home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Четвертый страх

В продолжении сна господина Дистели стало еще холоднее, и его сон замело снегом. В этом сне, и сам оказавшись посреди заметенного снегом Петербурга, Александр Сергеевич Пушкин послал ясновельможной пани Марине Сандомирской засахаренные фиалки и приглашение на ужин в ближайшей гостинице. На эту ночь он снял целый этаж, где было два прекрасных зала и две спальни, и теперь ждал там гостью. Был заказан богатый ужин, а выбор вина он отложил, чтобы Марина смогла высказать свои пожелания.

Но гостьи все не было и не было. Прислуга накрыла стол, на нем стояли блюда с закусками – лимбургский сыр, пирог, рыба и ананас, а Марины Мнишек-Сандомирской и не видно. Воспользовавшись удобным моментом, Александр Сергеевич снял с большого пальца свой перстень с печаткой и засунул его в меньшую из двух рыб, лежавших на блюде. После этого он положил на свою тарелку большую рыбу, а вторую, со спрятанным в ней перстнем, на тарелку гостьи. Она не появлялась, и Александр Сергеевич достал куклу в красной юбке с кринолином, в подкладку которой были зашиты деньги, отчеканенные на широком пространстве от Венеции до Царьграда, и надавил на африканскую иглу, торчащую из ее груди, так, чтобы она вошла в тело куклы немного глубже. Через несколько минут раздался стук в дверь – три масонских удара, которые Александр Сергеевич узнал и ответил на них соответствующим образом. Он изумился, когда в комнату влетела красивая раскрасневшаяся девушка в красном платье с янтарными бусами.

– Прекрати, что ты со мной делаешь! – вскрикнула она на пороге и распахнула платье на груди, где под бусами виднелась незажившая рана.

– Пани Мнишек! Марина! Да ты же говоришь по-литовски! – воскликнул Александр Сергеевич. – И плачешь! А я думал, ты мне скажешь: «Молчи! Ты глуп и молод, не тебе меня любить». Как я закажу тебе шампанское, если ты не заговоришь по-русски? Правда, шампанское говорит на всех языках. Думаю, к твоему платью лучше всего подойдут две бутылки «Veuve Clicquot» из черного винограда. Рыбу я заказал, и она из-за того, что ты опаздывала, уже на столе…

Гостья села, немного успокоилась, и Александр Сергеевич смог наконец-то толком рассмотреть ее. Лицо ее было покрыто венецианской пудрой, которую там называют «мортиша», а буйные волнистые волосы уложены, как на прическах красавиц с картин Тициана. Приступив к ужину, они начали разговор.

– Читала ли ты в «Московском вестнике» и «Северных цветах» «Бориса Годунова»?

– Нет. Я читала его по твоей рукописи. Там у тебя написано, что на моих губах не бывает улыбки. Это неправда.

– Как ты думаешь, почему время правления Годунова венецианский историк назвал трагедией и одновременно комедией?

– Это же спросит и царь.

– Какой царь?

– Как – какой? Царь Николай Первый. Какой же еще?

– Откуда ты знаешь?

– Это не твое дело. Так хочешь, чтобы я тебе ответила, или нет?

– Скажи, красавица, почему венецианский историк назвал время правления Годунова и комедией и трагедией?

– Потому, что в XVIII веке, то есть тогда, когда писал этот венецианский историк, в литературе существовал такой жанр. Это называлось трагикомедией. Если не веришь, возьми Мануила Козачинского, почитай. У него есть трагикомедия о царе Уроше…[10] Но я думаю, что ты все это и так хорошо знаешь, просто у тебя другое мнение о трагедии и комедии.

Пока Александр Сергеевич был занят разговором, гостья прямо у него на глазах проглотила целую рыбу вместе с его перстнем внутри. Перед ней осталась пустая тарелка.

– Знаешь, он вообще-то не из Венеции, – защебетала она и протянула бокал, чтобы ей налили шампанского.

– Кто не из Венеции?

– Да этот твой венецианский историк. Его звали Захарие Ор-фелин.

– Откуда ты знаешь? – ошеломленно уставился на нее Александр Сергеевич.

– Есть подписанное издание его книги, которое запрещено… Пушкин обрадовался. Его расследование развивалось успешно.

«Такие вещи могут быть известны только тому, кто имеет сношения с демонами», – подумал он и налил ясновельможной пани полный бокал шампанского.

Они чокнулись, и после следующего бокала Сан-домирская заявила, что она утомлена и хотела бы отправиться на покой. Пушкин выслушал это с облегчением.

Утром Александра Сергеевича разбудила мысль, что он упустил нечто важное, что на ясновельможной пани были сапожки из тех, что носят в постели, и что он, судя по всему, прошлой ночью должен был предпринять в связи с ней еще что-то. Он ворвался в ее комнату, которую накануне закрыл за ней на ключ, но гостьи в гостинице уже не было. Было ясно, что Сандомирская выбралась наружу тайком, через его спальню. В ее комнате он увидел на столе тарелку, на ней лежала целая, словно нетронутая, рыба, которую гостья проглотила за ужином, и стоял бокал с красным шампанским «Veuve Clicquot». На скатерти было написано смоченным в шампанском пальцем: «Привет от Марины Мнишек».

«Это хорошее предзнаменование», – подумал он и вилкой достал из рыбы свой перстень.

– Итак, красавица, ты попалась! Ты не перевариваешь пищу, так же как и любой дьявол.

И он еще глубже вдавил свою африканскую иглу в куклу, одетую в красную юбку с кринолином. Игла вошла глубоко, почти по самую головку из верблюжьей кости.

Ждать долго не пришлось. Послышался стук в дверь, и в комнату ворвалась Марина.

– Что еще тебе нужно от меня? Можно было сразу спросить, я бы тебе все сказала. И мог бы не прибегать к трюку с шампанским и рыбой. Я Алидлат, имя мое – дьявол. Ты это хотел узнать? А раз ты теперь знаешь, кто я, скажи, что мне сделать, чтобы ты оставил меня в покое?

– Хочу кое о чем спросить тебя, душа моя.

– Спрашивай.

– Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?

Не в наследственной берлоге,

Не средь отческих могил,

На большой мне, знать, дороге

Умереть Господь сулил,

На каменьях под копытом,

На горе под колесом,

Иль во рву, водой размытом,

Под разобранным мостом…

– Это твои стихи. Хочешь спросить, хорошие они или плохие? Искренне говоря, посредственные.

– Не шути так. Не я тебя спрашиваю, а стихотворение, и придется тебе ответить на этот вопрос.

– Хочешь узнать, где и как тебя настигнет смерть?

– Да. Вокруг меня плетут сеть. Я должен знать, как мне защищаться.

– С тех пор как существует мир, никому не дано знать того, о чем ты спрашиваешь. Но я могу кое-что сделать для тебя в другой области. Выслушай и не хватайся сразу за свою иглу, потому что вообще-то иглы есть и у нас, демонов. Итак, будь мудр и бери то, что тебе дают, вместо того, что получить невозможно. Раз твой вопрос задан в стихах, мой ответ тоже будет поэтической природы. Если согласен на такое предложение, бери пистолет и плащ, а мне одолжи свой мундир с золотыми пуговицами. Я в нем неплохо буду смотреться. Итак, вперед. Мне пистолет не понадобится, но свой ты заряди. Тебе придется стрелять…

Пока они спускались по лестнице гостиницы, Марина объясняла цель их предприятия:

– Недавно ты закончил шестую главу «Евгения Онегина». Там описана дуэль, на которой герой твоего романа убил своего друга Ленского. Стихи прекрасные, но ты без труда сможешь сделать эту сцену еще более выразительной, и тут наша прогулка тебе поможет. Вот здесь, смотри, роща над рекой, поляна, покрытая снегом, все так же, как и там, в твоем романе, где ты описываешь дуэль. Представим себе ненадолго, что я Онегин, а ты Ленский. Ляг на снег и вообрази, что я в тебя уже попала. По-моему, тут-то и можно внести исправления в сцену из романа. Потому что там, в книге, это только трагедия, а здесь, в реальности, это комедия, и это больно, как ты любишь повторять…

С этими словами Марина толкнула Александра Сергеевича, и он упал в снег, отчего оба они рассмеялись. При этом он заметил, что у Марины в языке дырка.

– Ну вот, видишь, я умею смеяться. А что касается тебя, то ты будто бы смертельно ранен в живот, но у тебя еще есть силы опереться на локоть и выстрелить в меня. Ты так и сделай. Прицелься и стреляй. Без жалости! То, что должно быть больно, пусть и будет больно. Стреляй!

Александр Сергеевич, который лежал на снегу опершись на локоть, так, словно он действительно ранен, прицелился Марине в грудь, подумав: «Le vin est tir'e, il faut le boire! Я заставлю тебя отвечать на мои вопросы!» Он целился как раз туда, где под его мундиром, который был на Марине, находилась ранка от африканской иглы. Выстрел был метким. Пуля попала в Марину, но, отскочив от гладкой металлической пуговицы мундира, не причинила ей вреда.

– Это называется «рикошет»! – воскликнула она. – Пуля, скользнув по гладкой поверхности, изменяет траекторию. Так промахиваются… И это все, что я, демон женского пола, могу сделать для тебя в области поэтического ремесла, где ты все же искуснее. А теперь отдай мне куклу вместе с воткнутой в нее иглой! Я это заслужила.

– Почему ты думаешь, что я соглашусь отдать тебе куклу?

– Потому что в обмен ты получил все, что можно получить.

После этих слов Александр Сергеевич бросил куклу Марине. Она подхватила ее на лету, разорвала, швырнула назад Александру Сергеевичу монеты и иглу, а куклу унесла с собой.


Третий страх | Дневная книга | Пятый страх







Loading...