home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


2. МАМА

— Мам, а что ты мне подсказывала? — спросил я в машине, когда мы возвращались домой сквозь густеющие сумерки. Папа облегченно насвистывал, будто испытание осталось позади, а мама так и не повеселела. Сказала, что ее тошнит, и села со мною на заднее сиденье.

— Показывала «из-за леса, из-за гор ехал дедушка Егор». Мог бы потешку прочитать.

— А он что рассказал? — поинтересовался папа.

— Про акулу-каракулу, — сказала мама.

Машина вильнула, папа вцепился в руль и на секунду обернулся на нас, будто проверял, не делись ли мы куда-нибудь.

— И что?

— И ничего, — ответила мама ровно. — Видишь же — домой едем. Если будешь за дорогой следить и ногу с газа снимешь, может и доедем.

Папа отвернулся. Я видел в зеркале его испуганные глаза. Я понял, что сделал что-то плохое, и заплакал. Старался не подавать вида, но тут же стал давиться соплями и всхлипами, отстегнул ремень, бросился к маме.

— Я не понимаю! — рыдал я.

Мама гладила меня по голове и молчала.

Книжку я забыл в детской.


Через полгода у меня родилась сестра. Папа сказал, что я могу предложить, как мы ее назовем. Я выбрал Ассоль, Сехмет или Нику — богиню победы, последнее имя мне казалось самым скучным, но папа оживился.

— Ника — отличное имя! Машенька, тебе нравится?

Мама лежала, вытянувшись на кровати, и безразлично смотрела в окно. Рыжее солнце горело в московском небе, ложилось яркими мазками на мамино бледное лицо, на пластиковую прозрачную колыбель, в которой спала моя сестра — крохотная сморщенная инопланетянка.

— Я хочу спать, — сказала мама.

— Может, покормишь Нику? Кирюшу ты сразу к груди взяла, помнишь?

— Не помню, — сказала мама и отвернулась к стене. — Ничего не помню. Ничего не хочу. Спать хочу.

Папа вздохнул, склонился над нею и поцеловал в светлую макушку.

— Мам, — позвал я. — Мамочка…

Она не обернулась, но нашла мою руку и крепко сжала ее своей.

Мы вышли в коридор — светлый, яркий, непохожий на больничный. Папа поговорил с медсестрой в больших очках и розовой форме, потом мы поехали в парк Горького, катались там на аттракционах, я бросал мячи в кольца и выиграл плюшевую обезьяну.


Папа вернулся в больницу, а я остался на ночь у семьи «троюродных Ермолаевых» и с радостью встретился с Аней и подросшей Зойкой. Они жили в огромной квартире на двадцатом этаже, там была оранжерея в одной из комнат и пахло джунглями.

— А… — протянула Аня, когда я ей рассказал, как странно изменилась за последние полгода моя мама и как она не рада маленькой Нике. — Это потому, что в нашей семье так: если один ребенок, то не тронут, а если больше — то может пасть жребий.

— Кто тронет? Какой жребий?

Аня многозначительно пожала плечами и взамен рассказала мне, что выбирать не приходится, потому что контрацепция для людей с нашей наследственностью не работает. Я спросил, что такое контрацепция, и Аня объяснила, заодно рассказав, откуда вообще берутся дети (тайна, которой мне до этого дня не приходило в голову озадачиться) и нарисовав несколько пояснительных картинок. Я сидел, придавленный новыми знаниями.

— Секс! — сказала невесть как оказавшаяся рядом Зойка. Она всё за Аней повторяла. — Член! Пиз…

— Эй, эй, — испугалась Аня и принялась рвать рисунки. — Ты при маме с папой не вздумай… Кир, отвлеки ее чем-нибудь! Быстро!

Я разучил с Зойкой «Муху-Цокотуху», и за ужином она выкрикивала «клоп-клоп сапогами топ-топ». Тетя Лена и дядя Вова были очень довольны моим облагораживающим влиянием, спрашивали про наш дом, про новую сестричку, про маму. Вздыхали. Переглядывались и говорили горничной подложить мне мороженого.

— Поправится мама твоя, — сказал дядя Вова. — У многих так бывает. Сам понимаешь, Кирилл, мы — семья особенная. Большая у нас сила и власть, но и цену приходится платить.

Я ничего не понял, кроме «мама поправится».


Мама не поправилась.

Она все время молчала, почти не подходила к Нике, а когда та плакала — давала ей бутылку и тут же снова клала в кроватку. Меня она иногда обнимала, и я чувствовал, как она мелко дрожит, будто не может согреться.

Мы с папой купали Нику, ходили с нею гулять, возили в поликлинику на прививки. Через неделю приехала бабушка Наташа — папина мама.

— Маша всегда слабовата была, — говорила она папе за ужином, к которому мама не вышла — так и осталась лежать в спальне и смотреть в стенку. — Хорошая она девочка, знаю, как ты ее любишь, Юра. Но не в ту семью она родилась, в нашей такие долго не задерживаются.

— А куда они деваются? — спросил я испуганно.

— На кудыкину гору, — ответила бабушка, подумав дольше, чем требовалось для такого незамысловатого ответа.

Папа встал, вышел на кухню и вернулся с бутылкой водки. Бабушка поджала губы, но ничего не сказала. За вечер папа выпил всю бутылку, поднялся в спальню и бушевал, кричал на маму, так что я сжимался в своей кровати и изо всех сил обнимал зайца Михаила — мама его мне когда-то сшила из своего старого свитера. Потом протопали папины шаги, хлопнула дверь, стало тихо.


Из школы меня забирала бабушка, приходила с коляской, ждала, махала мне рукой — высокая, очень красивая, совсем еще не старая. Папа взял отпуск и много пил. Маме выписали таблетки, но они не помогали — тенью она бродила по дому, иногда приходила ночью ко мне, залезала под одеяло. На мои вопросы отвечать не хотела, но рассказывала мне стихи, сказки.

— «На полярных морях и на южных…» — или, — «Мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима…»

— Давным-давно из изначальной тьмы вышли сущности, — тихо говорила мама. — Они принадлежали разным стихиям — воде, воздуху, огню… Некоторые выбрали воплотиться. А плоть смертна. Но способна любить и создавать новую плоть, с новой, свежей кровью… И вот стали ангелы и демоны входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им, чтобы те могли не умирать, не возвращаться во тьму, в небытие за порогом…

Я засыпал, и в моих снах перекатывались огромные волны, качая кораблики с отважными капитанами, которые обнимали беременных красавиц, похожих на маму, а под водой, сужая круги, ждал темный ужас, от которого не было спасения в их отваге.


Однажды утром мама встала тихо-тихо, так осторожно, что я проснулся. Мы с Михаилом вылезли из кровати и тихонько покрались за нею.

Бабушка стояла в коридоре с Никой на руках, кормила ее из бутылочки. Она улыбнулась, но вгляделась в мамино лицо, и губы ее задрожали.

— Машенька, — сказала она растерянно. — Ну как же так, девочка?

Мама пожала плечами.

— Посмотри на свою дочь, Маша. На руки возьми. Смотри, какая она теплая, сонная — запах почувствуй. Позволь себе любить. Что ж, что ее могут у тебя забрать? Разве это отменяет ценность ее жизни и твоей любви? Раньше все так жили, всегда — до антибиотиков и прививок. И нищие, и короли знали, что не все дети выживут. Что же теперь, не любить?

Мама покачала головой, спрятала руки за спину.

— Ну как знаешь, — сказала бабушка и ушла в комнату, не оглядываясь. Мама накинула легкое пальто на ночную рубашку, сняла с крючка ключи от машины и, позабыв закрыть дверь, вышла во двор. Там она долго смотрела на деревья, птиц в розовом рассветном небе, на розы, которые сама сажала и очень любила. На одном из кустов распускался большой темно-алый цветок. Мама наклонилась, понюхала его, пошла к машине. Я выбрался из-за вешалки, выбежал во двор, спрятался за кустом, не решаясь ей показаться. Вроде бы ничего страшного не происходило, но по сердцу ползали ледяные муравьи, трогали его липкими лапками. Мама посмотрела на дом и увидела незакрытую дверь. Она вернулась и затворила ее.

Я быстро залез в машину и спрятался на заднем сиденье под мягким розовым пледом. Он пах детским шампунем и кислым молоком. Мама громко включила радио, и мы куда-то поехали, все быстрее и быстрее. Она казалась спокойной и сосредоточенной, смотрела только на дорогу. Я собирался с нее глаз не сводить, но заснул.

Когда я проснулся, машина не двигалась, а мама стояла на дороге, у ограды высокого моста. Пальто осталось в машине, она была в одной ночной рубашке и босиком. Мама привстала на цыпочки, наклонилась. Ее длинные волосы упали с плеч, полетели вниз, к светлому зеркалу реки. Я собирался выпрыгнуть из машины и побежать к ней — но она покачала головой и пошла обратно. Мы опять поехали быстро, я боялся показаться.

На этот раз мы ехали недолго. Машина остановилась. Мама вышла, хлопнув дверью. Я сел, тяжело дыша, уставился в окно.

— Мама! — кричал я. — Мама!

Но она не слышала меня, не оборачивалась, шла, переступая босыми ногами, через пустую парковку у особняка деда Егора. Он ждал ее у крыльца — высокий, мощный, красивый, в белой рубашке и черных брюках.

Мама подошла, замахнулась, будто собиралась его ударить, но тут же устало уронила руку, повесила голову. Дед Егор что-то ей сказал, протянул руки, она подошла и спрятала лицо на его груди. Он гладил ее по голове, что-то спрашивал, она кивала. Потом он отодвинул ее, заглянул в лицо. Она помотала головой — «нет». Дед Егор вздохнул, обнял ее за плечи и повел в дом. Двери закрылись.

Я выбрался из машины и побежал к дому. Стучал в двери, но мне никто не открыл. Я обежал дом, пытаясь заглядывать в окна, но все они были слишком высоко. Вокруг было так зелено, красиво и мирно, что я не понимал, почему испытываю ужас и отчаяние. Я хотел залезть обратно в машину, но не смог открыть дверь. Я поднялся на крыльцо, сел на прохладный мрамор и смотрел, как по деревьям бегают белки, как утки на озере препираются с лебедями. И тут вдруг будто черная волна прошла по моей крови, ударила в голову горячим торжеством, страшным непонятным счастьем, я задохнулся, захрипел и потерял сознание.


Когда я очнулся, надо мною стоял дед Егор, смотрел на меня сверху вниз, как бог Зевс на букашку. Его волосы и одежда были мокрыми, а по белой рубашке плыли розовые пятна. Глаза казались черными, неподвижными, нечеловеческими. Я тоже смотрел на него и молчал. Мне хотелось заплакать и спросить «где моя мама?» или «дедушка, можно водички попить?». Но эти жалкие, детские голоса заглушил другой голос — взрослый, сильный, разбуженный во мне тем, что я только что испытал.

Дед Егор невесело усмехнулся. Он собирался было мне что-то сказать, но тут во двор влетела синяя бабушкина машина, разбрасывая гравий из-под колес, она резко затормозила у самого крыльца, одним колесом вильнув по нижней ступеньке и завизжав тормозами. Из водительской двери выпал папа — поднялся на ноги, посмотрел на нас, закричал с таким отчаянием, что я весь сжался. Лицо у папы было красное, а губы — белые.

— Где Машенька моя? — крикнул он. — Кирилл, а ты..? Как же?… Ах ты…! — и он пошел на деда Егора, сжимая кулаки, во взгляде его была ненависть, я сжался и снова стал маленьким и испуганным.

Дед Егор поднял руку, папа резко остановился и упал на колени, замычав.

— Не надо! — крикнула бабушка, она выбралась из машины и стояла у крыльца, держа у груди младенца. — Дед Егор! Лотан седа но валаарис!

По ее лицу текли слезы. Ника проснулась и заревела, отчаянно и громко. Папа стонал, скреб скрюченными пальцами мрамор ступеней.

Дед Егор отвел от него глаза.

— Поднимайся, Кирилл, — сказал он мне и протянул руку. Рука была холодная и мокрая. — Иди в детскую, там жди. Юрий, и ты вставай. Хватит. Наташа, успокой Нику и завари-ка нам всем чаю…

Я брел по огромному пустому дому, как призрак. Наверное, мне следовало надеяться увидеть маму, звать ее, искать в длинных коридорах. Но я отчего-то знал, что ее здесь больше нет. Что ее вообще больше нет.

В детской я нашел свою потерянную книжку. Попугай Ара слетел и сел на крышу домика рядом. Я обнимал зайца Михаила, читал книжку, старался ни о чем не думать.


Домой нас отвезла бабушка.

Она резала овощи, чтобы сварить мой любимый суп с фрикадельками. Я сидел напротив — пустой, холодный, растерянный. Бабушка подняла глаза от доски и остро посмотрела на меня. Ее глаза были полны слез от лука.

— Можешь задать один вопрос, Кирюша, — сказала она. — Один. Больше мне не выдержать.

— Дед Егор — человек? — спросил я наконец. Про маму не мог спрашивать, вот не мог теперь, и всё.

— Во многие знания многия печали.

— У меня и так много.

— Тогда нет, Кирюша. Ответ мой — «нет».

И стала дальше резать лук, вытирая глаза тыльной стороной ладони.


1.  ДЕД ЕГОР | Голубая глубина | 3.  ПАПА







Loading...