home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава двадцать первая

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, пять месяцев назад

Спустя несколько дней, когда я все еще пытался вернуться на правильный путь, я вдруг вспомнил, какой момент ускользнул от меня, когда я слушал аудиофайлы Джули.

«Он дал мне эту книгу, „Волны“. Вирджиния Вульф была его любимой писательницей, он постоянно ее цитировал. Думаю, он все ее книги знал наизусть…»

Тогда я перечитал последний параграф ее прощального письма: «Я помню цитату из твоей любимой книги: „Во мне не один простой человек, а множество сложных“».

Проверил в интернете. Это была цитата из книги Вирджинии Вульф «Волны». Но я никогда не был ее поклонником и никогда не обсуждал с Джули книги, за исключением «Божественной комедии».

Из наших разговоров мне мало что удалось узнать о бывшем парне Джули. Она только два или три раза назвала его по имени – Дэвид. Говорила, что незадолго до нашего знакомства у них была случайная интрижка. Ничего особенного. Просто спонтанный поступок, как она выразилась.

Сьюзан Дрессмэн позвонила мне два дня спустя, после Дня святого Патрика. Я проводил выходные дома в полном одиночестве, думал о том, что произошло, и писал длинный отчет в Управление профессионального медицинского поведения.

Отпустив пару шуточек, она перешла к делу.

– Все время думаю о нашей последней встрече. Я была чертовски зла на тебя, но потом поняла, что, возможно, была не права. Я смотрела тебе в глаза, слушала, как ты говоришь о Джули, и понимала: что бы я там ни думала, она действительно была тебе небезразлична.

– Нет, не так, я ее любил. Но ты была права, я допустил ошибку и теперь знаю, как должен поступить.

– Да, возможно, но…

Она умолкла. Мы оба ждали, кто заговорит первым. Первой была Сьюзан.

– Я тебе тогда наврала. Ты должен кое-что знать о Джули и ее прощальном письме. Письмо написано не тебе. Джули написала его Дэвиду Хислету, он сейчас живет в Детройте. Они были любовниками, но перед отъездом в Мичиган он ее бросил. Я знала правду, но не сказала, потому что злилась на тебя за то, что ты воспользовался ее положением. Во всяком случае, я так тогда думала и хотела тебя наказать. Поэтому я сказала ее родителям, что письмо написано тебе, чтобы они могли использовать его в качестве улики в будущем полицейском расследовании… Вот, собственно, о чем я хотела сказать. Да, я сегодня написала тебе письмо и послала в твой офис. Позвонила, чтобы убедиться, что ты практикуешь по тому же адресу и получишь его.

Я подтвердил, что адрес прежний и, поблагодарив Сьюзан, попрощался.


Письмо я получил в среду, но не стал его читать. Вместо этого я отослал в Управление профессионального медицинского поведения отчет, над которым работал все выходные.

Через два дня рано утром мне позвонил профессор Аткинс, который был заместителем председателя правления. Он был потрясен и растерян, не находил нужных слов. После того как я получил диплом, мы договорились, что будем встречаться время от времени, но не виделись уже несколько месяцев.

– На моей практике это первый случай, когда доктор сам выдвигает против себя обвинение в комиссию по этике, – сказал он.

Я рассказал ему, о чем думал последние месяцы и к какому выводу пришел. И о том, что не вижу другого выхода. В тот же день мы встретились в кафе, и у нас состоялся долгий разговор.

– Зачем ты такое с собой делаешь? – спросил меня Аткинс. – Нервы шалят? Ты хоть понимаешь, что можешь навсегда потерять лицензию? Сексуальные отношения с пациентами автоматически приравниваются к преступной небрежности. Вне зависимости от того, повлиял ли этот факт на ее решение покончить жизнь самоубийством. Да, ты совершил серьезную ошибку, я просто ума не приложу, как ты мог пойти на такое. Но на твоем месте я бы постарался найти другой способ себя наказать.

– Джордж, при всем уважении, мне кажется, вы не понимаете: я не наказываю себя, я пытаюсь себя спасти. Если я не сделаю этого сейчас, если не приму ответственность за то, что совершил, это уничтожит меня окончательно, потому что процесс уже пошел. Я познакомился с людьми, которые всю жизнь прожили в одиночестве, они прятались от самих себя, потому что в нужный момент оказались не способны взять на себя ответственность или хотя бы подумать о том, что совершили. Я не хочу повторять ту же ошибку.

Это был теплый вечер пятницы. Мы сидели на террасе в Трайбеке, недалеко от Рокфеллер-центра. Небо было цвета кофе латте, солнце уже опускалось за крыши небоскребов. По тротуарам текли бесконечные потоки людей.

– Ты лучший психиатр из всех, кого я встречал, – сказал Аткинс. – У тебя отличная интуиция, ты блестяще образован, ты любишь помогать людям, ты неравнодушный, а это, на мой взгляд, самое главное качество для врача. Надеюсь, что раньше или позже ты решишь сделать академическую карьеру и мы вместе поработаем в Колумбии. Поверь мне, они тебя распнут. Ты уверен, что действительно заслужил подобное? Другого выхода нет?

– Нет, другого выхода нет. Мне следовало быть там, рядом с ней, я должен был во что бы то ни стало помочь ей вырваться из этого огненного круга. Но я ей не помог. Ей никто не помог. Она осталась в этом огненном кольце и сгорела, потому что за ней никто не пришел.

– О каком огненном кольце ты говоришь?

– Длинная история, когда-нибудь расскажу.

Мы проговорили еще полчаса. Потом Аткинс проводил меня до остановки такси, пожал на прощание руку и пообещал, что по возможности быстро соберет наблюдательный совет и постарается, чтобы было меньше шума.

В тот же вечер у меня по скайпу состоялся долгий разговор с родителями. Я пытался объяснить им, что может их ожидать в ближайшие несколько недель. Выстоять было крайне трудно – всегда тяжело причинять боль тем, кто тебя любит.

Адреса приемных родителей Джули я не знал, но указал в своем запросе контактную информацию Сьюзан Дрессмэн. К моему удивлению, Митчеллы отказались подавать против меня иск в суд. Однако в офисе окружного прокурора в связи с поступлением новой информации дело было вновь открыто с целью выяснения: допустил я профессиональную халатность или недооценил риск того, что моя бывшая пациентка способна покончить с собой.

Кто-то слил информацию в прессу, и начался очередной кошмар. Адвокаты по медицинским вопросам с опытом ведения дел о врачебных ошибках открыли охоту на родителей Джули, предлагали моим бывшим пациенткам свои услуги на безвозмездной основе и сулили многомиллионные компенсации, в случае если они согласятся подать на меня в суд.

Пару недель подряд меня круглосуточно преследовали репортеры. Один из них спрашивал у моей ассистентки миссис Келлерман, не состояла ли она со мной в сексуальных отношениях. Некоторые друзья перестали отвечать на мои звонки, а одна бывшая подружка в интервью известному блогеру вкратце описала мои сексуальные предпочтения. В одном журнале меня назвали «доктором Стрейнджлавом». Мне пришлось закрыть аккаунт в «Твиттере», мой веб-сайт взломали и забили его порнографией.

Моя жизнь постепенно, слой за слоем, разрушалась, но я странным образом испытывал от этого облегчение. К счастью, существует так называемый принцип боли. Наш мозг устроен таким образом, что мы не способны испытывать две боли одновременно.

Но потом случилось еще миллион событий, и репортеры обо мне забыли. В этом городе пресса всегда стремится поджарить рыбу пожирнее.

В качестве первого шага наблюдательный совет решил заморозить мою лицензию на девяносто дней, чтобы я мог передать своих клиентов другим докторам и закрыть практику. У меня вдруг оказалось много свободного времени, и я совершенно не понимал, как им распорядиться. К этому моменту весна уступила место лету, и город накрыла жара.

Совет решил, что я вел себя неэтично и нарушил границы между доктором и пациентом, но виновным в непредупреждении меня не признали. Джули совершила самоубийство через год после того, как мы перестали встречаться, лечение, которое она получала, было признано правильным и необходимым. Сторона обвинения согласилась с этим решением, так что производство по иску в преступной небрежности было прекращено. Мою лицензию приостановили на три года, но других юридических обременений не выносили. На время приостановки лицензии мне разрешалось практиковать только в качестве ассистирующего врача. Я позвонил в офис Нью-Йоркского учебно-информационного центра снижения вреда и к концу июня начал работать неполный рабочий день в реабилитационной клинике в Хантс-Пойнте, в Бронксе.


Седьмого июля – в день рождения Джули – я встал рано. Небо за окном было похоже на бесконечную полосу голубой ваты. Я оделся, вышел на улицу и купил у ближайшего флориста букет из двадцати девяти тюльпанов.

Потом взял такси и в потоке из сотен других машин двинулся сквозь безмятежный утренний воздух по мосту в Куинс. Таксист проехал по Куинс-бульвар, потом по Пятьдесят восьмой улице и остановился у кладбища Голгофа. Я расплатился и постоял несколько минут перед воротами. Потом вошел на кладбище.

Пройдя по центральной аллее, я повернул налево к мавзолею Джонстонов. Шел мелкий дождик, и мои туфли оставляли темные раны в плоти травы. Тишину нарушали пронзительные крики одиноких птиц.

Могила у Джули была простая – небольшой камень с ее именем, датой рождения и датой смерти. Напротив стояла скамья. Я положил букет на надгробье и сел. Капельки дождя сверкали на цветах, как бриллианты.

Я достал из кармана письмо Сьюзан и положил рядом с могилой. Это был секрет Джули, и она имела право сохранить его. Я чиркнул зажигалкой и поднес пламя к конверту, а потом смотрел, как горит письмо, и думал о том, что Джош был прав. Некоторые давние истории не стоит выводить из темноты на солнечный свет, потому что они сразу завянут, как цветы. Их форма изменится, а смысл потеряется. Но всегда надо брать на себя ответственность за совершенные поступки, другого способа положить этим историям конец просто не существует. Вот о чем я забыл, когда бродил по городу с набитым книгами портфелем и выискивал призраков на чужих чердаках.

После кладбища я на такси вернулся в центр города. Дождь перестал. Ярко-синее небо было похоже на окно в другой мир. От реки поднимался пар. Я погулял немного по Центральному парку, разглядывал прохожих и думал о том, какие истории они скрывают. Эти загадочные и нерассказанные истории вибрировали в воздухе у них над головами. А потом, когда начало темнеть и я уже не мог заглянуть им в глаза, а их тени выросли до гигантских размеров, я ушел.

Есть многое на свете, друг Горацио…[13]


Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, наши дни

Фотографию, которую мне прислал Джош, я вставил в рамку и повесил на стене в клинике, где работаю уже два месяца. Почти все пациенты, которые ее замечают, спрашивают меня, кто на ней изображен. Я отвечаю, что это старое фото на память из Парижа, но я не помню имен, не помню истории этих людей, что, возможно, уже и не важно. А потом я предлагаю им внимательно рассмотреть фотографию, изучить внешность этих людей, их позы, выражения их лиц и самим придумать для них историю.

И незаметно для самих себя они начинают рассказывать собственные истории, которые до этого скрывались между пятнами тени и света.


Глава двадцатая | Дурная кровь | Благодарности







Loading...