home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 10

…Леса и долы, дороги и горы, пастбища и реки!.. Слышите меня?.. оповещаю вас о своем прибытии и здороваюсь с вами!.. я, Хоггроги Солнышко, маркиз Короны! Я вернулся!

К утру выходило путникам достигнуть Гнезда, однако Хоггроги решил сдержать собственное нетерпение и поберечь коней.

– Легкой рысью пойдем. Все одно прибудем рано утром, они еще спать будут… Вы не против, судари мои?

– Как скажете, ваша светлость! Эх, что там наши сейчас? Выпустили их уже из столицы, или все в заложниках держат? А, ваша светлость?

– Выпустили, Марони, либо подержат недолго и отпустят. Гнев на вассала никогда не распространяется на его вассалов или на воинов его, не должен распространяться. Но могут дом спалить, либо слуг-простолюдинов наказать.

– Тоже не хотелось бы!

– Это верно.

Маленький отряд продвигался в ночи по знакомым местам, и все-таки любой бугорок, шелестящий жухлыми травами, любая ветка, подстерегшая их на пути, превращали сонную местность в пространство, полное угроз и тревог… Хорошо еще, что лишь в сознании путников, привыкших быть настороже всегда и всюду…

Но, как вдруг заметил Хоггроги, настороженность и боевая выучка рыцарей, двух его сенешалей, не помешали им обоим впасть в странное сонное оцепенение: маркиз переводил взгляд с одного на другого – вот-вот попадают с седел!

– Всем стоять! Что с вами, судари? Раздери меня боги – вы же спите, слюни пускаете!

Рыцари спохватились вроде бы, но так вяло, с таким трудом, что Хоггроги почел за благо объявить привал. Еще несколько мгновений – и спали уже все: оба рыцаря и три коня. И только Хоггроги бодрствовал, обуянный внезапною тревогой и подозрением к… к ничему!.. Чисто вокруг, никакой опасности нету поблизости, ни от людей, ни от нечисти… Можно и отдохнуть чуток… Нет!

– Не желаю я спать! – из голого упрямства взревел маркиз на весь перелесок, но никого этим криком не выманил из-за камней и деревьев, никого не испугал и даже не разбудил. Один только Кечень, сквозь сон узнав хозяйский голос, попытался было тряхнуть черной своей головою, но – опять погрузился в конские дремы, затих…

Хоггроги вынул меч и махнул им пару раз, так… беспутно, бесцельно… по верху и по низу… И невидимого ничего на клинок не попало. Спать хотелось настолько, что звенело в ушах; из черного, в белесых проплешинах, безлунного пространства, из-за кустов и обломков скал, то и дело выпрыгивали бесшумно птеры неясных очертаний, цветы, лица столичных знакомых, почему-то умывальный кувшин… Он сейчас как Кечень – на прямых ногах уснет. Не бывать сему, коли маркиз Короны иначе решил!

Хоггроги нагрузил на себя две седельные сумки поверх полного воинского снаряжения, обнажил оружие и принялся бегать вокруг полянки, ставшей местом для столь неожиданного привала. Хоггроги орал песни, рубил мечом и секирой подвернувшиеся под руку деревца и кусты, отдавал самому себе команды и отвечал на них… Пот проливался в сапоги, дыханием можно было бы уже плавить подковы и наконечники для стрел, но стоило лишь остановиться – накатывала сонная одурь. Хоггроги давно уже понял, что на них на всех, на людей и животных, на всю округу, наброшена какая-то магия, незлобивая, но очень мощная магия, ибо вокруг стояла полная тишина, ни одна цикада, ни один птер не проснулся за все время буйствования маркиза, единственного, не пожелавшего поддаться чьему-то невидимому и неслышимому приказу. Но пришел рассвет и согнал морок. Хоггроги успел рассовать оружие куда положено, вернуть латы и мешки по местам, прежде чем сенешали его окончательно проснулись… Оба в недоумении и со смутным стыдом переглядывались, робея даже приступить к оправданиям… Однако его светлость их опередил и был великодушен:

– Ну что, рыцари? Отдохнули? Перенервничали, бывает, да и путь оказался далек. Коней мы не расседлывали, но, вроде бы, они тоже отдохнуть успели. По коням!

Рассвет получился без солнца, тусклый, волглый, однако же на удивление теплый: ни единую лужицу ледком не прихватило, ни единую травинку инеем не обсыпало: желто с бурым вокруг и зелено даже, а белого – ни пятнышка нет. Перелески по пригоркам закончились, и ненадолго пошла равнина, совершенно без деревьев и оврагов, почти по самый горизонт раскинулась под полегшими травами: на востоке день, на западе все еще сумерки. Тишина и безлюдье.

Хоггроги наконец высмотрел подходящее местечко и приказал остановиться.

– Так, братцы. То – вы спали, а теперь мне надобно, сил нет терпеть. Сами-то не попадаете, на меня глядя, с меня пример беря?

– Никак нет! – дружно и жарко ответили сенешали, все еще до конца не отошедшие от только что пережитого чувства стыда.

– Рассчитываю на вас. Я недолго, разве чтобы первую зевоту перебить.

Хоггроги взял из рук Рокари протянутый плащ, расправил его по сухому кусочку обочины, лег и мгновенно уснул.

И увидел сон, из тех, что жрецы именуют вещими, хотя он показывал отнюдь не будущее, а напротив, кусочек древних, навеки сгинувших времен. Почему-то Хоггроги понимал это очень хорошо – что былых и что древних.

И снилось Хоггроги, будто он – это не он, а его далекий предок, а именно Тогги Рыжий. И стоит он на маленькой осенней полянке, что спряталась посреди незнакомого черного леса, а на полянке костер, а возле костра очаг и походная кузница обустроены, и не один он здесь: еще два человека на полянке той, кроме него самого.

Ближний из них, страшенного вида – лысый, лицо голое, даже без бровей, с безволосой грудью – старается возле наковальни, гремит молотом по добела разогретому железу, желтые брызги из-под молота стучат ему в широченную грудь, в толстый живот, попадают и на лицо, не причиняя ни малейшего вреда и беспокойства. Грохот до небес, а кузнец знай себе молотом машет, верхнюю губу прикусив, желтые клыки изо рта далеко торчат!

– Ужели собрался ты самого Чимборо превзойти в кузнечном деле? – вопрошает кузнеца его собеседник. А собеседник тот прост на вид: одет как все, куртка, портки, пояс, меч за плечом, невысокий черный чуб над ушами, усы с бородкой, тоже недлинные… Метнул он взгляд на Хоггроги-Тогги – и черен показался его взгляд, пострашнее, чем клыки у кузнеца.

– И превзойду! Кто таков Чимборо против Ларро??? Я – воин, а он ремесленник!

– Он – бог Огня и кузнечного ремесла, это тебе тоже не хухры-мухры. Однако, глянь вон туда: смертный к нам припожаловал.

Кузнец (Сам бог Войны Ларро! – с ужасом и восторгом понял про него Тоги Рыжий) обернулся и осклабился в гнусной ухмылке.

– Этот? Знаю сего человечка, верный мой прихожанин. Ну, можем его съесть, благо и костерчик имеется. А хочешь – и сырьем поделим.

– А не подавишься? – гаркнул в ответ Тогги, и рыжий чуб его встал дыбом от ярости боевой. В левой руке его очутилась секира, но он отбросил ее и обеими руками ухватился за рукоять меча.

– О! Прыткий какой смертный-то оказался! Ты, Ларро, куй, не отвлекайся, не то у тебя выйдет не меч, а кочерга. Хочу с ним сразиться, тем более, что нынче он, с недавних пор, правда, вовсе не пентюх нечесаный, а сударь маркиз.

Незнакомец, называть его человеком отныне – мысль не поворачивалась, выпрыгнул от костра на открытое место, в двух полных шагах от Тоги Рыжего, потянул через плечо легкий двуручный меч… ох, непрост у него меч… и отскочил прямо в костер, потому что Тогги не стал столбом стоять, невесть чего дожидаться: ринулся на незнакомца и едва не добыл его шею на клинок!

– Ишь ты! Хитер!

Незнакомцу костер не причинил ни малейшего вреда, он выманил Тоги Рыжего на чистое место, и пошла у них звонкая сеча! Тогги бился расчетливо, понимая, что он, вероятнее всего, устанет скорее своего противника… если вообще успеет устать… Так и вышло: противник некоторое весьма короткое время нападал и защищался, ударил сталью в сталь – и меч Тогги Рыжего, меч, за который лучшие кузнецы королевства взяли тысячу червонцев – «для государя ковали!..», польстив его величеству: тяжеловат оказался и стал подарком для верного сподвижника – меч маркиза Тогги разлетелся на сто кусков. Один из этих кусков полетел вдруг в незнакомца – тот на лету перехватил у самого глаза…

– Нет, ну ты видел, Ларро? Он еще и нож в меня умудрился швырнуть! Остановись, обезоруженный смертный, у тебя есть еще возможность пожить и несуетно поболтать с нами о том, о сем…

– А ты-то кто таков?

Тогги понял, что убивать его немедленно не собираются, и воспрял духом: в случае чего – к секире можно подобраться, камни, вон, валяются. «Где-то я уже словно бы встречал этого незнакомца и его меч…» – подумал Тогги… нет, вроде как Хоггроги подумал это сквозь сон…

– Я-то? Да никто. Ну, Зиэлем зови…

– Как?

– Зиэлем. Зиэль – мое имя. Дрянь у тебя меч оказался. Если жив останешься – как без меча-то будешь?

– Новый найду. Сам скую.

– Сам он скует… Слышал, Ларро? Давай ему подарим твой меч? Сколько тебе его осталось проковывать?

– Еще чего! Дарить ему! Свой дари!

– Мой? Хм…Пожалуй, ты прав. Человечец сей проявил себя истинным воином: силен, умен, коварен, отважен, умел, осторожен, хитер, злопамятен!.. Так что – заслуживает лучшей награды, нежели твоя корявая загогулина.

– У меня загогулина!!! – Ларро взревел и всем телом оборотился к незнакомцу, готовый немедленно кинуться на него… Но не кинулся, и Тогги вдруг понял, что незнакомец по имени Зиэль не только умнее, но и… не слабее Ларро, бога Войны.

– У тебя. Скуешь – куда денешь? Так и будет без дела валяться в твоем занебесье. А отдашь человечку – будут тебе на века вперед дополнительные пожертвования и славословия. Ты должен понимать свою выгоду, Ларро. Кроме того… – слушаешь меня? Этот славный мечишко именно Чимборо ковал, я с ним уже много лет не расстаюсь. Против моего Чернилло он, конечно, ничто, но здесь, среди смертных – вполне даже. Если ты действительно воображаешь о себе, как об оружейных дел мастере – давай сравним. Этого рыжего съедим, а сами побьемся. Ты своим – я своим. Идет?

Ларро насупился:

– Мне Матушка запретила тебя на бой задирать. И у Чимборо ты меч обманом выманил. Хорошо. Выкую меч – отдам человеку, пусть он сразится, я ему своих умений подсыплю малость.

«Долго же мне ждать», – усомнился про себя Тогги Рыжий, ибо кое-что смыслил в кузнечном деле и понимал, что от куска раскаленного железа до полного меча – путь весьма не близкий.

– Оно – так, – неожиданно вслух ответил на его мысли Зиэль, – но у богов свои, более тесные отношения со Временем. Да и меч почти готов, Ларро балуется, удовольствие растягивает. У него уж и гарда, и рукоятка, и ножны – вперед клинка готовы… Ларро, верно я говорю?

– Не знаю, я стараюсь не слушать, что ты там говоришь, отец лжи. Но меч и впрямь почти готов.

Ларро голыми руками схватил раскаленный кусок, повел по всей длине ладонью, да еще раз – и вышел мощный, очень длинный, чуть изогнутый клинок, почти без узора по нему… А хвостовик по-прежнему раскален до цвета закатного солнца…

– Эй, человек. Дай крови немножко… Не бойся, это чтобы меч к тебе приучить, не то не примет тебя в повелители…

«А я и не боюсь!» – чуть было не крикнул в ответ маркиз Тогги Рыжий, но вовремя спохватился: человека судят не только по поступкам, но и по болтовне вместо поступков. Он молча снял с пояса швыряльный нож, ткнул им в самую бесполезную для боя часть руки – в запястье:

– Столько хватит?

Ларро, также молча, сделал шаг – да широченный! – подставил под алую струйку бурую ладонь и припечатал ею багровый, жаром пышущий хвостовик. А потом остатками человеческой крови опять протер клинок сверху донизу. Тогги и глаза протереть не успел, а уж клинок – не клинок вовсе, но полностью собранный меч! Таких прекрасных Тогги еще не видывал.

– Держи, смертный, да не вырони! Поддашься ему – выброшу клинок, сломаю на тысячу частей!.. И тебя сожру. Не подведи, людишок, это лучший мой меч! На-ка, лизни! – Бог Войны Ларро вынул откуда-то свой нож и ткнул им в свое запястье.

Тогги Рыжий каким-то чутьем понял, что странное предложение бога Войны – это не попытка унизить, но щедрость, желание передать смертному толику боевой мощи своей. Тем не менее, Тогги не стал слизывать, но шагнул поближе, смахнул своей ладонью с запястья бога липкую обжигающую жидкость и переправил ее в рот. У-о-рр!.. Слаще раскаленное масло пить!.. Тем не менее, Тогги выдержал и устоял на ногах.

– Слышь, смертный… Нутро у меча моего умное, текучее, сердце в нем то к рукояти спустится, чтобы крутить им без устали, то к оконечнику прыгнет, ежели затеешь как клевцом ошеламливать… Только – знай, привыкай!

– И об какой заклад мы бьемся? Что же это я – за просто так должен о смертного меч свой пачкать? – воскликнул Зиэль.

– Заклад? – замер в затруднении бог Ларро. А Тогги вместо важного подумал какую-то необязательную чушь: клыки у бога Войны – что верхние, что нижние – одинаково противного желтовато-бурого цвета.

– Да, заклад. Если моя победа – пусть он добровольно служит мне до конца времен.

– Я уже служу Его Величеству королю, и на другого короля свою присягу пока менять не собираюсь.

– Видишь ли, смертный… Чтобы не рассусоливать долго в чуждом для твоего умишки понятийному ряду, скажу кратко: не тебе выбирать условия.

– А если он победит? – хрюкнул заинтересовавшийся Ларро.

– Я буду служить ему до конца времен! – Незнакомец, назвавший себя Зиэлем, засмеялся, и звонкий смех его вдруг очень быстро стал преображаться в басовый рык, да в такой тяжелый, что испуганно загудели вековые сосны вокруг… Незнакомец смеялся, вместо дыхательного пара изрыгая в холодное осеннее утро то ли дым, то ли клубы мрака.

Ларро расставил на уровне плеч растопыренные ладони и одновременно хлопнул ими в тугое брюхо:

– Бой!

Еще до начала боя Тогги Рыжий почуял в себе силу божеской крови: о-о-о… это была очень коварная мощь, и Тогги враз ее оценил!.. Она шептала Тогги, что он не должен сейчас выпячивать грудь и крутить, якобы для разминки и знакомства, новым клинком. Она подсказывала, что меч у противника легче его меча и что это вредно для хитрого боя и весьма полезно для…

– Щшак!.. фох! – Меч противника погнал маркиза к краю поляны, и тот успел подумать впопыхах, что если бы не кровь бога, он бы уже поддался на хитрости и лег бы двумя, а то и четырьмя кровавыми кусками на утоптанный дерн. Устоял. И ответными выпадами отодвинул Зиэля обратно, к открытому и ровному месту. Тогги показалось на миг, что он мог бы наддать в скорости, перейти в атаку, но кровь… а может и собственный разум вернули ему понимание: смертные устают быстрее, телесные возможности надобно беречь, расходовать их только на дело. И вообще: во что он ввязался, на что надеется? Разве что умереть как воин, с великолепным оружием в руках.

Зиэль бился совершенно невозмутимо, без выкриков, ухмылок, оскорблений, так, наверное, призраки мертвых бьются между собою в занебесье, услаждая взор того же Ларро… Тогги Рыжий мгновенно перенял сей боевой обычай, весьма и весьма полезный, оттого хотя бы, что не отвлекал он разум на крик и похвальбу и позволял сберегать силы. Раньше Тогги сражался куда более беззаветно, теперь же все пытался подметить хладным и ясным взором: где кочка притаилась, которую бы, умело пятясь с разворотом, под ноги Зиэлю подставить, насколько своя рука с мечом длиннее чужой руки с мечом… И почему в этом бою лучше укоротить размах, но удерживать рукоять двумя руками… одной удерживать, да другой поддерживать… Удар! Удар! Удачно! Еше добавить надо, вперед!.. Нельзя вперед, никак нельзя: хорош получился финт двойной, да раскусил его Зиэль и перестроил защиту, и уж ноги составил так, что понятно глазам и разуму: на третьем ударе ловушка притаилась… Воздуху! Воздуху мало!.. Тогги понимал, что столько времени подряд сражаться на мечах ему еще не доводилось, и если бы не волшебство меча, если бы не кровь бога, если бы не его природное здоровье… которое еще до сегодняшнего утра казалось ему неисчерпаемым… Усталость… подкрадывается… Нет, нет! Сил еще много! Он еще продержится!..

Но завозился вдруг, закашлял и забулькал горлом Ларро:

– А всё! А хватит! Хватит, я сказал. Матушку чую! Сердится, старая, и взялась нас искать! Хватит же! – Ларро налился злобою стремительно и до краев, но человек и его противник вошли в такую жажду боя, что уже ничего не хотели слушать и слышать.

– М-мошкара преподлая, дерьмо горулье! Ну, погодите же! – Ларро схватил в руки чудовищную свою наковальню, примерился и впрыгнул в самую гущу сечи, подняв наковальню над собою.

Противники бились уверенно и люто, и очень умело, однако Ларро сумел доказать обоим, что именно он именуется по полному праву богом Войны: так ловко поймал он миг, что оба меча с оглушительным скрежетом ударили с двух сторон в наковальню. Тогги Рыжему едва не вырвало руки из плеч, по крайней мере, так ему почудилось в этот миг, и даже Зиэлю перекосило болью глаза и рот, он тоже вскрикнул, но пришел в себя еще быстрее, чем Тогги.

Они стояли, тяжело дыша, оба все еще во власти магии Войны. Однако, верховный шаман Ея, бог Ларро, не чуял над собою этой власти. Наковальня бога с жадностью впитала в себя неутоленный голод смерти, а его самого беспокоило что-то иное.

– Надо улепетывать, надолго мы от нее не укроемся. Ну-ка, ну-ка… Ага! Глянь, черноглазый! Мой-то меч глубже твоего зарубку сделал!

Все трое склонились над наковальней, потом так же дружно глянули на клинки. Немногие вещи в мире были столь же прочны, как эта наковальня, но даже после нее оба клинка остались неповрежденными!

– Ну и где же глубже? С чего ты взял, что глубже? У меня, зато, засечка по наковальне почти в ладонь длиною, а у него чуть ли не вдвое короче!

– Не спорь, Зиэль. Мой – лучше.

– Не уверен. Хорошо, а как победу делить будем? Смертный-то выдыхаться уж начал?

– Но не выдохся! И бился он на удивление! Однако, бежать пора. Увидит меня с тобой, заругается!

– Старая карга! И чего ты ее боишься?

– А ты будто не боишься? Будто не ее сын?

– Я тебе тысячу раз говорил, тебе и другим: Я не ее сын! Я – Солнцу сын!.. Ну, так что со смертным-то?

– Ничья. Никто не победил. А заклад поделите.

Зиэль удивился.

– Как это поделите?

– Запросто. Если когда-нибудь ты ему вассальную присягу дашь, хоть спьяну, хоть шутя – будешь служить ему до конца времен. А если он тебе…

– Я Его Величеству присягал и свою прися…

– Умолкни, смертный! – Ларро взревел басом не хуже, чем до этого Зиэль, и Тогги Рыжему почудилось вдруг, что этот самый Ларро умнее, чем кажется… – Если он когда-либо откажется от присяги своему царьку – тем самым он присягнет тебе.

– Ты дурак плешивый! Да он помрет через сотню лет, а то и раньше, вот и весь заклад, и я распробовать его не успею!

– Сам ты дурак! Заклад действует на весь род его, а это может быть справедливо долго. Кстати. Коли мой меч оказался лучше…

– Лучше? Кто это тебе так рассудил???

– …То я, своею властью, награжу смертного… Эй, ты! Отныне та кровь моя, что ты вкусил, да пребудет с тобою и потомками твоими! Отныне мой меч, которым ты бился, да пребудет с тобою и потомками твоими, неразлучно, пока сам не отринешь.

– Не отрину!

– Вот. Еще чего попросишь? Только не жадничай, смертный…

Тогги понял, что лучше бы действительно не жадничать и остановиться, но рассудительная крестьянская натура свежеиспеченного маркиза подпихнула его доторговываться до полной ясности.

– Ничего больше не надобно мне, но… Пусть до конца времен будут у меня потомки мужеского полу, способные перенять сей меч из моих рук в свои и дальше, своим потомкам передать! И пусть не знает сей меч слабости руки моей и потомков моих.

Только было собрался Ларро пасть открыть, чтобы отвергнуть просьбу, либо принять ее, как поспел вперед него Зиэль и зашелся черным смехом:

– Принято! Эту добавку уж я исполню! Заслужил, смертный, отвагою своею! Принимаешь ли от меня дар сей?

Тогги Рыжему в этот миг хотелось только одного: сграбастать дары – и ходу отсюда, пока бессмертные не передумали, которые сами спешат и кого-то боятся!

– Принимаю.

– Ну и чудненько! – Зиэль опять зафыркал довольно. – Быть по сему. И заклад тоже вступает в силу, но о нем забудь.

– Простак ты, смертный, – хохотнул Ларро. – У него дары – похуже, чем у меня проклятья. О… ойй… Бежим!

И закончился сон, и Хоггроги открыл глаза. Ого. Вроде бы и та равнина, а вроде бы и не та… Вроде бы – та. Но где кони, где сенешали?

– Рядом они. Все рядом, и люди, и животные. Я их маленько прикрыла от нас, чтобы не отвлекали от беседы… Раз уж ты Сулу не послушался, сон от нее не принял – мне самой пришлось.

Хоггроги хотел, было, встать во весь рост, но постеснялся, ибо тогда ему пришлось бы глядеть на собеседницу очень уж свысока, в то время как она – не просто старушка-паломница, бредущая куда-то по жреческим делам своим. У Хоггроги даже дух захватило, когда там, в далеком потайном краешке ума шевельнулась отгадка – кто она такая, перед ним стоит…

Сгорбленная, ветхая насквозь старуха, смотрела на Хоггроги в упор, и глаза у нее были ярко-синие, молодые…

– Догадался, да? Сиди как сидишь. Видел ли?

Хоггроги мгновенно понял, о чем его спрашивает старуха.

– Да, судар… госпожа.

– Понял ли?

– Что именно я должен был понять… госпожа?

– А гордыня проникла в тебя поглубже, чем в Рыжего, в предка твоего. Уйми надменность и отвечай полно. Понял ли ты разницу между проклятием и даром, постиг ли ты судьбу рода своего?

– Прошлое вроде бы постиг, а будущее – пока не очень… госпожа. Я бы почел за честь назвать вас Матушкой…

– У тебя есть родная матушка. Есть и названая, дар которой лежит у тебя за пазухою… А у меня и так уже деток полно, родных да иных, с некоторыми не знаешь, как и… Дай-ка его сюда.

Хоггроги рассвирепел от столь удивительной просьбы, но глянул в непререкаемые синие глаза и…

– Этот оберег, госпожа, вами же освящен, возьмите, конечно же. И простите мою несдержанность.

– Прощаю, я всегда добра и всепрощающа. Но гнетет меня забота одна… превысшая из всех забот. Хотел бы ты мне помочь?

– Только скажите – как! Все сделаю!

– Ты хороший мальчик, и душа у тебя – прямая, без закоулочков. Так ведь?

Хоггроги побагровел от нестерпимого стыда.

– О, если бы я знала – кто и как может мне помочь. И – от чего??? Гроза все ближе, она рядом, а я не знаю – откуда и придет… Быть может, как встарь, молотом небесным ударит мне под сердце старинный враг мой… Странно, что тебя Солнышком прозвали, ты ведь добрый…

– Я… не знаю.

– И я не знаю – чего мне ждать и откуда. Вот и хожу, брожу, выбираю среди смертных и бессмертных, так, на авось… по чутью… Ладно. Пойду я. Помоги мне узелок на клюку надеть, а то я – даром что горбата – не могу наклониться.

Хоггроги кивнул и вскочил поспешно. Узелок как узелок, из обычной черной тряпицы, с двумя ушками, с перемычкою для руки, либо посоха. Хоггроги наклонился – словно поклонился, подцепил пальцами левой руки, дерг, дерг!.. Не поддается узелок. Хоггроги взялся уже двумя руками – и место им впору нашлось! – перехватился поудобнее, потянул… Ни с места узелок, даже не шелохнулись мягонькие бока его. Но никак не хотелось оплошать перед богиней. Хоггроги затянул пояс потуже, отложил в сторону перевязь с мечом, поерзал сапогами по каменистой поверхности, чтобы упереться поудобнее… Выдохнул, вдохнул… И потянул, постепенно набавляя силу тяги своей. Еще! И сильнее! И ровно! И не спеша! Еще!

И дрогнул скромный узелок с пожитками… или что там уложено Матушкой-Землею… и пошевелился и пошел, пошел вверх… У Хоггроги запрыгали черные пятна в глазах, камни хрустели, дробились и пыльными струйками били в воздух из-под сапог, обретших вдруг невиданную прочность, а сами ноги, в сапоги обутые, не менее чем на ладонь погрузились в скалу, что лежала по низу, под тончайшим слоем растительного сора и пыли. Хоггроги тянул и тянул, беззвучно рыча, но узелок поднялся немногим выше колен и дальше идти не хотел, а силы вот-вот закончатся. Старуха сжалилась и опустила конец посоха своего пониже, и Хоггроги, весь в последнем яростном порыве, надернул узелок на край посоха. Узелок легко взмыл вверх и вместе с посохом лег на сухое старушечье плечо, а Хоггроги пал ниц, почти бездыханный. Кровь безумными толчками трясла одрябшее тело, разуму не хотелось ничего, кроме как отдышаться и умереть, руки и ноги словно бы исчезли…

Старуха, видимо, забыла, что не может наклоняться: сгорбилась и потянулась высушенной плетью руки – коснулась ею между лопаток лежащего человека, ближе к левой стороне.

– Вставай, мальчик. Ты силен. Для смертного – удивительно силен. И умен. И упрям. Ах, если бы мои дети, родные и приемные… Вставай же, ибо мне пора, а у меня для тебя еще есть несколько слов.

Только что Хоггроги умирал, раздавленный божественным грузом и собственным упрямством, а вдруг снова силы вернулись к нему, и опять он свеж и бодр, но вот только впервые в жизни повержен…

– Видишь, смертный, всему на свете есть предел: и силам, и жизни, и, вероятно, Времени самому. И мне. Знание сие – тяжкий груз для смертного, под стать испытанному только что. Вот тебе твой оберег для сына, возвращаю, и помни мои слова: если так случится, что грянет сия неведомая беда, Морево оно там, или еще как его назови… грянет, и ты, вместе с другими избранными, примешь грозу на себя, в защиту мою, и уцелеешь – я подумаю, как расковать проклятие рода вашего, для тебя и потомков твоих. Полагаю, что легко сумею. Я бы и сейчас сумела, но тебе придется подождать, пока я этого захочу. Поди сюда, мой мальчик, я тебя обниму. Старуха дотянулась, поцеловала в щеку склонившегося к ней Хоггроги… и исчезла.

А маркиз тотчас же забыл и сон, и разговор, помнил только обретенную решимость – лицом к лицу встретить возможную беду вселенскую и устоять перед нею, и отбить ее прочь! И если все получится как надо… что-то такое свершится очень и очень хорошее!.. Обещано. Ух, какие странные и долгие сны он видел! Хоггроги даже дыхание придержал, в попытке вспомнить нечто очень и очень важное из сна… Эх! Зацепилось, почти что… и ускользнуло. И все, и день набежал, свежим ядреным ветерком дунул в лицо и выветрил из головы последние остатки сонной одури.

– Все спокойно? Событий не было, сами не спали?

Сенешали переглянулись нерешительно: вроде бы и не язвит его светлость, по-честному вопрошает. А сам только прилег на плащ – глазом не моргнуть – опять вскочил! Не доверяет им, раз проспали, вот и неймется ему.

– Так… Вы будете спать, ваша светлость? Иль передумали?

Хоггроги удивился про себя не меньше сенешалей, но успел одернуть свой язык и кинул взгляд на небо: тучи не тучи, а он и по неясным теням и отсветам определится точно. Вот те на! Получается странное: с того мгновения, когда он плащ расстилал, и до нынешнего – времени всего ничего прошло, нож из руки до цели дольше летит. Ну, или примерно столько же… Что же он такое видел во сне, что-то такое тревожное, но от чего душа поет и в пляс просится?.. Наверное, ко всему прочему, дом он видел и семью, по которым соскучился безмерно…

– Не передумал, а будем считать – выспался мгновенным сном. Блазь у меня в башке засела, словно во сне я с богами поговорил, и очень уж удачно! Можете смеяться, братцы, но я действительно спал и видел сны! Долго спал и долго беседовал с богами. Только вот не вспомнить – с кем из сущих?

Сенешали спорить не решились, лучше молча поверить в рассказанные чудеса, тем более, что его светлость никогда не проявлял склонности к пустому словоизвержению и к созерцанию ненужного, а напротив – всегда трезв разумом и рассудителен.

– И…что боги? Что обещают, предрекают?

– Что-то такое хорошее, но невнятное, Марони, бодрым умом и не разобрать – что именно.

– Это как всегда. На рысях пойдем, ваша светлость?

– Ну не в галоп же. Легкой рысью, не замыливаясь. Проголодаться толком не успеем – ан уже Гнездо.

Проголодаться они все-таки успели: и люди, и кони их.

Пресветлая маркиза Тури не гадала на локон, не ворожила на свадебный венец, хотя и унаследовала от родителей кое-какие способности к ма-гии, очень даже неплохие способности… А все-таки, этим днем сердце ее угадало заветное и без магии… Так-то ей не сиделось все утро в замке, едва дождалась полного пробуждения дня – велела подготовить гуляние во дворе, на свежем воздухе. С утра как раз улетучилась ненавистная сырость, стены и двор светлым холодком обдернуло, иней камни лизнул. И вовремя вышли! Вот только что – короткой молитвы за это время не прочесть – вынула она из колыбели сына, на руки взяла, чтобы еще раз проверить – надежно ли укутан его сиятельство, маркиз Короны Веттори? Сам-то он еще мал, сказать и пожаловаться, кроме как плачем, не умеет… Едва лишь к груди прижала, распахнутой шубкой своей для верности обернув, – трубы с крепостной стены запели! Да так радостно и яростно – сразу стало понятно: вернулся! Подъемный мост едва не грянулся оземь – настолько быстро его стража опускала… Ворвались во двор – почему-то всего трое их… О, боги… Нет, нет, все хорошо, латы не побиты, спешились, смеются!.. А впереди – он, его светлость!

Самое главное, самое первое, самое такое нахлынуло, от чего в груди никаких иных стремлений, кроме как подбежать, сграбастать обоих, жену и сына…

Но – нет.

Первым, чеканя шаг, на самой середине огромного двора, в сопровождении герольда и трубачей, подошел к его светлости главный страж Гнезда, приравненный должностью к полковнику боевого полка, дворянин и старый воин Дуги Заика, доложил со всей стати военную обстановку по Гнезду, отдал все предусмотренные замковым ритуалом знаки воинской почести – оба сенешаля чуть сзади Хоггроги навытяжку стоят, как положено… Опять запели трубы, торжественно и радостно оповещая мир, что повелитель удела вновь принял на себя все бразды правления. Вот теперь можно и радоваться!

– Ваша светлость Тури, птерчики мои маленькие!

– Хогги!

– Почему ты плачешь? Что случилось?

– Нет, это я так, от радости. А остальные где?

– Я им позже прибыть велел, другим путем следовать. А он почему плачет? Давно?

– Нет, это он только что. Родного отца услышал и разволновался. Но он уже улыбаться умеет.

– Да ты что???

– Честно. Я сама вчера увидела. Он сегодня же и папе улыбнется! Но что же мы тут стоим, Хогги, пойдем в покои? И кормить его пора. Нет! Не надо, я сама понесу!.. Ладно, Хогги? Просто я боюсь, что у тебя кольчуга холодная.

Когда тебе одиноко и сумрачно, когда истерзали тебя разлука с любимым человеком и пустота бытия, кажется, что всех слов мира не хватит – заполнить ими эту подлую, к счастью, оставшуюся позади яму из ничего. Но – вот она встреча! – А язык мелет какие-то невзрачные глупости. ты начинаешь выговариваться и спешишь рассказывать, но вдруг понимаешь, что все уже вынуто и скомкано, и рассказано некстати. Куда бы лучше просто молчать, обнимая друг друга, улыбаться своим и общим мыслям, которые даже не будучи высказаны – совершенно прозрачны вам обоим. Но так ведь и молчать страшно: закроешь глаза на миг, откроешь – и общая тишина вдруг обернется в кошмарную прежнюю, в тишину одиночества!.. На вторую ночь все-таки гораздо легче и бесстрашнее молчать и зажмуриваться.

– Спишь, Хогги?

– Нет. Я гадаю: улыбнулся он, или мне это показалось?

– Я не видела, не успела добежать и посмотреть! Наверное улыбнулся, ему пора уже это делать. Хогги, а кто будет ему оберег сердечный закладывать?

– Ну… как – кто? Этот твой отец Скатис и отец Улинес. За матушкой я уже послал. Ты же не против, чтобы и матушкин жрец участвовал?

Тури покачала в темноте головой, но Хоггроги правильно понял ее молчание.

– Хогги…Ты знаешь, ведь этот оберег, что ты привез, он очень странный.

– Странный? Чем это?

– От него исходит какая-то необычная… какое-то необычное дуновение. Как магия. Но не магия. Ты не чувствовал?

– Нет. А где он?

Хоггроги встал, сам зажег маленький светильник от жаровни, осмотрел внимательно золотой оберег, потряс его осторожно, даже к уху прижал…

– Не чувствуешь? А я ощущаю. Это и не магия, а какая-то сила. Я не воспринимаю в ней ничего дурного, но она так… велика… всепроникающа…

– Ну так ведь не зря жрецы старались, да государыня от себя добавляла!

– Наверное, да. Хотя… А ты правду говоришь, что государыня пожаловала мне привет и улыбку? Или только пресветлой матушке твоей, маркизе Эрриси?

– Обеим, я же сказал! И подарки от нее, но подарки – это уже завтра, на большом семейном кругу.

– Боги! Вот почему я немедленно не могу похвастаться в своем межсоседском кругу милостью монаршей особы!

– Мне пока похвастайся, я вытерплю. Явится повод – и соседей созовем, успеется.

– Перед тобою неинтересно и невыгодно хвастаться, тебя государыня матушка лично обнимала, да еще от государя спасала… Хогги… Скажи честно: в этом правда беды не будет? Он не…

– Государь милостив, к тому же у меня война на носу. Впоследствии, вполне возможно, что Его Величество намнет мне шею, но сначала я должен оказаться в столице, явиться под грозовое око его, а до этого пока далеко!

– Хогги… и еще…

– Ну, чего – еще? Опять наговаривают на тебя матушке?

– О, нет, я совсем о другом. Я о тебе. Ты какой-то не такой стал, я еще с прошлой ночи заметила.

– Что значит – не такой? Какой был – такой и остался. Просто соскучился.

– Не-е-тушки! От тебя тоже какое-то странное сияние идет. Очень странное. Словно… словно… будто ты в чем-то светлом искупался. Как будто в тебе какая-то радость поселилась. Я и сама не вполне понимаю, что я такое мелю и что под этим подразумеваю… Ты ничего не можешь рассказать мне… развеять или объяснить?

Хоггроги поколебался несколько мгновений – стоит ли сказать о странном утреннем ощущении сна и радости от него, решил, что не стоит, рановато. Но удивился – насколько могут быть чутки и чувствительны женщины. Мужчины – они попроще, погрубее.

– Вот я сейчас как выйду на задние дворы, да как пройду к казармам, да как возьму за уши Рокари, дружинника моего главного, да как стукну его лбом в пустую винную бочку! А потом тем же и об то же – сотника той сотни, а потом десятника того десятка, откуда сей певучий горлодер прорезался! А самого певуна велю в бочку забить и с донжона сбросить!

– Хогги, Тори наш не оттого заплакал, а просто его надобно перепеленать. Ты же им сам разрешил гульбу до утра, сам же хвалил, что они так стремительно добрались.

– Ничего себе – стремительно! На сутки с лишним после нас, почти полутора суток.

– Но ты их хвалил именно за это. И вино им, в честь скорого прибытия, по твоему сверхщедрому приказу выкатывали. Хочешь, я неслышимость на спальню наброшу, никто до утра не побеспокоит? Это всего лишь одно заклинание в несколько слов?

– Ни за что. Воин ни при каких обстоятельствах не должен добровольно лишать себя слуха, разума, чутья и зрения.

– И выдержки, Хогги. Видишь, я еще от моего батюшки помню все воинские заветы и наставления. Завтра накажешь, найдешь с утра и велишь наказать.

– Завтра я Рокари выволочку дам, этих-то дуроломов на холодную голову не за что наказывать, но сенешаль должен быть умен и предусмотрителен, за них, вместо них и на все случаи жизни.

– Так ты решил Рокари назначить? Или Марони?

– Видно будет. Может, и Рокари. Или Марони.

– Вот и хорошо. Спи, дорогой, и мы с его сиятельством тоже сейчас уснем.


Большой семейный круг, о котором упомянул Хоггроги, был одновременно и обширен, и невелик. Невелик – потому что из кровных родственников присутствовали четверо: маркиз Хоггроги Солнышко, его жена, его сын и его мать. У маркизов не было по мужской линии ни братьев ни сестер, ни племянников, ни дядей с тетями, а по женской линии – и не предусмотрено, ибо не принято среди имперской знати считаться меж собою родственниками по матери. Зато множество близкого – не по крови, а по духу и положению – народа входило в семейный круг, имея на это полное право.

Во-первых – ближайшие сподвижники маркиза Хоггроги, Марони Горто и Рокари Бегга. Во-вторых, полковники и тысячники двух десятков полков, Дуги Заика, военный хранитель Гнезда, и сотники личной дружины. Пажи и дворяне Дома маркизов, фрейлины и свита ее светлости маркизы Эрриси, фрейлины и свита ее светлости маркизы Тури, полтора десятка жрецов, во главе с духовниками обеих пресветлых маркиз…А также дворецкие, ключники, кравчие, птерничие, конюшие, горульные, и просто домашняя челядь.

Таким образом, огромный главный зал в чертогах Гнезда, освобожденный от мебели и гобеленовых перегородок, был полон.

Накануне ночью оба жреца, отец Улинес и отец Скатис, под бдительнейшим присмотром обеих маркиз, провели над маленьким Веттори, его сиятельством маркизом Короны, церемонию «оберег сердца»: нарочно предназначенным для этого колдовством погрузили в его грудь крохотный золотой оберег, с тем, чтобы через пятнадцать с лишним лет он выскочил из сердца и открыл своему обладателю тайну божественного покровительства. Что именно там внутри, какие слова, чье покровительство – не знал даже Хоггроги, даже государыня.

Как водится, праздник начался с самых младших.

Старик дворецкий с важностию глядел в свиток, который держали перед ним на весу двое слуг, тринадцатилетних мальчиков, по очереди выкрикивая имена и прозвища, подходившим вручал дар «от их светлостей и его сиятельства!» – деньги, конечно же. В такой знаменитый день ходу не было ни меди, ни серебру: даже самому низшему из всех обитателю Гнезда, ответственному за чистоту отхожих мест было вручено – ему лично два червонца, и для двух его помощников – два червонца на двоих. Посыльным – кому два, кому три червонца, швеям и дворникам – всем по три, а уж старшим слугам по пять и по семь, и по десять. Фрейлинам и пажам – по двадцать пять, сотникам дружины и полковым тысячникам – по пятьдесят. Двум личным пажам его светлости, полковникам, дворецкому, сенешалям, жрецам – подарки вручались вещами, чтобы не приходило на ум особо грамотным завистникам высчитывать, кто и во сколько раз ценится больше или меньше другого. Впрочем, всем «высоким», кроме жрецов, разумеется, и обеих «их светлостей», перепало и червонцами, но это уже особо, без зачитывания вслух.

Не были обделены и войска, понятное дело, но их присутствие в главном зале Гнезда не предусматривалось.

От Ее Величества были преподнесены ее светлости маркизе Эрриси четки из черного крупного жемчуга, отец Улинес только головою качал изумленно и, как показалось маркизе Эрриси, с некоторой завистью. Еще бы! Она сразу узнала эти четки: они – из личных драгоценностей государыни! Значит, помнит фрейлину, одну из спутниц молодости Ее Величества, жалует ее особо, сердечно, прещедро.

Ну а маркизе Тури достались простые изумрудные серьги, дивной, правда, работы! Их не сравнить по богатству с черными жемчугами, но когда Тури наденет одновременно серьги и… припрятанный до времени подарок мужа, ювелирами столицы превращенный в изумрудную, на золоте же, диадему… О-о… После этого – кому и чему останется завидовать на белом свете? Но эти два подарка их светлостям Хоггроги вручал, конечно же, не сейчас и не здесь, а совсем уж в малом кругу.

Дворецкий поклонился и отступил, сам слегка перекошенный от тяжести подарка – замшевого мешочка на поясе, а Хоггроги встал со своего «трона» и громовым басом откашлялся. Начиналось самое интересное!

Теперь уже Хоггроги лично выкрикивал имена и отмеченные, мужчины и женщины, вперемешку, подходили к повелителю, чтобы выслушать из его уст волю, согласно которой в их жизни наступали важные перемены. Даже имя одного из кастелянов выкликнул, из числа доверенных подручных имущника Модзо Руфа. Выкрикнул раз… другой. Как и положено, после второго раза, вышел к повелителю сам имущник Модзо и громко ответил:

– Казнен. Казнен за воровство и лихоимство.

Не кто иной, как Хоггроги, выборочно проверив поставки сукна для ратников Гнезда, отдал его накануне в руки «домашнего» палача (этот жил на отшибе и нелюдимом, но приравнивался к старшим слугам: семь червонцев), тем не менее, порядок вызова и доклада установлен издавна и доказал свою воспитательную полезность, так что нет смысла его менять, а стоит соблюдать. Однако, в такой торжественный день маркиз Хоггроги Солнышко был почти ко всем весьма милостив, вовсе не гневен, и этого от него ждали.

– Ратник Реми из Храма!

– Я, ваша светлость!

– Сей ратник присягнул нам на верность совсем недавно, будучи потомственным дворянином, начал службу в Ореховом полку ратником простым, а ныне дослужился до десятника. Дослужился в боях, на пограничных заградах. Храбр, умен, честен, трезв. В этот день я решил продвинуть его по службе, в расчете на его ум, способности и дальнейший рост. Реми из Храма, на выбор тебе: десятником в дружину, либо сотником, но уже не в Ореховый, а в полк Тихой воды. Выбирай.

У Реми из Храма порозовели скулы. Да, дворянин хорошего рода, он долгие месяцы тянул лямку обычного ратника, среди простолюдинов. Выбился в десятники, но все-таки не предполагал, что за ним наблюдают, оценивают и так скоро дадут возможность продвинуться дальше. Выбор – все знают – равноценный, подвоха в нем нет: что бы ты ни взял – поймут верно и без задней мысли, все зависит лишь от собственной склонности. Честолюбив, хочешь быть чаще на виду у его светлости, не боишься ввязываться в самые тяжелые сечи – твой путь десятником в личную дружину. Хочешь самостоятельности и немедленной власти – выбирай чин сотника в боевом полку – там тоже представится немало возможностей голову сложить и славу снискать. Там и там можно продвинуться выше… а можно и на месте застрять. Денежное и иное довольствие там и там – примерно равное.

– В сотники, в полк.

– Да будет так.

Ну, теперь, поскольку войска еще не в походе, сегодня вечером и до утра будет щедрая отвальная от Реми сотне своего прежнего полка, из своих же наградных денег, но уж тут не жалко!

– Нута, ты где, не вижу тебя!

– Я здесь, здесь, ваша светлость! – Толстуха колобком выкатилась из-за плеча его светлости и поклонилась, придерживая рукою тяжелую плоть под сердцем. Худого она не ждет, вроде бы не за что, ну а вдруг…

– Сдашь ключи имущнику, завтра же.

В толпе слуг не удержались и ойкнули: вот этого никто не ожидал, вроде бы Нута ни разу в немилость не попадала.

– Д-да… ваша светлость…

– Мне ты была нянькой и мамкой когда-то… Желаю, чтобы ты и сыну моему старшею нянькой служила. Хочешь ли?

Слезы брызнули по толстым щекам, Нута всей своей грузностью осела на колени, потрясенная оказанной милостью. Она ведь и так уже использовала каждый миг, каждую возможность, чтобы быть полезной ее светлости. Своих-то детей у нее не было, а они такие… славные!

– Да, ваша светлость. Хочу-у-у!..

В зале засмеялись: очень уж потешно толстуха мычит. Перед его светлостью – вон как стелется, а для большинства челяди – она строгая старшая! Вроде бы и низвергли ее только что с теплого и важного места, однако же вынянчить одного маркиза, а затем и сына его – честь велика! Почет велик. И влияние у нее в Гнезде на ближайшие пятнадцать лет – не уменьшится…

– Подберешь сама, лично подберешь – двух кормилиц, чистых, благонравных, надежных, с тем чтобы они потом и в мамки перешли, а сама – главною нянькой назначаешься, над всеми мамками и няньками, сколько их ни будет… Тури, ты довольна?

Маркиза без слов покивала, не пряча ни от кого улыбки и повлажневших глаз: уж она так и этак примерялась, как бы подвести, не рассердив, грозного мужа к этому разговору – а он сам все угадал, сам все решил наилучшим образом.

– Имущник мой верный, Модзо Руф. Даю тебе сроку два года: найди себе преемника. Сам после этого – на выбор: дам тебе дворянство и имение в любом месте удела, где пожелаешь, либо к матушке имущником, пока силы и зрение позволят. Выбирай. В любом случае, оставляю за собой надежду беседовать с тобою о разных полезных и любопытных предметах бытия.

– Я бы к ее светлости попросился, если ей будут угодны мои скромные услуги.

– Угодны, мне угодны, да ты раньше-то преемника ищи, что же мне два года среди разора жить? Хогги, друг мой! Это я так ляпнула насчет разора! Мне, кроме Модзо, никого не нужно, я его сколько надо подожду, все у меня есть, всего в достатке.

– Хорошо, пресветлая матушка моя, но пусть все будет, как ты скажешь, а не как я скажу… Обсудим позже.

И этот вопрос улажен легко и ко всеобщему согласию. Впрочем, с крутым на решения и расправу повелителем всегда и все склонны соглашаться, особенно снизу.

– Рыцарь Рокари Бегга!.. Выйди сюда. Отныне – ты мой единственный сенешаль, с правами низшего и среднего суда во всех моих пределах. Встань на место.

В зале даже ойкнуть никто не посмел: вот она, главная новость!

– Рыцарь Марони Горто, друг и сподвижник моего отца, мой друг и сподвижник. Встань рядом со мною. От Его Величества привез я баронскую грамоту на твое имя…

Вот теперь ахнули все и безо всякого стеснения!

– …но – что это за грамота без земли? Жалую тебе на почет и кормление лен, который у Соленой губы, с городками. С правами низшего и среднего суда. С сохранением права сенешаля на высшую смерть (то есть, за любое преступление, либо проступок – не иначе как от меча именно его светлости и никого больше! Это – большая честь. – Прим. авт.) и права же сенешаля на свободный доступ ко мне в любое время и в любом месте. А буде заведешь ты семью и ребенка мужеского пола…

– Не заведу, ваша светлость!

– …Переведу лен в наследную вотчину для тебя и потомков твоих. Доволен ли?

– И еще как, ваша светлость! – Новоиспеченный барон Горто заржал, словно молодой конь, и от избытка чувств лязгнул мечом о ножны! В бароны – даже и мечты такой не было у старого рыцаря!

– Гм. Но всем этим ты полакомишься всласть позднее, да и то, если в живых останешься. Пока же – десять полков левой руки твои, барон, десять – правой руки – у сенешаля Бегга. Туроми – и их очень много – перешли наконец границу возле Пяти Скал, как мне сообщили гонцы только что, перед самым кругом. Война. Всем полкам, кроме охранных, полный сбор, выступаем в ночь, немедля. Вы еще здесь???


Глава 9 | Дом и война маркизов короны | Глава 11