home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 5

Была в жизни маркиза Хоггроги Солнышко тайна, которую он свято хранил, которую он тихо берег, будучи не в силах ни забыть ее, ни расстаться с нею… Одним словом, в сердце женатого человека Хоггроги жило две любви…

– Ваша светлость…

– Да, Рокари, доброе утро, докладывай. Как я понимаю, с вестями? Началось? – Хоггроги принял своего сенешаля запросто, в малой столовой комнате, не вставая. – Садись, садись, Кари, со мной позавтракаешь, по-домашнему, без этикета, моя пресветлая маркиза с самого вечера чувствует себя неважно, пусть поспит как следует. Парень-то – уже вовсю шевелится в чреве! Такой бойкий!..

– Поздравляю, ваша светлость. – Рокари Бегга плотоядно пошевелил над столом свежевымытыми пальцами, выбирая, с чего бы начать, с маринованных ящерок или сразу с горячего.

– Рано еще поздравлять. Кушай, сегодня у меня только яичница на завтрак, но зато ее много. Эй, Нута, обеспечь сенешаля, добавь хлеба, ветчинки не жалей, проголодался он, издали скакавши. Так что там, набег?

– Так точно, ваша светлость, набег! И преизрядный! Я только что с западной заграды. Суроги перешли реку. Конные, пешие, движутся ходко, скрытно. Общей численностью до десяти тысяч воинов. Марони Горто решил на месте дожидаться подмоги… хотя я предлагал…

– Ого! Где они столько набрали?

– Соседи, видимо, подключились в помощь, рассчитывают, что поживы на всех хватит. Их цель – городок Старые Броды. А ведет их Амира Нату…

Сердце Хоггроги с такой силой ударилось о грудную клетку, что боль от удара растеклась по всему телу, прихлынула в виски.

– …Родная дочь того самого Кор.. кро… Крориго Нату, что еще при вашем батюшке приезжал, якобы замиряться.

– Да, я помню.

– Все-таки не понимаю я, как эти варвары позволяют бабам соваться в мужские дела? Чуть ли ни вровень себе их держат! А, ваша светлость?

– Угу. Но ты не отвлекайся, докладывай по порядку.

– Виноват. Значит, пришли они со стороны высокого перевала, потом реку вброд, переправлялись весь световой день. Мы их считали с трех позиций, с каждой независимо, все сошлось. Кроме того, наши лазутчики…


Хоггроги вспоминал. Это случилось ровно четырнадцать лет тому назад. Стояло такое же лето, жаркое, пыльное, с малыми дождями. Пограничная река Змея обмелела настолько, что приходилось выставлять к юго-западным рубежам утроенные, учетверенные пограничные отряды, однако и этого сплошь и рядом оказывалось недостаточно: варвары во всю звериную мощь перли сквозь заграды, подчистую разрушая и грабя на своем пути. По сложившемуся за многие столетия обычаю, Ведди Малый, верный заветам предков своих, воевал так: сначала следует разгромить вторженцев, поубивав их как можно больше, и далее, на плечах неприятеля ворваться на их территорию, сжигать и разрушать кочевья, стойбища, городища… У сурогов, к примеру, были уже свои города. Ну, те еще города… Маленькие, грязные, неудобные, как правило с домами из дерева и глины – варварские, одним словом, но – не стойбища уже, да и не деревни. Ведди ровнял с землей все, что располагалось в пределах двух дней конного пути от границы, а потом возвращался домой. Немногочисленных пленных сразу же после похода продавали в рабство, за море, небогатые трофеи сбывались туда же – купеческие флотилии по условленным датам собирались и ждали в заливе Бери Бо…

Однажды, именно в то лето, Хоггроги спросил отца:

– Папа, а не проще ли не отступать каждый раз в свои земли, возвращая захваченные варварам, но объявить своими, поставить гарнизоны по новым рубежам? Чтобы вся эта нечисть больше нам не досаждала?

Ведди Малый, по обыкновению, присел к рабочему своему столу и поразмыслил несуетно, прежде чем ответить так, чтобы сын понял и принял ответ.

– А людей где взять? Этих, сурогов тех же, в наши обычаи не обратить, они по своим тысячи лет живут, даже богам чуть иначе молятся. Наши же люди, купцы, горожане, крестьяне отказываются туда селиться, ибо почва там ближе к пастбищной, а не к пахотной, как у нас, к тому же весь уклад жизни им пришлось бы менять. Подойди сюда, я малую карту разверну. Гляди, видишь, где они и где мы? И это бы преодолимо, пастбища можно распахать, но в Империи люди любят селиться там, в сердцевине, где безопасно, в то время как наши края малолюдны… Кем заселять? Своих выдирать из насиженных мест? Тогда кто у нас будет жить и работать? А там – кто согласится землю обывать, на краю страны, в вечной тревоге? Суроги ведь очень воинственны и предельно беспощадны. Ладно, согласились, перебрались, обживаются. Кто будет их защищать от прежних владельцев, для которых утраченная земля – родная, кровью предков политая?.. Они и так звери, хуже тургунов, а за свое кровное – вчетверо лютее будут. Я же не могу приставить охрану к каждому пахарю да кузнецу! И новые кордоны мановением руки не перекрыть, не обезопасить от внезапностей, для этого нужны долгие годы, плодовитые подданные, большие деньги и немалые силы. Время у нас есть, но все остальное на строгом счету. Это я не к тому, что мы бедны и неимущи – наша казна уже десять сотен лет дна не обнажала, или что мы перед кем-то слабы…

– Как это – малолюдны? У нас вон сколько городов! И деревень…

– Напрасно ты отца перебиваешь. Помнишь, когда я возил тебя в Океанию, ну, когда государыня тебя «Солнышком» пожаловала, ты все поражался на тамошнее многолюдье?

– Помню. Так то ведь – столица.

– Да. Но и столицы, видишь ли, редко становятся столицами ни с того, ни с сего. Одним словом, у нас у самих земли пусты лежат, куда нам чужие девать? Я уж не говорю о том, что по своей принадлежности суроги числятся как бы подданными королевства Бо Ин. Да, они никому не подчиняются, ни своему королю, ни нашему императору, да продлят боги дни его!.. Но на бумаге, по древнему уложению, по карте, земли сурогов – соседнее королевство. Одно дело, когда я, наказывая преступников по законам войны, прошелся по их землям, не объявляя своими: за это мне тамошний король может быть еще и спасибо скажет, что смутьянов приструнил. Совсем другое – когда и если я попытаюсь их оттягать в свою пользу, то есть в пользу Империи. Тогда – большая война, долгая и всем невыгодная, в которую непредвиденно, не по своей воле, а по радению своих недалеких подданных, то есть – нас с тобой, Его Величество будет вовлечен… А у Империи и так врагов выше головы, по всем границам полыхает…

– Но ты сам рассказывал, что Империя постоянно раздвигает свои границы за счет соседей…

– Говорил, да. Но – только туда она их раздвигает, только там, где это возможно и целесообразно. В остальных местах – защищает ранее накопленное. У нас же, на сегодняшний день – дайте боги свои сберечь! Мы… это… тоже мало-помалу расширяемся, но – спешить нам всем некуда, вечность впереди большая. Поди, переоденься и – в тронный зал. Я сегодня буду принимать нечто вроде посольства от сурогов, которое возглавляет не кто иной, как великий их вождь Крориго Нату. Славный воитель, однако вдруг приехал мириться. Хорошо бы сие, но я ему не верю. Интересно посмотреть?

– Да, отец!

– Вот, как трубы грянут, сразу поспеши. На прямые вопросы к тебе – буде воспоследуют – отвечай, но осмотрительно, сам же лучше помалкивай. Мы поняли друг друга?

– Да, отец! – Последние слова шестнадцатилетний Хоггроги выкрикнул уже на бегу, без должного почтения, но Ведди Малый, в отличие от своего отца, Лароги Веселого, всегда был малочувствителен к мелким нарушениям внутрисемейного этикета.

Ведди Малый встречал гостей-сурогов стоя, в четырех шагах от своего парадного кресла, которое челядь и домашние между собою именовали троном. С одной стороны, такое поведение маркиза должно было означать почет для высоких гостей, а с другой… Смертельных врагов тоже сидя не встречают – это и по имперским обычаям так, и по сурожеским… Понимайте как знаете, дорогие гости, и ведите себя соответственно. Можете даже вообразить себе, что маркиза Короны очень легко обвести вокруг пальца, маркиз Ведди Малый совсем не против производить такое впечатление.

Однако знаменитый сурожеский вождь Крориго Нату слишком хорошо знал, с кем имеет дело, и не поддался искушению хитрости. Нет и нет, у вождя множества племен, грозного Крориго Нату, совсем иные заботы и намерения, важные заботы… С этими проклятыми имперцами нет ни сладу, ни хоть сколько-нибудь спокойной жизни: их местные повелители, пресловутые маркизы Короны, только и знают, что по каждой придирке резать, жечь и разрушать, и движутся, движутся, движутся, подобно ползучим пустыням, все только на юг, на исконные земли сурогов, дарсов, миронов… век за веком, медленно и неумолимо… Тяжела рука у маркизов. За два последних столетия обширные угодья в сто долгих локтей шириною и в пятьдесят глубиною оказались отторгнуты… Кому жаловаться? Бо Инскому Королю??? Хо-хо… Это значит – признать его полное и настоящее владычество и еще горшего кровососа на спину посадить… Самим биться, отвоевывать у имперских исконные владения? Так они и бьются… Но в тылу – вместо единого кулака – глупость, зависть, жадность и всеобщий раздрай…

– …От чистого сердца! Так сказать – воины воинам.

– Да, – серьезно ответствовал Ведди Малый. – Это хорошие клинки, добрые луки. Надеюсь, сегодня же, после пира в вашу честь, мы сумеем отдариться не худшими игрушечками. Но… Уважаемый князь Нату… вы не представили меня вот этой юной сударыне, что прячется за вашей спиной… и которая делает это без особой робости?..

– Это моя дочь Амира. У меня кроме нее три сына… оставшиеся в живых… и две дочери, но эта – моя истинная плоть и кровь, моя любимица. Вот, взял с собой, мир посмотреть, себя показать… Пятнадцатый год ей, не успел оглянуться – невеста выросла!

Намек был более чем прозрачен, даже Хоггроги все понял и густо покраснел. Марони Горто, сенешаль отца, ухмыльнулся в бороду, но так ловко, что хоть лицом к лицу с ним встань – не доказать ухмылку. А Ведди Малый – напротив, оказался таким простодушным, что ничего и не заметил. Более того, тут же предложил Хоггроги прогуляться вместе с юною княжной по окрестностям, показать ей достопримечательности замка.

– Только в подвалы не спускайтесь, не то опять к нафам на обед попадете.

Крориго Нату вытаращил глаза в ответ на эти слова, не к нему обращенные, и переспросил:

– Опять? А что значит – опять? У вас в подземельях замка…

– Нет, князь, вовсе не то, что вы думаете. Просто лет пять тому назад… или четыре… Мой отпрыск отыскал в далеком подвале какого-то безумного нафа и решил его самостоятельно вскрыть, чтобы узнать, как нафы устроены, где у них сердце, печень… душа…

Крориго Нату почти до самой груди растворил бородатый рот и захохотал, лицом и всем туловищем показывая, что понял шутку и оценил ее.

– Ну и как, нашел? А? О-хо-хо… Ну, удалец! Весь в отца! Нашел сердце у нафа? А, юноша?

Хоггроги, еще больше покрасневший, неопределенно мотнул головой и вздохнул, Ведди Малый ответил за него:

– Нет, так и осталось загадкой. Побрезговали мы в той слизи ковыряться, которая от нафа натекла… Ну что, ваши юные сиятельства? Вы еще здесь? Ступайте, у нас тут разговоров до самого обеда. Идите, идите… Вы не против, князь?

– Нисколько. Я был бы против этого, только усомнившись в благородстве маркизов Короны, но до этого, хвала богам, покамест, очень далеко. Однако, я хотел бы… э-э… пусть Амиру сопровождают обе ее подружки?.. Они также из рода вождей и своим присутствием не запятнают…

– Пусть сопровождают, конечно же, а мы продолжим.

Взрослые остались в тронном зале, сидя уже, без церемоний, обсуждать непростые междусоседские вопросы, а Хоггроги и Амира охотно отправились гулять по окрестностям, как это и было им велено. Ведди Малый успел шепнуть сенешалю, тот дворецкому – двое пажей отделились от толпы придворных и составили его юному сиятельству крохотную, но равноценную свиту. Хоггроги и Амира двигались впереди, остальные четверо чуть сзади.

Юность – это юность, в какие обычаи и одежды ее ни обряжай: получаса не прошло, как натянутая и осторожная тишина в обеих половинках свиты сменилась смехом, звонкими голосами, юноши растопыривали локти, как бы ненароком касаясь ими девичьих локотков, без нужды клацали в ножнах узкими парадными мечами, девушки расчетливо краснели, хлопали ресницами, розовыми пальчиками теребили самоцветы на рукоятях изящных поясных кинжалов…

Тем не менее, две маленькие ватажки молодых людей умели блюсти сословные обычаи и делали это непринужденно: княжна и юный маркиз шли и общались отдельно, а их смешанная свита – отдельно.

– А у тебя есть зверинец?

– Зверинец? – Хоггроги недоуменно переспросил, но тотчас сам догадался, что имеет в виду Амира. – Нет, конечно же нет. Мой отец… и мой дед, и все предки считают… считали… Одним словом, на зверей можно охотиться, воевать с ними, а лишать их свободы – нельзя, грех.

– А людей, стало быть, можно лишать свободы? Людей, Хогги? У вас же есть темницы? И в рабство людей продаете?

– При чем здесь темницы? Человек ведь не зверь: надо сначала разобрать его вину, выяснить ее, а потом уже казнить. Для того и узилище, чтобы ошибок не наделать поспешными решениями. Не виноват – отпусти. Звери же – в чем виноваты? А рабство… Это не совсем то, что зверинец.

– Как это – не совсем то?

– Ну, не знаю я, не задумывался. А у вас, у сурогов, что, рабов нет?

– Есть. Но у нас и зверинцы есть. Там и горули, и волки, и рапторы… Одно время отец даже цуцыря держал. Но я тогда маленькая была, ничего не помню, только по рассказам. Рапторы летом живут, а к зиме дохнут, как их не согревай…

– Цуцыря?

– Да. Но тот однажды проломил ограду – видимо, заклинания ослабли – и сбежал. И еще пятерых стражников убил, а одного из них сожрал. Сбежал – и не поймали. А почему ты все время: отец, отец… дед… прадед…

Хоггроги опять удивился вопросу.

– Как это?.. Что ты имеешь в виду, поясни?

– Ну, чуть что: «Отец так сказал, у предков так принято… с деда началось…» Ты что, сам не можешь думать и действовать, без оглядки на предков?

Хоггроги раскрыл было рот, но вспомнил, как в таких случаях ведет себя Ведди Малый и поразмыслил, прежде чем ответить.

– Могу. Но не хочу.

– Понятно.

Хоггроги повернул голову, слегка ее наклонив, и заглянул прямо в синие глаза своей спутницы.

– Что тебе понятно? Ты сама – умеешь, можешь, хочешь поступать вопреки предкам, поперек воли отца и матери?

– Мама умерла два года назад, во время родов. Да, представь себе, могу и умею. Иногда – хочу. А у тебя конопушки.

Хоггроги потер нос и щеки.

– Матушка уверяет, что лет через пятьдесят сойдут. Они – что, плохие?

– М-м… У сурогов я такие редко видела, только у пленных чужаков. Но тебе идут. А правда говорят, что у меня косы слишком тонкие?

– Тонкие? По-моему, у тебя замечательные косы, а если их расплести, да собрать в одну – так и вообще…

– Что – вообще?

– Ну, станут толще… в девять раз. И они у тебя невероятно черные!

– Они – что, плохие? – Амира совершенно явственным образом передразнила юного маркиза и засмеялась. Голосок ее был чист и ярок, а глаза у нее такие ясные…

– Нет! Очень… хорошие, красивые.

– Тогда знай, что если все их сплести в одну, то станет она толще не в девять раз, а в три.

– Почему? – поторопился спросить Хоггроги, но спохватился и стал не красным, а багровым от стыда. – А, знаю, знаю, точно! Мне жрецы рассказывали про это правило, да я забыл. Но все равно, они и такие – очень красивые… Вот, смотри: мы на самом высоком месте в округе. У вас, наверное, тоже донжон высокий?

Хоггроги и Амира взошли на верхнюю площадку башни замка и теперь стояли, держась за деревянные поручни, озирали окрестности. Девушки из свиты Амиры испуганно хихикали позади, но сама Амира не выказывала ни малейших признаков страха.

– Локтей в сто пять?

– Сто двенадцать, если точнее. У меня с прошлого года свой замок, отсюда неподалеку, там донжон гораздо ниже этого: он от макушки до земли – восемьдесят пять локтей. Тоже неплохо. Но я здесь предпочитаю жить… А должен там.

– Нет, у нас дома ничего подобного нет, мы не любим высоких строений. Скажи своим друзьям, чтобы они умерили молодецкую прыть и не были столь назойливы в знаках внимания, оказываемых моим спутницам.

Бедный Хоггроги, воодушевленный амурными успехами молодых пажей, за которыми он искоса наблюдал, только-только собирался придвинуться поближе к Амире, чтобы… уберечь ее от боязни высоты… или, там, загородить от ветра… Ох… Она прекрасна!

– Рокари! Ты же будущий рыцарь, а ведешь себя развязно!

– Виноват, ваше сиятельство.

– И тебя касается, Мауни. Боги дали мужчинам силу, чтобы защищать слабых, а не обижать их.

– Виноват, ваше сиятельство!

– Ах, ах, ах… Как прелестно! Вы слышите, дамы? Мы – слабые, а они сильные. Они созданы, чтобы нас защищать… от самих себя и других лютых зверей… Как вам нравится ощущать бессилие в присутствии этих… юных сударей? – Амира обращалась к своим подругам, но глядела в упор на Хоггроги.

Это уже было похоже на вызов к схватке, и Хоггроги мгновенно успокоился, как бы обрел твердую почву под ногами. Он легко выдержал взгляд ярко-синих глаз и, не обращая внимания на мучительный и сладкий трепет в сердце, твердо сказал:

– Слабость – не есть бессилие, сила – не есть бесчестие. Мужчины – сильнее, женщины – красивее, такова жизнь и природа вещей. Вот.

Амира поискала у себя на языке колючку побольнее, но заглянула в серые глаза (для этого ей приходилось постоянно задирать голову, а ведь она отнюдь не малоросла, даже слишком высока для девушки…) этому сиятельству, юноше, почти мальчику и… смутилась, и покраснела, как до этого краснел Хоггроги. Боги! Неужели она, она, сиятельная Амира Нату, вот так вот, как в имперских романах описано, с первого взгляда… во врага…

– Мы… Мы могли бы попытаться подтвердить свои слова делами, сударь Солнышко, на ристалище сравнить длину наших мечей…

– О, нет…

– …Но я не захватила с собою меча, предвидя, что у меня будут могучие защитники, оберегающие всех слабых и бессильных.

– Гм. Даже если бы у тебя и был меч, я бы не стал с тобою драться, ибо одинаково вредны были бы наши с тобою победы и поражения. Для нас и для вас вредны.

– Ах так?

– Да.

Амира стояла теперь спиною к пропасти, безмятежно опираясь лопатками на узкие деревянные ограды-поперечины, и у бедного Хоггроги словно кусок льда застрял в пылающей груди, так ему хотелось схватить прекрасную деву, поднять ее на руки и прижать к себе, спасти, унося прочь, подальше от жадной и жестокой бездны… Была она одета почти на имперский манер, но не так, как это подобает знатным юным девам, а, скорее, по-пажески, однако же – с непременными женскими рюшечками: высокие рыжеватые кожаные сапоги до колен, но на каблучках, в них сбегали неглубоко того же цвета широкие кожаные штаны, только расшитые по бокам не галунами, а серебряными узорными строчками. В паху и далее, на заду и по бедрам, штаны укреплены без ухищрений, прочными грубыми ящерными кожами, леями, или, как их еще называли в уделе, «наседлами», зато ее талию облегал роскошный, с избытком расшитый каменьями и жемчугами пояс, под который бережно заправлена батистовая белая рубашка с пышными женскими кружевами, поверх рубашки надет черный с серебром камзол, на голове угольно-черная, под стать косам, шапочка с белым перышком от редчайшего в южных краях зубатого птера кокра. Ах, она была более чем прелестна. И ноги… Обычно скрытые у женщин длинными юбками, эти на всю длину угадывались под сапогами и широкими кожаными штанами, во всей их стройности… и, вероятно, белизне, если судить по нежности цвета ее рук и лица… И грудь… она небольшая, но ее почти видно под тонким батистом…

– Ваши взоры меня смущают, сударь маркиз!

– Прошу прощения! Я просто испугался вдруг, что ты… что вы… что ты упадешь, туда, за перила. Позволь предложить тебе руку, и пойдем дальше.

– Идем. Боги, ну и лапища у тебя!

Пир намечен на вечер, до него еще очень далеко, так далеко, что времени хватило на все вкусное и интересное: молодые люди осмотрели парк, личную конюшню Хоггроги, оружейные комнаты, полакомились вволю вишневым вареньем, которые вызвало искренний восторг у простодушных сурожеских дев, пометали швыряльные ножи в покоях у Хоггроги…

– Вот ножи, вот мишени, располагайтесь, выбирайте. Скоро эту часть замка будут перестраивать и переделывать, но сейчас – все здесь как и было, пока я не переселился… Можно сказать – последние денечки прежней жизни.

Метали – на пробу, без счета – все юноши и девушки, но соревноваться вышли друг против друга предводители, как это и положено: за имперцев его сиятельство маркиз Хоггроги Солнышко, за сурогов – ее сиятельство княжна Амира Нату.

Амира швыряла ножи удивительно точно, с любой руки, с обеих рук, но ее броскам не хватало, конечно же, силы: небрежно защищенного человека таким ударом можно сразить, а крупного, покрытого плотной шкурой зверя – нет.

– Ах, если бы у меня с собой был мой любимый лук… и перчатки… Я бы тебе показала, любезный Солнышко, как надо стрелять! Я бы тебе отомстила за свое поражение, и с лихвой!

– Но Амира… Ты поразила ножами все обозначенные цели и сделала это… ну… можно сказать – ничем не хуже меня. Один раз ты просто сморгнула невовремя, так что справедливым будет признать ничью…

– Я не признаю ничьих. Ты победил и сделал это по праву… сильного… – Девушка попыталась присесть в изящном поклоне, вдруг расхохоталась и запрыгала на одной ножке, совершенно не обращая внимания на то, что серебряная шпора на ее сапожке оставляет царапины на древнем дубовом паркете. – Ах, если бы я победила – я бы потребовала выкуп за победу: вазочку с вишневым вареньем… А почему у тебя такое зловещее прозвище – Солнышко?

– Эй! Нуса, ты где, соня? Варенья сюда! Шесть ваз!.. Сейчас принесут. Почему это – зловещее?

– Ну, а какое же?

Хоггроги задумался.

– Нет, я так не считаю. Если бы Солнце – тогда да. А солнышко – это просто природное явление, которое не сжигает, не иссушает, не ослепляет, но светит и греет. И я уверен… мне все до единого жрецы одинаково объясняли, что Солнце – да, действительно враг нашей Матушке-Земле, но никак не солнышко! Мне это прозвище сама государыня пожаловала, и я им горжусь. Наша государыня-императрица.

– Да, я понимаю, о ком ты. Ладно, может быть и не зловещее, – легко согласилась Амира, – я, если честно, не сильна во всех этих поповских ученостях. Но вареньем полакомлюсь с преогромным удовольствием. У нас такого не умеют делать…

Сколько раз… сколько десятков, даже сотен раз вспоминал этот день Хоггроги!.. Вспоминал во всех подробностях, сцену за сценой, мгновение за мгновением… Ничто не могло омрачить ему безумное хмельное счастье того летнего дня, ни внезапный дождь, очень, очень уж невовремя загнавший их из сада в замок, ни сотни любопытных глаз и ушей со всех сторон… Матушка то и дело, под самыми разными предлогами, осчастливливала их своим присутствием… Грех сердиться на матушку, он и не сердился, но при ней всегда это гомонящее и причитающее стадо, ее свита…

Они и на пиру сидели бок о бок, жаль только, что пир был вежливым, обрядным, а не настоящим, когда всем весело и разгульно и никому нет до тебя никакого дела… кроме горстки верных, приставленных к тебе слуг… умеющих молчать и не видеть…

Их отцы не договорились ни о чем, просто прилюдно, вслух, порадовались знакомству – и все.

Хоггроги стоял в углу «тронного» зала, полуспрятанный за толстенной каменной колонной и смотрел на церемонию прощания. И вот уже в самом конце, на выходе, Амира чуть приотстала от своих и состроила в воздухе взмах обеими ладошками, улыбнулась – Хоггроги почудилось, что грустна ее улыбка – и убежала. От ее взмаха кусочек пространства затрепетал и поплыл, поплыл в сторону Хоггроги… остановился на уровне его глаз и воплотился в цветок! Хоггроги неплохо знал растения, произрастающие в их краях: нет, этот цветок ему незнаком. Нежно-фиолетовый, на тончайшем стебельке, пять лепестков… Таких цветов не бывает… Это – ему! От нее! Пальцам немного щекотно… Это она! Он даже пахнет!

– Неплохо сделано.

Хоггроги вздрогнул и обернулся: да, отец умел исчезать незаметно и появляться внезапно!

– У меня… он…

– Я видел. Красиво, ароматно, да только таких цветов не бывает. Сия девчонка вся в папу: умеет колдовать, умеет обаять. Если ты убережешь его от влаги и тьмы, он сохранится дольше, может быть до завтра продержится… Поеду, провожу их немного.

– А…

– А ты останешься в Гнезде, за старшего.

Ведди Малый развернулся и ушел… На этот раз с обычным шумом, сотканным из мощных вдохов и выдохов, шуршания одежды, позвякивания разнообразного смертоносного металла, грузного стука сапог, шелеста челядинских шепотков. Ушел и не заметил, что сын его остался весь во власти колдовства, и не того невинного, которое породило неземной красоты дар-цветок, но во власти иного, самого сильного, самого лютого колдовства, самого пагубного и прелестного для человека, из всех существующих в подлунном мире. А может, и заметил, но не захотел придавать этому значения…


Глава 4 | Дом и война маркизов короны | * * *