, которые старались облегчить раненым их страдания. Вид этой грязно-белой, неподвижно лежащей массы людей произвел на нас достаточно сильное впечатление. Еще не видя ни одного вражеского солдата, мы уже столкнулись со зримыми последствиями бушующих где-то сражений. В каких-то сразу вспомнившихся военных мемуарах я прочитал, как едущие на фронт новобранцы на одном из полустанков притормаживают рядом с железнодорожным госпиталем. И я прекрасно помню эпизод, в котором они ходили среди легкораненых и спрашивали их: «Да что же это за немец такой, что перепортил столько молодых и совсем еще недавно здоровых парней?» И какой-то пожилой солдат отвечает им, жадно попыхивая перепавшей самокруткой: «Вот приедете сами, мол, там и узнаете, что это такое — немец!» Теперь вот и нам впору было интересоваться, что же это за чудо такое — американец? И читая ту старую книгу, я сроду не мог подумать, что и сам когда-то встречу такой же госпиталь. Пусть он был не на колесах, пусть плыл по морю, но довольно странно, что в моей голове возникли сходные ассоциации.

Вскоре, дребезжа пробитой в нескольких местах черной от копоти трубой, рядом с нами появился небольшой буксирчик. И пока он ловко заталкивал нас в пространство между двумя неширокими бетонными волноломами, мы успели наскоро выбриться и привести себя в должный вид. Офицеры наши тоже подтянулись и впервые за неделю оделись по полной форме. Их привычно благодушные выражения лиц плавно становились угрюмо-озабоченными.

Ханой. ТАСС

Правительство ДРВ полностью поддерживает позицию Советского Правительства, выраженную в ноте Американскому правительству в связи с бомбардировкой американской авиацией Советского торгового судна «Переяславль-Залесский».

Порт, во всяком случае та часть его, которая была нам хорошо видна, удивил нас своим безлюдьем. Казалось, нас просто загнали в заброшенный отстойник. Но нет, вот засвистели вдали свистки невидимых бригадиров и прямо из-под земли, видимо из специально устроенных на случай авианалета убежищ, бегом выскочило до трех десятков докеров, одетых в рваные накидки серого цвета и укороченные холщовые штаны не менее живописного вида. Но вот что меня сразу поразило и настроило на серьезный лад. Все они как один были в зеленых, столь хорошо знакомых каждому советскому пехотинцу касках. Вскоре ожил и портовый кран, неподвижным изваянием стоявший неподалеку от баржи, и разгрузка началась. Но долго глазеть на слаженную работу вьетнамских грузчиков нам было некогда, поскольку капитан скомандовал построение. Забрав свои личные вещи, торопливо спускаемся на землю. Нас все еще слегка покачивает, так мы привыкли к непрерывно колышущейся палубе. Привычно строимся в колонну и, загребая сапогами пыль, шагаем по мощеной камнем дороге, забирая от порта влево. Кругом — приметы военного времени. На холме крутится антенна радиолокатора, маршируют ополченцы с лопатами на плечах, постоянно попадаются перекрытые досками земляные щели — укрытия.

Куда мы идем — непонятно, но, видимо, Воронин имеет представление о конечной точке нашего маршрута. Примерно через четыре километра приходим к небольшой бухте, плотно застроенной по периметру двух- и трехэтажными бетонными зданиями. Между ними маленькими рощицами растут разновысокие, плавно колышущие листьями пальмы и пышные, покрытые тысячами белых цветков кусты.

— Дом отдыха здесь, что ли? — громко удивляется Басюра, так же как и мы, с интересом озираясь по сторонам.

Капитан уверенно сворачивает к самому крайнему зданию, и мы, словно стайка новорожденных утят, поворачиваем вслед за ним. Выясняется, что и в самом деле именно здесь нам предстоит прожить некоторое время. Комендант общежития, миниатюрный пожилой вьетнамец, торопливо препровождает нас в две крошечные комнаты на втором этаже здания и тут же исчезает. Работы у него по горло. То и дело резко хлопает входная дверь, пропуская вовнутрь новых постояльцев. По уходящей на второй этаж красивой лестнице чуть не толпами поднимаются и спускаются мужчины примерно одного возраста. Хотя все они в штатском, но не нужно быть особым физиономистом, чтобы понять, что как минимум половина из них далека от гражданской жизни. И их выправка, и уверенно звучащие командирские голоса — все выдает в них людей военных. Но особо присматриваться к суетящемуся вокруг народу нам некогда. Какое-то время уходит на размещение, застилку кроватей. Долго ждем дальнейших распоряжений, но никто к нам не приходит. Видимо, офицерам пока не до нас.

Осторожно выглядываем в коридор, водим по сторонам любопытными носами. Мы так неуверенно себя ведем, потому как во время плавания лекции насчет бдительного поведения в чужой стране нам читали аж по два раза в день. По утрам (еще до преферанса) сам капитан Воронин регулярно стращал нас разными карами за всяческое непослушание, а ближе к ночи (уже после игры) за наше воспитание брался Стулов. Но теперь вроде мы как сами по себе и природная любознательность берет свое. Буквально за руку ловим проходящего мужчину. Вопрос у нас к нему всего один: «Где здесь кормят-то?» Мужчина, ни мало не чинясь, объясняет, что надо спуститься вниз на гравийную дорогу и двигаться по ней направо, до одноэтажного дома с кирпичной трубой и витражными стеклами. Это и есть столовая.

Благодарим, возвращаемся в комнату и только тут соображаем, что забыли задать вопрос по поводу денег. Ясно, что за русские рубли здесь не кормят, других же денег у нас нет и в помине. Скребемся в офицерскую комнату. Дверь открывает полуодетый Башутин. В комнате он один. Куда делись Воронин и Стулов, не знает и, в свою очередь, спрашивает нас, не знаем ли мы, где тут можно подхарчиться?

— Знаем, — дружно киваем мы, — вот только местных денег у нас нет совсем. Платить за еду нечем.

— Ерунда, — беззаботно отвечает наш снабженец, торопливо натягивая бриджи. — Деньги тут и вовсе не нужны. Достаточно предъявить разовый талончик с оттиснутой на нем печатью и тут же по нему можно будет получить обед или ужин.

Талончики у него уже есть, получил на всех. Дружной толпой выходим на улицу и, строго следуя полученным указаниям, довольно быстро находим «основной источник жизни», как выразился однажды Щербаков. Не успеваем войти в столовую, как к нам бросается молоденький вьетнамец в белом фартуке и жестами приглашает занять свободный столик. Садимся у заклеенного бумажными полосками окна, поскольку свободных столов достаточно много, а вид именно оттуда открывается просто поразительный. Стол у нас большой, на шестерых, и мы размещаемся с достаточным комфортом. Вьетнамец же, ловко выдернув из пальцев прапорщика продовольственные талоны, скрывается за плотной бамбуковой занавеской.

— Прямо не верится, парни, — радостно басит Ватутин, разваливаясь на отчаянно скрипящем стуле. — Еще неделю назад среди снегов бегали, а теперь вот в какой красоте сидим!

И он восхищенно обводит рукой обрывистый берег бухты и рощицу разлапистых пальм. Мы дружно киваем. Странно. Всю дорогу Башутин как приклеенный терся около офицеров, а теперь так запросто с нами беседует. Но его характер и деятельную натуру мы поняли довольно быстро. Григорий Ильич просто всегда выбирал себе в компанию тех, от кого в данную минуту он мог получить максимальную выгоду. Когда рядом находился кто-нибудь из офицеров, он всегда стоял рядом с ним. Поддакивал, похохатывал, сигаретами угощал. Знамо дело, офицер на многое в военной жизни влияет. Но если он по воле случая оставался один, то тут же пристраивался к нам. Мы ведь тоже могли пригодиться. Вот сейчас, например, показали, где находится столовая, а потом могли еще как-то услужить. Причем все это он осуществлял совершенно неосознанно, автоматически, словно внутри него сидел некий маленький человечек, который указывал ему, как вести себя в ту или иную минуту. И усвоив это, мы в дальнейшем относились к нему с известной долей снисходительности. Башутин всегда мог запросто прервать разговор на полуслове и пулей метнуться туда, где сверкнула на погоне офицерская звездочка или, упаси, Господи, лампас на брюках. Но чем Григорий Ильич оказался особо хорош и полезен, так это своим профессиональным нюхом и памятью. Впоследствии мы не раз убеждались в том, какой уникальной тонкости поисковый нюх развился у него во Вьетнаме.

Да, снабженец без верного нюха напоминает профессора без пенсне, но у нашего прапорщика эта способность была просто гипертрофирована. Память же у него состояла как бы на подхвате обоняния. Он запоминал все и вся. Стоило нашему прапорщику походя услышать, что на тринадцатом причале начинали разгружать, допустим, привезенные из России слесарные инструменты или консервы, то он помнил эту информацию до тех пор, пока пароход не разгружался и не уходил с караваном обратно. И даже после этого он, вращаясь в кругу своих коллег, то и дело спрашивал: «А вам случайно не нужны слесарные инструменты или тушенка? Я знаю, где их достать!» Он целыми днями с упоением рыскал по многочисленным окрестным складам и пакгаузам, и в течение нескольких дней, пока мы толклись в окрестностях Хайфона, наш Башутин стал настоящей знаменитостью, знающей чуть ли не все и всех. Я как-то был свидетелем характерной сценки, произошедшей в той же столовой, но примерно неделю спустя.

— Гриша, — остановился возле нашего стола совершенно не знакомый мне человек с майорскими общевойсковыми погонами, — здорово, братец! Ты не подскажешь, где мне найти передние амортизаторы на ЗИЛы?

— В автопарке второго зенитного дивизиона, — не на секунду не отрываясь от тарелки, отозвался Башутин. — От маяка направо, и второй поворот налево, километра через три. Их там семь ящиков позавчера было.

— А где найти негрол? — не унимался незнакомец. — Хотя бы тонну.

— На восьмой нефтебазе, — мельком глянув в потолок, сообщал прапорщик. — В пригороде, если ехать в сторону Ву-Тханга. Емкость номер 5, кладовщика зовут Пэн-Ши-Тхан.

Где он узнал про негрол? Откуда выяснил как звали кладовщика? Все это оставалось для нас загадкой. Но фактом было то, что при этом он никогда не ошибался и ничего не путал. Используя свой уникальный дар, он, разумеется, немало сделал и для того, чтобы в кратчайший срок обеспечить нам возможность приступить к выполнению своей основной миссии.

Нью-Йорк. (ТАСС) Закусив удила

Очередным актом эскалации, непосредственно связанной с войной во Вьетнаме, назвал американский сенатор Фулбрайт решение Белого дома о призыве на действительную военную службу резервистов военно-воздушных сил и военно-морского флота США.

Следующие три дня после прибытия были заполнены всевозможными хлопотами буквально под завязку. Офицеры заняты выбиванием обещанных местным командованием автомашин и снаряжения. Мы же в это время дежурили в припортовых складах, ожидая окончания разгрузки большого транспорта, пришедшего накануне в Хайфон. Прапорщик накануне принес весть о том, что он доставил зенитные пушки и боеприпасами к ним. Нам видно, что разгрузка идет полным ходом, но нам все равно кажется, что все делается слишком медленно. Для своего наблюдательного поста мы нашли очень подходящее место. Непонятно для чего выстроенная решетчатая эстакада, слегка прикрытая дырявыми оцинкованными листами железа, стала прекрасным наблюдательным пунктом.

Четко работает крановщик, будто детские кубики перенося с места на место огромные продолговатые ящики со снарядами и тяжелые 105-миллиметровые пушки. То и дело подъезжают машины, и крановщик умудряется ловко поставить связку ящиков точно в середину кузова, практически без привычных нам воплей типа: «Вира» и «Майна». Смотрим во все глаза. Как только покажутся знакомые четырехстволки, нам следует немедленно спуститься вниз и договориться с бригадиром стропальщиков. За мелкое вознаграждение он обещал отложить в сторону и нашу пушечку, и следующий отдельно от нее боекомплект. Короче, мы все в наиважнейших делах пребываем. Неожиданно Один из ящиков в самой высшей точке подъема срывается вниз и жутким грохотом обрушивается на причал, едва-едва не раздавив в лепешку очередную машину. В стороны летят какие-то обломки, разбегаются в стороны едва не расплющенные им докеры. Но мы-то совсем другое дело. Нам ведь всюду свой нос интересно сунуть! Спускаемся вниз и бегом мчимся к месту происшествия. Заодно надеемся и выяснить, что же все утро таскали из бездонного трюма. Подходим вплотную. Технику безопасности, естественно, соблюдаем свято. То есть еще издалека начинаем вытягивать шеи, высматривая, нет ли там чего чересчур взрывоопасного! Но опасения наши напрасны. Из расколотых во время падения ящиков вывалились лишь старые, еще сталинские автоматы ППШ. Это те с круглым барабаном, вместо плоской обоймы. Поднимаю один из них. Год выпуска 44-й.

— Это надо же какой раритет! — потрясаю я в воздухе древним оружием. — Двадцать четыре года провалялся на каких-то складах, а смотрится как новенький.

— Он и есть новенький, — подхватывает второй автомат Федор. — А что до того, что он древний, так это ничего страшного. Вьетнамцы они маленькие и этот автоматик им как раз по росту будет.

Мы все заливисто смеемся. В этот момент к нам подбегает полуголый вьетнамец с повязкой на голове и начинает что-то жарко говорить на непонятном (видимо, вьетнамском) языке, показывая то на разбитые ящики, то на взятые нами автоматы.

— Наверное, просит положить имущество обратно, — с плохо скрытым сожалением замечает Щербаков, — а то у него приход по ведомости не сойдется.

Подбегает отошедший в сторону Иван.

— Братва, — тянет он нас куда-то в сторону, — да бросьте этот хлам. Зенитки-то наши уже сгрузили.

— Где?

Естественно, внимание наше тут же переключается.

— А вон там, — указывает он на лежащий в пятидесяти метрах от нас довольно высокий штабель. Вон в тех длинных ящиках.

— Брешешь! — у Щербакова разгораются глаза. — Откуда ты это взял? Вскрывал, что ли?

— Нет, — крутит тот головой, — не вскрывал. Но запомнил, что точно такие же лежали на полигонном складе. И маркировка и размеры, ну точь-в-точь как там!

Басюра оказывается прав, те зенитные автоматы, которых мы с таким нетерпением ждали, оказывается, выгрузили прямо на наших глазах, а мы этого и не заметили. Вскоре приходит Ватутин и начинается рутинная перебранка кладовщиков с нежданным клиентом. Наконец приезжает автопогрузчик и оттаскивает один из ящиков в сторону. Прапорщик кивает нам разрешающе, и мы набрасываемся на него как коршуны.

— Так, колеса на месте, — отбросив в сторону крышку, комментирует Федор, — и стволы и сиденья.

Наши соскучившиеся по оружию руки мгновенно вспоминают, что и куда прикручивать, и мы с азартом принимаемся готовить зенитку к транспортировке.

Пока мы приводили в порядок свою пушку, собрав вокруг себя целую толпу зевак, на причал прибывают оба наших офицера сразу на двух новехоньких МАЗах. Они вылезают из кабины первой машины (вторая была у них на жесткой сцепке) и, заметив нас, обрадовано машут руками. Их радость вполне понятна, поскольку добытые машины были той основой, на которой должно было базироваться все наше оборудование. Без транспорта наше пребывание во Вьетнаме в значительной степени теряло смысл. Цепляем полусобранную пушку за станину и весело катим на место временного базирования. Наше столь экзотическое появление многочисленными обитателями крошечного военного городка тоже не осталось незамеченным. Как и в порту, практически немедленно около нас начал собираться досужий народ, который увлеченно спорил о том, какова у пушки скорострельность и сколько смазки требуется для ежедневного ухода за ней. Какое-то время мы еще терпели это столпотворение, но вскоре я услышал, как Воронин сквозь зубы пробурчал на ухо Стулову:

— Надо бы нам как можно быстрее отсюда съезжать. Слишком много внимания к себе привлекаем.

Это замечание дало мне некоторую пищу для размышлений и, воспользовавшись первым же перерывом, отправляюсь на осмотр окрестностей. Вскоре мое внимание привлекает приземистый барак, наскоро сколоченный из разномастных досок и кусков шифера. Осмотрев его внимательнее, понимаю, что ранее он использовался как склад, во время строительства или реконструкции тех зданий, в которых мы теперь проживаем. Своими размерами и удобным расположением он идеально подходил для того, чтобы, именно в нем мы проводили дальнейшие работы. Несусь со своей задумкой к Воронину, в офицерский номер.

— И большой сарай, говоришь? — деловито интересуется он. — Хоть одна машина туда войдет?

— Вполне, — успокаиваю его я. — Даже обе поместятся.

— Тогда, садись сюда, — указывает он на стул. — Будем с тобой сейчас думать над тем, как все наше оборудование разместить. Мы со Стуловым уже размышляли на эту тему, но никак вся наша техника в один «кунг» не влезает. (Кунгом в солдатском просторечье называется крытый кузов армейской передвижной мастерской.)

— Зачем же ей в одной тесниться? — удивляюсь я. — Да там вообще невозможно будет ни продохнуть, ни повернуться! Нет, нет, все в одну машину набивать не годится. Давайте так, поделимся по-братски. Приемное оборудование поставим в одну машину, а передающее — в другую.

— Хм-м, — хмурится капитан. — Я рассчитывал, что… — Он умолкает и тут же подсовывает мне лист бумаги: — Давай, изобрази графически.

Беру карандаш и рисую, одновременно комментируя:

— Давайте поставим технику буквой «Г». И организуем сразу два приемных поста. У дверей ставим два Р-250, прямо друг на друга. Рядом с ними, то есть слева, установим многоканальную стойку Р-15. И уже за ней два телетайпа. Тоже этажерочкой разместим. Под самым нижним из них можно будет сделать ящик, для рулонной бумаги. Потом поставим еще два приемника, столик для Щербакова, и справа от него, уже под углом, примостим пару магнитофонов. Так будет не тесно и нам можно будет передвигаться. А на третьей, свободной, стенке можно будет повесить всяческую документацию, карты региона, списки частот, расписание дежурств. Кроме того, там же повесим специальные ячейки для телеграмм. Вторую машину мы обустроим таким образом, — продолжаю я без задержки. — Проложим полати вдоль правого и левого бортов. Под них уложим все наши припасы. ЗИПы, например, продукты, запасные кабели растяжки и все такое. А передатчики поместим пока здесь, у самой кабины. Да, Михаил Андреевич, — тут же переключаюсь я на более интересующую меня проблему, — а куда, собственно говоря, мы поедем?

Воронин отрывается от созерцания моих каракулей и переводит взгляд на меня.

— Ты, Косарев, не забывайся, — с пафосом говорит он. — В нашей армии субординацию пока никто не отменял. И в обязанности рядовых не входит выяснение ближайших планов командования.

— Виноват, — вскакиваю я с места. — Признаю, что проявил неумеренное любопытство.

— Ладно, — сменяет капитан гнев на милость, — иди, ищи ключи от сарая. Коменданта привлеки, в случае чего.

— Да там открыто. Это нам замок надо искать. Петли-то там есть, а вот замка…

— Давай, давай, проявляй инициативу, — нетерпеливо машет рукой командир, — двигай ногами. Башутина отлови, на худой конец. Он тебе два замка предоставит!

Примерно через полтора часа на заднем дворе общежития разворачивается целая столярная мастерская. Задача перед нами стоит просто грандиозная. Из двух стандартных передвижных автомастерских в кратчайший срок четверым доморощенным столярам необходимо сделать передвижной командный пункт. Сразу же встает масса вопросов. Где брать материалы, где инструмент, где гвозди, где что? Но в этот острый момент всеобщей неразберихи с очень хорошей стороны показал себя Башутин. Без суеты и особой спешки он как-то удивительно быстро отыскал нам две ручные пилы, молоток, клещи и ящик разновеликих гвоздей. А брусков и досок мы сами с лихвой натащили с территории порта, где они громоздились кучами на площадке распаковки. Известное дело, там, где европейцы и японцы применяют картон и жиденькую фанерку, русские щедро ставят первосортный сосновый брус. Вот его-то мы там и нахитили столько, что притащить к гостинице смогли лишь в два приема. Последующие дни мы только и делали, что пилили, сверлили и строгали. Поскольку опыта в подобных делах у нас не было никакого, то кое-что пришлось и переделать. Но в результате всех споров, проб и ошибок удалось довольно компактно разместить в одной из машин все приемное оборудование. Этот автомобиль почти сразу получил название «радийный». Другая же мастерская была перестроена еще более радикально. В ее кузове мы, как я и предлагал, разместили оба наших передатчика и остальное имущество. А его, к нашему ужасу, набралось ох как немало. Запасы необходимых в будущей работе расходных материалов, личные вещи, продукты питания, кухонное имущество, палатки, несколько ящиков со снарядами к зенитке и т.д., и т.п. Первоначально в наших планах было и устройство там двух спальных мест для офицеров. Но к концу работы стало ясно, что из этой подхалимской идеи ничего не получится, поскольку свободного места в ней не осталось совершенно. На исходе вторых суток непрерывных трудов, ругани и ливневого пота, обе машины встали на линейку готовности. Первыми все внутри опробовали мы сами, а уж затем пригласили наших офицеров, похвастаться.

— Это все хорошо, — удовлетворенно закивал головой Воронин, заглядывая внутрь «радийной» машины, — а где же будет сидеть оперативный дежурный?

— В кабине, естественно, — мгновенно откликнулись мы, совершенно позабыв о такой проблеме.

— Угу, — издевательски промычал он, — а как же я буду общаться с теми, кто на постах сидит? Радиограммы, спрашиваю, куда совать будете? Или машину по кругу обегать придется?

Критика была принята правильно, и вскоре благодаря стараниям могучего Толика появилась солидного размера дыра, прорубленная из кузова прямо в кабину. Смотрелась она, конечно, топорно, но функцию свою выполняла на удивление исправно. Оставалось только проверить работоспособность всего нашего шпионского комплекса. Поскольку с подачей электричества в порту Хайфон иногда бывали перебои, то испытание радиооборудования пришлось проводить ночью, когда стабильность подаваемого в гостиницу напряжения была наивысшей. Антенны же мы натянули только под вечер, используя в качестве опор, железные леера, укрепленные вдоль карниза трехэтажного здания общежития. И где-то уже во втором часу ночи, когда в большинстве окон приглушенные черными шторами огоньки давно погасли, мы с Преснухиным синхронно включили тумблера питания приемников и прочих преобразователей сигналов. Несколько секунд на подготовку — и на высокой ноте запели моторы телетайпов.

Ах, это волнительное время — напряженные минуты ожидания ответа на извечный вопрос: а все ли мы правильно подключили? Но вот прекрасно знакомый, чуть хриплый шум плавно наполняет наушники. Мои руки привычно ложатся на ручку настройки, и я медленно скольжу вдоль случайно выбранного диапазона. Ага, вот и первая знакомая станция, а вот и вторая, третья… Что ж, дальневосточные направления слышны просто прекрасно, вот бы на Камчатке такую слышимость! Рядом со мной, у многоканальной стойки, пристроился Федор. Поняв, что я отловил какую-то станцию, он быстро разделяет несущий сигнал на несколько индивидуальных каналов и выводит один из них на телетайп. Звонко стрекочут его шустрые металлические лапки, и словно само собой на бумаге возникают ровные строчки какой-то пространной сводки.

В соседней машине сосредоточенно налаживает свою аппаратуру Камков. У него гораздо меньше предварительных манипуляций, поскольку основной наш передатчик настроен на фиксированную, так называемую кварцованную частоту. Ему вообще работать легче, чем нам, поскольку он не зависит от неведомых и многочисленных отправителей эфирных посланий. Круглосуточно за нашей основной частотой следят операторы на Передающем Центре. И какие бы разгильдяи не были собраны там по прихоти начальства, службу свою они несут вполне исправно.

— Есть контакт, — радостно кричит Камо, видимо установив надежный радиомост с Камчаткой, — они отвечают нам. Вах! Слышимость только на тройку оценивают, зато тон на пять!

— Передай, что у нас все в порядке, — подбегает к распахнутой двери кузова Воронин. — Мы вполне готовы к выполнению боевой задачи.

Камо кивает и, вытянув из специального планшета кусочек ватмана со списком стандартных команд и сообщений, коротко барабанит по ключу. Телеграфные ключи у нас старой конструкции, так называемые нажимного действия. Скорости на них особой не дашь, да это в нашей армии и не требуется. Что толку оператору осваивать высокие скорости передачи? Пройдет всего лишь год, и наушники на другом конце незримой эфирной линии связи наденет вчерашний призывник, который попросту не способен воспринять столь высокие скорости приемо-передачи.

Так что же это такое, вдруг доходит до меня, получается, что наша армия построена таким образом, чтобы поддерживать только какой-то самый минимальный уровень боеспособности! И рост боевой выучки будущих защитников родины заранее ограничен, причем ограничен почему-то сверху, а не снизу! Но, поразмышляв несколько минут, я понял, что дело тут не в чьей-то преступной нерадивости или недосмотре. Дело тут в общей, самой глубинной военной доктрине нашего государства.

Ведь на самом деле, несмотря на все внешние разнообразия и атрибутику, все армии мира построены всего по двум схемам, вернее будет сказать, основам. Армия на профессиональной основе и армия рекрутская. Вот где зарыты два краеугольных камня глубинных отличий, вот две враждующие друг с другом крайности. Профессионалы, что естественно, обладают большим воинским искусством и лучшей выучкой, но и недостатки такой армии вполне очевидны. «Профи» обходятся государству довольно дешево в обучении, поскольку их не требуется ежегодно переучивать по полной программе. Однако они дорого стоят в длительной эксплуатации, как всякие высококлассные специалисты, и, следовательно, такая армия не может быть многочисленной. Отсюда следует еще один неприятный для армии такого типа вывод — срок эффективной деятельности добровольческой армии не может быть слишком длительным. Потери в боях и естественная усталость не позволят небольшой, хотя и высококлассной, армии действовать длительное время на слишком больших пространствах. И свою роль она наилучшим образом выполнит лишь в непродолжительных войнах малого масштаба. Иное дело армия рекрутская. Она в принципе не способна за короткое время службы стать столь же высокопрофессиональной армией, как армия наемная. Военная организация, созданная по принуждению, всегда получается крайне громоздкой, затратной, неэффективной и плохо управляемой. Но именно у нее есть одно неоспоримое преимущество. Поскольку она в массовом порядке и непрерывно готовит огромное количество относительно неплохо подготовленных военнослужащих, то именно армия такого типа способна воевать долго и на громадных пространствах. Кроме того, она способна в очень короткий срок разбухать в десять, а то и двадцать раз по отношению к исходному количеству мирного времени.

Отсюда легко сделать вывод о пригодности, вернее, нацеленности каждой из этих армий. Первый тип — профессиональный, прекрасно подходит для коротких, ограниченных во времени и пространстве конфликтов, не направленных на завоевание и удержание той или иной территории. Скорее она подготовлена на быстрое подавление военной активности противной стороны. А раз так, то, следовательно, профессионалы более пригодны в войне хоть и агрессивной, но не захватнической. Советская же армия была изначально нацелена на длительные и, что самое неприятное, именно на захватнические войны (масса плохо обученных солдат вполне пригодна длительное время удерживать захваченные территории).

Мои выводы наглядно продемонстрировала сама «непобедимая» Америка. Начав военные действия против Северного Вьетнама силами профессиональной, но небольшой по численности армии, она, но мере расширения и затягивания конфликта, довольно быстро оказалась вынуждена вернуться к рекрутскому призыву. Серьезно помочь профессионалам в боях слабо обученные американские новобранцы, разумеется, не могли, впрочем, их назначение было совсем в другом. Своими телами они должны были останавливать пули, могущие поразить драгоценных профессионалов. Такова, увы, логика всех, без исключения, войн. Одни там действительно воюют, другие же служат, что называется, «пушечным мясом». А куда же мне в таком случае причислить самого себя, — всплывает в голове вопрос, — к какой категории?

Вопрос мой временно остается без ответа, поскольку капитан приказывает срочно выключить оборудование и без промедления снять все антенны с крыши.

Завтра выезжаем на фронт, догадываемся мы, спешно сворачивая разбросанное повсюду имущество. Прощай, спокойное житье. Прощай, дружелюбный Хайфон. Прощай, насиженное гнездо!

Сожаления от расставания особого нет, но вполне понятная нервная дрожь пронизывает каждого из нас. До нынешнего момента мы воевали с сильнейшим государством мира как бы заочно, на довольно приличном расстоянии. Теперь же неизбежно придется встретиться с ним лицом к лицу. И уже никому завтра не скажешь, что меня еще не доучили или меня о чем-то не предупредили. Придется воевать с теми знаниями и с тем оружием, которое вложило в наши руки Советское государство. Готовы ли мы к этому? Неизвестно, но время покажет.

* * *

Утром мы вскочили рано и дружно, словно по команде, и принялись готовиться к скорому отъезду. И командиры наши тоже поднялись раньше времени, но, судя по. их смущенному и растерянному виду, уезжать на войну они совсем не готовы. Вскоре выясняется, в чем дело. Оказывается, при подготовке к походу наши офицеры совершенно выпустили из внимания вопрос электроснабжения, нет походного генератора! На ноги поднимаются все, и наш снабженец в первую очередь. Кстати! Краем уха я слышал, что именно он-то никуда и не едет. Остается, хитрец, на месте и будет получать указания через центральную информационную службу. Молодец, хорошо устроился, достойно. На самом деле, может быть, такое решение Воронина и оправдано. Бог знает, что нам понадобится во время работы и как срочно. Опыта в подобных делах ни у кого из нас нет. А так, достаточно будет просто затребовать нужную вещь по радио, указав, в какой ближайший населенный пункт следует ее переслать. Григорий Ильич парень шустрый. До приезда сюда он точно ни слова не знал по-вьетнамски, а теперь бойко лопочет с комендантом, как-то пытается объясниться.

Как я и предполагал, генератор был найден и доставлен им уже к вечеру. Довольно компактная машинка, японская Хонда. Питается соляркой. Хотя нам достается явно не новый агрегат, но, по уверениям Ватутина, он вполне исправен и только слегка обкатан предыдущим владельцем. Места в кузове ему не нашлось, и мы укрепили его над кабиной хозяйственной машины. Благо там имелась площадка для давно выброшенной аппаратуры по очистке воздуха. Вот там мы эту Хонду незамедлительно и привернули на бесхозное место. Пока мы занимались этим делом, прибыли два местных проводника, или как там их еще назвать? А, сопровождающие! Их предоставил Воронину порученец местной комендатуры. Сопровождающие держатся очень солидно и уверенно. Сразу видно, что это бывалые вояки. Форма на них сидит как влитая, и их четко выверенные движения с головой выдают кадровых военных. Один из них, с лейтенантскими звездочками на погонах, будет ответственным за проводку нашей крошечной-колонны, а второй поведет вторую машину. В отличие от нас сопровождающие вооружены до зубов. На поясе младшего лейтенанта висит «ТТ» в фирменной кожаной кобуре и длинный кинжал в самодельных ножнах. Второй же обременен ручным пулеметом Дегтярева, некогда славно показавшим себя в боях под Вязьмой и на Курской дуге. За спиной, кроме рюкзачка с личными вещами, он носит и холщовую суму с набитыми патронами дисками. Капитан порывается выехать немедленно, но вьетнамские товарищи деликатно подсказывают ему, что ночь — это не лучшее время для начала поездки. Начинается бестолковый спор, со стороны очень напоминающий беседу глухого со слепым (вьетнамцы плохо знают русский, а капитан вьетнамский).

В результате выезд все же переносится на четыре утра. Офицеры сходятся на том, что в это время уже достаточно светло и мы успеем проехать за световой день весьма приличное расстояние. Сколько это означает по местным понятиям в километрах, непонятно, но мне представляется, что эта цифра вполне сравнима с тысячью километров. При этом я как-то забываю, что вся протяженность Северного Вьетнама с севера на юг вряд ли превысит шестисот километров.

* * *

Вы, наверное, не раз замечали, что даже самые смелые и тщательно продуманные планы начинают рассыпаться, едва приступают к их практическому осуществлению. Начать с того, что утром одна из машин никак не хотела заводиться и мы своей бестолковой суетой перебудили население, как минимум, двух ближайших корпусов. Не скрежетом двигателя, разумеется, а чисто русскими специфическими выражениями, широко используемыми в подобных случаях. Причина задержки как всегда оказалась примитивна — в шланге бензопровода обнаружился небольшой кусочек тряпки. Сборка полуразобранного автомобиля завершилась только к семи утра, когда куда-либо торопиться было уже поздно. Всем почему-то захотелось покушать, поскольку со стороны кухни очень не вовремя потянуло запахом чуть пригоревшего теста. В неравной борьбе между долгом и желудком последний вскоре победил с убедительным перевесом. Пришлось всем идти завтракать, хотя кушали мы безо всякого аппетита. Но на этом наши злоключения в тот день не закончились. На, в общем-то недлинном, отрезке пути до столицы Вьетнама — Ханоя, пришлось три раза покидать машины по приказам дорожных патрулей, размахивающих флажками и сотрясающих воздух свистками.

Зачем мы выскакивали? Объяснить, отчего на войне из машин выскакивают? Странный вопрос. Знамо дело — прятаться поспешно. Первый раз мы были ужасно перепуганы, когда вдруг машина наша со скрежетом затормозила и кто-то со страшными ругательствами забарабанил по двери кузова. Выскакиваем, пригибаемся чуть ли не до земли, куда-то бежим. Рядом с нами еще бегут какие-то люди, и все так по-серьезному, так напряженно… Впрочем, бежим недолго. Вот и ступенчатый спуск под землю, тускло горящие лампы, шершавые бетонные стены, низкий потолок. Одним словом, бомбоубежище. Откуда-то издалека доносится отчаянный вой сирены и глухие дребезжащие удары. Будто сказочный великан в безумной ярости молотит деревянной дубиной по гигантскому барабану.

— Война, братцы, — переглядываемся мы, плотно стиснутые со всех сторон точно такими же, как и мы, бедолагами, — а на войне… как на войне, надо терпеть.

Вот и отбой тревоги. Пройдено еще километров двадцать пути и все повторяется вновь. Девушки с флажками, свистки, сирены, грязный ров метрах в ста от обочины и тоскливое ожидание окончания воздушной тревоги. Темп езды явно не так велик, как надеялись наши командиры. Ханоя достигаем только к часу дня, хотя, по московским меркам, там и ехать-то нечего. И устали все так, будто камни весь день таскали. Разумеется, это все нервы, отсутствие привычки. И почему-то постоянно хочется пить. При малейшей возможности припадаем к общественно доступным источникам воды. Становится легче, но ненадолго. Видимо, организмы наши только сейчас принялись всерьез перестраиваться и приспосабливаться под окружающие условия и хотят жидкости. Тяжело!

Да, надо же хоть немного сказать про местную столицу. Хотя сказать-то толком и нечего. Маленькие, к тому же направленные под углом вверх окошки не позволяли нам толком рассмотреть улицы, по которым мы проезжали. Бросилось в глаза только обилие деревьев и крайне малое количество высоких зданий. Сам город проскочили довольно быстро, почти без остановок. Дороги ужасные. То трясет, как на терке, то качает из стороны в сторону. Но когда выехали на загородное шоссе, то машины неожиданно пошли легче. То ли следят здесь за трассой получше, то ли просто нагрузка на пригородные магистрали поменьше.

Промежуточную стоянку устраиваем неподалеку от города с почти белорусским названием Винь. Он раскинулся по берегам мутной реки Сонг-ка. Расположились неподалеку от основной дороги. Рядом обычная деревенька, рассыпавшиеся по склонам холма убогие домики. Колодец. Даже смешно, как издали похоже на Россию, особенно в сумерках. Электричества, правда, нигде нет, все поголовно пользуются керосиновыми лампами. Зато детишек бегает просто прорва. Интересно бы узнать, при удобном случае, где они помещаются, когда приходит пора укладываться спать?

— Отсутствие электричества, я вижу, весьма способствует рождаемости, — шутит, проходя мимо нас, Стулов. — Учтите этот опыт молодежь (тоже мне старик). Если хотите многочисленного потомства, сразу пробки на электрическом щитке выкручивайте.

— Может, это от керосинок происходит, — поддерживает шутку Преснухин. — Угарный запах несгоревших углеводородов наверняка как-то влияет на потенцию.

Пока они перешучиваются, машины наши по очереди загоняются в капониры под деревьями, а сами мы приглашаемся на краткий ночлег. Ночевать приходится в некоем подобии военного кемпинга. Сразу видно, что он используется постоянно и даже пользуется определенной популярностью. Конструкция землянок, рассчитанных на 8-10 человек, проста и рациональна. Высота их стен — примерно два метра. Стены изготовлены из толстых стеблей бамбука и завешены красно-зелеными циновками. Косые односкатные крыши немного выступают над поверхностью земли и представляют собой многослойную конструкцию из жердей и высохших листьев. Толстая растительная подушка хорошо защищает и от дождя, и от солнца. Освещение традиционное — керосиновое. Но особо присматриваться к обстановке нам некогда. Усталость властно берет свое. Торопливо раздеваемся и плюхаемся на низенькие топчаны, выстроенные в два ряда по обе стороны неширокого центрального коридорчика. Вьетнамцы укладываются рядом с нами. Тот, которого зовут Нгуен, понаблюдав, как мы раздеваемся, неодобрительно качает головой и достает из своей котомки плоскую баночку из-под леденцов. Хлопком в ладоши он привлекает наше внимание, после чего открывает ее и предлагает всем помазаться темно-коричневым сильно пахучим содержимым.

— Б-з-з-з, — имитирует он при этом полет москита, быстро двигая сомкнутыми ладонями.

Намек понятен, нам предлагают воспользоваться местным репеллентом, иначе зажрут мошки. Вновь одеваемся, поскольку угроза очевидна и зрима. Вокруг лампового стекла уже вьется целый выводок каких-то летучих тварей. И нет никакого сомнения в том, что они набросятся на нас, едва лишь свет будет погашен. Из последних сил, уже с закрывающимися глазами, торопливо мажем лица и руки и проваливаемся в желанный сон.

* * *

— Подъем, парни, — внезапно слышу я звонкий голос Басюры. — Приказано срочно грузиться. Шустрее, ну шустрее же!

Открываю глаза. Вновь темно, вновь горит лампа, и создается такое ощущение, что мы и не спали вовсе. На улице уже чувствуется рассвет, во всяком случае, желтоватые огоньки на верхушках пальм явно являются его предвестниками. Сборы коротки. Ополоснуть лица холодной водой из умывального корытца на улице, да вытереть лицо подолом гимнастерки (где лежат наши полотенца, неизвестно) и вперед. Машины ползут медленно, будто чего-то опасаясь. Часто останавливаемся и стоим минут по пять, по десять, словно ожидая дополнительного разрешения. Такой темп сохраняется где-то до трех часов пополудни, то есть до тех пор, пока на очередной остановке не объявляется большой привал.

Великолепный вид открывается перед нашими взорами, как только наши машины выезжают из бамбуковой рощи, по которой мы блуждали последние полчаса. Уютная, размером с футбольное поле поляна. Весело сбегающий по каменистому, будто сделанному в диснеевской студии, уступу бойкий ручей, изумрудная, нетронутая и словно бы подстриженная трава живописного лужка.

— Все на выход, — зычно кричит Воронин, первым выпрыгивая из кабины головного грузовика, — встанем лагерем здесь, поскольку место просто прекрасное. Всем мыться, сушиться, стираться! Эй, Косарев, будешь ответственным за постирушку. Щербаков, Камков, бегом на заготовку дров. Иван с Федором, вы разгружайте припасы для кухни. И шевелитесь порезвее, а то живот уже подвело!

Последние два слова по идее можно было бы и не говорить, но на такую мелочь никто не обращает внимания. Наконец-то нас ждет долгожданный отдых, наконец-то пришел конец изматывающего пути. Позабыв все на свете, мы, срывая на ходу пропотевшую форму, бросаемся к небольшому озерку, которое выдолбила вода за многие тысячелетия падения с высокого каменного уступа. Прежде чем заниматься чем-нибудь иным, нам просто необходимо срочно смыть с себя грязь и отстирать буквально пропитанную пылью и потом одежду. Вдоволь наплескавшись, мы уступаем место офицерам, а сами начинаем обустраивать лагерь. Нгуен Винь и Кинь-До тоже принимают участие в общих делах, хотя и весьма своеобразно. Вьетнамцы как то чересчур спешно выгрузили свои котомки и, вооружившись двумя длинными ножами, едва ли не бегом отправились к ближайшим зарослям. Однако поскольку формально они нам не подчинены, то мы только проводили их недоуменными взглядами и продолжили заниматься своими делами.

Место для обустройства временного лагеря мы отыскали довольно быстро. Более удобного места, чем затененная площадка под кроной массивного дерева, нам было и не найти. К сожалению, подъехать вплотную к столь заманчивому месту было невозможно из-за торчащей из-под травы гряды острых камней. Но, поскольку народа у нас достаточно много, то с переноской наших вещей не должно было возникнуть особых проблем. Впрочем, этим будем заниматься потом, после выполнения уже отданных капитаном приказаний. И мне сейчас придется очень интенсивно поработать, чтобы все успеть. Собираю валяющуюся повсюду форму и подношу ее ближе к ручью. Погода в тот день стояла просто прекрасная, я надеялся, что выстиранная одежда долго сохнуть не будет. Замачиваю груду белья и тут понимаю, что в одиночку справиться с такой кучей будет непросто. Но помощь приходит как всегда неожиданно. Толик Щербаков, бросив у будущего кострища относительно сухую корягу, откликается на мой жалобный зов и приносит к ручью два куска хозяйственного мыла. Далее мы с ним уже принимаемся энергично драить и выкручивать наше, успевшее изрядно засалится обмундирование. Технология стирки у нас самая примитивная, но зато и не слишком утомительная. В естественное каменное углубление мы искрошили полкуска хозяйственного мыла, налили несколько ведер воды и принялись топтать ногами опущенную в полученный раствор одежду. Время от времени мы переворачиваем слипшуюся кучу тряпья и вновь усердно топчем.

Через полчаса, посчитав, что стирка проведена успешно, перебрасываем все в русло ручья и долго полощем, время от времени поглядываем в сторону потрескивающего костерка, над которым аппетитно бурлят два котелка, опекаемые Камо. Пока мы занимаемся хозяйственными проблемами, наши вьетнамские коллеги, притащив на себе по две здоровенные кучи веток, принялись украшать ими радийную машину. Работа у них спорится и видно, что подобным делом они занимаются не впервые. Но поскольку у каждого из нас свои проблемы, свои задания, долго наблюдать за кем-то еще просто некогда. Наконец стирка завершена, и нам остается только развесить одежду. Совершенно не кстати собираются тучи и начинается довольно-таки серьезный дождь. Но деваться некуда, места под деревом маловато и вешать одежду для просушки придется под ливнем. Прищепок мы с собой не захватили и поэтому просто развешиваем мокрые вещи на длинной веревке, которую протягиваем между двумя машинами. Слышим призывные вопли, несущиеся из-под древесной кроны. Это Камо энергично машет над головой половником, призывая всех за «стол». Никакой мебели у нас, разумеется, нет, просто большой кусок брезента в качестве подстилки, но никто не ропщет, понимая (или надеясь), что бытовые трудности временны и связаны лишь с кочевым образом жизни. Почти все мы собрались под раскидистой кроной, и Федор уже принялся раскладывать по мискам еду, как выясняется, что забыли принести закупленный в Вине хлеб.

— Володя, — громко кричит Воронин Стулову, что-то ищущему в кабине хозяйственной машины, — мешок с продуктами захвати. И зови обоих вьетнамцев к столу, а то они с утра даже не присели.

Все последующее случилось уж как-то по-будничному, почти по-простецки. Лейтенант повернулся на голос капитана, понимающе взмахнул рукой и, не захлопнув дверь кабины, торопливо обогнул грузовик. Затем вытянул из кузова продолговатый мешок и даже успел сделать несколько шагов по направлению к нам. И в ту же секунду над нашими головами что-то тонко просвистело, и за хозяйственным грузовиком с жутким грохотом внезапно вырос столб земли. Стулова словно пушинку снесло куда-то в сторону, и над нашими головами испуганно заскрипели ветки, осыпаемые падающими с неба комьями грязи. Мы дружно прижались к земле и какое-то время неподвижно лежали, инстинктивно прикрывая друг друга руками. Но секундное, оторопелое замешательства прошло, и мы, поняв, что продолжения обстрела не последует, со всех ног бросились к недобро дымящейся машине. Прежде всего, разумеется, мы подняли с земли лежащего без сознания лейтенанта. И нам по первости показалось, что он довольно легко отделался. По большому счету, его спас именно тот мешок с батонами, который он нес к столу. Большой обломок кузова, оторванный взрывом ракеты, перед тем как ударить лейтенанта по бедру, задел мешок. Опасаясь, что нога его все же сломана, мы с Преснухиным как могли осторожно ощупали ее и убедились в том, что кости у Стулова целы. Только красное, постепенно багровеющее пятно расплывалось по обнаженному бедру старшего лейтенанта.

— Как он? — с разбегу бухнулся рядом с нами капитан.

— Полагаю, что его просто ударной волной отбросило, — уверенно заявил Федор, — да вот ногу слегка ушибло доской.

Стулов тут же приоткрыл глаза, с усилием раздвинул губы, явно пытаясь что-то сказать, но изо рта его вместо связной речи раздавались лишь булькающие звуки.

— Щербаков, — воскликнул разом утративший вальяжность Воронин, — оттащи старшего лейтенанта сюда, за камни. И не кучковаться мне тут! Передвигаться пригнувшись!

— А вьетнамцы наши где? — опасливо поднял голову из-за кустов Басюра. — Они-то куда делись? Кто-нибудь их видел?

Боязливо озираясь по сторонам, мы с водителем медленно, все еще опасаясь повторной атаки, двинулись к дымящимся обломкам машины. Собственно, сам-то грузовик (как транспортный механизм) пострадал не очень сильно, поскольку весь удар взрывной волны пришелся по тыльной части кузова. И чем ближе мы подходили к машине, тем более ясной становилась картина происшествия. Видимо, какой-то случайный самолет, пролет которого так и остался для нас незамеченным, сбросил на удачу ракету, угодившую прямо в наш лагерь. Она пронеслась прямо над нашими головами и, едва не угодив в хозяйственную машину, ударилась о землю, снеся заднюю часть кузова. Заодно она изрешетила все вокруг металлическими и деревянными осколками. Собственно, кузов-то и принял основной удар взрывной волны на себя, прикрыв нас. К сожалению, оба наших сопровождающих находились в тот момент именно с той стороны машины, которая пострадала сильнее всего. Я прошел еще несколько метров вперед и осторожно заглянул за ее покосившийся остов. Безжизненные тела обоих вьетнамцев лежали прямо у пробитых колес заднего моста. Их изорванные гимнастерки были густо залиты уже потемневшей кровью, и мне стало ясно, что помочь им совершенно не возможно. Я оглянулся назад. Капитан, Преснухин и Щербаков хлопотали около старшего лейтенанта, а Камо с котелком воды бежал к ним от ручья. Около меня растерянно топтался только один Басюра.

— Вано, — попросил я его, по неизвестной причине не имея сил отвести взгляд от убитых, — принеси сюда лопату. Закопать их надо бы поскорее.

— Да, да, — ответил тот, медленно отступая назад, — сейчас.

Пока он ходил за похоронным инструментом, я превозмог себя и вытащил обоих из-под засыпавших их обломков и земляных комьев. Перевернул на спину. Лица у обоих были так разбиты и изуродованы, что я не выдержал и уложил их ничком. Следовало бы в первую очередь вынуть их документы, но сделать это было уже свыше моих сил. Единственное, на что я решился, так это извлечь из полуразодранной кобуры Нгуен Виня его пистолет. (Согласитесь, что с оружием солдат чувствует себя полноценным человеком, а не органическим придатком к бездушной аппаратуре.) Припрятав заветное оружие под лежащим неподалеку плоским камнем, мы вместе с вернувшимся водителем отнесли убитых в воронку. Затем осторожно, словно боясь разбудить, уложили их рядом, накрыли уцелевшим куском брезента и торопливо засыпали землей. Может быть, даже излишне торопливо. Но поймите, смерть, она всегда неприятна и неприглядна, особенно тогда, когда она только что чуть не коснулась тебя самого. Установив, за незнанием местных обычаев, бамбуковый крест на скромном холмике, образовавшемся в центре бывшей воронки, возвращаемся к остальным. Стулову уже стало несколько лучше. Во всяком случае, он вполне в состоянии сидеть, хотя и привалившись спиной к стволу дерева. Выражение на его лице сохраняется болезненное, но на вопросы он отвечает вполне осмысленно. Вот если бы только его травма поправлялась бы столь же стремительно. Но едва я взглянул на его посиневшую ногу, то сразу понял, что он еще долго не сможет передвигаться самостоятельно. Рядом с лейтенантом на корточках сидит Камо и тихонько поливает холодной водой из котелка его громадный синяк. Надо было делать что-то более радикальное, и я начал искать взглядом капитана. Воронин и Щербаков о чем-то тихо совещались, стоя в некотором отдалении, и я подошел к ним.

— Наши сопровождающие, — резко повернулся ко мне капитан, едва я приблизился, — что там с ними случилось?

— Мы их с Иваном прямо в воронке похоронили, — предупредил я его дальнейшие расспросы.

— Так, — покрутил он головой, словно пытаясь освободиться от какой-то навязчивой мысли, — во дела… А вы место захоронения как-либо отметили?

— Сделали крест из палок, — пожал я плечами, — и в брезент их завернули.

— Документы-то хоть вынули?

— Там мало что уцелело, — принялся оправдываться я. — Их так сильно изрешетило…

— Ладно, — нервно отмахивается он от меня, — ничего вам поручить нельзя!

— А вы разве мне что-то поручали? — с вызовом повышаю я голос.

«Тоже мне командир! Пустил все на самотек и еще чем-то недоволен». (Но эту фразу я, разумеется, произношу уже про себя.)

— Но кто же теперь поведет машину? — озадаченно спросил Воронин, озираясь по сторонам.

— Ее еще чинить надо, — отозвался неслышно подошедший сзади Басюра. — Вон, вся кабина осколками исклевана и два задних ската сели. А «кунг», товарищ капитан, тот и вовсе переделывать придется.

— Да умолкни ты, — капитан со страдальческим выражением на лице охватил ладонями голову, — со своими неуместными стенаниями.

Выговорившись, капитан нервно заходил по полянке. Пять шагов в одну сторону, крутой поворот, и пять в другую.

— Так, Иван, — наконец останавливается он, — заводи скорее «радийку» и сдай ее назад. Все остальные, кроме Преснухина, марш разбирать обломки. Ищите то, что еще хоть как-то пригодно, и перегружайте имущество во вторую машину.

Мы разбрелись по поляне кто куда, но вскоре выяснилось, что пословица, гласящая о том, что беда не приходит одна, имеет под собой просто гранитный фундамент. Несмотря на все старания нашего водителя, второй наш автомобиль так и не завелся. После более внимательного осмотра выяснилось, что через незакрытую дверь кабины в нее залетел крупный осколок, который походя порвал провод, идущий от замка зажигания. Возможно, он наделал и еще каких-то дел, но на более тщательный осмотр машины Воронин времени не дал.

— Надо скорее выбираться к какому-нибудь жилью, — громко объявляет он. — Если промедлим еще хоть час, вынуждены будем кормить комаров здесь. Давайте соберем все, что можем унести с собой, и по-быстрому выдвинемся на основную дорогу. Глядишь, и поймаем какую-нибудь попутку. А ты, Иван, — повернулся он к водителю, — отправляйся на проселок прямо сейчас. Толку здесь от тебя все равно мало.

В планы капитана мы, естественно, не посвящены, и куда он намерен нас в конце концов доставить, тоже не знаем. Но приказ есть приказ, и сборы начинаются незамедлительно. Что нам понадобится в первую очередь, совершенно неясно, и поэтому из хаотичного месива разбросанных по поляне предметов выбираем в основном личные вещи и одежду. И то и другое в удручающем состоянии, но капризничать не приходится. Все, что можем, торопливо надеваем на себя, остальное без разбора набиваем в вещмешки. Неясно также, как поступить с зениткой (все-таки довольно опасно оставлять оружие совсем без присмотра), и на всякий случай мы маскируем ее в колючих кустах акации.

Тем временем дождь усиливается до проливного. Все, что представляет хоть какую-то ценность, но не может быть унесено, торопливо загружаем в почти не пострадавший кузов «радийной машины» и запираем на висячий замок. Надежда на него довольно призрачная (стукни прикладом, и нет его), но мы надеемся, что до следующего утра все наше имущество сохранится. Сборы и поиски не оставляют много свободного времени и только чьи-то призывные крики, несущиеся со стороны леса, заставляют нас поднять головы. Зрелище нам предстает и в самом деле незаурядное. Медленно переваливаясь с боку на бок, от дороги двигается некое неуклюжее деревянное сооружение, медленно влекомое двумя мощными иссиня-черными волами. Кто их к нам ведет, рассмотреть из-за высокой травы невозможно. Только традиционная коническая шляпа вьетнамского крестьянина, то выныривала, то вновь исчезала среди колышущихся под ливнем стеблей. Но на самом верху повозки прекрасно просматривался Басюра, энергично что-то вопящий и размахивающий какой-то тряпкой.

— На просеке его поймал, — гордо объявил он, спрыгивая вниз. — Он бревна там таскал, — указал Басюра пальцем на мелко кланяющегося всем подряд крестьянина. — Может, на него что-то можно нагрузить? — спрашивает он у Воронина.

— Да что сюда разместить? — чешет тот затылок. — Не настил, а одни дырки. Вот если только… пушку прихватить с собой…

В результате нам вновь приходится вытаскивать из колючек нашу зенитку и цеплять ее цепью к первобытному бревновозу. Пока мы занимались столь ответственным делом, капитан с помощью полуразмокшего разговорника пытался что-то втолковать невпопад кивающему вознице. Не знаю, уж как они поняли друг друга, но по их лицам было видно, что они довольны друг другом. Наконец сборы закончены и мы, перепачканные и оборванные, словно семья несчастных погорельцев, выстраиваемся в некое подобие походной колонны. Крестьянин, видя такое дело, отрывисто, с придыханием закричал и замолотил бамбуковой палкой по залепленным глиной спинам животных. Толстая задница ведущего буйвола после примерно десятого удара наконец-то дрогнула, и наш беспримерный поход начался.

Впереди, как и положено командиру, словно по широко известному кинофильму «Чапаев», шагал наш капитан. В отличие от нас, простаков, он деликатно закатал свои продранные осколками брюки выше колен и гордо вышагивает во главе нашей крошечной колонны, неся на отлете свои почти новые форменные ботинки. За ним нестройной толпой валили мы все, без разбора чинов и званий. Камо тянул за ремень хромающего и опирающегося на самодельный костыль лейтенанта. Щербак мощно загребал грязь своими громадными сапожищами, волоча на шее спасенный пулемет и сумку с патронами. Вся же остальная братия гнулась под тяжестью рюкзаков со шмотьем и продуктов. Относительно гордо и бодро проходим не менее трех километров, но дальше размешивать ногами этот бесконечный кисель сил нет практически ни у кого. И постепенно вся наша терпящая бедствие команда стягивается к медленно ползущей зенитке. Поначалу на маховики наводки вешается лишь поклажа, но вскоре и все мы цепляемся за медленно, но безостановочно двигающуюся упряжку. Держимся кто за что, лишь бы хоть на малую толику облегчить себе путь. И только совершенно не утомимые волы все так же монотонно и невозмутимо двигались вдоль кромки джунглей по раскисшей колее, носящей гордое имя — дорога.

Крестьянин заголосил в очередной раз, уже гораздо более жизнерадостно и призывно, и я непроизвольно повернул голову в его сторону. Тот поймал мой взгляд и, сразу же заулыбавшись, указал своей длиннющей палкой куда-то в сторону. О радость! На расчищенной от зарослей полоске земли я замечаю несколько островерхих крыш.

— Ура, — радостно воплю я от избытка чувств, — деревня на горизонте!

Но наши восторги вскоре утихают. Напрямую, к довольно близкому жилью, пройти было совершенно невозможно. Все видимое пространство словно застелено прямоугольными рисовыми чеками, в которых наша пушечка точно застрянет по самые уши. Приходится еще не менее часа тащиться все по тому же месиву, огибая поля, пока не пересекаем некую границу, обозначенную высокими ритуальными воротами. Наше появление незамеченным не остается. Появляются сильно согнутый радикулитом старичок (видимо, местный староста), опирающийся на живописный деревянный посох, и несколько женщин, облепленных мелкой ребятней. Видя к себе такое внимание, мы несколько приободряемся и даже невольно выравниваемся, давая им понять, что мы тут не абы кто, а воины-освободители. Капитан, приветственно помахивая ботинками, несколько раз выкрикивает понравившееся ему приветственное предложение, но, видимо, коверкает его так сильно, что женщины только недоуменно переглядываются и пожимают плечами. В очередной раз выручает доставивший нас в деревню крестьянин. Поклонившись старосте, он, активно помогая себе всеми частями тела, повествует тому, что мы попали под бомбежку и нуждаемся в немедленном отдыхе и пропитании. Старичок но поводу отдыха, кажется, не возражает, но при упоминании о еде его настроение заметно портится.

— Косарев! — призывно машет мне Воронин, подошедший к беседующим. — Пойди-ка сюда!

Приближаюсь.

— Ты, вот что, возьми Преснухина, и оттащите с ним зенитку вон к тому домику, там хоть какой-то навесик для нее есть. Да заодно и протрите пушку хоть чем-нибудь! Заржавеет ведь! Потом найдите нас, для получения новых указаний.

Не успев даже перевести дух после изнурительной дороги, мы принимаемся исполнять указание. К нашей досаде, селянин, дотащивший нашу команду до деревни, уже успел отцепиться от куцей станины зенитки, и его лоснящиеся потом тяжеловозы довольно бодро помахивают хвостами на приличном удалении от нас.

— Не грусти, — утешает меня Федор, видя мое искреннее разочарование, — здесь, наверняка, тоже есть что-нибудь подобное. Сейчас отыщем лошадь или корову какую, да и затащим нашу мортирку под навес.

— Так ее же заодно и почистить придется, — отзываюсь я, — иначе она у нас точно сгниет после таких ливней или, того хуже, заклинит в самый неподходящий момент. Ты, кстати, заметил, что, чем дальше в лес, тем больше у нас приключений.

Преснухин только отмахивается.

— Тогда ты иди налево, я направо пойду, — предлагает он. — Поищем в деревне лошадь, а заодно и посмотрим по дворам солидол или тавот.

Беглый осмотр деревеньки принес нам одни разочарования. Никакой живности крупнее свиньи обнаружить так и не удалось. А солидола нашли только полведра, да и то изрядно загрязненного какой-то гнилой соломой. Должно быть, он здесь применялся для смазывания только осей на местных низеньких тележках. Вновь зарядил было утихший дождь, из-за чего и без того невысокая наша работоспособность, вовсе упала до одного процента. Краем глаза замечаю, что из одной из хижин, стоящих несколько наискосок по отношению к остальным, бодро выбирается Басюра, держа в руках странную помесь алюминиевого ведра и керогаза.

— Вы чего здесь мокните, обалдуи? — трусцой подскочил он к нам. — Пошли скорее под крышу. Я печку достал, греться сейчас будем.

— Пушку надо спрятать, — зло буркнул я ему в ответ, — а вдвоем мы ее вон под ту крышу вряд ли затолкаем.

— Так давайте втроем ее закатим, — предложил водитель, отставляя непонятный агрегат в сторону.

Но и втроем сдвинуть увесистую зенитку с места нам не удается.

— Данг, ти-тю, ванг, чу-канг, — чирикают вокруг нас не обращающие внимания на ливень вездесущие мальчишки.

— А ну, мелкота, навались! А ну, взялись дружно, — весело командует ими вымазавшийся в глине чуть не до самых глаз Басюра.

Он деловито распределяет подростков вдоль пушечной станины и колес и сам налегает на мокрое железо.

— Еще разочек, взяли!

И тут происходит маленькое чудо. Тщедушные, сами едва не падающие от голода пацаны все же сдвигают пушку с места. Налегаем и мы. Несколько минут — и под восторженное улюлюканье толпы зенитка препровождается-таки под соломенный навес.

— Тряпку, принесите кто-нибудь тряпку, — прошу я, показывая руками, как будто протираю стволы. — Дайте же тряпку!

Но вожделенную тряпку так никто и не приносит. Может быть, нет у них лишних тряпок, а может, меня просто не понимают. За неимением ветоши извлекаю из мешка собственную гимнастерку и пробую оторвать от нее явно лишние в тропиках рукава. Но гимнастерка хотя и ношеная, но еще достаточно крепкая. Приходится достать из-за голенища выменянный за пять банок сгущенного молока финский нож и отрезать рукава им. На гибель гимнастерки наши добровольные помощники смотрят с заметным сожалением, а на ножик, с черным тускло сверкающим лезвием, — с плохо скрываемой завистью.

— Ну, ты и даешь, — отбирает один из рукавов Преснухин. — Дерешь собственное имущество, словно общественное.

— Уж ты бы хоть помолчал, — огрызаюсь я в ответ, — и так тоска заела. Протри затворы лучше. А оптику не трогай, разводы останутся.

— Пойду, поинтересуюсь насчет обеда, — лисой утекает от нас Иван.

— И заодно узнай, как там лейтенант, — кричит ему вслед Федор, поворачиваясь. (Он, неизвестно отчего, испытывает к Стулову весьма дружеские чувства и вполне искренне заботится о его состоянии.)

Мы отчищали от глины и, насколько было возможно, смазывали пушку до самого вечера. Дождь все не прекращался, а об обеде не было ни слуху ни духу. Наконец Федор, самый педантичный из нас двоих, посчитал, что наша зенитка приведена в относительно приемлемый вид, и отбросил в сторону последний испачканный в масле клочок гимнастерки.

— Хорошо, что у нас личного оружия нет, — устало порадовался он, вытирая ладони об пучок соломы, — а то бы еще и с ним пришлось возиться.

— Пойдем наших поищем, — предложил я, благоразумно умолчав о припрятанном пистолете, — что-то странно, что никого из них до сих пор не видно.

Мы вышли на деревенскую улицу и двинулись вдоль нее, заглядывая во встречающиеся по дороге убогие домики.

— Льен-со (где русские)? — спрашивал я у первого, с кем встречался взглядом.

— Но-ти, — отрицательно машут мне, и руки вытягиваются в сторону, как бы показывая нам направление для дальнейшего движения.

Нашу команду находим почти на самом краю деревни. Оказывается, для нас старостой выделена маленькая постройка, ранее использовавшаяся под какие-то общественные нужды. Крыша ее весьма худа, и некоторая часть помещения заливается водой, но сбоку от входа устроены достаточно широкие полати, на которых, постанывая, лежит укрытый какой-то старой попоной Стулов. У столика, на котором слабо теплится переносная жаровня, сидит Воронин, подперший голову руками, и с тоской смотрит на развернутую карту. Напротив него пристроился преданно смотрящий на склоненную голову капитана, Камо. Басюра же стоит у самой жаровни и энергично мешает некое пахучее варево в довольно объемистой кастрюле.

— Вы что там, умерли, что ли? — повернулся к нам капитан. — Где столько времени болтались?

— Никак нет, не болтались, — вытянулись мы с Федором, — пушку в порядок приводили.

— Чистили, что ли? — удивился капитан, выпрямляясь и устремляя на меня свой задумчивый взгляд. И чем же, позвольте поинтересоваться?

— Моей гимнастеркой, чем еще? — тупо отзываюсь я.

— Находчиво, — кисло улыбается капитан, — но масло-то, спрашиваю, где взяли. Ведь наша смазка вся пропала при взрыве.

— Это верно, — киваю я, — но мы здесь нашли малость солидола на ферме. — Вот им и постарались вычистить.

Я вижу, что он намерен нагрузить нас еще какой-то задачей, но за окном темнеет, и к тому же он понимает, что мы и так еле-еле держимся на ногах.

— Тогда вот что, Александр, сейчас покушайте и ложитесь отдыхать. Завтра же, прямо с утра, бери Камкова, Басюру и дуй с ними к оставленным машинам. Попробуйте завести двигатель хоть одной из них и приезжайте сюда, поскольку мне просто необходимо связаться с полковым командованием. Доложу о создавшейся ситуации… скажем прямо… не слишком веселой.

— Слушаюсь, — устало киваю я, — приложим все свои силы.

Чуть ли не с отвращением запихнув в себя несколько ложек похлебки, я, как есть, то есть немытый и небритый, заваливаюсь на кучу соломы. Уже проваливаясь в забытье, чувствую, что рядом с сопением укладывается еще кто-то, тоже мокрый и тоже дурно пахнущий.

Только сооружения рисоводов провинции Тхайбинь более сотни раз подвергались налетам американской авиации.

* * *

Утром, едва отойдя от буквально обморочного сна, расталкиваю остальных. «Вставайте, обормоты, — трясу я сбившихся в кучу товарищей за плечи, — хватит дрыхнуть».

— Да ты совсем обалдел? — сонно отзывается Басюра, зарываясь в солому с головой. — Только улеглись, а ты уже будишь… хр-р-р.

Смотрю на часы. Половина седьмого. Время не терпит. Сколько мы провозимся с восстановлением «радийной» машины, неизвестно, но тянуть со столь важным делом никак нельзя, во избежание весьма вероятных репрессий со стороны и без того находящегося в глубокой депрессии начальства. Хорошо, что ночью не было дождя, и дорога несколько подсохла. Примерно за час добираемся до злополучной поляны и с удивлением обнаруживаем там целую делегацию из местных. Два насупленных солдата под предводительством юного младшего лейтенанта. За ними топчутся четыре человека в черных крестьянских робах и некий деятель в полувоенном френче и шикарной «маоистской» кепке. Увидев нас, он встрепенулся первым и чуть не бегом двинулся нам навстречу. Попытавшись о чем-то выспросить нас по-вьетнамски, он быстро убедился в том, что наш объединенный словарный запас не превышает и двух десятков слов. Озадаченно утерев платком потный лоб, человек в френче задумывается буквально на минуту и тут же переходит на французский. Дело пошло несколько веселее, поскольку Басюра, как оказалось, в школе изучал этот язык (вернее будет сказать, проходил). В довершение процесса интернационального взаимопонимания, один из солдат, запинаясь и конфузясь, продемонстрировал нам знание английского в объеме четырех классов церковноприходской школы. Переговоры, ведущиеся сразу на трех языках, шли довольно долго, пока не выяснилось, что прибывшие собрались здесь не только для того, чтобы сохранить нашу машину от разорения, но и с целью выяснить, куда мы дели тела их погибших соплеменников.

Естественно, что мы тут же указали им на корявый крест, чем несказанно удивили пришедших. После того как убитые были ими выкопаны и спешно куда-то унесены, мы приступили к своей основной задаче — починке машин.

— Хорошо, что мы вчера все заперли, — вскоре замечает копающийся в моторе Иван, — а то видели, как они поляну подчистили! Ни одного обломочка не осталось.

— Но у тебя же все вроде цело, — возразил я ему. — Ничего не украдено и не отвинчено.

Басюра промолчал и только недовольно засопел. Он только потребовал, чтобы ему подали нож для зачистки проводов, а потом ключ на двенадцать. Однако, выбравшись из-под капота, он продолжил развивать свою мысль.

— У моего дома тоже как-то две машины столкнулись, — начал, словно нехотя, вспоминать водитель, — «Волга» и УАЗик-«батон». Здорово они долбанулись, даже водителей увезли на «скорой». Так вот, к утру от машин этих только остовы остались стоять на кирпичиках. А ты хочешь, чтобы здесь все уцелело, при этой бедности?

— Так у нас ведь страна бессовестных воров, — тут же возразил я. — И дело тут не в том, кто как живет. Ты ведь слышал небось поговорку, переделанную из фильма «Коммунист». И знаешь, что звучит она теперь так: «Ты здесь хозяин, а не гость, неси с работы каждый гвоздь». Ты и сам-то небось аварию так хорошо помнишь, потому что сам что-то прихватил для хозяйства.

Иван заметно смутился.

— Домкрат с УАЗа взял. Ну-у, если не я, так кто-то другой его унес бы.

— Вот так мы все и оскотиниваемся, — завершил я неприятный разговор. — Сделаем другому человеку какую-нибудь гадость и сидим потом крайне собой довольные. Но почему-то страшно удивляемся, когда такую же гадость совершают в отношении нас. Помяни мое слово, когда-нибудь всех нас так крепко «нагреют», что никому мало не покажется.

С восстановлением «радийной» машины удается справиться довольно быстро. Пришлось только поменять два перебитых провода и выправить кое-какие незначительные детали. С хозяйственной же пришлось возиться несколько больше, часов шесть. Надо было демонтировать остатки разрушенного «кунга», вымести из кабины разбитые стекла, заварить сырым каучуком пробитые осколками скаты. Затем, собственно, начался и сам ремонт, который, к счастью, оказался нам по силам. Но только к вечеру нам удается поставить на ход вторую машину и своим ходом добраться до любезно приютившей нас деревни.

— Братцы, дорогие, — буквально с распростертыми объятиями встретил нас Воронин, — да как же вы меня выручили! Да теперь мы живем! Вы сами-то как себя чувствуете? — наконец замечает он наши осунувшиеся от голода и усталости лица. — Держитесь еще?

— С трудом, — устало киваю я. — Покушать нечего? С утра так голодные и ходим.

— Да, да, — радостно кивает он. — Садитесь скорее к столу.

Словно проржавевшие роботы, с грохотом передвигая свои чугунные ноги, мы добредаем до низкого восточного столика и плюхаемся около него на пол. Меню явно не ресторанное, но мы рады и этому. На первое немного рисовой каши с тушенкой — блюдо, неизменно вызывающее у вьетнамцев вежливую гримасу неодобрения. Чай без сахара и некая овощная смесь, по-видимому, наскоро надранная в ближайшем огороде, на второе. Капитану явно хочется о чем-то с нами поговорить, но он вскоре понимает, что мы способны только на одно — упасть и не подниматься до утра. Объявляется отбой и, завалившись все на ту же чахлую кучку рисовой соломы, все мы мгновенно проваливаемся в блаженное забытье.

* * *

Утром, едва встав на ноги, узнаем неприятное известие: Стулову стало гораздо хуже. Бедро раздуло чуть не вдвое, и легкая, поначалу, синева превратилась в затянувшую половину ноги черноту.

— Значит, так, — собрал нас за пустым столом капитан, — на сегодня наша главная задача такова — спешно доставить старшего лейтенанта Стулова в какой-нибудь госпиталь. Желательно бы в военный, но если не получится, то и гражданская больница сойдет. Даю вам десять минут на сборы, и едем.

Собирать нам было особо нечего, и мы поспешно выбираемся из хижины на улицу. Иван Басюра садится за руль и задним ходом подъезжает к навесу, под которым стоит наш зенитный автомат, уже плотно обжитый малолетними обитателями деревни. Отогнав их от военного имущества, из которого, как оказалось, мы даже забыли вынуть ленты с патронами, мы цепляем пушку к машине.

— Хорошо, что местная пацанва не знает, как из нее стрелять, — озадаченно покрутил головой Щербаков, до которого только теперь дошел весь трагизм нашей оплошности, — а то бы они устроили тут тарарам.

— Да ничего и быть не могло, — постарался погасить я его крамольные мысли в самом зародыше. — Ты взгляни на них повнимательнее. Да ни один из них даже затвора не смог бы передернуть, не то что ты.

— Еще бы, — довольно осклабился Толик, страшно гордившийся своей силой, — куда им, дохлякам, до нас с тобой!

На самодельных, наскоро скрученных из подручного материала носилках к машине вынесли Стулова. Вынесли и тут же опустили на землю. Ведь в радийной машине просто не было места, где его можно было разместить с достаточным комфортом.

— Может, мы вон ту арбу прицепим? — предложил скорый на выдумки Федор. — А? Прямо за пушечные стволы прикрутим веревкой. А? И с малой скоростью?

— Двигатель тут же посадим, — мгновенно запротестовал почуявший подвох Басюра. — Нам ведь на первой же скорости двигаться придется, и радиатор разом закипит. Тут даже на второй он быстро перегревается, а ты на первой хочешь ехать!

— Да это ты про первую скорость начал талдычить! — тут же окрысился на него Преснухин. — Вечно у тебя машина прежде людей!

— Да если бы не я… — в запальчивости заорал водитель, но Воронин поспешил прекратить назревающий скандал.

— Хватит, — приказным тоном крикнул он, — разбазарились тут как бабы! Вы кто, я вас спрашиваю? Торговки, что ли рыночные? И ты, Преснухин, тоже хорош, — не давая никому передышки, круто повернулся он к Федору. Что это значит, «возьмем арбу»? Мы что тут, а? Защитники братского вьетнамского народа или грабители с большой дороги? Нам что, кто-то сказал, что можно свободно забирать имущество всех встречных поперечных? Или как?

Он шумно вздохнул и продолжил уже более спокойным тоном:

— Срочно снять все стулья и вместо них поставить носилки. Басюра, это твоя работа. Щербаков с Косаревым срочно замаскируйте обе машины, да и пушку тоже прикройте зеленкой. Втыкайте ветки, привязывайте листья, но чтоб через полчаса они были похожи на ананасовые деревья. Нельзя допустить, чтобы нас вновь засекли с воздуха. Вперед! Выполнять!

Через полчаса мы конечно же никуда не двинулись, но где-то через полтора часа наши труды были оценены начальством по достоинству.

— Нормально, парни, — довольно похлопал капитан по плотно покрывающей грузовик растительности. — Теперь техника действительно мало похожа на автомобили, скорее на позеленевших от злости дикобразов.

Поняв его слова как похвалу, мы дружно загоготали.

— А кстати, — подхватил меня капитан под руку и одновременно с этим отводя несколько в сторону, — все хочу спросить, что это у тебя под одеждой спрятано? И заодно объясни мне, куда девались рукава от твоей гимнастерки?

— Рукава-то я еще вчера оторвал, — скромно опустил я глаза долу. — Я же докладывал, мы зенитку ими почистили. Не подумайте чего плохого, просто других тряпок на ветошь не нашлось. А за ремнем у меня пистолет. У Нгуена погибшего взял. Он ведь ему уже не понадобится.

Голову я уже поднял и капитану смотрю прямо в глаза. Он размышляет недолго и глаз при этом не отводит.

— Ладно, — отпускает он мой локоть. — Если все будет нормально, то таскай его дальше. Нет — сдашь по возвращении в Ханой.

Я благодарно киваю, непроизвольно расплываясь в довольной улыбке:

— Сдам, конечно, ежели чего. А то без оружия на войне, словно без пуговиц на ширинке.

Капитан отходит в сторону, а я поправляю свое намявшее копчик «сокровище», размышляя о том, что неплохо бы его действительно переложить при случае в кобуру, пусть и самодельную.

* * *

Вновь куда-то едем, и вновь льет дождь. Кажется, что со вчерашнего дня дорога раскисла еще больше. Просто море разливанное. Мотор натужно ревет, и наш грузовик, словно пьяного российского мужика, мотает по проселку из стороны в сторону. Я, Щербак и Камо сидим на крыше «кунга», судорожно вцепившись в закрепленные там антенные растяжки. Другого места просто нет. Стулов на пару с ухаживающим за ним Преснухиным пристроены в и без того тесном кузове. Воронин с Басюрой заняли кабину, ровно половину ее, застелив развернутой картой местности, а всем остальным, естественно, пришлось размещаться на верхотуре. Изрядно полегчавший второй грузовик тянем на жесткой сцепке (чтобы никого не сажать за руль), а привязанная к его раме пушка мотается позади него. В результате получился длинный и плохо управляемый автопоезд, но деваться все равно некуда. Едем как можем. Это только на карте Мира

Вьетнам представляется досужему наблюдателю этаким крошечным червячком, прилепившимся одним боком к Лаосу. На деле же, дороги там не менее длинные, чем в нашей необъятной России. Да к тому же и столь же замысловато изогнутые.

Дело кончается тем, что нас все же сносит с дороги, и МАЗ, утробно завывая мотором, плавно заваливается правым боком в глубокий, заполненный водой кювет. Из кабины долго несутся нецензурные выражения, но ругается в основном только Иван. Скорого на язык капитана почему-то не слышно. Стараясь не свалиться в самую трясину, мы спрыгиваем на землю и, открыв дверь кабины, вытаскиваем вначале нашего водителя, а затем и Воронина. Заметно, что тот пребывает в самом подавленном настроении.

— Нас кто-то явно сглазил, — были первые его слова, когда он выбрался наружу, — не может быть, чтобы постоянно так не везло.

Он расправляет почти не подмокшую карту и поводит по ней указательным пальцем.

— Совсем немного не дотянули, — с сожалением бормочет он. — А жаль. До развилки оставалось километра два и от нее еще… где-то три. По идее, там должен стоять довольно крупный зенитный дивизион. Они тут мост прикрывают, крайне важный для всей транспортной системы страны, — объясняет он нам свои намерения. — У них наверняка там и трактора есть. Помогут выбраться, — он критически осматривает наше ободранное мокрое воинство и энергично тыкает пальцем мою сторону: — Ты пойдешь.

Я автоматически делаю два шага вперед, даже не представляя то, что мне предстоит сделать.

— Иди прямо по дороге, — вытягивает капитан руку вперед, словно растиражированная по всей стране скульптура Ильича. — Считай шаги. Примерно через две с половиной тысячи шагов будет развилка. Пойдешь по левой дорожке. По идее, прямо перед тобой будет крупный лесной массив. Смотри за рельефом местности. Как он пойдет под уклон, будь повнимательнее. Где-то там, вероятнее всего на опушке леса, и стоят зенитные батареи крупнокалиберной артиллерии. Да, ты веди себя пошумнее, в кустах не прячься, песни горлань. Они любят везде охрану ставить, глядишь, часовые тебя приметят и сами доведут куда надо.

— Но как же я с ними договорюсь? — попробовал отбиться я от неприятного задания. — Я и языка вьетнамского совсем не знаю… и вообще.

— Все, иди Александр, — подтолкнул меня Воронин в спину, — не задерживай движения. Как-нибудь втолкуешь там, что нам от них нужно. И пошевеливайся. Время не ждет!

Примерно через час пути я начинаю смутно догадываться, что забрел куда-то не туда. Никакого уклона нет и в помине, а лесной массив, вместо того чтобы располагаться справа от дороги, начал громоздиться слева от нее. В довершение всех неприятностей, на меня обрушивается короткий, но яростный дождь. Насквозь вымокший и уставший, я бестолково топчусь на месте, беспомощно озираясь по сторонам. Густые удушливые испарения поднимаются от земли, и скоро видимость сокращается до двухсот-трехсот метров.

— Вот тебе и поторапливайся, — бормочу я сам себе под нос, — вот тебе и не задерживайся. Если буду торчать здесь, то все равно ничего не высмотрю, — решаю я и резко разворачиваюсь в обратную сторону. Успеваю пройти не более сотни метров, как где-то позади меня бабахает громовый, этакий разухабистый удар, внешне очень похожий на залп салютной установки. Я испуганно приседаю, но тут же выпрямляюсь и оборачиваюсь. Где-то далеко в туманном мареве заполыхали размытые дождем и расстоянием малиновые вспышки.

— Так вот где она, батарея эта! — радостно кричу я, бросаясь в сторону дробного грохота артиллерии.

Ломлюсь сквозь кусты, поднимаю тучи брызг на пространных и неглубоких лужах, продираюсь через заросли лиан. Силы откуда-то так и прибывают, и все мое существо будто обрело некие несущие меня сквозь лес крылья. Неожиданно выросший слева земляной фонтан заставляет спешно броситься ничком на землю. Лежу несколько мгновений совершенно не подвижно, прикрыв руками голову. «Да это же очередной налет начался, — наконец доходит до меня здравая мысль. — Бомбардировщики, видимо, направились к охраняемому зенитчиками мосту, вот те и открыли заградительный огонь. Просто самолеты летят за облаками и отсюда мне их не видно и не слышно».

Еще несколько сильных взрывов потрясают лес, но бомбы ложатся теперь уже достаточно далеко, и мне приходит в голову мысль о том, что вблизи стреляющих пушек будет безопаснее. Не знаю уж, каким органом я в тот момент думал, но придумал я именно такую глупость. Бодро выскакиваю из уютной канавки, которую уже успел нагреть своим телом, и со всех ног мчусь в сторону солидно ухающих орудий. «Стопятимиллиметровки бьют, — думаю я на бегу, — не иначе».

Вокруг меня шуршат и срезают ветки осколки снарядов, но, полагая, что я заговоренный, ни на секунду не прекращаю бега. Вот мелькает небольшой просвет в лесной чаще. Вот деревья как бы разошлись в стороны, и передо мной оказывается довольно широкая V-образная просека. Зацепляюсь ногой за какой-то то ли канат, то ли корень и кубарем лечу в дождевую промоину. Переворачиваюсь во время полета на спину и в результате плотно увязаю в размокшей почве. Торопливо протираю забрызганные грязью глаза и делаю попытку приподняться, но не тут-то было. Слышится гневный окрик и в мою грудь пребольно утыкается штык. Намек понимаю мгновенно и растопыриваю руки в стороны, ясно давая понять, что просто доверху наполнен исключительно миролюбивыми намерениями. Несколько раз моргаю, пытаясь стряхнуть капли с ресниц, и наконец вижу, что на прицеле меня держит довольно симпатичная девчонка, лет пятнадцати от роду.

— Я свой, — стучу я себя кулаком в грудь, — советский! Я к вашему командиру иду!

Девчушка явно не понимает, что я ей втолковываю, но делает несколько шагов назад и выразительным движением ствола показывает, что я могу встать. Надо думать, сообразила, что приличные противники в таком рванье приличный бой не затевают.

Несколько раз противно гукает артиллерийский ревун, и стрельба разом стихает. К нам подбегают еще несколько батарейцев, на одном из которых вижу офицерские погоны. Меня без долгих разговоров обыскивают и, отобрав пистолет, тащат куда-то обратно в лес. Тащат не долго и, к счастью, не на расстрел. Вижу крутой спуск в овраг, выдолбленные на его склоне глинистые ступеньки. Спускаюсь по ним осторожно, поскольку руки опустить не дают. Бамбуковая дверь. Землянка. Впрочем, довольно уютная и обжитая. На стенках висят: обязательный портрет Хо Ши Мина, более мелкие фотографии деятелей рангом пониже, какие-то брезентовые сумки и несколько довольно чистых, хотя и не новых, кителей. В глубине помещения стоит примитивный стол с керосиновой лампой. За столом же восседает одетый по полной форме офицер в круглых солидных очках. «Не иначе местный замполит, — соображаю я, — вон какой откормленный».

— Назовитесь, — довольно сухо предлагает он мне по-английски.

Произношение у него не очень, но я его отлично понимаю, поскольку сам не из англоязычной страны.

— Александр Косарев, — непроизвольно вытягиваю я руки по швам, — специальная группа радиотехнической поддержки. Советский Союз, — добавляю я для полной ясности.

Брови офицера поднимаются столь высоко, что вылезают из-за старомодной оправы. Смотреть на это смешно, и я непроизвольно улыбаюсь.

— Так вы из СССР! — изумленно восклицает офицер, хоть и безбожно путая ударения, но уже по-русски. — Как же вы здесь оказались? Где ваш командир? Вы не ранены?

Он довольно энергично встает и, усадив меня на плетеный стул, отдает конвоирам несколько приказаний. Те с грохотом вылетают из землянки.

— Позавчера наша группа подверглась атаке с воздуха, — начинаю излагать я нашу невеселую историю. — Одну из машин мы при этом потеряли и вынужденно заночевали в деревне Хинь-до. Утром двинулись к вам, надеялись пристроить в госпиталь нашего лейтенанта. Но машина случайно съехала с дороги, и мы застряли. Послали меня, как самого выносливого. (Это, разумеется, была небольшая неправда, но надо же как-то пояснить и этот момент.)

— Меня зовут Фан Лак Туэн, — протягивает мне руку офицер. — Два года назад я оканчивал в СССР Харьковское училище ПВО. Как звучит мой русский, — тут же интересуется он, — все еще нормально воспринимается?

— Прекрасно говорите, — киваю я, льстиво улыбаясь, — очень правильно. У вас все так хорошо знают наш язык?

— Здесь самый опасный район, — приосанивается Фан Лак, — сюда посылают только самых лучших и подготовленных. И офицер службы оповещения должен знать много иностранных языков. Да, а зачем вам госпиталь? — вспоминает он.

— Раненый у нас, — напоминаю я.

— Ах, да, — спохватывается «самый лучший», — но здесь поблизости нет никакого госпиталя. Ближайший из них, э-э-э, километрах, пожалуй, в двадцати, не меньше.

Он подводит меня к висящей на стене карте и тычет пальцем в какую-то точку.

— Вот здесь он расположен, в трех километрах южнее Инженя.

— Но, может быть, вы поможете вытащить нашу машину? — просяще заглядываю ему в его узкие глаза.

— На позиции крайне мало людей, — качает он головой. — Вряд ли командир батареи сможет выделить достаточно большое их количество вам в помощь. Сами видите, что тут творится.

— Но, может быть, у вас на батарее есть какой-нибудь трактор?

Офицер надолго задумывается, но вопрос мой так и остается без ответа. Неожиданно вновь появляются давешние охранники. Они вносят некий упакованный в бумагу сверток и связку деревянных судков. Из-под приоткрытой крышки одного из них несется сильный запах только что поджаренного мяса. Взор мой невольно обращается в сторону столь вожделенно пахнущей пищи, но офицер всецело занят лишь свертком.

— Я вижу, ваша одежда сильно пострадала, — с сочувствием говорит он, разворачивая его на столе, — позвольте помочь вам в этом вопросе. Недавно нам удалось захватить нескольких американских диверсантов, и если не побрезгуете… Форму мы конечно же постирали и зашили, — скороговоркой принялся уговаривать он меня, не видя в моих глазах должного энтузиазма. — Мне кажется, она вам будет впору. Ремней, правда, нет, но и ваш еще вполне приличный. Переодеться можете вот здесь, — тут же указал он пальцем на стоящую в углу ширмочку.

Через две минуты меня было просто не узнать. Пятнистая, усыпанная карманами и нашивками куртка сидела на мне как влитая. Брюки, в нужных местах стянутые плоскими, вшитыми в ткань резинками, почти не жали. Берет — панама с прорезиненными завязками под подбородком завершал наряд. Класс! Дырки на бедре и на груди действительно аккуратно зашиты и даже на ощупь почти не заметны. Я удовлетворенно похлопал себя по полам, застегнул на талии ремень и шагнул из-за ширмы. Фан Лак даже переменился в лице, явно не ожидая от меня столь быстрого перевоплощения.

— Что я говорил, — довольно похлопал он меня рукой по спине, — в самый раз пришлась!

«Так вот в чем дело, — догадался я. — Скорее всего, никому из местного начальства форма просто не подошла по размеру, раз мне ее столь безпроблемно подарили. Да что и не отдать в хорошие руки совершенно бесполезную вещицу? А так и заботу о союзнике проявили, и укрепили дорогим подарком (пусть и слегка дырявым) славное боевое сотрудничество».

— Так как же насчет трактора? — деликатно напоминаю я.

— Да, да, — неопределенно машет он руками, — я помню, но тут есть некоторые проблемы. А вы покушайте пока, покушайте, у нас готовят довольно вкусно.

Дважды себя просить я не заставляю. Утробно рыча разбуженным от долгого обморока желудком, мигом усаживаюсь за стол и берусь за ложку. Ах, этот обед! Я буду помнить его до конца жизни! В первом судочке плескалась неземной вкусности куриная лапша с тонюсенькими-претонюсенькими полосками теста и совершенно одинаковыми кусочками ярко-красной моркови. Казалось, я только опустил ложку в судок, а через мгновение она уже звонко скребла по совершенно сухому днищу. Смущенно взглянув на офицера, который непрерывно названивал куда-то по полевому телефону, я вороватым движением подтянул к себе второй судок. Там было что-то похожее на тушеную капусту, сверху прикрытое хорошо прожаренными полосками буквально источающей жир свинины. Вначале я деликатно попробовал только кусочек, и… все повторилось в том же порядке. Мгновение… и котелок опустел. Я сам был поражен тем, как быстро это произошло. Оставалось заглянуть только в оплетенную пузатую бутылку, я уже догадывался, что там обычный зеленый чай. Но налить я его так и не успеваю. Офицер поворачивается ко мне и, поймав мой вопрошающий взгляд, ободряюще подмигивает.

— Через полчаса на батарею прибудут два тягача, — говорит он, кладя трубку на аппарат. — Надеюсь, они помогут вытащить ваш транспорт.

Но на деле все оказалось не так просто и, разумеется, не столь быстро. Тягачи действительно пришли, но каждый из них притащил прицеп, доверху наполненный ящиками со снарядами. Пока один разгрузили, пока нашли завалившегося спать водителя, пока доехали до места аварии… Вытащить за один раз весь наш караван тягач не смог и производил операцию по спасению в два приема. Мы рассчитывали, что водитель тягача просто вытащит нас на относительно сухое место, но он рассудил по своему разумению. Привыкнув все грузы доставлять на батарею, он и машину с привязанной зениткой поволок туда же. Мы бежали за ним, орали, махали, но все было напрасно. Сидевшие в кабине Стулов с Преснухиным тоже были бессильны что-либо сделать. Максимум, на что они были способны, так это только запоминать дорогу, по которой их везли на батарею. Естественно, что и вторую машину пришлось отправлять туда же. В результате всех этих передряг мы собрались вместе лишь поздним вечером. Но нет худа без добра. Во время поисков места для ночлега мы наткнулись на небольшой батарейный лазарет (или, если хотите, медпункт), спрятанный в лесу несколько в стороне от охраняемого полусотней зениток моста. Таким образом, вопрос о том, куда пристроить старшего лейтенанта, был успешно решен. Сами мы смогли на ту ночь расположиться неподалеку от склада боеприпасов, под покосившимся навесом, там, где обычно складывались пустые ящики из-под боеприпасов. Ночь была просто ужасна. Сбившись в плотный клубок, мы без особого, впрочем, успеха старались противостоять ночной сырости, стадам лазающих по нам ящериц и тучам кровожадных москитов.

Утро после столь кошмарного «отдыха» было столь же безрадостным. Мрачный, небритый, с распухшим от укусов лицом, Воронин гонял нас с рассвета, словно галерных рабов. Прежде всего, Басюре пришлось перегнать обе машины в рощу, расположенную на некотором удалении от боевых позиций. Именно там мы и начали сооружать стационарную стоянку. Естественно, что никакого опыта у нас не было, и мы, по простоте душевной, поначалу построили нечто похожее на обычный туристический лагерь. Неудивительно, что Воронин, осмотрев то, что у нас получилось, приказал все переделать, указав, естественно, на самые вопиющие недоработки.

Процесс улучшений и преобразований мы начали с перемещения зенитки. Ранее она стояла на опушке рощи и хотя и была, что называется, под рукой, но при этом имела весьма небольшой сектор обстрела. Капитан заставил нас перекатить ее подальше от высоких деревьев и устроить позицию среди кучки разновысоких кустов. Памятуя о недавнем трагическом опыте, мы незамедлительно украсили пушку несколькими вязанками какого-то вечнозеленого растения, напоминающего своим видом кавказский можжевельник. После этого настала пора коренной перестройки нашего становища (не подберу другого слова для обозначения столь экзотического лагеря). Прежде всего пришлось снять палатки и выкопать под ними примерно метровой глубины ямы. И это было очень своевременно сделано, поскольку спать нам было совершенно не на чем. Спальные мешки пришлось выбросить из-за того, что они были изодраны во время взрыва в клочья и для дальнейшего использования совершенно не пригодны. Находчивый капитан тут же придумал использовать в качестве кроватей куски брезента примерно метровой ширины. Вопрос был только в том, как их ловчее закрепить. Недопустимо было слишком сильное провисание, да и касаться ягодицами пола, во время сна, было неприятно. Тут уже все начали предлагать свои способы закрепления самодельных гамаков. В конце концов, испытав некоторые конструкции, остановились на самой примитивной из них. Она представляла собой четыре крепких бамбуковых кола, вбитых в заглубленный пол. К ним примотали поперечины, которые дополнительно подперли косяками. Получилось довольно опрятно, хотя и бедновато. Само собой, к столь необычным «кроватям» пришлось некоторое время привыкать, но смею вас заверить, из-за просто хронического недосыпа процесс привыкания не затянулся.

К вечеру выясняется, что Стулов должен будет отлежать в лазарете не менее недели. Новость означает для нас только одно — минимум неделю мы точно просидим в этом пальмовом лесу. А раз так, то я предполагаю, что с утра нам вместо завтрака предстоит натягивать антенные растяжки. Однако я оказываюсь неправ. Воронин, походив по лагерю и узрев, что в общем и целом мы уже разместились, решил устроить нам напоследок еще одно испытание.

— Камков, — гаркнул он, заметив бдительным оком, как Камо после скромного ужина потихонечку пристраивается на столь же скромное спальное место. — А не испытать ли нам, дружок, основной передатчик?

Основным передатчиком капитан называет армейский РП-117 коротковолновый передатчик, имеющий пятидесятиваттную выходную мощность. Много это или мало? Трудно сказать. Когда и маловато, а когда и вполне достаточно. Вопрос-то ведь изначально упирался в наши возможности. Волочь с собой более мощный и соответственно более массивный передатчик было просто невозможно. Мы ведь могли рассчитывать только на свои силы и весьма скромные энергетические возможности для его питания. А РП-117 в трудную минуту мог утащить на себе всего один человек, тот же Камо.

— Ты что же сачкуешь, браток? — продолжает капитан. — Все остальные на ногах, пашут, а ты уже на боковую наладился! Ты что думаешь, если вечер, то можно не выполнять требования Устава? Или ты думаешь, что после девяти вечера наша служба заканчивается?

Камо стоит молча, скорбно понурив голову. По его сонной физиономии никак нельзя понять, насколько глубоко он раскаивается. Мы-то его вполне понимаем. Сами еле держимся на ногах, и он просто на несколько минут опередил наши сокровенные намерения. Воронин же, излив на беззащитного грузина все свое негодование, приказывает срочно обеспечить связь с полком. «Куда так торопиться? — думаю я, буквально на ощупь разматывая катушку с антенными растяжками. — Все равно через полчаса станет совсем темно и вся наша псевдобурная деятельность утихнет сама собой». Но не тут-то было, и мои скромные мечты так и не осуществляются. Заводится двигатель грузовика, и под светом автомобильных фар мы трудимся до тех пор, пока действительно радиосвязь с основной базой не устанавливается. К нашему удивлению, вместо короткого доклада о том, что наша группа наконец-то готова к выполнению основного задания, затевается целый пространный «разговор» минут на сорок. По окончании его капитан, обремененный целым ворохом шифровок, озабоченно удаляется в офицерскую палатку. Проходит полчаса, час, начинается другой, но он так и не показывается. Предоставленные самим себе, мы некоторое время грустно сидим у костра, вяло обсуждая последние события, после чего потихонечку отправляемся спать. Для начала я пробую на ощупь ни разу не опробованную «кровать» и, только убедившись в том, что она не рухнет, осторожно усаживаюсь на туго натянутый брезент. Он слегка проседает под моей тяжестью и даже потрескивает, но… держит. Скидываю сапоги и, предвкушая скорый отдых, наматываю на голенища раскисшие портянки. Голова моя уже безвольно свешивается на грудь, и тут я с удивлением вижу, как по моей левой ноге резво карабкается ящерица. От неожиданности я стряхиваю ее и, судорожно пытаясь удержать равновесие, все же шлепаюсь на пол. Все хоть и устало, но явно издевательски смеются. «Ну вот, — подумалось мне, — хотелось тебе экзотики, вот и ешь ее теперь полной ложкой».

Мысли мои рассыпаются в прах, едва я касаюсь головой плотной ткани, и уже не вижу, как хвостатая проказница ловко взбирается мне на грудь и некоторое время стоит в боевой стойке, внимательно рассматривая мою небритую физиономию.

* * *

Работа, то есть та работа, ради которой нас и перебросили во Вьетнам, началась уже на следующий день. Не без трудностей, не без ненужной суеты и неистребимой российской бестолковщины, но все же началась. Практически сразу же, с самого первого дня, была определена и методика всей нашей деятельности. Поскольку нашей группе изначально планировалось стать миниатюрным филиалом основного КП, то и работу мы свою начали в точном соответствии с первоначальными задумками. В восемь утра взъерошенный Камо, отчаянно зевая, усаживался к передатчику и, заменив установочный кварц, выходил на связь с Ханойским центром объединенной службы ПВО, откуда получал последнюю, отработанную тамошним разведотделом сводку за вторую половину прошедших суток. Сводка просматривалась и расшифровывалась лично Ворониным. Избранные места, интересующие именно наш ОСНАЗ, он затем зашифровывал вновь и отправлял на камчатский ПЦ. Оттуда же мы получали задание на первую половину дня сегодняшнего. За какими частотами следует проследить, какие радионаправления держать под неусыпным наблюдением, а какие проверять лишь выборочно. Разумеется, указания даются не только телеграфному участку. Не забывается и перехват голосовых сообщений. Здесь за себя и временно выбывшего из строя Стулова теперь трудится один Щербаков. И надо честно сказать, что работы у него полон рот. Воздушная война расширяется стремительно, и поскольку ежедневно над нашими головами проносятся сотни несущих смерть и разрушение самолетов, ему приходится сидеть на посту практически без перерыва.

До обеда, то есть примерно до двух часов дня, все мы, буквально не разгибаясь, работаем по приему и первичной обработке сотен телеграмм и речевых сообщений. Затем Воронин делает из нашего утреннего улова своеобразную выжимку, которую Камо незамедлительно отстукивает в Центр. Оттуда же нам, как правило, отправляют новые директивы и ориентировки. Обеда как такового, по недостатку времени и собственно продовольствия, не предусмотрено. Ограничиваемся холодным зеленым чаем и остатками утренней каши (если, конечно, та осталась). И снова наушники на голову. Работать в походных условиях оказалось довольно тяжело, гораздо тяжелее, чем в полку. В кузове «радийной» машины, несмотря на то что мы прячемся в тени деревьев, после полудня начинается настоящий сеанс паротерапии. С одной стороны, оно и полезно, ибо вымыться толком негде, а с другой стороны, сколько же можно париться на пустой желудок?… В полном отчаянье мы сняли со второй машины временно бездействующий вентилятор и на скорую руку приспособили его под потолком «радийного кунга». Сильно не полегчало, но ощущение некоторого движения воздуха все же благоприятно подействовало на наше самочувствие. Обычная смена продолжается до восьми вечера, то есть до того часа, после которого всякая воздушная деятельность американских ВВС заметно снижается. А к девяти вечера вновь следует радиосеанс с Ханоем, спешное составление объединенной сводки за день и завершающий доклад в полк. Уф-ф-ф! И только после завершения этого ритуального действия мы наконец-то получаем относительную свободу. Слово «свобода» в данном контексте звучит, конечно, неуместно, но, тем не менее, определенное облегчение имеет место быть.

Утирая текущие по нашим лицам ручьи липкого пота, трусцой спешим к протекающей в долине реке, которая из-за нашего не очень удачного расположения слишком далека от нашего лагеря. Поэтому, чтобы не делать холостых пробегов, каждый из нас несет с собой какую-нибудь посудину (ведро либо канистру), чтобы доставить обратным ходом дефицитную в жару воду. Ведь ее на становище потребляют все — двигатели автомобилей, радиатор генератора высокого напряжения, умывальник, кухня, и мы сами без воды не можем прожить и дня. Поэтому и ходим за ней по два раза в день. Ранним утром, вместо зарядки, и вечером, вместо вечерней прогулки. Совмещаем, таким образом, приятное с полезным. В нашей лесной жизни все вообще так устроено. Если идешь в туалет, то будь любезен, прихвати на обратном пути хоть немного хвороста. Отправили проведать пострадавшего Стулова — зайди на солдатскую столовую, стащи хоть пару общественных кабачков.

Кстати, насчет «отправили проведать». Тут я выразился предельно точно. Поскольку мы все же военнослужащие, а не вольноопределяющиеся, то все делаем по команде. А команды, они всякие бывают. И приятные, и несправедливые, а зачастую и просто оскорбительные. Но можно понять и капитана, беспрестанно отдающего направо и налево всевозможные приказы и распоряжения. Он вынужден делать одновременно по десять разных дел. И помощи ему ждать просто не от кого. Стулов-то отдыхает в лазарете, а нас капитан рассматривает только как объекты для выполнения команд, а не как ближайших помощников. Надеюсь, я здесь достаточно ясно выразился. И поэтому он день ото дня становится все мрачнее и мрачнее. Доходит до того, что одного и того же человека он посылает одновременно в два разных места. Но до определенного момента Воронин все еще удерживал ситуацию, прибегая к хорошо отработанной в армии системе «кнута и пряника». Никакого пряника, впрочем, у него нет и в помине, и он обычно заменяет его безудержной матерщиной. Такая ситуация тянется дня три, а на четвертый случается своеобразный кризис. Вяло зреющий среди нас протест прорывается наружу. Началось все утром, во время так называемого завтрака.

— Что, и это все? — недовольно пробурчал Щербаков, с надеждой заглядывая в свою полупустую миску.

Услышав столь нерадостную для нашего слуха фразу, мы с Федором тоже подошли к связанному из жердей обеденному столу поближе. Дневальным в тот день был Басюра, но он только развел руками, показывая этим, что был бессилен приготовить что-то более съедобное.

— Не буду я больше жрать эту баланду, — резко повышает голос Анатолий, демонстративно делая шаг в сторону.

К столу в этот момент подходит капитан. Оглядывает нас исподлобья и, скинув панаму, усаживается на пенек. Молча берет ложку, зачерпывает бурое варево, жует, с трудом проглатывает.

— Что застыли как египетские мумии? — рывком поднимает он голову. — Есть вполне можно, ничего другого не будет.

Мы недовольно переглядываемся. Возможно, Щербак и перегнул палку, но в одном он прав на сто процентов: далее терпеть столь скудное питание просто невозможно. При той нагрузке, которая падает на нас в течение последних дней, мы явно должны кушать как минимум в два раза больше и раза в четыре калорийнее. Видно и невооруженным взглядом, как ввалились наши щеки и втянулись животы. Но капитан неумолим.

— Вы-то двое чего стоите, — переводит он свой взгляд на нас с Федором, — или особого приглашения ждете?

На размышление у нас две секунды, не более. Тем более что сзади подходит Камо, только что притащивший к огню пару относительно сухих дровин.

— Мы тоже подождем чего-нибудь более съедобного, — пододвигаю я свою порцию к миске Воронина. — А вы можете и добавку съесть.

— И мою, — поддакивает Преснухин. — Мы все же в армии, как вы не устаете нам напоминать, товарищ капитан, — с явной издевкой добавляет он, — а не в концлагере. Если не можете обеспечить нам достойной пищи, то так и скажите. Мы сами об этом позаботимся.

Воронин явно не знает, что делать. Отказ от завтрака в любую секунду может перерасти в отказ идти на смену. И уже через несколько минут в полку поймут, что с таким трудом налаженная работа встала. Конечно, заставить нас усесться на рабочие места он в состоянии, но наша техника столь сложна, столь уязвима… Там открутил винтик, там откусил проводочек, и на всей этой груде стекла и железа можно будет ставить жирный крест. Внезапно на наши головы буквально обрушивается проливной тропический ливень. Мы мгновенно промокаем до нитки, а миски с нетронутой похлебкой стремительно наполняются водой. Но никто из нас не трогается с места. Кто-то должен сделать шаг к примирению. Первым этот шаг делает капитан, поняв, что сугубо бытовая ситуация может окончательно перессорить всех на ровном месте.

— Хорошо, — раздраженно отбрасывает он ложку на столешницу и тоже поднимается из-за стола, — замнем вопрос для ясности. Басюра, — поворачивается он к испуганно подскочившему водителю, — поскольку ты у нас с завтраком проштрафился, готовь вторую машину к выезду. Поедем сейчас с тобой искать колхозный рынок. Чувствую, пора…

Что именно пора, он не уточнил, но нам-то ясно, что свои законные нрава, пусть и крошечные, мы в этот раз смогли отстоять. Не прошло и получаса, как дождь закончился, капитан и в самом деле уехал. Возложил все свои обязанности на Преснухина, как на самого, с его точки зрения, благонадежного, и укатил.

Мы проводили его машину взглядами и… пошли по рабочим местам. Камо уселся к передатчику и условным кодом дал знать нашему верховному командованию, что мы готовы к приему очередной порции руководящих указаний. Естественно, что указания тут же были даны и тщательно записаны. Но поскольку прочесть их мы не могли, то продолжили работать в том же режиме, что и вчера. Сами понимаете, что по той же причине отправить утреннюю сводку мы тоже не могли и ограничились лишь подтверждением приема. Прошел час, другой, третий, машина не возвращалась. Больше всех в данной ситуации переживал Федор, как старший. Он, насколько мог, аккуратно рассортировал и даже особым образом разметил перехваченные телеграммы. Боевые самолеты и заправщики он пометил красной галочкой, транспортники — зеленой, а разведчики — синей. До двух часов оставалось всего минут сорок, когда показался заляпанный грязью автомобиль, в окне которого была видна довольная физиономия Басюры. Мы высыпали наружу. Но капитан, наверняка успевший всесторонне обдумать утренний инцидент, вел себя совершенно бесстрастно.

— Щербаков, дружочек, помоги Ивану разгрузиться, — произнес он абсолютно спокойным голосом. — Так, что пришло из центра? — тут же повернулся он к Камо.

— У Федьки все, — замахал тот руками, — ему отдал.

— Прошу, — тут же подскочил к нему Преснухин, выпрыгнувший из кабины. — Вот утренний прием из полка, вот самые важные перехваты, вот голосовой перехват, тоже очень интересный.

Капитан подхватил разложенные перед ним бумаги и, даже не оборачиваясь, твердым шагом удалился в свою палатку.

— Парни, живем! — воскликнул в ту же секунду Анатолий, отвязав один из плотно набитых мешков и заглянув вовнутрь его.

Мы, урча оголодавшими желудками, резво бросились к нему на подмогу. Закупленные продукты были тут же рассортированы и тщательно спрятаны в деревянный, закопанный в землю ящик. Как показал опыт, даже в жару под землей сохраняется относительная прохлада. Конечно, глядя с точки зрения сегодняшнего дня, капитан привез не весть что, но в тот момент мы были рады самым простым продуктам. Правда, ничего мясного, за исключением курицы и двух здоровенных карпов, в мешке не было, но зато там имелось много красной фасоли, лука, кабачков и прочей зелени. Десяток толстых лепешек, две трехлитровые банки растительного масла, килограмм мятных леденцов и два десятка консервных банок завершали на редкость богатый продуктовый набор. Прищелкивая языком от охватившего его возбуждения, Камо неожиданно выхватил из-за голенища длинный клинок, с которым никогда не расставался, и словно коршун бросился на распростертую на столе курицу.

— Вах, — вскричал он, хищно размахивая ножом над головой, — какой сациви я вам сегодня сделаю, пальчики оближите!

Мы удивленно переглянулись. Никогда еще за нашим «стукачем» не наблюдалось столь ревностного желания приготовить что-то вкусное. Обычно он всячески старался отвертеться от кухонного дежурства, ссылаясь на отсутствие должных навыков. Но, видать, голод достал и его, вскрыв столь тщательно скрываемый поварской талант. Много позже, когда приготовленное им сациви было съедено до последней крупинки и косточки, капитан, с видимым сожалением осмотрев свою вылизанную до блеска миску, впервые за день улыбнулся.

— Знал бы я, что ты, Камков, такой специалист по грузинской кухне, то обязательно взял бы еще одного телеграфиста.

— Зачем это? — простодушно удивился Камо.

— Да чтобы не отвлекать тебя больше от котла и сковородки, — ухмыльнулся капитан.

— Это папа у меня был музыкант, — поясняет зардевшийся от неожиданного комплимента Камков, — а мама у меня поваром работает.

Несколько натянутая атмосфера за столом разом разряжается. Все оживляются и с удовольствием начинают подтрунивать над Камо, на круглом лице которого впервые за многие дни появилась привычная бесшабашная улыбка.

Нью-Йорк

Покидая Сайгон, председатель комитета начальников штабов генерал Уиллер увозит с собой новый план расширения войны во Вьетнаме…

* * *

Так уж случилось, что именно следующий день коренным образом изменил несколько испортившиеся взаимоотношения с нашим командиром. Утром я проснулся на удивление рано. То ли завершилась долго мучившая меня акклиматизация, то ли просто хорошо выспался, не знаю. Но глаза мои открылись ровно в половине шестого, и сна не было ни в одном из них. Натянув влажную от утренней сырости форму, потихоньку выбираюсь на улицу. Разжигаю костер, и, выплеснув в котелок остатки воды для приготовления утренней каши, отправляюсь к реке. Должен сказать, что берега значительной части вьетнамских рек достаточно своеобразны. Жадная до воды и солнца растительность подходит не то что к краю берега, а перехлестывает дальше и обычно нависает над руслом своеобразным валом. Вал этот бывает столь плотен и непроницаем для зрения, что ничего не стоит сделать лишний шаг и через мгновение оказаться по пояс, а то и по грудь в воде. Мы этого очень опасаемся и на реку ходим только заранее прорубленным маршрутом. Не потому, естественно, что боимся лишний раз промокнуть, нет, причина несколько в ином. Как-то, еще на пути сюда, Стулов, между прочим, упомянул о том, что в здешних водах водятся крокодилы. Переспросить было как-то неприлично, поскольку слова его предназначались не для наших ушей, но информацию мы на «ус» моментально намотали. Да и вообще, вода есть вода, мало ли что может скрываться под ее мутноватой поверхностью.

Поэтому купаться я иду к специальной площадке, вырубленной в зарослях артиллеристами. Там все устроено по уму. Есть бамбуковый помост, на котором может одновременно раздеваться до двух десятков человек, есть специальные вешалки для одежды и оружия. Есть даже несколько притащенных неизвестно откуда плоских камней, на которых они (да и мы тоже) стирают свое белье. Все, конечно, сделано примитивно, на уровне каменного века, но со старанием и любовно. Все лыковые завязки аккуратно обрезаны, все палочки тщательно закруглены. Красота, да и только. Пользуясь тем, что вокруг никого нет, быстро раздеваюсь догола, кладу пистолет на ближайший к воде валун (это на случай появления крокодила) и, вооружившись одним лишь куском мыла, опасливо лезу в воду. Ух-х, хорошо! Поначалу вода кажется холодной, но через минуту тело привыкает и появляется необоримый соблазн лечь в эти ласковые струи всем телом и как в детстве размашисто поплыть к далекому противоположному берегу. Сзади, метрах в двадцати-тридцати тревожно хрустит сухая ветка. Торопливо промываю глаза и поворачиваюсь. Слава Богу, это только вьетнамский часовой. Поняв, с кем имеет дело, он приветливо машет мне рукой и мгновенно исчезает в плотной прибрежной зелени. Желание поплавать мгновенно пропадает. Спешно смываю мыльные разводы и выскакиваю на сушу. Полотенец у нас нет, тоже погибли, и вытираться приходится старыми нательными рубашками. Пока я утирался, вода унесла замыленную воду, и я без опасения набираю воду в транспортный котелок, названый так потому, что в нем никогда ничего не варят, используют только для доставки в лагерь воды. Тащусь наверх и размышляю о том, почему так несправедливо все устроено: только вымоешься и охладишься, как приходится на гору тащиться и вновь потеть?

В нашем становище все уже на ногах. Грустный, обросший и явно не выспавшийся Басюра уныло перемешивает палкой кашу в котелке. Камо своим устрашающим кинжалом взрезает банки с тушенкой, а Преснухин ломает сучья для костра. Не видно только капитана и Толика. Заглядываю в откинутый полог офицерской палатки, но и там никого нет.

— Они на батарею пошли, — удовлетворяет мое любопытство Федор, — думают, Стулова сегодня забрать.

Я киваю в ответ и несу воду к столу.

— Здорово, кацо! — Камо приветственно вскидывает кухонный нож. — Почем воду продаешь?

Это у нас такая игра придумана, чтобы не забыть, какой день на дворе. Тот, кого спрашивают, должен назвать хотя бы число, а еще лучше и день недели.

— Э-мн, — задумываюсь я, застигнутый коварным грузином врасплох. — Пожалуй, что за двадцать пять рублей отдам, — выговариваю я наконец.

— Вах, как продешевил, — ликует телеграфист, — сегодня она по двадцать шесть идет!

«Ну, все ясно, — понимаю я, вешая котелок на привязанный к пальме железный крюк, — опять потерял чувство реальности».

Завтрак уже готов, и мы жадно опорожняем миски. Капитана все еще нет, и мы заученно приступаем к своим ежедневным обязанностям. Басюра бежит запускать генератор, Камо собирает грязную посуду и складывает ее в специальный «помойный» таз, а мы с Федором неспешно направляемся к «радийной» машине.

Внезапно я ощутил, что мирная, в чем-то даже идиллическая картинка утреннего пейзажа резко переменилась. Неожиданно «гукнул» скрытый в далеких зарослях «ревун», и безмятежная розово-утренняя юго-восточная тишина разом рухнула. Круто развернувшись, я и Преснухин торопливо бросаемся к опушке, благо бежать до нее совсем не далеко. Миновав кольцо плотных зарослей, окружающих нашу рощу, выскакиваем на бывшее узенькое поле, через которое с вершины нашего холма можно частично разглядеть артиллерийские позиции. Видно, что там объявлен полный аврал. Истошной скороговоркой дружно кричат торопливо выскакивающие из командирской землянки совсем еще юные, можно сказать, свежеиспеченные лейтенанты-артиллеристы, бросаясь каждый к своему орудию. Толпившиеся около походной кухни солдаты, побросав свои до блеска начищенные алюминиевые миски, опрометью мчатся на их гортанно-свистящие крики. Мы же пока только топчемся на месте, не совсем понимая, что в данную минуту надлежит делать именно нам. Ожидая скорого появления либо Воронина, либо Щербакова, либо того и другого вместе, мы с досужим любопытством наблюдаем за тем, как расчеты споро занимают свои места на расчищенных от растительности полянках. Прекрасно видно, что они на полном серьезе готовят орудия к стрельбе. Из зарослей густых, так называемых нижних кустов, растущих метрах в семидесяти от нашей рощи, тяжело дыша, выскакивает капитан Воронин.

— Что вы там стоите как истуканы? — задыхаясь от бега, кричит он нам, сложив ладони рупором. — С поста наблюдения передали… что в нашем районе появилось несколько групп самолетов противника. Придется некоторое время отсидеться в бомбоубежище. За мной! — машет он нам рукой и, повернувшись на месте, вновь исчезает в зарослях.

Мы ринулись было за ним, но в своем продвижении через эти довольно плотные кусты сильно уклонились от первоначального направления. В результате я на пару с напряженно сопящим мне в спину Преснухиным выбежал из лесочка совсем не там, где планировали.

— Куда это мы так торопимся? — спросил Федор, протирая залитые росой глаза. — А вообще хорошо по лесу с утра побегать, — добавил он с сарказмом в голосе, — и умываться не надо.

— Капитан нас вроде в бомбоубежище звал, — отозвался я, озираясь по сторонам, — но где оно находится, не имею ни малейшего понятия.

— Черт с ним, — отозвался тот, — побежали лучше обратно.

И мы помчались вверх по склону холма. Ревун на батарее зашелся в длинном вопле и неожиданно резко, будто невидимая рука бритвой перерезала ему глотку, умолк. Невольно замедлив бег, мы оглянулись. И тут же заметили, как в руке стоящего примерно в трехстах метрах от нас командира зенитного орудия появился красный флажок. Мы озадаченно переглянулись, смутно догадываясь, что ничего хорошего нас в ближайшие минуты не ждет.

— А вон и капитан наш бежит. Ох, как смело по кочкам скачет, — вдруг оживился Федор, указывая пальцем куда-то в бок, — видать, тоже заблудился.

— А вон и самолеты идут, — возбужденно воплю в ответ я, заметив черные точки в небе, которые дружно появились из-за утренних облаков, причем как раз над головой нашего командира, резво перепрыгивающего через невысокие кустики.

Внезапно накатившая сзади ударная волна буквально прижала нас к земле. Вцепившись в слетающие с голов панамы, мы присели на корточки, озадаченно вскинув лица вверх. Однако это был не взрыв бомбы или ракеты. Буквально утюжа своими крыльями вершины ближайших деревьев, над нашими головами с ревом пронеслись два «Фантома» (F-4C). Видимо, свой тактический расчет американцы строили на том, что, пока охраняющая мост вьетнамская батарея будет отстреливаться от наседающих с востока истребителей, им удастся незаметно подкрасться с другой стороны и нанести удар прямо в спину зенитчикам. К счастью, наша малокалиберная зенитка, щедро увешанная подзасохшими пальмовыми листьями и ветками местного можжевельника, была практически рядом. Не сговариваясь, мы бросились к ней со всех ног. Поскольку у нас в запасе не было и секунды, то места на сиденьях наводчиков мы занимали по мере того, кто до какого добежал первым. Плюхнувшись на сиденье вертикальной наводки, я, двигаясь как бы по инерции, перегнулся вперед и поочередно рванул на себя рукоятки затворов. То же самое проделал и Федор, занявший самое ответственное место — наводчика по горизонтали. Тем временем «Фантомы» сделали так называемую «горку» и, заваливаясь на спину через левое крыло, стали делать новомодный заход на боевой курс, позволяющий одновременно и сделать противоракетный маневр, и произвести внезапный выход на цель.

— Прицел прямой, упреждение два корпуса, — закричал поневоле принявший на себя функции командира Федор. — Огонь!

Расстояние до заходящих на штурмовку самолетов было великовато, но времени для выбора более удобного момента у нас не было. Кое-как прицелившись, мы дружно надавили на спусковые педали. Рой трассирующих снарядов прочертил небо яростно шипящей струей, жестко отрезая американцам возможность нанести прицельный удар по зенитчикам. Шансы на удачное попадание, если сказать честно, были у нас минимальные, поскольку вираж, заложенный боевыми машинами, был слишком крут. Но сам вид сотен смертоносных огненных шариков, несущихся откуда-то сбоку, должен был отвлечь пилотов от неготовых к отражению коварной атаки вьетнамцев. Так и произошло. Ведущий атакующий пары, инстинктивно уклоняясь от внезапно появившихся у него по курсу смертоносных трассеров, бросил свою машину направо, пилот же ведомого, наоборот, опасаясь столкновения с ним, резко вывернул штурвал влево. Его самолет опять заложил широкий вираж, спасающий его и от нашей безостановочной пальбы, а заодно и от совершенно неприцельной стрельбы ведущей заградительный огонь вьетнамской батареи. При этом он все же успел сбросить несколько бомб, но те, насколько нам было видно, легли по большей части мимо основной цели.

Экономя скудные запасы боеприпасов, мы сбросили ступни с педалей и прекратили пальбу. Мы рассчитывали, что станет немного тише, но не тут то было. Потрескивая, дымились раскаленные стволы нашей славной «колотушечки», безостановочно грохотали вьетнамские пушки, истошно выли моторы проносящихся над нашими головами самолетов. В этой дикой какофонии Федор пытался что-то мне втолковать, но я никак не мог разобрать, что он мне кричит. И только, когда он энергичными движениями указал на не полностью закрывшийся затвор одного из стволов, я понял, чем он так озабочен. «Неужели это та проклятая солома помешала, — сразу же вспомнил я замусоренный деревенский солидол, — наверное, из-за нее затвор заклинило». Я приподнялся со своего места, намереваясь устранить неисправность, но то, что я случайно в этот момент увидел, мельком взглянув в небо, заставило меня немедленно изменить планы. Ведущий, «Фантом» (тот, которому мы испортили так хитро задуманную атаку), описав приличную дугу вокруг рощи, разворачивался отнюдь не в сторону батареи. Его пилот правил прямо на нас. И тут до меня дошло, что игры в войнушку закончились. Ребята на «Фантомах» не рискнули повторно атаковать изрыгающую огонь батарею в лоб и как бы в отместку за постигшую их неудачу решили взяться за нас. Следующие несколько секунд должны были ясно показать их дальнейшие намерения. Поскольку американцы находились еще где-то в трех километрах, то мы, не имея даже бинокля, вынуждены были ждать момента, когда те приблизятся к нам хотя бы на вдвое меньшее расстояние.

— Есть! Прямо на нас идут, — азартно заорал невесть откуда появившийся Басюра, — а ну парни, задайте им жару!

«Снаряды, — мелькнуло у меня в голове, — сколько их у нас осталось?» Перегнувшись через ограждение, я откинул крышку ближайшей зарядной коробки. Увиденное меня несколько удручило. Оказалось, что, не рассчитав ресурсы во время первой слишком щедрой очереди, мы расстреляли уже две трети своего боезапаса. Захлопнув крышку, я с недовольной миной на лице вновь плюхнулся на сиденье.

— Как там, в закромах Родины? — не отрывая глаз от прицела, поинтересовался Федор.

— Еще есть малость, — решил я не расстраивать своего друга. — Но целиться нам придется куда как более тщательно. Стреляем только наверняка, по твоей команде (зенитным автоматом командует всегда наводчик по горизонтали, поскольку именно на нем лежит основная ответственность за верный прицел).

Тем временем оба «Фантома» заняли удобную для повторения атаки высоту и, построившись в боевой порядок, понеслись на нас во весь опор. Они пока не стреляли, поскольку явно не успели засечь наше точное местоположение. (Повторю еще раз, что сверху мы ничем не отличались от десятка прочих кустов, окружавших растущую позади нас пальмовую рощу.) Мы же не стреляли только потому, что у нас, как в воровской уличной лотерее, была всего одна попытка. Но пауза, разумеется, не могла быть слишком длительной. И нервы у пилота ведущего самолета сдали прежде, чем наши. Посчитав, что мы притаились где-то на опушке рощи, он залпом выпустил по ней две ракеты и с явным удовольствием прошелся по кучно растущим пальмам из своей бортовой пушки.

Об этой знаменитой пушке я хотел бы сказать отдельно. Сия жуткая шестиствольная фурия носила звучное название «Вулкан» и изрыгала снаряды с такой умопомрачительной скоростью, что казалось, будто из самолета вылетает всесокрушающий огненный меч, разносящий в труху все, что попадает на его пути. Правда, для нас в данную секунду жизненно важно было только одно ее положительное качество — снарядов в самолетном боекомплекте хватало только на двенадцать секунд столь адской работы. Только на этот-то момент мы и полагались, поневоле втягивая головы в плечи, когда эта огненная десница с визгом прошелестела над нашими трусливо прижухнувшими панамками.

Границы осязаемого мира внезапно сузились просто до неприличия, до крошечного глазка прицела, в котором, дрожа и расплываясь в душном мареве болотных испарений, на нас беззвучно падал американский штурмовик. То есть, конечно, весь грохот боя никуда не делся, но напряжение наше было столь велико, что уши его совершенно не воспринимали. И сам я словно усыхал по мере того, как смрадная туша американского самолета неудержимо увеличивалась в размерах. Казалось, тело старалось ужаться до размеров лесного орешка, который мог легко провалиться в любую трещину в земле.

— Два корпуса, вынос вперед, три корпуса вынос, — самозабвенно вопил за нашими спинами Басюра, наравне с нами проходивший зенитную подготовку. Это он, таким образом, подавал нам команды на перенос точки прицеливания. — Да бейте же его, парни, лупите скорее!

Но я все ждал, словно азартный игрок в карты, выгребая у судьбы последние крохи слепого везения. Ждал того единственного момента, когда промахнуться будет просто невозможно. Слева от меня раздался щелчок, показавший мне, что второй наводчик уже нажал на спуск и теперь наш успех или неудачу под носком правой ноги держу именно я. Неожиданно атакующий «Фантом» еще раз озарился яркими вспышками ракетных пусков. От вполне понятного испуга я дернулся и непроизвольно нажал на свою педаль. Наша совсем было заскучавшая пушечка обрадовано взревела. На какое-то мгновение две огненные трассы пересеклись, и я заметил, что на хищном корпусе выросшей во все небо вражеской машины заплясали беспорядочные фиолетовые вспышки. Мне даже на мгновение показалось, что от штурмовика отлетают какие-то железки. Но задерживаться взглядом на этом зрелище у нас не было и секунды. Вслед за первым, на нас мощной огнедышащей волной валился второй «Фантом».

— Справа двадцать, упреждение два! — срываясь на истерический визг, заверещал Иван, до которого, видимо, только теперь дошел весь ужас нашего положения. Своим отчаянным криком он хотел напомнить о том, что через какую-то секунду нашему расчету предстоит как-то противостоять и второму самолету.

Мы судорожно закрутили рукоятки наводки, но безжалостный противник уже лег на боевой курс и наверняка взял нас в перекрестие прицела. Ледяной холод облил меня словно весеннюю сосульку в марте. Ведь надеяться, как в первый раз, на спасшую нас от расстрела в упор маскировку, мы уже не могли. В этот момент вокруг нас творилось черт знает что, но я и теперь могу поклясться в том, что не слышал даже и малейшего-звука. Все наши чувства словно бы сжались во что-то не имеющее названия, но это что-то судорожно пыталось опередить неумолимо несущуюся на нас СМЕРТЬ. Я даже физически ощущал, как вражеский стрелок нервно давит пальцем на гашетку своей пушки.

И тут мы неожиданно увидели, что прямо перед носом проклятого «Фантома» густо замелькали дымные трассеры снарядов, несущиеся со стороны спасенной нами зенитной батареи. Испуганный ими самолет судорожно дернулся в сторону и, натужно взревев обоими двигателями, пулей просвистел буквально в двухстах метрах от нас. Опасаясь повторить судьбу своего предшественника, он мгновенно включил форсаж, стараясь, таким образом, поскорее укрыться от кинжального огня вьетнамцев за ближайшим холмом.

Вмиг мы как бы очнулись от охватившего нас мимолетного оцепенения и, вопя дурными голосами от неожиданно нахлынувшей на нас безумной радости, торопливо выпустили остатки боезапаса вслед уходящему змейкой самолету. Впрочем, это было явно лишним, вряд ли мы смогли причинить ему какие-либо серьезные повреждения.

— А куда первый-то делся? — встрепенулся я, порывисто вскакивая со своего железного сиденья.

— Да вон же он, — указал куда-то в сторону водитель.

В отличие от нас, всецело сосредоточенных на одной конкретной задаче, он лучше контролировал происходящие вокруг нас события, так что мы его указания воспринимали со всей серьезностью. Обоснованно опасаясь удара с тыла, мы мгновенно развернули дымящиеся стволы на 180 градусов. Сначала мне показалось, что первый самолет готовится повторить заход, но уже через мгновение я понял, что это не так. «Фантом» совершил какую-то неуверенную циркуляцию, и вдруг резко, без всякой видимой цели, перевернулся вокруг своей оси. Мы ждали продолжения его маневров, затаив дыхание и напряженно вцепившись мокрыми от пота ладонями в рукоятки наводки. Было отчетливо видно, как отлетел в сторону фонарь кабины, после чего сработала спасательная катапульта, но почему-то только одна. Гибнущий самолет словно бы замер в воздухе, в последний раз клюнул носом и тяжело рухнул в дальние заросли. Столб черного дыма взвился вертикально в небо, и все было кончено в одно мгновение.

Наши уши будто освободились от затыкавших их пробок. Вновь прорезался голос ревуна, но это уже были не короткие гудки ожидаемого нападения, а длинные, указывающие на отбой тревоги. На подрагивающих от пережитого напряжения ногах мы сползли с пушки на землю и, не сговариваясь, одновременно потянулись к заклинившему стволу. Задержка, к счастью, оказалась пустяковой, просто разорвало стреляную гильзу. В четыре руки мы оттянули рукоятку затвора и специальным крючком выдрали ее наружу. Затем, не обращая внимания на восторженные вопли нашего водителя, вынули остаток неизрасходованной ленты и по-братски разделили ее на две половинки. Снарядив «последней надеждой» два верхних ствола, мы озабоченно вскинули головы к небесам. Только тут до нас дошло то, что пытался втолковать нам Басюра.

— Отбой, — голосил он, недоумевая по поводу того, что мы не обращаем на него ни малейшего внимания, — кончайте суетиться!

И в самом деле, осмотревшись по сторонам, я понял, что на батарее за это время был объявлен «отбой». Опускались для срочной чистки пушечные стволы. Подносчики снарядов, словно грибы в лесу, деловито собирали в пустые ящики стреляные гильзы.

— Вы что, и в правду «Фантом» сбили? — подбежал к нам радостно возбужденный Воронин, отряхивая испачканные глиной ладони. — Молодцы какие! Поздравляю, от души поздравляю!

— Сбили, сбили, еще как сбили, — громче всех завопил в ответ Иван, не давая нам даже раскрыть рта, — он вон там грохнулся!

— Один из летчиков успел покинуть машину, — еле разлепил я словно бы спекшиеся губы, — я видел отстрел катапульты. Надо бы сходить, поискать его.

— К черту поиски, — решительно отмахнулся от моего предложения капитан. — Лес незнакомый, заблудимся еще. С этим делом местные бойцы лучше нас справятся. Давайте-ка лучше почистим нашу защитницу, по примеру наших соседей.

— Да ведь они только половину пушек чистят, — сожалеющим, только одному ему подвластным речитативом, пропел Федор, — а вторая половина наготове стоит.

— А ты, Преснухин, вообще иди отдыхать, да и ты, Косарев, тоже. Мы тут как-нибудь без вас управимся.

— Можно хоть сходить на обломки «Фантома» посмотреть? — упрямо возвращаюсь я к интересующей меня теме еще раз. — Мне все еще не верится в реальность происходящего, и я хочу еще раз убедиться в том, что все только что произошедшее имело место быть.

Капитан некоторое время размышляет, а затем отрицательно качает головой.

— Да ну их, железки эти. Сходите-ка лучше оба в санчасть, Стулова там проведайте, да расскажите ему о ваших подвигах. Ну, идите же, парни, проветритесь, а то вы явно не в себе.

Спускаемся с холма к вьетнамским орудиям. Кругом видны следы сильных разрушений. В одну из землянок угодила то ли бомба, то ли ракета. Измочаленный осколками бамбуковый настил над одной из землянок встал дыбом, и из-под него тихо пробивается сизый дымок небольшого пожара. Вижу и нескольких убитых зенитчиков. Они уже аккуратно сложены в рядок, и их лица накрыты двухметровым куском брезента. Смотрим на них с вполне понятной жалостью. Полчаса назад эти люди были еще живы и полны надежд на будущее, а сейчас их тщедушные тела в линялых гимнастерках унесут и закопают в ближайшем лесочке. Настроение наше резко портится, и мы невольно прибавляем шаг, стараясь как можно быстрее покинуть изрытое свежими воронками место.

Доходим до госпитальной землянки. Здесь довольно оживленно. Несколько раненых солдат терпеливо ждут своей очереди на перевязку. На плетеной циновке лежит только один из них. У него воскового цвета лицо и неестественно заострившиеся скулы. Видно и невооруженным взглядом, что ему совсем худо, но он крепится и даже не стонет. Едва мы подходим к дверям, как раненые начинают что-то хором выкрикивать, явно приветственное, стараясь обязательно коснуться нас рукой. Останавливаемся и растерянно жмем им руки, не очень понимая, что это они так обрадовались нашему появлению. В этот момент дверь распахивается и появляется наш лейтенант, прыгающий, словно легендарный пират Флинт, на одном костыле. Сходство с мифической личностью усиливается еще и тем, что его голова «украшена» свежей марлевой повязкой, закрывающей один глаз.

— О-о, привет, вояки, — радостно улыбается тот, — где вы все пропадали-то?

— С «Фантомами» насмерть бились, вьетнамскую батарею с тыла прикрывали, — солидно отвечает Преснухин своим неподражаемым окающим баском.

— А я опять пострадал, — сокрушается тот. — Только нога стала помалу оживать, так на тебе, всю щеку располосовало.

— Осколком? — заботливо интересуется Федор.

— Нет, — конфузится тот, — щепкой бамбуковой. Да, а что это вас тут так чествовали?

— Да мы только что очень удачно два американских самолета от батареи отогнали, — стараюсь и я получить хоть кусочек начальственных похвал. — Один так вообще завалили.

— Ну надо же! — удивляется лейтенант. — Из нашей-то пукалки? Вот уж не ожидал. А я-то, — мгновенно возвращается он к своим проблемам, — только утром на перевязку поплелся, как трах, ба-бах! Все вокруг летит вверх ногами, а спрятаться абсолютно негде. Скачу как заяц на одной ноге. Не успел я добежать до траншей метров тридцать, как долбануло рядом со мной… прямо по землянке, где складывают гильзы. Просто жуть. Двоих солдат на моих глазах вообще разорвало на части. А меня вот тоже куском палки садануло.

— Надо бы нам выбираться отсюда, — глубокомысленно изрек в этот момент Преснухин, — а то скоро всех нас вместо выбывших солдат на местные пушки поставят.

— Я поговорю с капитаном об этом сегодня же, — кивает Стулов. — В самом деле, местечко здесь какое-то… такое, я бы сказал, аховое.

Не знаю, поговорил он с Ворониным или нет, но в порубленной «Фантомом» пальмовой роще мы сидели еще довольно долго. Впрочем, все это было потом, после, а в тот момент нам было просто некогда рассуждать над словами старшего лейтенанта. Заботу-то о чистке пушки капитан с нас снял (ее два часа потом драили Щербаков с Басюрой), но с боевого дежурства он нас снять был просто не в силах. И едва придя в себя от пережитого стресса, мы помчались обратно в лагерь. Нас встретил изрядно перетрухнувший Камо, которого едва не зашибло разбитым деревом. Во время боя, опасаясь самого худшего, он после первой же очереди барсом прыгнул в продуктовую яму и сидел там, пока наверху все не прекратилось.

Ругаясь самыми нецензурными грузинскими выражениями, он предстал перед нами перепачканный по пояс томатной пастой и полностью залитый маслом из опрокинутой банки. И лишь услышав от нас о том, что виновник его вселенского позора сбит и рухнул где-то за рекой, он несколько приободрился, перестал дрожать и возмущенно фыркать. Прежде чем приступить к работе, мы все вместе тщательно осмотрели лагерь. Потерь, в общем-то, весьма не много: окончательно испорченной оказалась лишь одна из антенн. Однако мы лишились большей части продуктов, и в который раз была сильно повреждена хозяйственная машина. Шальной снаряд напрочь вышиб у нее лобовое стекло и заодно проделал приличную дыру в спинке водительского сиденья. Но все это были, разумеется, мелочи. Сидеть на полуголодном пайке нам уже не впервой, а новую антенну мы изготовили и натянули за каких-то двадцать минут.

Ханой. (ТАСС)

«Сегодня бойцы ПВО Вьетнамской Народной Армии в провинции Хайфынг и городе Хайфоне сбили 3 американских самолета», — сообщает агентство ВИА. Таким образом, общее число сбитых самолетов достигло 2.792.

* * *

Стучит телетайп, докладывает мне о том, что два F-4C и тройка F-104 убыли из Тайбея. На авиабазу Камрань прибыл С-130 из Окинавы, а из Вьентьяна только что взлетел легкий заправщик. Война не утихает ни на минуту, она просто не может остановиться. Механически переключая тумблера и поворачивая ручки настройки, размышляю на самую что ни на есть животрепещущую тему: почему люди воюют друг с другом? Вот что, например, заставило двух пилотов с утреннего «Фантома» пытаться убить меня и моих товарищей? Ответ на поверхности, увы, не лежит, ответ запрятан глубже. Это понятно, что два боевых летчика не обычные новобранцы, они не один год осваивали науку убивать. День за днем их учили правильно взлетать и садиться, ловко уворачиваться от зенитных ракет и точно сбрасывать бомбы. И их правительство наверняка платило им приличные деньги за их нелегкую работу. И когда понадобилось продемонстрировать боевое мастерство, они получили боевой приказ, привычно уселись за штурвалы и полетели убивать… меня. Человеку, которому правительство ничего не платит за то, что я ежеминутно подвергаю свою жизнь смертельной опасности. Те три рубля и шестьдесят копеек, выдаваемые ежемесячно на покупку гуталина и бязи на подворотнички, вряд ли можно приравнять к справедливой оплате тяжкого ратного труда. Но ведь и я, будучи на полигоне, стремился как можно лучше освоить зенитку, будто знал, что навыки эти мне обязательно пригодятся. Выходит, и я, и мои противники тщательно готовились к предстоящей схватке, совершенно независимо от материальных стимулов. Но вот ведь какой удивительный парадокс: значит, нами руководило что-то еще, какие-то неизвестные нам силы. Ведь как и я, так и сбитые утром летчики были кем-то сведены для своей первой и последней встречи в крошечную точку на географической карте. Интересно было бы как-нибудь выяснить, что именно заставило встретиться в смертельной схватке абсолютно ничего общего ни имеющих между собой людей, да еще и в совершенно чужой и тем, и другим стране. Стране, безмерно и бесконечно далекой как от Москвы, так и от Вашингтона. Зачем? Почему мы здесь оказались? Да повстречайся мы с погибшими летчиками в нормальной жизни, на берегу, допустим, Черного моря, да разве стали бы мы стрелять друг в друга? Да ни за что! Да никогда! Так неужели же магия войны столь сильна и необорима, что заставляет ничего друг о друге не знающих людей безжалостно уничтожать друг друга? А если бы они знали хоть что-то друг про друга? Хотелось бы мне когда-нибудь выяснить, стали бы они стрелять в меня из пушек и пускать ракеты, если бы знали, что там, внизу, крутит рукоятку горизонтальной наводки их старый друг Александр? И стал бы я нажимать на спусковую педаль, если бы знал, что над моей головой летят мои закадычные друзья, Джон и Гарри?

Ответ на свой риторический вопрос я опять же не получаю, поскольку сильный пинок в бок заставляет меня очнуться от неуставных размышлений.

— Ты что, — гневно смотрит на меня Федор, — заснул, что ли? Смотри, у тебя второй аппарат засбоил!

Рассеяно киваю ему в ответ и торопливо поправляю ручку настройки на приемнике. Но мои запоздавшие действия положения не улучшают, поскольку оказывается, что на этой частоте подконтрольная станция уже не работает. Торопливо верчу барабан диапазонов, спешно проверяя дублирующие частоты. Ага, вот оно! Щелк, щелк, щелк. Замолкший было телетайп, словно спохватившись, начинает одну за другой выщелкивать телеграммы. Убытие, прибытие, опять убытие… Ручьи липкого, противного пота стекают по моей спине. Ага, вот он, ответ на твой вопрос рядовой, вот предельно ясное подтверждение. Эти непрерывно взлетающие самолеты явно везут не туристов на курорт и даже не тушенку для голодающих бойцов ОСНАЗа. Все они несут только бомбы и бочки с напалмом. И ни один из них почему-то не повернул назад, и ни один летчик не отказался от задания. Стало быть, власть войны сильнее любого самого сильного и подготовленного профессионала, не говоря уже о таких бесправных рекрутах, как все мы. И дьявольская логика войны не оставляет нам никакого разумного выхода, кроме одного из двух, либо убить своего врага, либо быть убитым самому!

Прибегает весь перемазавшийся в ружейном тавоте Щербаков.

— Саня, Федя, — заглядывает он в «кунг», — быстренько сворачивайте свою богадельню. Капитан приказал вам обоим срочно мыться, бриться и наводить красоту.

— В чем дело-то? — круглые по жизни глаза Преснухина становятся еще круглее.

— Наши вьетнамские братья, — машет рукой Анатолий, — какой-то праздник сегодня празднуют. То ли день рождения своего Хо Ши Мина, то ли какую-то годовщину своей партии, точно не знаю. Но кэп приказал вас звать срочно. Я тоже щас малость ополоснусь и заменю вас обоих.

Делать нечего, приказы в Советской Армии не обсуждают. Дождавшись, когда Анатолий отмоет руки от солярки, торопливо рассказываем, как управляться с телетайпами, и бежим к своей палатке.

— Вот стыдоба-то, — бормочет Федор, торопливо перебирая свое скудное хозяйство, — и одеться-то не во что прилично!

— Да не суетись ты, — успокаиваю я его. — Подумаешь, дело какое. Мы все-таки не на прием к английской королеве идем. Обычное дело. Посидим рядом с офицерами, похлопаем в ладоши. Может, даже что-нибудь съедобное перепадет.

Преснухин инстинктивно сглатывает голодную слюну:

— Это другое дело. А я вдруг подумал, что нас с тобой чествовать будут, за тот самолет.

— Да нет, — отмахиваюсь я, — этим здесь никого не удивишь. Просто мы с тобой одеты лучше других. У меня вот почти новый комбинезон, а ты у нас вообще аккуратист. Ведь у твоей гимнастерки даже рукава до сих пор целы!

Наскоро выбрившись и почистив сапоги пучками увядшей травы, отправляемся разыскивать капитана. Проходя мимо «радийной» машины, с любопытством заглядываем в кузов. Мокрый Щербаков прыгает среди стоек, словно большой павиан, и телетайпы вокруг него стучат явно в разнобой.

— Держись, мы скоро, — подбадривает его Федор. Он несколько шагов проходит молча, а потом добавляет уже только для меня: — Ничего, пусть побудет немного в нашей шкуре. Поймет, что это не клавиши у магнитофона нажимать.

— Почистились, мальчики? — встречает нас Воронин уже на батарее, неподалеку от крайней пушки. — Молодцы! Захватим сейчас Стулова и пойдем на ту сторону. И надо торопиться, поскольку скоро через мост эшелоны пойдут.

— А куда идем? — интересуюсь я.

— Через мост сейчас переправимся, — кивает капитан в сторону железнодорожных пролетов, — а там недалеко. Вьетнамские товарищи пригласили нас в полковой клуб. Там будет собрание, награждения отличившихся бойцов и небольшой банкет.

— Лучше бы он был большим, — мечтательно закатывает к небу глаза Преснухин. — Ох, я бы и попировал!

— Ладно тебе, — обрывает его Воронин, — надо вести себя скромнее. А то они могут подумать, что бойцы Советской Армии с голоду пухнут.

— Конечно же пухнут, — хором запричитали мы, — вернее, тощают, как скелеты.

— А тут еще этот Камо как всегда номер учудил!

— Что там еще?

— Ну, как же! — возмущенно подпрыгивает Федор. — Этот дуралей не придумал ничего более умного, чем забраться прямо в сапогах в продуктовую яму во время утреннего налета.

— Ну и что?

— Потоптал там весь наш рис, опрокинул на себя банку масла и еще что-то там перемял!

— То-то я его с утра не вижу, — озабоченно бормочет капитан, раздвигая руками попадающиеся нам на тропинке кусты. — Прячется, что ли, подлец этакий? А собственно, чего ради он туда забрался?

— Так ведь во время атаки пилот с «Фантика» думал, что наша зенитка на опушке рощи припрятана, и долбанул по ней, что было дури.

— Здорово долбанул, — подхватываю я, — с десяток деревьев посносил.

Капитан замедляет шаг, а затем и вовсе останавливается.

— Не по-нял, — тягуче произносит он. — Вы, значит, не случайно в пролетающий мимо «Фантом» очередью попали, а в атакующий?

— Ну, да, — умирающим голосом шепчет в ответ совершенно сбитый с толку Федор. — То есть сначала мы, верно, по пролетающим самолетам стреляли, как бы отрезали их от батарейной прислуги. Огнем мешали им прицелиться. Но потом два из них развернулись и ни с того ни с сего бросились прямо на нас. Санька, вот, — кивает он на меня, стараясь как-то разделить со мной ответственность, — кричит: «Не стреляй, жди, патронов мало!»

— У нас ведь один ствол в пушке заклинило, — виновато поясняю я, — гильзу раздуло. И я решил, что лучше стрелять тогда, когда те совсем близко будут, чтобы, значит, случайно не промазать.

— Ага, — наконец сообразил капитан. — Они думали, что вы из рощи стреляете, и накрыли ее ракетами, а вы тем временем дождались, пока те отстреляются, и стукнули их в упор от кустов.

Мы дружно киваем головами, радуясь, что командир наконец-то все понял. (Когда начальство понимает, оно не так надоедает.)

— А я-то, грешным делом, подумал, что вы случайно его сбили, — грозно хмурится Воронин. — А вы, значит, за ними специально охоту устроили! Подставили под удар и нашу боевую задачу, и заодно весь лагерь! Стало быть, это вовсе не Камков виноват, а вы, голубчики! Ну, мы еще с вами на эту тему поговорим. И о воинском долге вспомним, и о воинской дисциплине заодно. Кстати, — возобновляет он движение, — что еще у нас потеряно и побито?

— Ерунда! Отделались легким испугом, — сменяю я совершенно упревшего от волнения Преснухина. — Всего-то срезало снарядом передающую антенну, да лобовое стекло в хозяйственной машине разлетелось вдрызг.

— И все? — недоверчиво крутит головой капитан.

— Все, все. Антенну мы уже натянули, все в порядке, мы проверили. Вот только этот Камо! — вновь принялись мы отводить от себя угрозу. — Карпа нашего последнего в блин раздавил, а мы так на него надеялись…

— Да-а-а, — Воронин мечтательно сдвигает панаму на затылок, — рыбного супчика сейчас хорошо бы…

Я смотрю на его выступившие скулы, потощавшую шею и вдруг понимаю, что и он терпит те же лишения, что и мы. Так же потеет, так же голодает. Вот только ему нужно при этом думать и о нас, и о порученном деле. Мне поневоле становится стыдно за те выкрутасы и постоянные мелкие скандальчики, которые мы ему то и дело закатываем.

— Все будет хорошо, Михаил Андреевич, — неожиданно для себя говорю я ему, — мы вас всегда поддержим. А всякие шалости наши, так это по молодости лет. Мы не нарочно. Оно само как-то получается.

— Я все понимаю, — отзывается он с совершенно иной, нежели всегда, интонацией, — сам был молодым. А так… лучших, чем вы, помощников, я и желать не мог.

Вот и лазарет. Подхватив под руки прилизанного и наглаженного Стулова, с явным нетерпением ожидавшего нас у входа, отправляемся на праздник. Самым сложным в нашем коротком походе было преодоление железнодорожного моста. Его почти километровой длины решетчатые фермы были столь избиты осколками, а деревянные настилы столь ветхи и редки, что лично я натерпелся изрядного страха, пока довел Стулова до противоположного конца.

Что же касается самого праздника, то вспоминается он довольно смутно. Кто-то, что-то говорил с трибуны, а все остальные либо сидели тихо, как мыши, либо дружно молотили в ладоши. В завершение официальной части случилось то, чего я больше всего опасался: устроители торжеств все-таки вытащили на сцену нас с Федором, так сказать на всеобщее обозрение. И мы, как два последних идиота, долго скалились натянутыми улыбками, вскидывали плохо отмытые руки и приветственно раскланивались. В общем, вели себя как пара провинциальных актеров, случайно оказавшихся в столичном театре. Помнится, нам даже дарили какие-то сувениры, которые потом некуда было пристроить, а несколько невесть откуда возникших малышей хором спели нам жалостливую песенку. Мы готовы были провалиться сквозь землю, но этому чрезвычайно препятствовал помост, сделанный из на диво прочных досок. Спас нас от полного конфуза только главный распорядитель праздника, пригласивший всех присутствовавших на фуршет. От пережитого смущения мы вылетели из переполненного помещения едва ли не первыми. Но и под навесом, где стояли столы, нам не было прохода от желающих пожать наши руки и чего-то пожелать… Интересно было бы в самом деле выяснить, что нам тогда желали? Надеюсь, что не дальнейших успехов в боевой и политической подготовке. В разгар торжеств со стороны моста появились Щербаков с Басюрой, тоже нарядившиеся в свежеотстиранные гимнастерки. Они растерянно ищут нас глазами, а найдя, облегченно вздыхают и подходят ближе.

— Нам протянули полевой телефон, — сообщает Анатолий, перекрикивая противно бубнящую музыку. — Вскоре после того, как вы ушли, заявился телефонист и поставил аппарат. И кто-то вскоре позвонил и от имени Воронина пригласил всех нас перебраться через мост.

— А Камо где же? — озираюсь я по сторонам.

— Лагерь охраняет, — презрительно роняет Щербаков, — как провинившийся. Я ему пулемет выдал под расписку, он с ним и сторожит.

— Тогда угощайтесь, — щедро развожу я руками. — Особенно рекомендую попробовать вон те булки. Они с начинкой, очень даже вкусные.

Примерно через час все расходятся кто куда и нас тоже препровождают в специально установленные палатки. Там все приготовлено для культурного отдыха. Две заправленные койки (самые настоящие, с матрасами), низенький столик, две керосиновые лампы. На столе термос с чаем, конфеты (типа раковая шейка), орешки и даже ваза (!) с цветами. Передвигаем столик на середину, располагаемся вчетвером на койках и принимаемся за чаепитие. Неожиданно снаружи слышится шум автомобильного мотора, но мы не обращаем на него ни малейшего внимания, продолжая предаваться столь редкой праздности в столь культурной обстановке. Но оказывается, что появление машины имеет к нам самое непосредственное отношение.

Вскоре в любезно предоставленной нам палатке появляется посыльный и, сильно коверкая звучание слов, несколько раз с трудом выговаривает, видимо, только что выученное «Пожалуйста, проходите». При этом он активно жестикулирует, недвусмысленно приглашая нас выйти наружу. Выходим. Метрах примерно в пятидесяти от нашей палатки стоит старенький ГАЗ-51, с которого несколько солдат с веселым гомоном сгружают обломки сбитого самолета. Подходим ближе. Прямо на наших глазах из кузова вывалили пилотское кресло того летчика, который не успел покинуть неуправляемый самолет перед падением. Залитый ржавой кровью летчик так и остался сидеть в нем, пристегнутый страховочными ремнями. Вьетнамцы оживленно гомонят, всячески показывая жестами, что право первым пограбить труп поверженного врага принадлежит именно нам. Мы, что вполне естественно, колеблемся.

— Да чего там, — наконец решается Щербаков, — посмотрим, что там у него припрятано.

Он присаживается возле кресла на корточки и решительно расстегивает один из нагрудных карманов погибшего. Видно, что это ему неприятно и он преодолевает отвращение. Скорее всего, именно любопытство, а не что-либо еще заставляет его поступать именно таким образом. Анатолий аккуратно, стараясь не испачкаться, вынимает какие-то документы в коленкоровых переплетах, и я вижу, что на одном из них оттиснуто изображение белого орла. Затем нашим взорам предстают две или три цветные фотокарточки и свернутый пополам небрежно разорванный по краю почтовый конверт. Вскоре набирается целая горка трофеев, вынутых из карманов убитого и из полостей изрядно покореженного кресла. Револьвер с запасным зарядным барабаном, стальная расческа, два носовых платка, перочинный нож с перламутровой рукояткой, портмоне и прочие бытовые мелочи. Вскоре с кузова сбрасывают и труп второго пилота. Тот тоже сильно изуродован и даже частично обгорел. Скорее всего, его вытащили из джунглей только для отчетности, ибо взять с него было практически нечего. В последнюю очередь на землю спускают прилично сохранившийся кусок крыла, картинно пробитого навылет рядом с большой белой звездой. Зажигается переносной прожектор, появляется чей-то немудреный фотоаппарат, и все начинают фотографироваться рядом с обломком. Зовут и нас, но мы всячески показываем, что не можем этого сделать. Откуда-то из темноты подходит капитан. По его лицу видно, что он тоже страшно устал и еле держится на ногах.

— Что за суматоха? — спрашивает он, широко зевая.

— Обломки привезли, — отвечаю я за всех. — Мы тут даже кое-какие документы изъяли. А из пилотов никто не уцелел.

— До-оку-ументы, — снова зевает спящий на ходу Воронин. — Ну, хорошо, пойдем посмотрим, что вы там накопали.

Собрав трофеи в охапку, несем их в офицерскую палатку. Картина перед нами предстает знакомая и по-российски безалаберная. Стол завален объедками еды и грязными тарелками. Две пустые бутылки из-под спиртного стоят в углу. На заправленной койке развалился Стулов, подвесив раненую ногу на специальную ременную петлю.

— Кушать хотите? — рассеяно спрашивает он, явно пребывая в блаженном состоянии легкого подпития.

— Нет, — дружно мотаем мы головами.

— Приказываю не возражать! — решительно отметает он все наши возражения. — Сегодня отличились. Надо это дело отметить, как положено. Как-никак первый серьезный бой выдержали. И выдержали совсем не плохо. Правда, Михаил Андреевич?

Капитан рассеянно кивает. Только тут я замечаю, что и он тоже «хорош». Лицо у него розовое от излишне принятого ликера «Рон Тхап» и цветом своим смахивает на помятый маринованный помидор. Сняв панамы, присаживаемся на скамью. Дружно берем по два красиво вырезанных пальмовых листа (здесь они заменяют тарелки) и принимаемся накладывать себе еду. В принципе мы уже слегка перекусили, но удовольствие покушать вместе с офицерами вполне заменяет отсутствие аппетита.

Кстати, поговорим немного о пище насущной. Общеизвестная пословица гласит, что солдат не хочет кушать только во время сна. Во Вьетнаме мы познали ее в полной мере. Столкнувшись с отсутствием централизованного снабжения, наша команда быстренько получила предметный урок выживания в негостеприимных джунглях. Какое-то время элементарно поголодав, мы быстренько смекнули, что до хорошего эта диета нас не доведет, и активно принялись изучать местную флору и фауну, с точки зрения ее съедобности. Научились находить и готовить побеги бамбука, выискивать любимые змеями норы и вытаскивать их оттуда с помощью проволоки и длинной палки. Вы, наверное, думаете, что выражение «змеиный супчик» придумал один из записных юмористов времен перестройки и нового мышления? Спешу вас разочаровать, это выражение привезли из Вьетнама наши военные. Следом за змеями в котелок последовали ящерицы, батат, корни лопухов, странные стручки с черными фасолинами и многое, многое другое. Нельзя сказать, что такая, с позволения сказать, пища шла нам на пользу. По большей части она годилась лишь для временного обмана наших вечно голодных желудков. Но если говорить честно, в то время мы были рады и этому.

Воронин тем временем извлекает из шкафчика очередную бутылку и водружает ее на стол.

— Ну-с, — предлагает он, ввинчивая в пробку штопор, — по последней?

Стулов в ответ только слабо шевелит руками, показывая полное бессилие в этом вопросе.

— Тогда давайте, мужики, с вами выпьем, — разливает водку по чайным стаканчикам капитан. — За то. чтобы по жизни не промахиваться, — поднимает он свой стаканчик, — чтобы всегда в нужную точку попадать!

Смысл его слов мне не слишком понятен, но он явно не имеет в виду утренние события. Капитан заметно устал и смотрит на нас с прищуром, будто изучая.

— Как оцениваете наши возможности? — спрашивает он, наконец, по всей видимости, обращаясь к нам обоим. — Сможем мы расширить круг нашей деятельности?

— Если только за счет вас самих, — без обиняков отвечает уже слегка захмелевший Федор. — Мы и так завалены работой под самую крышу.

— Не то слово, — киваю я. — Если только еще приемник добавить, но много ли от него будет толка, без телетайпа-то. Хотя и приемник нам тоже взять неоткуда.

— А я на вас особо и не рассчитываю, — отметает наши домыслы Воронин. — Если только в самой малой степени. В основном, действительно упираться придется нам с Владимиром Владиславовичем. Задумка у меня вот в чем состоит. Если задействовать резервный передатчик, который мы еще даже и не распаковывали, то можно будет сделать одну очень полезную вещь. Смотрите, все местные посты наблюдения и оповещения работают на УКВ диапазоне. И мы вполне можем установить с ними контакт. Я предполагаю, что через опорную станцию в районе городка Донг Тхой мы сможем регулярно получать самую свежую оперативную информацию о пролетах вражеских самолетов со стороны Южного Вьетнама и Лаоса. Так же они смогут оповещать о появлении значительных групп самолетов со стороны моря. Таким образом, через нас командование сможет получать самую достоверную информацию о действиях основной части американской тактической авиации. И вот еще что, самое важное. По докладам пилотов, проходящих через контрольные воздушные точки, я мечтаю воссоздать схему их расположения.

— Но ведь… — попытался перебить его я.

— Знаю, знаю, — выдвинул в мою сторону обе ладони капитан. — Ты хочешь сказать, что услышать, не значит увидеть. Но только сегодня я выяснил, что неделю назад в распоряжение командования этой провинции поступило два новехоньких пеленгатора!

— Пеленгаторы, это очень хорошо, — рассеянно бормочет Федор, под шумок разговора подливающий себе в стакан хороший глоток горячительного, — это просто замечательно. Но есть ли на них опытные операторы? Вот в чем вопрос!

— Это у Гамлета был такой вопрос, — отрицательно покачал головой Воронин, — а у нас его нет! Я тут поговорил с одним их подполковником, — он указал пальцем в сторону все еще светящегося керосинками клуба, — и он обещал нам свое содействие.

В конце нашего не очень трезвого разговора у меня сложилось стойкое убеждение в том, что мы будем находиться в этом районе до тех пор, пока капитан не договорится с местными властями о поддержке наших новых инициатив. И только потом мы двинемся дальше, на юг. Почему именно на юг? Почему, например, не на север? Почему попросту не остаться на месте? На этот счет имеется целых два объяснения. Самое основное из них состоит в том, что в отличии от коротких волн, которые распространяются на многие тысячи километров, ультракороткие волны не столь дальнобойны. Максимальное удаление двух общающихся между собой станций, работающих на этом диапазоне, не превышает ста километров. И, следовательно, чтобы гарантировано поддерживать контакт с несколькими подобными станциями, надо выбирать точку нашего следующего базирования с учетом данного обстоятельства. Второе обстоятельство тоже немаловажное. Близость стратегического моста и двух зенитных батарей в его окрестностях, скажем так, очень нас нервировало. Кроме довольно частых налетов американских самолетов там устраивались не менее частые учебные тревоги, обставленные всеми атрибутами ожидаемого реального нападения. Все это крайне выводило нас из себя и неоднократно сбивало с толку. При этом мы боялись не столько шальной бомбы, сколько градом сыплющихся сверху осколков от взрывающихся над нашими головами зенитных снарядов.

Поначалу этой проблеме мы не уделяли достаточного внимания, но когда крыша нашего «кунга» была однажды прошита насквозь осколком величиной с ладонь, наше отношение к такой малости сильно изменилось. Однако в реальности никаких средств защиты, кроме полога из пальмовых листьев у нас над головой не было. Но, как принято в нашей славной армии, до поры до времени проблема просто замалчивалась и игнорировалась. Но всякому раздолбайству, в том числе и армейскому, рано или поздно приходит конец. Через четыре дня после упомянутого праздника неугомонные американцы вновь сделали очередную решительную попытку прервать железнодорожное сообщение между Севером и Югом. Наученные горьким опытом, мы, на всякий случай, спрятались в отрытом накануне окопчике, и не прогадали. На сей раз к нам в рощу залетели не какие-то осколки, а то ли неразорвавшийся вовремя зенитный снаряд, то ли одна из новомодных американских бомб «особой точности». К счастью, он (или она) взорвался достаточно далеко, метрах в пятидесяти от машин.

Подсчитав ущерб после объявления отбоя тревоги, мы были неприятно озадачены. Пробитое переднее колесо «радийной» машины, два вышедших из строя электронных блока многоканальной стойки, порубленная на клочки офицерская палатка — вот краткий и крайне неполный список понесенных потерь. Нашим командирам наконец-то стало ясно, что надо поскорее отсюда уезжать, и на следующий же день начались приготовления к отъезду. Но никакой паники, разумеется, не было и в помине. Для начала появились только первые и довольно робкие признаки скорого отъезда. Замечаем, как Воронин и Стулов о чем-то спорят, склонившись над географической картой. Потом их же видим внимательно осматривающих хозяйственный грузовик. Потом замечаем их что-то азартно подсчитывающих на огрызке старой телеграммы.

Минул еще один нерешительный день, и наши подозрения стали подтверждаться уже явственнее. Прежде всего, из личного состава группы была срочно создана мини-бригада по починке пострадавшего грузовика. Поскольку ни гвоздей, ни досок у нас с собой не было, капитан приказал напилить достаточное количество бамбука и из него создать утраченный настил кузова. Задана не так проста, как может показаться человеку, лежащему с книгой на диване. Во-первых, требовалось доставить на гору сам бамбук. А он, надо отметить, весьма увесист. Сходив к неблизким его зарослям пару раз, мы решили, что дешевле будет отогнать туда сам грузовик и уже на месте производить его обустройство. Так и поступили. Один из нас, обычно Щербаков, спиливал ножовкой стволы, отбирая их строго по шаблону. Мы же с Иваном прожигали в них раскаленным гвоздем монтажные дырки и вязали на железную раму. Работа, тем более исполняемая в авральном режиме, не могла длиться долго и была закончена уже к вечеру. Конечно, с позиций высокого инженерного искусства, тот балаганчик, который мы соорудили на нашей хозяйственной машине, не являлся идеальным, но теперь в нем можно было перевозить и нас, и наши нехитрые грузы. Осталось получить лишь добро от вышестоящего командования, и можно было бы трогаться в путь.

Но Воронин все тянул с окончательным решением, и было заметно, что при этом он сильно нервничал. Нам его волнение было вполне понятно. Вероятно, крайне трудно объяснить находящимся за многие тысячи километров начальникам, зачем необходимо перемещаться еще куда-то, если основная задача и так успешно выполняется. Тут ведь, как всегда, действуют чисто военные «глубинные» заморочки. Каждый вышестоящий начальник в глубине души отчаянно боится, как бы подчиненный не испортил своим излишним рвением уже устоявшуюся ситуацию. Конечно, очень хорошо, если подчиненный обещает принести в клюве более жирную утку, но вдруг он ошибается и упустит уже имеющегося в наличии цыпленка? Тяжкие раздумья на этот счет постоянно обуревают начальственные головы, умудренные горьким опытом собственных ошибок и проколов. Наверное, по вечерам просматривает полковник Карелов присланные нами отчеты и сводки и думает, думает, думает. Интересно бы знать, о чем. Но сейчас-то ясно — о последней воронинской инициативе, о чем же еще? Полковник наш в радиотехнике, к сожалению, не слишком силен, и втолковать ему, отчего наш второй передатчик не может здесь обеспечивать возникшие потребности, довольно проблематично. Но ничего, будем ждать его отеческого благословляющего кивка, ибо надежда умирает последней.

М-да. Ждать-то ждать, легко сказать. Представьте себе состояние молодых парней, укладывающихся каждый вечер спать под тонкой, брезентовой крышей. Вот гаснет керосиновая лампа, и после недолгого ежевечернего трепа их обступает непроницаемая мгла. Всякие странные вещи начинают проступать из мрака кромешной, южной темени, всякое начинает им мерещиться. Тонкий писк комара может легко интерпретироваться в пролет высотного разведчика, или, Господи, спаси, тяжелого бомбардировщика! Вот он ловит нас на прицел, вот раскрываются его бомбовые люки и…

К счастью, подобные мрачные мысли недолго занимают наши измученные за день головы. Возможность хоть не надолго отключиться, обычно используется нашими организмами на сто процентов. Не проходит и пяти минут, как все мы уже беспробудно спим.

* * *

Все! Отъезд! Отъезд!!! Сваливаем наконец! Поступил приказ собираться и срочно грузиться. Мы настолько засиделись, что уже с трудом вспоминаем, что куда класть и как все крепить. Хорошо, что за время союзнических отношений с зенитчиками позаимствовали у них несколько ящиков из-под расстрелянных снарядов. Их мы вначале приспособили под сиденья и тумбочки, но тут они нам очень пригодились и по своему прямому назначению. Все бытовые мелочи ссыпаем туда без разбора, а крупные или особо деликатные предметы предварительно заворачиваем в циновки или, если позволяют условия, прямо в пальмовые листья. Одну палатку держим на всякий случай неубранной. Вдруг дождь очередной или еще что, так мы в ней и спрячемся. Но сегодня довольно сухо и мало того, даже жарко. К двенадцати все готово, сидим, как говорится, на чемоданах. Но капитана все нет. Как ушел утром до завтрака, так до сих пор не видно. Но вот на тропинке (Бог ты мой, уже и тропинку протоптали!) показалась знакомая фигура. Не торопится и что-то несет. Тяжелое. На всякий случай, со всех ног бегу ему навстречу.

— Разрешите вам помочь, товарищ капитан?

Он останавливается и с видимым облегчением протягивает мне туго набитый вещмешок.

— Гостинцев нам на батарейной кухне отсыпали, — поясняет он, — на сутки, пожалуй, хватит.

Взваливаю мешок на спину и с удовольствием отмечаю про себя, что такого солидного количества харчей нам хватит и на три дня.

— Далеко ли едем? — интересуюсь я, стараясь не отстать от него. (Интересно бы знать, как он мне ответит сейчас?)

— Километров примерно на четыреста, — сухо отвечает Воронин, нервно стряхивая с плеча свалившегося с ветки хамелеона.

— Прямо сейчас и двинемся? — не отстаю я.

— Да вот я думаю… и наверное, Да.

Подходим к разоренному лагерю, и Воронин внезапно останавливается, уперев руки в кузов «радийной» машины.

— Чай готов? — спрашивает он у словно вынырнувшего из «туалетных» кустов Камо.

— Так точно, — рапортует тот, — целых два термоса накипятил.

Капитан одобрительно кивает и, похлопывая ладонью по обшарпанному осколками кузову, в задумчивости обходит вокруг машины. Затем останавливается и круто поворачивается к нам.

— Отъезд назначаю через час, — громогласно объявляет он. — Замаскировать машины для движения и еще раз проверить территорию. Собрать и закопать все до мелочей. Не будем выставлять себя неряшливыми свиньями. Ответственным за уборку территории назначается Камков, а за маскировку все остальные. Разойдись!

Через пятьдесят пять минут два огромных, фривольно поматывающих свисающими лианами «куста» неторопливо покидают успевшую нам изрядно надоесть и к тому же крепко изуродованную рощу. Небольшими бросками, преодолевая кряду не более двух-трех километров, двигаемся на юг, в направлении государственной границы Северного Вьетнама. Эту практику передвижения при дневном свете нам тоже подсказали на батарее. Самое последнее дело — открыто ездить при свете дня по дорогам воюющей страны. Особенно тогда, когда в небе господствует авиация противника. И поэтому наша зенитка движется теперь не на прицепе, а прямо в кузове хозяйственной машины. В креслах наводчиков устроились Щербаков и Преснухин, а я считаюсь за впередсмотрящего. Проделав очередной бросок, мы спешно подруливаем к какой-нибудь растительности, желательно более кустистой, нежели наша маскировка и глушим моторы. Тишина!!! Вслушиваемся все. Если никаких подозрительных звуков с небес не несется, я машу носовым платком Басюре, который, высунувшись из окна, внимательно наблюдает за моими действиями. Понятно, что при таком способе движения мы успеваем проехать до вечера не более ста километров. Пора бы и на ночлег, но грузовик с капитаном упрямо едет вперед. Наконец Стулов, ведущий вторую машину, не выдерживает и прерывистыми гудками дает ему понять, что неплохо бы и остановиться. Он выходит, и между офицерами происходит коротенький разговор. Мы с напряжением ждем команды на выгрузку, но по окончании переговоров движение возобновляется.

— Доедем до деревни Бын-Хао, — объясняет старший лейтенант, протирая слезящиеся от пыли глаза, — там и переночуем. Михаил Андреевич сказал, что нас там будут ждать.

Уже во мраке глухой ночи утыкаемся в большую колонну дорожных рабочих, идущих, как я понял, на ночную смену. Воронин старается с ними объясниться, но те только непонимающе разводят руками и отрицательно качают головами, давая понять, что в русско-английском наречии разбираются слабо. Приходится опять вступать в действие Ивану. Тот вылезает из кабины, представительно одергивают гимнастерку, и задает вопрос уже по-французски. Сразу находятся три или четыре собеседника, которые объясняют нам, что Бын-Хао находится сбоку от основной дороги и что мост, ведущий туда, утром разбит американскими бомбами вдребезги.

— Спроси их, где можно остановиться на ночлег, — просит Басюру капитан. Тот переводит.

Рабочие отвечают вразнобой, и разговор вскоре превращается в гвалт.

— Здесь недалеко стоит их казарма, — наконец разбирается в ситуации Иван. — Предлагают заночевать там. Говорят, до шести утра нас никто не потревожит. Капитан кивает, поехали. И один из них нас проводит, а то мы в темноте опять заплутаем.

Следуя указаниям вскочившего на подножку совсем еще молоденького парнишки, мы в пять минут добираемся до места. М-да, ночлежка, конечно, еще та. Длинный, крытый рисовой соломой барак, грязные циновки на широких полатях, земляной пол, скудно прикрытый кое-где все той же размочаленной ногами соломой. Радует только то, что во дворе есть солдатский умывальник, а прямо в середине барака устроена кухня с полудюжиной здоровенных керогазов. Есть и кое-какая посуда. Наскоро поставив на огонь котелок с неизменным рисом, приправленным кусочками репы и моркови, бежим купаться.

Ах, какое это счастье после пропитанного потом и солью дня поплескаться под теплой водичкой! Давя босыми ногами мокриц и гигантских дождевых червей, необдуманно вылезших на решетчатый помост, пускаем воду на полный газ. Вымывшись, торопливо простирываем доживающие последние дни портянки и уже расползающиеся по швам брюки.

— Михаил Андреевич, — трясу я в полутьме своими дырявыми бриджами, — пора бы и в сельпо какое-нибудь заехать по дороге. Куда это годиться в таком рванье-то ходить! Уже на пугала огородные стали похожи! Пот все штаны проел!

— Постараемся завтра же и приодеться, — ничуть не возражает он. — У нас на пути будет довольно приличный по местным понятиям городок и станция железнодорожная. Наверняка сможем там купить что-нибудь из трикотажа.

— И ткани на портянки?

— Как, и ткани вам?! Что, черт побери, за скулеж опять начался! Совсем распустились! Но я подумаю. Только не надоедайте.

Возвращаемся в мгновенно обжитой барак. Местный дневальный уже крутится вокруг кухни и принимает живейшее участие в сотворении ужина. Он перемешивает наш овощной плов длинной, раздвоенный на конце палкой, время от времени подсыпая туда какую-то сушеную зелень. Заметно невооруженным взглядом, что дневальный и сам голоден. Во всяком случай нос его жадно втягивает поднимающийся над рисом пар, а кадык прыгает, будто отправляет аппетитно пахнущее варево в самый дальний уголок его пищевода. Садимся за стол, прямо в трусах, поскольку одеть просто нечего. Воронин с интересом разворачивает полученные на батарее продукты. Первой извлекается примерно литрового объема бутыль, с прозрачной, лишь чуть-чуть зеленоватой жидкостью, на дне которой прихотливо извиваются белесые змейки. Потом появляется хорошая связка зеленого лука, бутылочка поменьше с неизменным соусом «ныок-мам» и завернутая прямо с зеленью отбитая буквально в газетный лист свинина. Рты наши мгновенно наполняются слюной, и на керогаз, вместо уже упревшего плова, ставится кастрюля с кипятком.

Пока по мискам раскладывается дымящийся рис, я поведаю вам, что и как надо делать со стандартной русской свининой, чтобы она стала хотя бы чуть-чуть похожа на ту, которую нам подарили на недавно покинутой батарее. Итак, слушайте. Берем хорошую свинину из окорока или корейки. Сырую естественно. Нарезаем остро отточенным ножом на одинаковые кусочки толщиной примерно в один сантиметр. Затем нежно, очень нежно, только плоским предметом (типа бабушкиного утюга), отбиваем их на деревянной доске. Чтобы мясо не липло к дереву, его слегка смачивают уксусом и посыпают черным толченым перцем. Размолоченное в солидный блин мясо выкладываем послойно на тарелку, пересыпая каждый слой мелко нарезанным репчатым луком, чешуйками чеснока, толченым мускатным орехом, укропом и, если есть, свежей морской капустой. Подсаливаем по вкусу, упаковываем полученный кругляш в полиэтилен и вливаем напоследок туда же по стограммовой стопке яблочного уксуса, белого вина (покислее) и вина красного (самое сладкое, какое есть). Ждём два дня! Когда закончится время ожидания (или просто иссякнет терпение), достаньте спрятанное сокровище из холодильника и поступайте так, как некогда поступали мы.

За вечерним разговором время летит незаметно. Уже вовсю кипит кастрюля, в которой весело булькают два литра кипятка, горсть семян укропа, полстакана соуса, стопка уксуса и стопка рисовой водки. Теперь наступает самый ответственный момент. Длинными бамбуковыми палочками сматываем мясину в трубочку и погружаем ее в бурлящий бульон. Считаем до десяти. Все! Готово! Дрожа и задыхаясь от предвкушаемого наслаждения, несем разом разбухшее кушанье в рот. Откусываем кусочек, м-м-м! Во рту в совершенно не сочетаемом сочетании становится и кисло, и сладко, и горько, и вкусно. Выдыхаем парок и зачерпываем надежной солдатской ложкой рассыпчатый рис. Ух, благодать! Пресный, приправленный только овощами плов моментально остужает полыхающий от перца рот и как бы снимает всю ту гамму вкусовых ощущений, которую дает острое мясо. Но далеко оно от нас не уйдет. Жадно проглатываем божественную пищу и снова опускаем палочки в кипяток, но только до счета три. Недаром блюдо названо — Битва тигра с драконом. Что здесь кто, разобрать невозможно, но процесс поглощения столь пикантной еды увлекает нас до такой степени, что мы грудимся плотной кучкой вокруг кастрюли с кипятком, шумно чавкая и то и дело задевая друг друга локтями.

И в этот момент я замечаю глаза дневального, которыми он смотрит на наше пиршество. В глазах его таится робкая надежда на то, что эти рослые мордовороты (то есть мы) оставят ему хоть кусочек той восхитительной пищи, которой они, наверное, питаются каждый божий день. Лучше бы он так не смотрел, ибо кусок разом застревает у меня в глотке. Ведь не скажешь же ему, что и мы такую вкуснятину тоже едим раз в год… по обещаниям. Тем не менее поспешно беру миску из стоящей на краю стола стопки. Кладу половник плова и только что сваренный кусок мяса. Протягиваю блюдо дневальному и с удовольствием смотрю, как расцветает его угрюмое, озабоченное лицо. Он прижимает миску к груди и, скаля в улыбке редкие зубы, что-то благодарственно бормочет и кланяется всем сразу.

— Правильно действуешь, — кивает Воронин, заметив мою благотворительность. — И водочки ему налей, — кивает он в сторону бутылки со змеями. — Отставить, — через секунду спохватывается капитан. — Поскольку он тут на службе, то водки ему не положено.

Но надолго алкогольная тема не уходит. Наоборот, после окончания ужина загадочная бутылка с подозрительными гадами наконец-то выставляется на самую середину стола.

— Кто здесь самый смелый? — негромко произносит Стулов, осторожно сбивая ножом сургуч с бутылочного горлышка. — Кто-то здесь, как мне помнится, желал насладиться экзотикой? Есть возможность сделать это прямо сейчас.

Никто ему не отвечает, поскольку все внимательно рассматривают рептилий, плавающих в кристально чистой жидкости.

— Да мы здесь все не трусы, — столь же негромко отвечает наконец Преснухин, — но только змеиный яд глотать как-то непривычно.

— Я однажды видел, как такое пили, — оживает слегка, задремавший после еды Щербаков. — И ничего, вроде все живы остались.

— Где видел? — заинтересованно поворачивает к нему голову капитан.

— А-а-а, еще в Хайфоне, — уклончиво отвечает тот.

— Ну, если ты так уверен, то давай, пробуй. Налей ему, Владимирович, — под оживление всех собравшихся за столом старший лейтенант осторожно, видимо опасаясь потревожить заспиртованных гадов, наливает пару глотков напитка в кружку.

— Может, на вьетнамце сначала поэкспериментируем? — неуверенно тянет Анатолий, не решаясь поднять наполненную на четверть кружку.

— Давай, давай, — подбадривает его капитан, — не дрейфь.

Щербаков, решившись, выдыхает лишний воздух, выпивает залпом и затем долго откашливается.

— Ух, — произносит он, — стуча себя кулаком в грудь, — крепка… зараза.

Пробуем напиток по кругу. Ощущение удивительное. Вначале нечто горьковатое попадает в рот, а затем удивительным образом это горькое и противное неожиданно сущим холодным огнем стекает вниз. А потом в желудке этот холодный огонь начинает распространяться по всему телу, согревая его. Но куда уж жарче! Буквально обливаясь обильно выступившим потом, обессилено расползаемся по циновкам. Наконец-то отдых. Прикрыв глаза, смотрю, как мои сотоварищи проворно устраиваются на ночлег. Будто всю жизнь только этим и занимались. Тут же отыскивают какие-то подозрительного вида покрывала, мастерят из них подушки и перекручивают портянки. Надо сказать, что иной раз в тропиках вообще бывает уснуть довольно проблематично. Если чем-нибудь закрылся от местных кровососов, то тут же создается такое впечатление, что дышать просто нечем. Приходится спешно выныривать на поверхность, а там эта пискучая пакость летает и только и ждет подходящего момента, чтобы немедленно напасть. Додумались даже до специальных масок, типа противогазных. Только шили мы их из марли, а известную шарообразность придавали с помощью гибких бамбуковых палочек, продетых (для безопасности) в резиновые трубки. Изобретение получилось компактным и довольно удобным. Защитная маска собиралась за минуту и надевалась не на лицо, а на всю голову. В ней можно было даже поворачиваться с боку на бок, не опасаясь травм и разрывов ткани. Но ночь все равно проходит как-то беспокойно. Правильно говорят диетологи, что на ночь не следует есть много острой пищи. То и дело просыпаюсь от мучающей меня жажды и, напившись, облегченно засыпаю опять. Вся эта мука заканчивается только поутру, когда начинают возвращаться дорожные рабочие. Поневоле приходится подниматься и освобождать нагретое местечко. Некоторые с интересом разглядывают наши защитные сооружения и весело скалят при этом зубы. Но нам не до ехидных смешков. После вчерашнего безумного обжорства думать о еде просто противно, и мы, напившись холодного чая, выползаем наружу. Воздух хоть и насыщен густыми водными испарениями, но еще достаточно прохладен и приятно холодит кожу. Последними выходят офицеры.

— Поехали, — протяжно зевая, бурчит Воронин, — и, пошатываясь, идет к грузовикам. — По холодку оно как-то легче ехать.

Поправив маскировку, выруливаем на основную дорогу. Двигаемся на сей раз гораздо быстрее. То ли уже приноровились к особенностям местных «автотрасс», то ли просто хочется быстрее добраться до конечного пункта. Пресловутое чувство непоседливости гонит нас вперед не хуже морковки, вывешенной перед осликом, тянущим тяжелую повозку. Часам к одиннадцати въезжаем в заветный городок, где всех нас ждут обещанные магазинчики. Изголодавшись хоть по чему-нибудь новому и целому, закупаемся по полной программе. Выбор в местных лавках, увы, оказывается невелик, но самое необходимое нам все же удается найти. Белье, рулон бязи на портянки, тазик для стирки из оцинкованного железа, несколько мотков бельевых веревок и прочие необходимые мелочи. Пополняем и продовольственные запасы. Теперь-то мы уже достаточно опытны и в организации быта в необычных условиях, и в обустройстве полевых лагерей. Пара часов уходит на покупки и снова дорога. Давно закончилось асфальтовое шоссе, и даже гравийная дорога перестала убаюкивать рессоры нашего грузовика. Теперь разбитый проселок выколачивает из нас дух, заставляя ежеминутно хвататься за ограждение кузова. Но даже в таких условиях должной бдительности мы не теряем (потому как жизнь дорога).

— Воздух, — встревожено кричит Преснухин, исполняющий сегодня должность впередсмотрящего.

Мы с Толиком нервно хватаемся за рукоятки наводки, но, к счастью, на сей раз отстреливаться не пришлось. Наискосок дороги, примерно на двухкилометровой высоте серебряными стрелами проносятся два МИГа. Мы восторженно провожаем их глазами.

— Дальше можно ехать спокойно, — резюмирует Щербаков, — эти точно всех недругов разгонят.

— Странно, что они идут так низко, — выражает резонное сомнение Преснухин, — не похоже, что они намерены кого бы то ни было разгонять.

Наши опасения подтверждаются буквально через несколько секунд. Тем же маршрутом, что и МИГи, с еле слышным звоном, проносится шестерка каких-то самолетов. Идут они значительно выше, и, что это за машины, нам с земли не видно. Сворачиваем к ближайшим зарослям от греха подальше. Но и здесь нам не везет. Едва съехав на обочину, радийная машина застревает в грязи полузаросшей водоотводной канавки. Из нее тут же выскакивают Воронин, Басюра и Камо. Показывая жестами, чтобы мы следовали за ними, вся троица опрометью бросается к лесу. Но сигналы эти к сведению принимает один Стулов. Хлопает дверца нашей машины, и он, разбрызгивая на бегу грязь, мчится вслед за капитаном. Но мы, сидящие в кузове, делаем вид, что нас все это совершенно не касается. Мы понимаем, что все внимание американцев занято МИГами, а не двумя практически неразличимыми с их высоты грузовиками. Приникнув к прицелам, зорко следим за уносящимися вдаль противниками. Вот они расходятся и начинают производить непонятные нам маневры. Причину такой нервозности понимаем позже, когда замечаем в небе несколько белесых вспышек. Вскоре появляются и исчезнувшие было из поля зрения МИГи. В небе закручивается быстротечный бой. Самолеты и выпускаемые ими ракеты чертят в облаках замысловатые кривые, а, кроме того, до нашего слуха доносится резкий стук самолетных пушек. Мы никак не обнаруживаем себя, сидя на виду у всех участников боя, но как бы и в засаде. Отличить нашу зенитку от прочих кустов можно будет, только если мы начнем стрелять. Это мы учитываем вполне и готовимся к удару тайно, когда для этого будет подходящий случай.

Но события разворачиваются совсем не так, как обычно показывают в военной кинохронике. Сразу два самолета внезапно вспыхивают и, сильно дымя, падают. Оба наши. А у американцев пострадал только один самолет. Он еще пытается маневрировать, но из его двигателя трубой валит черный дым, и мы понимаем, что долго он все равно не протянет. Однако пилот подбитой машины, хоть и снижаясь, все же упорно тянет к недалекой границе, стараясь уйти как можно дальше от места боя. Остальные же американцы прикрывают его со всех сторон, словно стараясь оградить от возможной атаки. Мы смотрим им вслед, сжав зубы от злости. Дистанция для нас слишком велика, и стрелять вдогонку совершенно бессмысленно. Эх, нам бы сейчас пушку помощней, да народу побольше…

— Парашют! — радостно и громко кричит Преснухин. — Кто-то успел выпрыгнуть!

Поворачиваемся в ту сторону, куда он указывает. И точно. Примерно в полутора километрах от нас замечаем быстро снижающегося парашютиста. Конечно, нам надо бы бежать со всех ног к нему на помощь, но… Но, нет приказа. Оставить пушку без надзора нельзя, да и «радийную» машину без прикрытия тоже не бросишь. Крутим головами в поисках невесть куда исчезнувших командиров. Ага, вот и они. Идут голубчики обратно. Озираются по сторонам, видимо, все еще не совсем уверены в окончательном завершении воздушной стычки. Оба заляпаны свежей грязью по самые уши, и мы с трудом сдерживаем ехидные улыбки.

— Там парашютист упал, — кричит отошедший несколько в сторону Преснухин, сложив ладони рупором. — Вон в том болоте!

— К черту всех парашютистов, — раздражено отмахивается Воронин, — давайте скорее вытаскивать машину из канавы.

При этом он выразительно тычет рукой в сторону увязшего грузовика. Делать нечего. Начинается извечное российское действо, которое называется хоть витиевато, но точно: извлечение бегемота из болота. Разворачиваемся, цепляем трос, потихоньку газуем. Одна попытка, вторая. Безрезультатно. Делаем маневр наличными силами. Теперь Басюра пересаживается в завязшую машину, а я сажусь за руль хозяйственного грузовика. Стулов принимается нами командовать, а капитан, брезгливо отряхиваясь, устраивается в сторонке, на лежащей у дороги измятой железной бочке. Еще три или четыре энергичные попытки и задача выполнена. Расцепляемся, разворачиваемся. Сматываем трос. Грузимся сами.

— А это кто такой? — внезапно интересуется Стулов, уже поднявшись на подножку машины.

Одной рукой он держится за баранку, а другой удерживает изуродованную дверцу машины. Но взгляд его устремлен поверх крыши кабины, куда-то влево от дороги. Поворачиваемся и мы. По болотистой низменности, в направлении дороги, пошатываясь и спотыкаясь, бредет какой-то человек.

— Щербаков, Косарев, — кивает в его сторону лейтенант, — сбегайте, доставьте-ка его сюда по-быстрому, что-то он мне не нравится. Одет он как-то не так.

Почему этот кто-то одет не так как все, выясняется довольно скоро. Уже подбегая к незнакомцу, мы отчетливо слышим громко и с чувством произносимые весьма специфические выражения, более уместные на Магаданских приисках, нежели на Вьетнамских равнинах.

— Твою мать… — бубнил мужчина, с трудом выдирая ноги из липкой грязи. — Вот… повезло-то, вот… угораздило.

— Ты что, никак русский?! — наивно воскликнул я, подхватывая его под руку.

— А что, неужели не видно? — резонно огрызнулся он. — Да, а куда это меня занесло? И черт нас дернул взять южнее…

— Мы и сами понятия не имеем, где теперь находимся, — Щербаков принимается помогать летчику передвигать словно спутанные ноги, — впервые сюда попали.

— Так где же мы? — продолжал выспрашивать летчик, будто не слыша наших ответов. — Когда вы доставите меня на аэродром? Учтите, я спешу! Мой доклад непременно нужно доставить командованию.

— Он явно в шоке, — сообразил я, — ум за разум заходит. Ему бы поскорее в госпиталь, а не на аэродром.

Дотащив летчика до машины, мы осмотрели его более внимательно. Не найдя никаких серьезных ран, кроме обширного свежего синяка на правой скуле, мы оперативно смазали йодом мелкие порезы и в качестве успокоительного налили полстакана «змеиной» настойки. Тот с жадностью выпил ее и попросил еще.

— Хватит ему для начала, — не разрешил капитан. — Средство и так достаточно сильное.

Стулов усадил обмякшего летчика в кабину хозяйственной машины, а остальные принялись гадать, что с ним делать дальше. С одной стороны, выручить попавшего в переделку соплеменника было долгом воинской чести, а с другой — срывались наши собственные планы. Было ясно и без длительных расспросов, что аэродром, с которого взлетел сбитый пилот, находится далеко на севере. Возвращаться туда, значит, потерять еще один день, как минимум. Да и оттуда придется возвращаться, а это еще один день. Капитан явно находится в замешательстве. Но через пять минут машины продолжают движение в прежнем направлении. Примерно через пятьдесят километров выясняется, куда мы правим. На краю обширного озера, втиснутого среди двух живописных холмов, замечаем несколько антенных стоек и пеленгатор. Он прекрасно замаскирован сверху громадной зеленой сетью, натянутой между двух высоких деревьев. Неподалеку от машины две почти полностью заглубленные в землю постройки. Выясняется, что это бомбоубежище, совмещенное с жилыми помещениями. Обслуживающий персонал минимальный. Десяток солдат, два офицера и прикомандированный специалист из СССР. Видимо, именно он и был больше всего нужен нашему командиру. Воронин немедленно отводит его в сторонку и о чем-то долго с ним беседует. Нашу же машину немедленно обступают местные воины. С выражениями глубокой озабоченности на лицах они осматривают наши изувеченные грузовики и покачивают при этом головами. Но, конечно, больше всего их привлекает наша пушка. Завистливо глядя на нее, они всячески провоцируют нас дать из нее хоть одну очередь.

— Ну конечно, как же, раскатали губищи-то, — недовольно бормочет Щербаков, ревниво прикрывая нашу спасительницу, — мы еле-еле патроны к ней нашли, а они хотят, чтобы мы их просто так выпустили в воздух. Хрен им!

Переговоры несколько затягиваются, и, понимая, что быстро мы отсюда не уедем, спускаемся вниз размять ноги. На вьетнамской «точке» царит просто образцовый порядок. Ни бумажки праздно валяющейся, ни даже окурка. Сразу вспоминается перманентный хаос, царивший в нашем собственном лагере. Здесь же прямо стерильная чистота, порядок и благолепие. Чувствуется, что поработала чья-то творческая и в то же время рациональная натура. Так, через явно заливаемую во время ливней промоину даже перекинут аккуратный мостик. Он хлипок на вид и ненадежен, но изящен и функционален. Можно отметить и две красиво вырезанные деревянные урны, врытые у занавешенных плотной сеткой входов в землянки. Посмотреть со стороны, так просто дом отдыха в миниатюре.

Расползаемся кто куда. Тоже любопытно посмотреть, как другие люди живут. Спускаюсь по ступенькам в землянку и рот мой непроизвольно растягивается чуть ли не до ушей. Чистюли пеленгаторщики, оказывается, спят в гамаках, которые, если смотреть строго объективно, будут даже похуже наших. Поворачиваюсь к другой стенке. На специальной деревянной вешалке висит оружие. Самое разное. Карабин СКС соседствует с трехлинейной винтовкой Мосина, а та, в свою очередь, прекрасно чувствует себя рядом с ободранным ППШ времен Второй мировой. «Наверное, от нас заразились такой разносортицей, — комментирую я про себя такой удивительный разнобой. — Значит, не одни мы бедствуем, у братцев-вьетнамцев те же самые проблемы». Слышу призывный звук автомобильной сирены и выбираюсь наружу. Оказывается, все уже погрузились.

— Садись скорее, — машет мне капитан, — поедем пилота пристраивать.

Пока мы едем, Преснухин рассказывает последние новости. Оказывается, примерно в двадцати километрах от нашего местоположения существует маленький, всего в одну полосу, аэродромчик, на который может совершить посадку санитарный самолет. Используется он редко, но для того, чтобы забрать подобранного летчика, туда специально за ним прибудет «кукурузник». Об этом пеленгаторщики в присутствии капитана попросили авиаторов, с которыми поддерживали ежедневную связь. И нам следовало лишь подвезти туда нашего нежданного попутчика. С такой задачей мы справляемся легко. Распугав резкими гудками клаксона небольшое стадо светло-бежевых, коровенок, выезжаем на территорию аэродрома. С виду его ни за что не отличишь от обычной насыпной дамбы, которые в изобилии воздвигнуты трудолюбивыми вьетнамскими руками по всей стране. Справа и слева простираются необозримые клетчатые поля, а для посадки самолета имеется лишь крохотное пространство не шире двадцати метров. Сильно порыжевшие стальные пластины посадочной полосы тянутся в коротко скошенной траве насколько хватает глаз. От нечего делать стучим по ним каблуками, проверяя на прочность. Ничего, еще вполне крепкие, самолет выдержат. Ждать аэродромную команду приходится не так долго. Из идеально замаскированного убежища вылезают несколько удивленных вьетнамцев. О нашем появлении они явно не были оповещены заранее, но все равно весьма дружелюбны и предупредительны. Показывают на мои часы и дают понять, что ожидают самолет через четверть часа. Заваливаемся на траву и предаемся неожиданно перепавшему отдыху.

К нашему неудовольствию, самолет прилетает раньше намеченного срока. Крутой профессиональный вираж и раскрашенный аляповатыми кляксами Ан-2 едва не плюхается растопыренными колесами в рисовые заросли. Но в последний момент летчик исправляет глиссаду и сажает машину точно на дамбу. Пока мы грузим в салон обмякшего после укола летчика, пока беседуем с довольно не плохо говорящим по-русски пилотами «санитарки», Воронин успевает написать некое послание, которое вскоре вручает для передачи более значимым авиационным начальникам. О чем он пишет — неизвестно, но, видимо, просит оказать ему содействие в работе с подведомственными пеленгаторами. Но на этом дело не заканчивается и еще через несколько часов мы добираемся до следующего пеленгаторного поста. В отличие от первого, тот установлен на высоком холме и оттуда открываются поистине фантастические виды. Взобравшись на наблюдательную вышку, выставленную на обрыве, я с восторгом осматриваю окрестности с помощью четырехкратного бинокля, сожалея в душе, что у меня с собой нет даже плохонького фотоаппарата. Здесь мы тоже долго не задерживаемся. Каких-то пятнадцать-двадцать минут, и Стулов начинает сгонять нас к машинам. Уже сидя в самодельном кузове, наблюдаем, как Воронин тепло прощается с начальником поста. Они азартно трясут друг другу руки и улыбаются так, словно родные братья, сто лет не видевшие друг друга. Наконец их руки расцепляются и сияющий, словно новый пятак, капитан запрыгивает в кабину.

Снова дорога. (Да сколько же можно ездить! У меня, кажется, какая-то трясучая болезнь начинается!) Световой день к этому времени заканчивается как всегда не вовремя, и наша скорость резко падает. Тащимся медленно, как черепахи. Точнее, как слепые черепахи. Фары включать не безопасно — можно запросто попасть под ракету ночного бомбардировщика, и густо плывущие нам навстречу ухабы скупо освещаются лишь так называемыми «светлячками». Облегчить вождение в таких условиях они не могут, поскольку синий «медицинский» свет, истекающий из подобного рода «осветительных» приборов, способен только слегка рассеять мглу на расстоянии не более пяти метров от бампера. Но все равно, время от времени мерное наше движение прекращается в связи с требованиями военной техники безопасности. В машинах глушатся моторы, что сразу же заставляет нас обратить внимание на другие звуки — звуки вьетнамской ночи. Сразу слышится чье-то хриплое покашливание, стоны ночных птиц, шуршание жесткой южной листвы под мягкими звериными лапами. Поначалу было страшновато, казалось, что кто-то там крадется с самыми недобрыми намерениями. Но вскоре понимаешь, что это самые мирные из самых мирных звуков, и более на них внимания не обращаешь.

Хоть и с перерывами на скупую дремоту, но едем практически всю ночь. Медленно пробравшийся через плотные заросли рассвет застает нас в местности, значительно отличающейся от обычных равнин и лесных зарослей. Прежде всего изменился сам ландшафт. На горизонте появились очень даже приличные холмы, если не сказать горы. И даже растущие вдоль обочин растения стали выглядеть как-то иначе. По всему было заметно, что местная природа значительно отличается от той, которую мы наблюдали на севере и в центре страны. На одном из невысоких перевалов останавливаемся и спускаемся из кузова на дорогу. Хлопает дверца кабины, и смурной от бессонницы Воронин выстраивает нас в шеренгу. Пересчитав нас по головам, он начинает внеочередной инструктаж, чего не делал уже давно. Говорит о том, что надо бы наконец поднять с земли совсем утраченную нами бдительность, что народ здесь живет совсем не тот, что в северных провинциях, и что, по его сведениям, именно здесь случаются самые серьезные, так называемые «ковровые», бомбардировки. Мы дружно киваем свинцовыми от усталости головами, мечтая только об одном, поскорее упасть куда-нибудь и уснуть.

— И последнее, — завершает капитан свою речь, — сегодня мы, кровь из носу, должны начать работать. Итак мы пропустили все сроки, отпущенные командованием на марш-бросок. Камков! — повышает он голос. — Не спать в строю! На тебя, можно сказать, последняя надежда, а ты стоишь тут, как вареная сосиска!

— Нэ вареная, — с трудом разлепляет Камо глаза.

— А какая же? — удивляется капитан.

— Жа-рэ-ная, — по слогам выговаривает он, хотя бы этой шуткой стараясь поднять всем настроение.

Все действительно смеются. Улыбается и капитан, правда как-то грустно.

— До обеда нам нужно найти какое-нибудь пристанище, парни, — уже более мягким тоном произносит он. — Не спите, смотрите по сторонам, ищите подходящее место. Близко должна быть проточная вода. Должны расти высокие деревья, для установки антенного комплекса и маскировки автомашин, и рельеф местности тоже должен соответствовать… — он запинается и делает выразительное движение пальцами правой руки: — Соответствовать общей незаметности нашего здесь присутствия.

Место, обладающее столькими достоинствами, удается отыскать не скоро. Только к середине дня наше внимание привлекает небольшой живописный овраг, уходящий вправо от дороги. Текущий по его широкому и на удивление плоскому дну ручей как нельзя лучше отвечает первому требованию капитана. Поэтому сворачиваем на обочину и высылаем в разведку Басюру с Щербаковым. Первый из них должен оценить, насколько глубоко можно проехать по дну оврага, задача второго — общая оценка пригодности данного места. Минут через двадцать они возвращаются с добрыми вестями. Кроме воды и большого количества зрелого бамбука им совершенно неожиданно удается отыскать две искусственные пещеры. Теперь на исследование оврага идут все остальные. Вскоре становится понятно, что задолго до нашего появления это место использовалось кем-то еще. Хорошо заметны следы того, что некогда здесь производились расчистка большого пространства от вездесущей растительности и облагораживание ручейка. В одном месте русла даже вырыто что-то похожее на купель, в которой одновременно могут мыться не менее трех человек. Сохранились остатки навеса и довольно длинного стола.

— Лучше местечка не придумаешь, — с уверенностью в голосе произносит Стулов, пробуя на прочность хлипкие опоры построек. — А где, вы говорите, пещеры видели?

— Там они обе, за поворотом, — азартно указывает рукой Анатолий, приглашая нас за собой.

Беглый осмотр земляных нор, как их назвал Щербаков, и вовсе приводит нас в восторг.

— Сомненья прочь, — оживляется сразу же повеселевший капитан, — остановимся здесь. Камков, первый сеанс связи через полтора часа. Щербаков, Преснухин, быстро натягивайте антенны. Иван, машины сюда! «Хозяйственную» гони первой. Постарайся закатить их во вторую пещеру. Эй, Косарев, ко мне!

Приближаюсь.

— Возьми хворостину подлиннее, — тихо шепчет мне на ухо Воронин, — да хорошенько пошуруй ею в пещерках. Змей погоняй. Боюсь, там их прорва собралась, за то время пока здесь никого не было. Владимир Владиславович, — уже более громко продолжает он, — за вами, батенька, общее руководство обустройством и самое главное — обедом.

Начинается всеобщая и несколько суетливая беготня. Все шумят, чего-то тащат, волокут, приматывают и разгружают. Но я во всей этой суете пока не участвую. У меня задача куда как серьезнее. Змеи постоянно угрожают нашему здоровью и спокойствию, поэтому борьба с ними ведется не на жизнь, а насмерть. В брошенном лагере у моста мне удалось как-то поймать парочку упитанных змеюк, и теперь Михаил Андреевич без опасений поручает мне это деликатное дело. Первым делом я отыскиваю подходящей длины палку и ножом вырезаю на ее конце что-то наподобие двурогой вилки. Затем беру ее в левую руку и принимаюсь методично перемешивать засохшие листья, завалившие пол первой пещеры. Не подумайте, что я такой бесстрашный, в правой руке я судорожно сжимаю готовый к стрельбе «ТТ». Ага, вот и первая находка, вернее встреча. Темное и гибкое тело змеи зигзагом двигается к выходу. Даю ей возможность выползти на открытое пространство, после чего пускаю в ход свое самое сокрушительное оружие. Вы. правильно догадались, естественно… палку. Из пистолета запросто можно и промахнуться, а вот надежная палка промахов или, упаси, Господи, осечек никогда не дает. Повесив очередного поверженного противника на ближайшую ветку, продолжаю поиски. После обследования обеих пещер результат моих побед весьма внушителен: пять змей убито, две удрали без задних ног.

Вы, наверное, думаете про меня сейчас: «Ну надо же, каким безжалостным живодером стал этот одичавший в джунглях солдафон!» Но это не совсем так. Зверей мне так же жалко, как и всем вам, и в них я никогда без надобности не стреляю. Змеи — совсем другое дело. Во-первых, они могут быть ядовитые, что опасно само по себе. А во-вторых, из них мы готовим себе пищу. Делается это весьма просто. Нажатием пальцев на голову заставляем пасть ползучего гада раскрыться, после чего вешаем будущий полуфабрикат зубами на толстый сук или воткнутый в ствол дерева штык. После чего осторожно надрезаем ножичком шкуру позади головы и потихонечку стягиваем ее в направлении хвоста. Теперь потрошение — самая неприятная процедура. Одной рукой придерживаем и натягиваем тушку змеи, а другой разрезаем ее брюхо опять же сверху вниз. Вычищаем внутренности и складываем розоватые тушки в малый котелок для мойки. Обрабатываю всех змей без исключения. Оставлять добычу на «потом» нет никакого смысла. Если мы их не съедим в течение ближайшего часа, их наверняка сопрут мартышки, оккупировавшие ближайшие деревья. Сейчас они нас еще побаиваются, но дайте срок, спасу не будет от их проделок.

Подходит Воронин. Смотрит несколько минут на мою работу, щупает пальцами добычу.

— Давай сегодня барбекю сделаем, — предлагает он, пристально глядя в котелок, в котором уже отмокают три метровой длины змеюки.

— Барбекю, это что такое? — заинтересованно поворачиваюсь я к нему.

— Мясо на решетке, — поясняет он. — Что-то типа шашлыков. Ты их замаринуй получше, а уж Жарить буду я сам.

— Так где же мне взять такую решетку? — растерянно развожу я руками.

— А мы заднюю крышку у передатчика оторвем, — подмигивает он. — Там и так всего два болта осталось. Уж лучше мы ее сами снимем, пока самопроизвольно не отскочила.

То, что наш капитан весьма умен, сомнений у меня не было с самого начала, но то, что он еще и столь сообразителен, приятно меня удивляет. Никто из нас, воспитанных в требовательной любви к исправной радиоаппаратуре, до этого бы не додумался. А он смог. Широко мыслит Михаил Андреевич, масштабно! Истинный вожак стаи!

Из Вашингтона:

Штаб-квартира генерала Уэстморленда по-прежнему находится под сильным огнем партизан. Роберт Макнамара (министр обороны США) указывал в своем докладе, что помощь борющемуся (Северному) Вьетнаму со стороны социалистических государств и главным образом со стороны Советского Союза постоянно и неуклонно возрастает…

* * *

Уже второй день мы живем в совершенно неслыханном комфорте, укрывшись в небольшой пещерке, прилепившейся в центре довольно глубокого и протяженного оврага. Машины наши спрятаны прямо напротив нас, в точно такой же пещере, но несколько больше нашей. Она чуть менее заглублена в откос, но зато значительно шире, чем наша. Сделаны обе норы по одному, видимо, достаточно распространенному в этой местности стандарту. В самом крутом месте овражного склона выбирается часть земли, которая сбрасывается вниз, образуя некое подобие глиняного помоста, или вала. Получившаяся полость немедленно укрепляется от возможного обвала, причем укрепляется весьма изобретательно. В полукруглый глинистый откос вколачиваются заостренные бамбуковые колья, к которым привязываются колья более длинные и гибкие бамбуковые же стебли. Всю эту решетку дополнительно переплетают растением, похожим на тростник. В результате получается своеобразный полукруглый шалаш очень даже приличного размера. Занавесив вход куском брезента, получаем и относительно удобное жилье и бомбоубежище одновременно. Все остальное хозяйство и здесь практически ничем не отличается от придуманного еще для первого лагеря. Единственное, в чем мы улучшили свой быт, так это почти отказались от костров для приготовления пищи. Два очень вовремя купленных керогаза, исправно работающих на подсоленной солярке, во многом заменили нам всю прежнюю возню с сырыми дровами. Установленный ранее распорядок дня остался прежний. С раннего утра до позднего вечера мы практически непрерывно отслеживаем вылеты боевых и вспомогательных самолетов из Манилы, Окинавы и Бангкока, пытаясь проследить, в какой последовательности и по каким целям наносятся удары с использованием именно тяжелой бомбардировочной авиации. А ночью кое-как спим по очереди, в полглаза, даже не гася дежурной керосиновой лампы. Вошедшая в привычный ритм боевая работа довольно скоро приносит весьма ощутимый результат.

Примерно через неделю выявляется очень интересная закономерность. Как правило, перед обычными массированными налетами тактической авиации в ход идут обычные современные разведчики RC-135, которые с высоты десяти километров осматривают цели для нанесения бомбовых и ракетных ударов, стараясь выявить появление новых или передвижение ранее засеченных средств ПВО Вьетнама. Иногда им это удается, и тогда самый первый удар спешно поднимаемых с авианосцев штурмовиков наносится именно по таким местам. Но вот когда готовится удар с применением B-52 или B-58, то ситуация с проведением предварительной воздушной разведки несколько меняется. Прежде всего в ход идут уже два разведчика, а не один, как в рядовом случае. Примерно за сутки до очередной бомбардировочной акции в небе появляются хотя и устаревшие, но все еще находящиеся на вооружении RB-47. Пара таких мелких пакостников, словно заблудившиеся в саванне шакалы, подолгу рыщут именно в тех районах, где вскоре должны появиться пресловутые «Небесные крепости». Впрочем, это я сейчас говорю с уверенностью, что должны. А в тот момент, когда впервые возник этот вопрос, это было совсем и не очевидно.

Помню, впервые это предположение высказал Преснухин. Выбравшись из прокаленного нутра радийной машины, он как-то особо пристально посмотрел мне в глаза, поскольку именно я менял его на посту в тот раз.

— Сань, — попросил он, жмурясь от слишком яркого солнца, — тебе не кажется, что налеты у американцев планируются двумя разными ведомствами?

— Это как ты до этого додумался? — притворно удивляюсь я. — Итак хорошо известно, что стратегической авиацией распоряжается верховное командование, а фронтовая авиация работает по заявкам командиров более низкого фронтового ранга.

— Нет, качает головой Федор, — я вовсе не про то говорю. Почему перед одними массовыми налетами на разведку вылетают RB-47, а в других случаях 135-е? А?

— Ну и что здесь такого? Весьма возможно, что более новые и усовершенствованные самолеты имеют одно подчинение, а авиапарк устаревших моделей отдан на откуп местному американскому командованию, непосредственно работающему на этом театре военных действий. А что это ты так заинтересовался?

— Да просто заметил, что к вылетам разных типов разведчиков и относятся по-разному. — Преснухин по-детски склоняет голову набок и продолжает: — 135-е строго встречают и провожают специальные звенья прикрытия, а RB-шки абы как летают. Даже временное прикрытие от них иной раз куда-то забирают. Видимо, на более важные нужды.

Разговор этот прочно запал мне в память, и в дальнейшем именно он лег в основу крайне авантюрной операции, которую мы вскоре провернули. Впрочем, рассказ об этом последует чуть позже.

* * *

Тем временем масштабы и сила авиационных ударов, наносимых американцами как по Северному, так и по Южному Вьетнаму, неуклонно возрастала. Из присылаемых из полка шифровок нам вскоре стало известно, что количество ударных самолетов, нацеленных на подавление наших юго-восточных союзников, достигло совершенно умопомрачительной цифры — 1200 штук. Вспоминая уроки недавней истории, я прикидывал, что по боевой мощи такая армада была бы вполне сравнима со всей авиацией, брошенной Гитлером на СССР в 1941-м году. Причем это были не какие-то абстрактные цифры, которые зачастую мелькают перед вами в книге или газете. Нет, это были вполне осязаемые самолеты, день за днем в буквальном смысле проносящиеся у нас над головами. И разрушительные потери, которые они наносили и без того небогатой стране, были тоже ощутимы. Иногда в таких налетах на конкретный объект участвовали до двадцати тяжелых боевых машин, и должен вам сказать, впечатлений даже от одной такой встречи хватает на несколько лет довольно неприятных воспоминаний.

Однажды и мы с Камо случайно попали в такую «мясорубку». А начиналось в тот день все вполне мирно и даже рутинно. Утром Стулов, номинально отвечающий за электроснабжение нашей команды, обнаружил, что все привезенные нами емкости из-под солярки пусты. Разыскав меня в землянке, он приказал срочно взять позаимствованную нами в ближайшей деревне тележку и привезти из сельскохозяйственного кооператива хотя бы пять канистр солярки. Тяжело вздохнув (поскольку надеялся пару часов погреться на солнышке), я поплелся выполнять приказание. Первым делом следовало отыскать что-то в обмен на столь дефицитный продукт, и я принялся бродить по лагерю в поисках того, что могло бы послужить средством оплаты. От выданных Стуловым местных денег толку было мало. Донги (вьетнамские деньги) в этой части Вьетнама почти ничего не стоили. Да и к чему они были местным? Купить что-либо путное на них было практически невозможно по причине отсутствия нормальных магазинов, а копить деньги в расчете «на потом» тоже было абсолютно бессмысленно, поскольку в условиях войны практически ничего не стоила сама жизнь местного крестьянина, не то что какие-то разноцветные бумажки, пусть и называемые деньгами.

Итак, надо честно признать, что натуральный обмен в условиях любой войны — это суровая, но неизбежная реальность. Что же может предложить простой советский солдат столь же простому вьетнамскому хлеборобу? «Экзотические продукты питания»: сахар, мед, тушенка, баночная сельдь тихоокеанского засола, сигареты и особенно бутылочное пиво необычайно ценились среди местных жителей. Вот только один вопрос тревожит наши души, где нам взять подобные деликатесы? Последние дни мы и сами сидели на голодном рационе, все чаще и чаще заводя с Ворониным разговор об улучшении пайка. Бензин, солярка, машинное масло хоть и в меньшей степени, но тоже были неплохим объектом для обмена. Но, увы, и здесь мы не были богачами. «Что же предложить на этот раз местным барыгам?» — нервно бегаю я по лагерю. Мельком заглядываю в офицерскую палатку. Внезапно мой взгляд упирается в радиоприемник «Спидола», который наш капитан любит послушать перед сном за неимением газет, телевизора и книг. Красть, разумеется, нехорошо, и я спешу вслед за успевшим скрыться за поворотом оврага Стуловым. Объяснив тому деликатность порученной мне миссии, прошу выдать мне хоть какое-то материальное подкрепление к хилой местной валюте. При этом намекаю на приемник капитана, который (по моему мнению) вполне можно положить на алтарь будущей победы. Но старший лейтенант стоит горой за имущество командира. Вместо приемника мне выдается почти новая офицерская гимнастерка, форменные ботинки, фонарь с запасными батарейками и два комплекта швейных иголок. Едва успеваю разместить добытое в тележке, как вижу беззаботно бредущего Камо, только что притащившего кучу относительно сухого валежника для вечернего костерка.

— А-а-а, очень кстати, что ты мне попался, — окликаю я его. — Срочно неси сюда пустые канистры! Давно пора двигаться, а ты где-то бродишь!

— Куда? Зачем? — бросает тот сучья на землю.

— Пойдем с тобой в поселок, за соляркой, — старлей приказал.

— Так прямо мне и показал? — упирается Камо.

— Да не показал, — тяну я его за руку, — а приказал. Неси, говорю, канистры, а то до обеда вернуться не успеем.

Только эта угроза еще способна как-то повлиять на вольнолюбивого сына гор, и он с заунывными причитаниями на незнакомом мне языке начинает собирать разбросанные по лагерю канистры. Через пять минут мы уже в пути. В принципе, но российским понятиям идти нам не так и далеко, примерно пять километров, но дорога извилиста и разбита, так что, дай Бог, часа за полтора удастся добраться до основной цели нашего путешествия. Я иду молча, одной рукой держусь за оглоблю, а другой яростно отмахиваюсь от наседающих со всех сторон москитов. Мой же напарник, наоборот, сегодня очень шумен. Молчать он не любит вовсе и поэтому сразу же заводит какую-то заунывную с гортанными руладами горскую песню. Примерно на полпути, едва мы ступили на хлипкий мостик, переброшенный через речку примерно двадцатиметровой ширины (в нее, кстати, и впадает наш ручей), как сразу с нескольких сторон до нас доносится тревожный рев далеких сирен. Останавливаемся и привычно задираем головы вверх. Мост мы уже преодолели, и теперь перед нами раскинулась протяженная долина, сплошь расчерченная квадратами рисовых чеков. Правда, от многих из них осталось лишь одно название. Громадные воронки перемешали разделительные брустверы, проселочные дороги и водоотводные каналы в однообразное бурое и неопрятное месиво. Среди этого разгрома кое-где еще копошатся крестьяне, пытающиеся спасти хотя бы часть урожая, но делают они это скорее по привычке, нежели надеясь как-то существенно поправить свои дела. Цели американских стратегов, бомбящих все подряд, понятны. Именно здесь, по узкой равнинной части, практически не защищенные буйными, прекрасно все маскирующими зарослями, проходят основные транспортные коммуникации, по которым снабжаются южновьетнамские «повстанцы». Но нам сейчас не до них, все наше внимание безраздельно отдано воздуху.

— Смотри, кацо, — азартно кричит востроглазый Камо, вытянув руку в сторону юго-востока, — вон они откуда идут!

Поворачиваю голову в указанном направлении. Вначале мои глаза ничего толком не воспринимают в раскаленной полуденной голубизне, но я прикрываю их ладонью, и вот тут-то мои ноги от страха буквально прирастают к земле. Высоко в небе, но, явно стремительно снижаясь, прямо на нас черным валом идут самолеты. Наверное, там, в бескрайней небесной лазури, откормленным американским пилотам кажется, что они держат какой-то строй, но нам, жалким козявкам, судорожно вцепившимся в свою примитивную тачку, кажется, что на нас накатывается нечто подобное грозовому фронту. Звука двигателей нам еще не слышно, но от этого становится еще страшнее. Нервно оглядываемся по сторонам в поисках хоть какого-то укрытия. Обычно у мостов или каких-либо других, хорошо заметных с воздуха построек сооружаются специальные окопы, или, как их еще называют, «щели», но вот именно здесь ничего похожего мы не видим. Тем временем приближающиеся самолеты, словно по команде, разделяются на два эшелона. Самый нижний слой штурмовиков еще более круто пошел вниз, и вскоре со стороны поселка (куда мы, собственно, и направляемся) донеслись мощные взрывы, сопровождающиеся ярко-красными сполохами.

— Смотри, да они напалм на деревню бросают! — разволновался Камо, в возбуждении срывая с головы панамку. — Еще всю нашу солярку пожгут, гады!

Солярка, естественно, пока не наша, но радист просто переполнен священным негодованием и такие мелочи в расчет не берет.

Я что-то хотел ему ответить, но тут земля под нашими ногами зашевелилась и исторгнула из себя глухой, болезненный рокот, словно невдалеке проснулся спавший долгие годы древний вулкан. И где-то в паре-тройке километров от нас грозно вздыбился черный лес сплошных разрывов. Мы еще несколько секунд обреченно смотрим на взлетающую вверх жуткую мешанину раздробленной в прах почвы, корней и осколков, несущуюся на нас со скоростью курьерского поезда. «Так вот что такое ковровая бомбардировка, о которой нам чуть не каждый вечер рассказывает Воронин», — успеваю подумать я еще до того момента, как мои ноги помимо моей же воли понесли меня прочь.

Вы, наверное, не поверите, но я явственно, всей разом заледеневшей кожей ощущал, что на нас неумолимо надвигался самый настоящий рукотворный ад. Едва успеваем пригнуться, как скрежещущий гул непрерывных разрывов наваливается на нас неумолимым смерчем, и мы, словно два попавших в него мотылька, несколько секунд буквально парим где-то над землей, плохо понимая, где, собственно, сама земля, а где, черт побери, небо. Тишина обрушивается так же внезапно и страшно, как и грохот недавней бомбежки. Очухавшись и прочистив забитые уши, я поднимаюсь из какой-то протяженной, затопленной ржавой жижей канавы и, пошатываясь, стараюсь занять вертикальное положение. В голове — колокольный звон, а перед глазами роится густое серое марево, будто гигантские мухи обсидели весь мир.

Постепенно прихожу в себя и изумленно озираюсь. Вся местность вокруг перепахана столь старательно, словно это весенняя зябь перед посевной. Разнокалиберные воронки испятнали, кажется, всю долину, пройдясь по ней из угла в угол. Из всего обозримого пространства относительно нетронутым остался только небольшой пятачок, посереди которого я сейчас и стоял, выискивая глазами неизвестно куда пропавшего напарника. Но вот сзади раздался слабый хруст, и я повернулся на подозрительный шум. Неподалеку слабо шевельнулась земля, и из-под широкого шматка грязного дерна медленно и неуверенно выскользнула грязная человеческая рука. Я, естественно, тут же бросился на помощь. К счастью для Камкова (так и не вспомню никогда, как его звали по имени), его только привалило землей, причем только поверхностно, и я извлек его без особых проблем. Откашлявшись, он поднялся на ноги, протер запорошенные глаза и, взглянув на меня, принялся неудержимо хохотать. Некоторое время он ржал в одиночку, приплясывая и показывая на меня пальцем. Но потом, глядя на его растерзанную форму и испачканное лицо, я тоже засмеялся. Так мы с ним и хохотали, показывая друг на друга пальцами, пока из глаз не потекли слезы.

— Все, — вдруг совершенно спокойным и твердым голосом сказал Камо, и смех будто застрял у меня в горле, — хватит надсмехаться друг над другом, пора за канистрами идти.

Он произносит эту фразу со всей серьезностью, на которую способен, и тут же будто механический робот поворачивает назад, лицом к мосту. Я смотрю несколько секунд ему вслед, но он шагает как по плацу, не оглядываясь и даже не спотыкаясь. Из пяти канистр мы с ним отыскали только четыре, и это была большая удача. Вот только тележка, столько раз выручавшая нас в последнее время, от удара взрывной волны распалась на составные, уже более не стыкуемые части. Но советский солдат находит выход из абсолютно любой ситуации. Схватив в каждую руку по железной банке, мы, насколько могли быстро, двинулись в направлении уже близкого поселка. А оттуда густой россыпью навстречу нам мчались до смерти перепутанные жители, волоча за собой кто скарб, кто детей, а кто и домашнюю скотину. И только мы с Камо, грязные, словно ожившие мертвецы из фильма ужасов, весело бренча пустыми канистрами, бежали в противоположную сторону.

— Бензохранилище вон там! — бросился мой напарник (уже дважды бывавший в поселке) куда-то в сторону, едва мы поравнялись с первыми домами. — Давай за мной, я знаю куда идти!

Но в тот момент я не обратил на его призыв никакого внимания. Мой взгляд неожиданно зацепился за фигуру лежащего лицом вниз залитого кровью старика в парадном пиджачке, всем телом прижавшего к земле маленького пацаненка, лет примерно трех. Тот отчаянно визжал и скреб малюсенькими пальцами дорожную пыль, словно стараясь вырваться из-под придавившего его трупа. Отбросив в сторону тело старика, я торопливо поднял его на руки и тут же… едва не отбросил в сторону. Прямо на моих глазах его левая ступня отделилась от ноги и повисла на тоненькой полоске кожи. Из раны обильно потекла кровь, а голова мгновенно замолчавшего мальчика безвольно откинулась в сторону.

— Стой, что же ты, — беспомощно закрутился я по сторонам в поисках хоть какой-то помощи, — да очнись же!

«Дед раненного осколком мальчишки, видимо, даже после смерти продолжал зажимать ужасную рану своего внука, — сообразил я. — Но что же мне делать то? Не то что аптечки, даже примитивного бинта с собой нет!»

Уложив пострадавшего малыша на спину, я поднял его разрубленную ногу вверх, стараясь хотя бы этим остановить льющуюся кровь. Но это помогло слабо. Тогда я сдавил ее у раны пальцами. Другой рукой принялся хлопать себя по карманам, в поисках хоть какой-нибудь бечевки. Напрасно, ничего нет.

— Ты что здесь застрял? — орет подскочивший откуда-то сзади Камо. — Бросай все! Не слышишь разве, что новая волна самолетов сюда идет? — Он с тупым стуком впечатывает две полные канистры в землю и резко дергает меня за плечо: — Давай, шевелись быстрее, заправочная цистерна тут рядом, с гаражом. Торопись, а то вытечет вся! Худая она уже!

— Не видишь, что ли, — скинул я его руку с плеча, — здесь мальчишка раненый. У тебя нет ничего, чтобы перевязать его?

— Па-ла-ток есть, — выхватывает Камо из кармана хоть и залоснившийся от долгой носки, но все же относительно чистый носовой платок.

Едва мы закончили перевязку маленького пациента, как вновь истошно завопила ручная сирена воздушной тревоги. Подхватив и канистры, и раненого малыша на руки, мы бросились в ту сторону, в какую бежали и немногочисленные жители, уцелевшие после первого налета. Тонкий режущий душу свист реактивного двигателя над головой, — и мы дружно катимся по траве. Ба-бам, ба-бам! Грохот, грязь, в отбитых ударной волной ушах наступает глухая тишина. Поднимаю разом потяжелевшую голову, надеясь понять, откуда грозит основная опасность. И тут же два F-104, прозванные в нашей среде «летающие гробы», небрежно, будто для острастки постреливая из пушек, молниями пронеслись над нами, круто поднимаясь к зениту. Бросаю взгляд вокруг себя. Вижу, что сзади набегают несколько припозднившихся женщин. Поймав за юбку какую-то истошно визжащую молодку, я чуть не силой вручаю ей ребенка и сам несусь обратно, на поиск брошенных на полдороге пустых канистр. Поднимаю их с земли и (что делать) несусь их наполнять. Видно, что на сей раз, после второй атаки, поселок опустел совершенно. Справа смрадно чадит авторемонтная мастерская, и я огибаю ее, рассчитывая, что топливные емкости должны быть где-то поблизости. Вскоре за просевшей после взрыва стеной пыли вижу древний грузовичок с простреленным передним колесом и заветной емкостью солярки, пристроенной в его кузове. Дверь в кабину откинута в сторону и вся изрешечена пулями и осколками. Оттуда боком свешивается убитый наповал водитель в военной форме. Он, бедняга, видимо, намеревался вывезти топливо, но не успел. Цистерна тоже повреждена в нескольких местах, и тоненькие струйки мутноватой, некачественной солярки сбегают по ее ржавой стенке.

— Хоть бы все не вылилось, Господи, — бормочу я, торопливо заталкивая первую канистру под тощий ручеек так необходимого нам горючего, — только бы успеть пару канистр наполнить!

Оставаться около машины в тот момент, когда самолеты вновь могли явиться на очередную штурмовку, было крайне опасно. Бензин, оставшийся в се баке, и вытекающие остатки солярки могли дать просто сверкающую (в прямом смысле этого слова) добавку к взрыву даже самого маленького снаряда. Нервно стучу пальцем по канистре. Нет, все еще лишь четверть налилась. Вот если бы как-то накренить всю машину… Но как это сделать? Уцелевшее колесо, что ли, отвинтить? А чем?

И тут я вспоминаю о пистолете, без всякой пользы вот уж какой день болтающемся у меня за поясом. Ящерицей выползаю из-под цистерны и вытаскиваю «ТТ». Сердце стучит, словно паровой молот, руки прыгают и, чтобы не дай Бог не промахнуться, подношу ствол почти к самому ободу (хоть бы канистру отодвинул для приличия). Выстрел! Машина со свистом оседает еще глубже, и ток солярки усиливается. Ударом ребра ладони поспешно сбиваю пробку со второй канистры и протискиваюсь с ней в резко уменьшившийся просвет. «Вот теперь порядок, — думаю с некоторым облегчением, — теперь быстро наполнится».

Откуда-то сзади плавно нарастает знакомый свист реактивных двигателей, и я инстинктивно сжимаюсь в еле видимый сверху комочек.

— Что же вы, суки, не отвалите-то отсюда? — негодую я в душе и в бессильной злобе сжимаю кулаки. — И так уже все разгромили.

«Ох, как они сейчас врежут по этой дурацкой машине, — нетерпеливо толкаясь, лезут в голову непрошеные мысли, — то-то славный шашлык из меня получится!»

Неожиданно слышу характерный стук ожившего зенитного пулемета. А через какие-то мгновения и ответную пальбу, но уже с самолетов.

— Вот спасибо, вот спасибочки, — словно в забытьи бормочу я благодарность неизвестному пулеметчику, поспешно закрывая наконец-то наполнившуюся емкость, — век тебя не забуду.

Поскольку вторая канистра полна, я, словно кокосовый краб, задом выползаю из-под изувеченной машины. Утираю обильно льющийся со лба пот и вскидываю глаза к небу. Самолетов пока не видно и я, подхватив сильно потяжелевшие банки, грузно семеню к окраине. Короткий парализующий волю свист и плотная ударная волна мощным пинком сбивает меня с ног. Над головой проносится такая волна жара, что даже волосы на затылке начинают трещать. Вскакиваю и бегу уже в полную силу, откуда только прыть взялась! Пробежав метров двести, обессилено падаю и только теперь оборачиваюсь. Недалеко от меня жарко полыхает здание колхозного свинарника, и из его ворот с истошным визгом разбегаются сумевшие как-то вырваться животные. Веду взглядом по сторонам и вижу, как от единственно уцелевшего здания поселковой конторы, пригибаясь чуть ли не к самой земле, бежит Камо.

— В порядке, Саньчо? — кричит он, видя меня в лежачем состоянии.

Я киваю. Он подхватывает одну из моих канистр, и мы с ним несемся еще метров триста, пока не добираемся до длинного, так называемого «общественного» окопа. Скатившись в перекрытое бамбуковыми щитами некое подобие блиндажа, мы некоторое время лежим неподвижно, жадно глотая ртами сизый от гари воздух.

— Что, дальше идем? — спрашивает меня Камо, несколько отдышавшись.

— Не-а, — отрицательно качаю я головой. — Во-первых, канистры тяжелые, на себе мы их далеко не унесем. А во-вторых, ты же видишь, что в воздухе «гробы» летают. Подстрелят нас, как куропаток, когда через поле будем перебираться. Тогда вообще… атас наступит. И нам хана, и нашим деяниям тоже кранты!

Некоторое время сидим молча, затаившись, словно мыши в подполе. Самолеты все так же ревут над головами, пулемет с окраины все так же скупо огрызается. Еще несколько раз от близких взрывов содрогается земля, но чувствуется, что налет заканчивается. То ли боеприпасы у штурмовиков кончились, то ли горючее на исходе. Подношу к глазам часы, пытаясь определиться во времени, но они стоят.

— Ах, мерзавцы, — бормочу сквозь зубы, адресуя всю свою ненависть нагло жужжащим над нашим укрытием бестиям, — в довершении всего и «Омегу» мою испортили!

Трясу рукой, кручу головку завидной пружины. Нет, вроде бы пошли. Видно, забыл завести с утра. Вскоре наступает спасительная тишина. Выждав еще некоторое время (для верности), выбираемся наружу. Все вокруг горит. Те строения, которые в начале бомбежки не пострадали или были повреждены незначительно, теперь легко занимаются от искр, разносимых ветерком. Жар вокруг стоит просто нестерпимый, и мы начинаем обоснованно беспокоиться о судьбе нашей солярки. В два приема переносим канистры в водоотводную канаву и притапливаем их среди сильно разросшихся камышей. Деревня догорает. Мы устало сидим на пригорке и заворожено смотрим на пожар.

— Тоже, понимаешь, люди жили, — философски произносит Камо, энергично ковыряя в носу пальцем, — скотину разводили…

— Кстати, насчет скотины, — подскакиваю я, озаренный внезапной идеей. Там ведь свинарник сгорел. Свинины полно. Давай сходим туда, поищем хряка поздоровее. А то мяса путного уже несколько дней не ели.

— Вах, какая мудрая мысль, — мгновенно соглашается он, — пошли скорее, и вправду поищем.

Идем обратно, в который уже раз. Ведь стоящая перед нами задача на самом деле куда как более важна, нежели просто поиски пропитания. Для возвращения просто необходимо найти хоть какое-то транспортное средство, чтобы доставить тяжеленные канистры в лагерь. Конечно, в принципе можно дотащить их и в руках, но после нескольких дней вынужденного поста мы ослабли настолько, что сможем сделать это только к вечеру, когда генератор, на котором держится вся боеспособность нашей группы, уже наверняка остановится. Перебегаем от одних развалин к другим, и наши поиски вскоре увенчиваются успехом. Вначале находим один велосипед, прислоненный к чудом уцелевшему плетню, а вслед за ним и второй, валяющийся прямо посреди дороги. Вторая двухколесная машина хоть и слегка повреждена, но двигаться может. С помощью палок и веревок соединяем их за черные от копоти рамы, и вскоре самодельное транспортное средство готово к движению. Начинаем собирать и грузить трофеи. Подвешиваем на проволоке частично обгоревшего поросенка, трех мертвых кур, потерянную кем-то вязанку лука и еще какие-то съедобные мелочи. И тут я вспоминаю о пулемете.

— Ты слышал, — обращаюсь я к Камо, — как ДШК во время налета где-то неподалеку стрелял?

Тот молча кивает. Оружие его интересует мало. Видимо, он воспринимает его лишь как ненужную обузу, за которой к тому же нужно и ухаживать.

— Значит, здесь еще кто-то есть, — продолжаю развивать я свою мысль, — кто-то остался в поселке. Давай поищем его. Может, какая-нибудь помощь от нас требуется?

— Зачем они нам, — отмахивается тот, — надо скорее солярку везти. Капитан, наверное, уже сердится на нас за то, что долго не возвращаемся.

— Солярка — это хорошо, — упорствую я, — но прикинь, если мы еще и пулемет с собой притащим! Это будет совсем здорово. Зенитка-то наша только половину боекомплекта имеет. Случись с ней что-нибудь, мы и вовсе без защиты останемся. Представь, Камо, — продолжаю я, — прикрутим мы его над кабиной походной машины, кресло для тебя сделаем, как настоящий грузинский князь будешь в нем сидеть. При оружии, при славе…

Губы Камкова непроизвольно расплываются в блаженной улыбке.

— Па-ашли, — решительно машет он рукой, — пашли, генацвале. Так и быть, поищем того, кто там стрелял.

Пулемет и лежащего около него стрелка находим в специально вырытом окопчике на противоположной окраине деревни. Сразу становится ясно, что долго сопротивляться эта огневая точка просто не могла. Мелкий окоп нам был едва но пояс, и даже погибшему в нем одинокому пулеметчику некуда было укрыться от ответного огня. Как нам показалось, это был обычный деревенский парень из народного ополчения. Его белая рубаха, потемневшая от запекшейся крови, странным диссонансом смотрелась на утоптанном земляном полу окопа.

— Праздник здесь, что ли, намечался? — перевернул я на спину его легонькое тело. — И старик тот был в парадном костюме, и этот парень при галстуке. — Я попробовал перевернуть его на спину, и тут мои пальцы зацепились за что-то острое. И через секунду я держал в руке серебряную прищепку для галстука, видимо, самое ценное имущество убитого пулеметчика. Обтерев ее об штаны, я увидел, что на ней изображено некое существо, похожее на русалку, высовывающуюся из моря.

— Возьму на память, — сунул я вещицу в карман, оправдывая себя тем, что беру украшение отнюдь не для обогащения, а для памяти.

— Пулемет к треноге приварен! — вернул меня к действительности голос Камкова, который все это время возился у пулемета. — А она такая тяжеленная, что мы ее отсюда просто не утащим. Они ее сами явно от какого-то трактора отодрали.

— Угу, — отозвался я, сунув свой нос в зарядный ящик, — да и патронов тут кот наплакал. Так что пошли отсюда, и так слишком задержались.

Но внезапно донесшийся до нас слабый гул самолетного двигателя заставил замереть на месте.

— Вай, — испуганно приседает Камо на корточки, — неужели опять летят?!

Я тоже нагибаюсь, но исключительно для того, чтобы улучшить свой обзор, ибо не особо пострадавший навес из продырявленных пулями пальмовых листьев сильно ограничивал видимость.

— Нет, — почему-то прошептал я, будто кто-то мог нас подслушать, — это одиночный самолет летит, и не торопясь. Чуешь, пронзительного свиста не слышно.

Гул приблизился, и из-за дымовой завесы совершенно неожиданно выскользнул морской разведчик A-6E. Его характерный горбатый силуэт с коленчатым топливоприемником перед кабиной нельзя было спутать ни с одним другим типом самолета.

— Результаты бомбежки уточняет, — прошипел я, склоняясь к самому уху своего сослуживца. — Сейчас, наверное, фотографировать начнет.

— Зачем фотографировать, понимаешь, — вскинулся всегда готовый всем возражать по поводу и без повода Камо. — И так видно, что все вдребезги разнесли. Ты не знаешь, пушка у него на борту есть? — задумчиво интересуется он.

— Нет, пушки у него нет, — отвечаю я, не спуская глаз с медленно удаляющегося самолета. — Это же разведчик, он только наблюдает, фотографирует…

— Ну, мы тогда его… — голос Камкова неожиданно крепнет и грубеет. — А что, если мы по нему сейчас из пулемета вдарим! Давай, Сашок, пульнем в него, если он вернется. Воронину скажем — деревню защищали, героически! Он нам ордена с тобой выпишет!

— По жопе он нам выпишет, — отмахиваюсь я. — Да ты посмотри, сколько там патронов-то. Десятка полтора всего, не больше. На две секунды боя нам их и хватит. А дальше что? Да и улетел он уже далеко, не достать.

— Нет, нет, — встревоженно высунулся из окопа Камо, — он поворачивается. Ты же сам говорил, снимки делать будет. А я тебе, — продолжает наседать он, — настоящее чахохбили вечером сделаю, мамой клянусь!!!

Наверное, недавно сбитый нами «Фантом» здорово повлиял на его боевой дух, который горит желанием снова отличиться в реальном бою.

— Ладно, давай бабахнем, — нехотя соглашаюсь я, рассчитывая в глубине души, что короткую очередь пилоты разведчика не успеют засечь, и мы успеем скрыться в стелющемся по земле дыму. — Но ты, — грожу я пальцем по-детски приплясывающему Камо, — только сам-то сиди смирно, не выпрыгивай без разрешения. Вдруг да промажем!

Самолет на повторном заходе снижается еще больше. Кажется, что от его блестящего брюха до земли не более двухсот метров. Я встаю к пулемету и ловлю стволом его медленно плывущий силуэт. И только тут замечаю, что около примитивного кольцевого прицела кем-то примотана половинка полевого бинокля. Прикручена она без особых затей, обычной электромонтажной изолентой.

— Вот, что называется, голь на выдумку хитра, — удивляюсь я. — Чего только не удумают;

Пригибаю голову чуть ниже и заглядываю в окуляр. Прекрасно видно овальную кабину и обоих пилотов в красивых круглых, как у космонавтов, шлемах. Один из них что-то говорит другому, энергично показывая вниз рукой. От мгновенно накатившей злости мои челюсти сжимаются с такой силой, что едва не начинают крошиться зубы.

— Радуетесь, гады, — бормочу я, — наводя свое оружие прямо в лоб одного из летчиков, — ну, ну. Эх, только бы попасть, только бы не промахнуться.

Пальцы сами собой, словно повинуясь неизвестно откуда исходящей команде, плавно давят на спуск, а ноги деревенеют, привычно готовясь частично снизить неизбежную отдачу. A-6 как раз делает плавный, вальяжный вираж и приближается к нам настолько близко, что кажется, будто промахнуться по нему просто невозможно. Ра-та-та-та-та, — изрыгает пулемет тугую струю свинца и, за недостатком патронов, тут же умолкает.

— Бежим, — толкаю я Камо в спину, — пока они не очухались.

Мы дружно выпрыгиваем из окопа и, словно зайцы, преследуемые борзыми собаками, несемся к центру поселка.

— Ты ему все лобовые стекла снес, — радостно кричит Камков, — оглушительно шлепая по лужам своими разбитыми вдрызг сапогами, — осколки так и забрыз-з-зжали! Я сам видел!

Только выбежав на площадку у конторы, мы, как по команде, останавливаемся и смотрим назад. Самолета нигде не видно. Ни звука от его двигателя, ни выхлопного следа, словно он волшебным образом за прошедши