home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XIX. Разговор по телефону с чека

— Арестован! — мелькнуло в голове, на короткий миг приостановилось сердце, напряглись мышцы, и, стараясь высвободиться из схвативших меня железных тисков, я дернулся — напрасно!

Тотчас же я обернулся. На угловатом лице Леонтьева двумя выдавившимися буграми выступали и двигались крепкие скулы. Он смотрел на меня в упор. Я услышал его голос:

— Ни с места! Ни шагу!

— Что с вами? — спросил я с удивлением.

— Не пущу!

— Вы бредите… Что вам показалось?

— Это неважно. Но вы забыли, что вы здесь не одни.

— Неужели вы предположили, что я…

— Ничего не предполагал.

Мы прошли несколько шагов. Леонтьев начал:

— Вы ведете себя, как заговорщик. Зачем вы бросились вперед?

— Уж, конечно, не для того, чтоб убивать.

Оскорбленный его силой, все еще чувствуя боль в покрасневшей браслетом кисти руки, я недовольным тоном ворчливо бросил ему вопрос:

— Да и какое вам дело до моих решений и поступков?

— Ну, нет-с!.. Это касается нас всех. И прежде всего меня. Имейте в виду, что вы — член организации, а затем официально находитесь в моем распоряжении. Так вот, я вам приказываю быть осторожным. Поняли?

— Слушаюсь!

Потом, успокоившись, я объясняю Леонтьеву:

— Не понимаю, отчего вы взволновались. Я просто хотел подойти к сестре.

— Евгении Ивановне? А где же вы ее видите?

— Вон там… Около него…

— Так эта дама в черном — она?..

Мне показалось, что он чего-то не договорил. Неужели он догадывался или знал о любви Жени к Варташевскому? Да и была ли эта любовь? Что вообще произошло между этими двумя людьми? И почему ничего не видел я, не подозревал, никогда не сближал в моем уме этих двух имен?

— Боже мой! Чистая, святая Женя и он!..

Урицкий продолжал стоять при входе в церковь. Печально, прощальным звоном, медленно зазвонили колокола. Старушка около меня сказала:

— Сейчас будут выносить.

Я прошел вперед и выбрал место поодаль.

Могила для Варташевского была вырыта тут же вблизи, в церковной ограде. Снижаясь на толстых веревках, металлический гроб последний раз блеснул серебряным отливом и опустился в могилу. Стали закапывать, и среди нетронутой, блаженной белизны скоро вырос маленький рыжеватый холмик. Пред ним в рыданиях билась женщина, а ее поддерживали, будто стараясь поднять с земли, две других: Женя и Изабелла Дуэро суетились над рыдавшей Марией Диаман.

Потом я видел, как в холм вбили крест. Он был тоже бел, и на его перекладине неясно виднелась какая-то надпись.

Незнакомый мне человек в военной шинели прошел от могилы, остановился около Леонтьева и, что-то прошептав ему, заторопился дальше.

Леонтьев объяснил:

— Они ему даже заранее приготовили крест и надпись… Знаете, какую? — «Полковник Константин Варташевский, павший от предательской руки убийцы за свободу и дело народа»… И тут не удержались от лжи!

— Да… Пригвоздили даже на могильном кресте…

И вдруг пудовая, несказанная, томящая тяжесть легла мне на грудь. Душа сжалась от темной тоски, что-то подступало к горлу и сдавливало дыхание.

Я подошел к сестре, слегка обнял ее и тоном дружеского и грустного совета еле мог выговорить:

— Успокойся, Женя!.. Ты заблуждаешься… Ты не все знаешь… Он не стоит твоих слез.

Она мягко отстранилась:

— Оставь меня! Уйди! Мне хочется побыть одной… Христос с тобой!..

И она медленно поплелась в сторону. Я ничего не понимал.

— Узнала она о том, что убийца — я? Угадывала? Наконец, какое ей дело до Варташевского, до нас, до тайны его смерти? Но если ей сказали — я знаю, кто это сделал.

Я отправился к Кириллу. Был пятый час дня. Щемящие, серые сумерки невидимо переходили в пустынный и тревожный вечер. Кирилл меня встретил, будто ждал моего прихода.

— Ну, что, зарыли? — спросил он равнодушно.

Я кивнул головой. Он с сожалением взглянул на меня:

— Нервы гуляют?

Я молчал.

— Ну, ты тут делай, что хочешь, а мне надо на работу…

— Куда?

— Дельце одно наклюнулось. Надо довезти, а главное, потом удрать.

Едва ли я искренне чувствовал хоть какой-нибудь интерес к тому, что говорил Кирилл, и все-таки тайное, скрытое, полумертвое любопытство заставило меня спросить:

— Разве уже наши начали?

— Обязательно!.. Велел подавать сам Трофимов… Этот не шутит.

Кирилл уехал. Я остался один.

У меня пока не было никакого назначения, не было ни желания, ни нужды кого-нибудь видеть. Я лежал, засыпал, пробуждался, вставал, ходил, снова ложился. О чем я думал весь этот день? Не знаю. О чем-то вспоминал, о чем-то рассуждал. Все было неясно!

Наступила апатия. Сердце не хранило ничего.

Кирилл приехал поздно, мы не успели сказать друг другу ни одного слова, — так он был утомлен, а у меня не было к нему никаких вопросов. Спросонья я только бросил:

— Кирилл?

— Я.

Рано утром он уехал снова, а к полдню вернулся, встревоженный, взволнованный, обеспокоенный и, не успев ввалиться в комнату, громко и нервно стал рассказывать пресекающимся голосом, все время проглатывая слюну и бестолково теряя слова:

— Ужасно. Ты не можешь себе вообразить… Надо сейчас же подумать!

Я вскочил.

— О чем ты? Что произошло?

Тогда, дернувшись, он топнул ногой и вскрикнул:

— Арестован Леонтьев!

— Что-о-о?

— Вот тебе и «что о-о».

— Где?

— В штабе.

— Откуда ты знаешь?

— Да ты-то только сейчас родился? Понятно, от Лучкова. Через Лучкова же мы узнали, что Урицкий спрашивал Леонтьева на допросе, ушел ли ты в Финляндию или еще обретаешься здесь. Конечно, Леонтьев ответил: «Не знаю». Тогда Урицкий спрашивает: «А что, Брыкин не может дать каких-нибудь показаний?..». Леонтьев опять: «Не знаю».

Мы зашагали по комнате. Наконец, я воскликнул:

— Надо идти на все, но Леонтьева спасти — во что бы то ни стало.

Мы стали думать.

Лихой человек Кирилл — лихой человек и плохой советчик. Его проекты были дерзки и смешны. Какой детской романтикой веяло от этих предложений:

— Напасть на чека!.. Отправить делегацию!.. Заявить протест!.. Убить Урицкого.

— Нет, Кирилл. У тебя — большое и смелое сердце, но насчет этого — я постучал по лбу — не богато.

— Ну, так изобретай сам.

У меня созрело решение… Оно было просто и, как мне казалось, не только логично, но и не предвещало никакой опасности.

— Я думаю поступить так… Сначала переговорю с Урицким. Конечно, по телефону. Из разговора будет ясно, серьезен ли арест Леонтьева, или нет… А там посмотрим.

У Кирилла загорелись глаза:

— А ведь и верно! Молодец же ты!

Я оделся и вышел. Первая мысль была:

— Откуда говорить по телефону? Ни из аптек, ни из магазина, ни из частных квартир нельзя было: во-первых, услышат, во-вторых, зачем навлекать подозрение на неповинных ни в чем людей! Откуда же?

Я вспомнил.

Когда-то мне приходилось звонить по общественному телефону в Пассаже. Хорошо, если уцелел!

Я взял извозчика.

Гулко раздавались мои шаги по пустому, каменному, обнищалому и холодному, когда-то многолюдному Пассажу. Какое счастье! Телефон работал. Я соединился:

— Попросите по телефону председателя чрезвычайной комиссии.

Отвечают:

— Сейчас.

Вслед за этим:

— Говорю я.

— Кто?

— Урицкий… Кто у телефона?

— У телефона — секретный сотрудник главного штаба петроградского военного округа Брыкин.

В телефон говорить иронический голос Урицкого:

— Какой, однако, у вас громкий титул!

Я с достоинством парирую:

— Титул дан рабоче-крестьянской властью.

— По какому поводу вы звоните ко мне?

— В штабе мне сказали, что арестован Леонтьев и вы ищете меня.

— Ну, и что ж?

— А так как я знаю, что за мной никакой вины нет, я и звоню сам.

— В таком случае, приезжайте. Я велю вам выдать внизу пропуск.

Тогда я задаю лукавый и многозначительный вопрос:

— Скажите, товарищ Урицкий, брать ли мне с собой одеяло и туалетные принадлежности.

— Незачем. Можете не брать. Будете выпущены сразу.

В раздумье я выхожу на Невский.

— Чем я рискую? Ничем и всем! Кого разыскивают? Только Зверева. Да, он действительно убил и Томашевского, и полковника-летчика Константина Варташевского… Да, Звереву с Урицким встречаться не следует!.. Но Брыкин?.. Кто знает Брыкина? Кроме убитого Феофилакта, это известно одному-единственному человеку — Леонтьеву. Он один хранит тайну о том, что Брыкин и есть тот самый Ззерев, который…

Еще раз я спрашиваю самого себя:

— Значит, идти?

И отвечаю:

— Без сомнения, потому что теперь уже нельзя не идти. Ведь не Зверева уже, а теперь именно Брыкина ждет в эту минуту Урицкий.

Сажусь в трамвай. Доезжаю. Вхожу в подъезд. Называю себя.

— Проходите в приемную!

По двухъярусной лестнице с железными перилами подымаюсь во второй этаж, открываю дверь: я — в середине коридора. Предо мной — приемная бывшего петербургского градоначальника, теперь это — тоже приемная, но уже не градоначальника, а председателя чрезвычайной комиссии.

Рядом с ней — угловая дверь, ведущая в кабинет Урицкого.

Приемная наполнена людьми, и, скользнув взглядом по лицам, я ясно ловлю на них нечеловеческий ужас, животный страх, робкие надежды, рабскую покорность и трепет, трепет.

Я подхожу к дежурному чекисту и называю себя:

— Брыкин!

— Сейчас.

Меня проводят в угловой кабинет.

И сразу я узнаю рыжего человека с наблюдательными, прищуренными глазами, колюче смотрящими из-за больших золотых очков. Рядом за столом сидит другой. Я его не знаю.

Урицкий откидывается на спинку кресла.


XVIII. Похороны Варташевского | Тайна и кровь | XX. В кабинете Урицкого