home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Мэн, следующий день, пятница, 27 июня 1947 года

Было почти восемь часов вечера. Эрмин разглядывала свое отражение в зеркале ванной комнаты. Она надела одно из платьев, купленных Родольфом, довольно романтичной модели. Ее пальцы коснулись атласной ткани широкой юбки с воланами, затем лифа, облегающего грудь и открывающего плечи. Никогда еще она не носила такого красивого платья, настоящего чуда из шелка цвета слоновой кости, расшитого мелкими бриллиантами.

— Вы восхитительны, мадам, — заверила ее Анни, исполнявшая роль горничной, поскольку нужно было застегнуть на спине множество маленьких крючков.

— Спасибо за вашу помощь и за комплимент. Но я чувствую себя не в своей тарелке.

— Зачем прятать такую красоту! Мне, например, повезло гораздо меньше. Я перестала расти к девяти годам. Ни один мужчина не смотрел в мою сторону, разве только для того, чтобы посмеяться надо мной и обозвать карлицей. Я была худой, без таких роскошных форм, как у вас… Но хватит об этом. Наденьте колье. И я бы хотела завить ваши волосы.

— Нет, я предпочитаю причесываться сама.

Эрмин уже сожалела о своем решении. Показаться в таком виде перед Родольфом значило играть с огнем. Однако ей хотелось предстать перед ним в виде ослепительной дивы, чтобы он не смел к ней прикоснуться, а она могла бы с ним поговорить и попытаться образумить. Она собрала часть волос в высокий пучок, оставив длинные пряди, которые обрамляли шею и украшали декольте. Сидевший на пуфе в углу белый кот не сводил с нее глаз. Он бил хвостом, явно недовольный.

— Фаусту не нравится, что я покинула кровать. Этот ленивец не любит, когда я встаю.

— Он не отходит от вас ни на шаг, — с сожалением сказала Анни. — А раньше запрыгивал ко мне на колени, как только я садилась. Коты как мужчины — любят красивые вещи.

— Я не вещь, — возразила Эрмин. — И вы тоже, Анни. Когда я уеду, Фауст к вам вернется, вместе с Родольфом. Почему вы не поможете мне сбежать? Разве вам не хочется избавиться от меня?

— Если он вас потеряет, это его убьет, — печально ответила женщина. — Мой кузен достаточно страдал: он имеет право на счастье. Вы его кумир, его богиня!

— По-вашему, я должна провести здесь остаток своих дней? Анни, я написала короткое письмо, о котором говорила вам вчера. Держите, вы можете его прочесть. У меня не было под рукой бумаги.

Эрмин протянула ей почтовую открытку с видом Квебека — она собиралась отправить ее своей подруге Бадетте. Анни прочла вслух:

— «Мои дорогие родители, простите, что причинила вам беспокойство. Мне пришлось отправиться в незапланированную поездку. Я вернусь, как только это будет возможно. У меня все хорошо. Эрмин».

— Видите, я держу свое обещание. В этом сообщении нет ничего двусмысленного.

— Даже если я передам ее доставщику, открытка дойдет до ваших родителей не раньше чем через неделю.

— Это уже неплохо, — заметила Эрмин. — Что ж, пойду на свидание…

— А я должна заняться музыкой.

Эрмин поняла, что в театр имеется и другой вход, кроме узкого коридора с красными стенами.

— Сколько времени вам понадобится? — спросила она с наивным видом.

— О! Всего несколько минут. Я спущусь в зал через кабинет моего кузена… И ни на что не рассчитывайте, милая. Я не настолько глупа и обязательно запру за собой дверь. Вы хитры, но меня просто так не обманете. Сразу вам скажу, что подвал дома напичкан коридорами, но все они соединяются и ни один не ведет наружу.

Раздосадованная, что ее планы разгадала та, кого она считала недалекой, Эрмин покинула ванную. Секунду спустя она уже шла по тайному проходу, освещаемому лампами в виде горящих факелов. Ее сердце выпрыгивало из груди, во рту пересохло от волнения. Руками в кружевных перчатках цвета слоновой кости она придерживала низ платья, ставший еще более пышным за счет двух муслиновых нижних юбок. Этот жест, достойный модниц XIX века, возник у нее машинально, благодаря поистине феерическому наряду.

«Я боюсь, — думала Эрмин. — Но бояться не нужно!» Это напомнило ей куплет из оперы «Кармен» в исполнении Микаэлы, набожной невесты дона Хозе. Эрмин улыбнулась. Господи, как же мне хочется петь! Но этого лучше не делать, пока еще рано. Хотя это было бы единственным способом прогнать гнетущую тревогу, терзающую меня уже несколько дней».

Она удивлялась, как ей удалось притворяться больной, лежать в постели, выглядеть смирившейся и покорной. Пожалуй, она следовала своей интуиции, чтобы защитить себя от возможной агрессии и получить время для обдумывания дальнейших действий. Молодая женщина надеялась убедить своего похитителя, что ему больше не имеет смысла держать ее в плену.

«У меня все должно получиться!» — говорила она себе.

Внезапно Эрмин ускорила шаг. Ей следовало попасть на сцену до первых аккордов вальса. Она быстро раздвинула тяжелые шторы из красного бархата и выбежала на светлую дощатую сцену. Зал сверкал под большой хрустальной люстрой с подвесками. Декорации по-прежнему были для «Фауста», но Эрмин это не волновало. Даже не разогрев голоса, она запела, взгляд ее сиял странной радостью. Для нее это было освобождением, бесконечным восторгом: наконец она могла вновь испытать это опьяняющее чувство. Каждое ее слово вибрировало на разных нотах, и, используя всю мощь своего голоса, с невероятной чувственностью она играла Микаэлу, потерявшуюся в ночи, прогоняющую свой страх любовью.

Я убеждаю себя, что ничего не боюсь,

Что за себя я ручаюсь.

Но тщетно я пытаюсь быть храброй,

В глубине души я умираю от страха!

Одна в этом диком месте,

Совсем одна, я боюсь,

Но бояться не нужно,

Мне поможет Господь!

Она полностью отдалась пению, достигнув вершин чистоты и совершенства. Этот крик души она адресовала Тошану и самому Господу, который не должен их разлучить. Но ее необыкновенный голос вызывал дрожь совсем у другого мужчины, который зачарованно слушал ее. Родольф Вонлантен остался сидеть в глубине своей ложи. Он уже собирался спуститься на сцену по специально сделанному для этого проходу, когда перед его взором появилась Эрмин в этом дивном платье, украшенном бриллиантами, со своей молочной кожей и золотистой прической. Теперь он слушал ее, охваченный невыразимым счастьем и вместе с тем унынием. Он безумно любил ее и опасался, что не сумеет сделать своей.

«Если бы только я не потерял свой голос, у меня было бы больше шансов ее завоевать!» — с сожалением думал он.

В его душе звучали сотни оперных арий — настоящая буря, невидимая со стороны, разрушала его рассудок и волю. Он открыл рот, но тут же яростно зажал его рукой. Никогда больше он не сможет петь, никогда не подаст реплики очаровательному созданию, зыбкий силуэт которого он различал сквозь слезы. «Лучше умереть! — подумал он. — Умереть, унося с собой звук ее голоса, память о ее красоте…»

Стоявшая на сцене Эрмин замолчала. Прерывисто дыша, она ждала. Как только из репродукторов послышался вальс, исполняемый оркестром, она стала вглядываться в глубину зала. Но Родольф Метцнер вышел к ней из-за небольших кулис, расположенных за занавесом.

— Вы здесь! — пробормотал он.

Эрмин повернулась к нему лицом, чувствуя себя неловко. Она тут же заметила, что он пошатывается, что ему плохо и глаза его мокры от сук Этого ей было достаточно, чтобы понять, как он измучен.

— Да, я здесь, — тихо сказала она. — Вы страдаете?

Он молча кивнул, не в силах произнести ни слова, затем сделал над собой усилие и протянул ей руку.

— Давайте потанцуем, Эрмин. Как мне отблагодарить вас за доставленное счастье? Счастье, к которому примешивается невыносимая боль. Я слушал вас, и мне так хотелось петь вместе с вами! Но давайте танцевать, вы прекрасно танцуете…

Эрмин любила вальсировать. Она несколько секунд молчала, наслаждаясь музыкой и легким вихрем, в который увлек ее партнер по танцу.

«Он плакал, — говорила она себе. — Я видела его слезы». Она легко понимала его отчаяние, и ее охватило острое чувство сострадания. Один из величайших теноров века, по утверждениям критиков, лишился своего божественного дара, этого уникального, фантастического дара, цену которому она знала.

— Не мучайтесь так, прошу вас, — сказала она. — Мы вальсируем, забудьте обо всем. Родольф, я вас прощаю.

— Эрмин, вы прощаете меня за то, что я похитил вас? Милая моя, возможно, вы сможете меня полюбить? Я бы так хотел, чтобы вы любили меня! — с грустью вздохнул он. — Мой прекрасный кумир! Я был не в силах смириться с тем, что могу потерять вас. Одна только мысль о том, что вы отправляетесь к своему мужу, сводила меня с ума! Здесь вы хоть немного принадлежите мне…

— Нет, простите, я вам не принадлежу, — тихо сказала Эрмин.

— Но, возможно, скоро будете принадлежать!

Он смотрел на ее грудь под шелковой тканью, рельеф ее плеч, розовые губы, напоминающие соблазнительный фрукт, ее щеки и лоб — на все эти сокровища, которыми он жаждал обладать, покрывая их поцелуями. Она ощутила пробуждение его желания и поспешно спросила:

— Родольф, как вам могла прийти в голову такая безрассудная мысль? Даже если вы меня любите! Я же не игрушка, которую можно украсть и присвоить!

— Прошу вас, ничего больше не говорите. Сейчас важно только это мгновение! Вы здесь, ты здесь, ты, которая оживила мне сердце и душу. Наконец ты даришь мне свою красоту и невинность. Я испытываю такую безграничную радость, что мог бы умереть в твоих объятиях.

Его ответ обескуражил Эрмин. Под музыку Штрауса она осмелела, упорно вызывая Родольфа на разговор, чтобы попытаться вернуть его на землю, вырвать из этого любовного безумия.

— Вы были таким милым, когда я записывала пластинку. Зачем вы обманули меня, заверив, что относитесь ко мне, как к дочери? Это недостойно вас, Родольф, ведь вы так часто говорили мне, что вы джентльмен. Умоляю вас, я останусь вашим другом, только отвезите меня обратно в Квебек!

— Нет, я не могу. Это выше моих сил.

С этими словами он собрался завершить танец, но она разубедила его в этом приветливой улыбкой.

— Подумайте, Родольф! Если вы будете удерживать меня против моей воли, в итоге я начну вас презирать, ненавидеть! А мне бы хотелось, чтобы вы признали свою ошибку. Это тронуло бы мою душу. Но прошу вас, давайте еще потанцуем. Я могу вальсировать часами.

Она чувствовала, что его терзают сомнения. Родольф боролся со своей совестью, разрываясь между желанием ей нравиться, сохранить ее уважение и зреющей в нем животной страстью, особенно жгучей сейчас, когда он держал в руках эту прекрасную женщину, всем существом ощущая ее пленительную нежность и невероятное обаяние.

— Даже если вы станете меня ненавидеть, — наконец заявил он, — для меня существуете только вы, только вы на всей земле, вы — моя любовь, моя женщина. Я люблю тебя, мой маленький соловей! И если потребуется, отрежу тебе крылышки…

Метцнер прижал ее к себе еще сильнее, склонился к ее губам, к груди. Это был крепкий, высокий мужчина. Эрмин понимала, что не справится с ним. Он попытался поцеловать ее в губы.

— Нет, Родольф, нет! — закричала она. — Только не это! Я замужем за Тошаном Дельбо, у меня четверо детей. Никогда я не стану вашей, это совершенно исключено. Сложись моя жизнь по-другому, я бы, возможно, полюбила вас. А теперь мы можем остаться друзьями, если вы придете в себя, если согласитесь принять медицинскую помощь, поскольку нужно быть ненормальным, чтобы сотворить подобное.

Он пристально посмотрел на нее. Его глаза были полны безграничного отчаяния, но также и ярости. Задыхаясь, он прижимал ее к себе.

— Один поцелуй, только один поцелуй! — взмолился он. — Вот уже целый год я жажду прикоснуться к твоим губам даже больше, чем к твоему телу! Эрмин, моя божественная дива, не убегай от меня, не отталкивай меня!

Он опустил голову к ее оголенному плечу. Она с ужасом ощутила на коже его горячее дыхание.

— Будь моей этой ночью, а завтра можешь уезжать! — возбужденно произнес Родольф. — Потом я могу умереть с воспоминанием о твоей нежной коже, отзвуках твоего женского удовольствия. Эрмин, я так больше не могу! Ты такая красивая, невероятно красивая… Я столько мечтал о тебе, жаждал обладать тобою, слушать твое пение до конца моих дней! Чтобы твой золотой голос звучал только для меня!

Молодая женщина попыталась вырваться из его объятий, но он сжал ее еще крепче. Она не могла пошевелиться, ей хотелось кричать от бессильной ярости.

— Я вас умоляю, отпустите меня! — прошептала она. — Я связала свою жизнь с Тошаном, своим мужем. Я люблю его! Я не хочу его предавать! Родольф, сжальтесь надо мной! Ведь вы обещали не причинять мне зла…

— Не произноси его имени! — воскликнул он хриплым голосом. — Тошан, все время Тошан!

Метцнер немного отстранился, не отпуская ее. С лицом, перекошенным ненавистью, он устремил на нее безумный взгляд. Затем встряхнул, судорожно вцепившись в ее плечи.

— Почему ты его любишь? Почему? Я предлагаю тебе свое состояние, прекрасную жизнь, путешествия по всему свету! Ты разведешься, станешь моей женой и больше никогда не будешь одинокой и грустной!

— Вы делаете мне больно! — закричала Эрмин. — Господи, Родольф, вы сумасшедший! Как вам не стыдно, ведь я слабее вас! Я беззащитна, и никто не придет мне на помощь, даже ваша несчастная кузина!

Охваченная ужасом, она разрыдалась. Метцнер внезапно отпустил ее — от неожиданности она пошатнулась.

— Прости! — пробормотал он. — Простите меня! Я не хотел, чтобы вы плакали, только не это!

К ее великому удивлению, он быстро покинул зал, даже не обернувшись. Эрмин осталась стоять на сцене, подавленная, но при этом испытывающая огромное облегчение. Не торопясь, с отчаянно бьющимся сердцем, она вернулась в розовую комнату. Кот встретил ее приветливым урчанием. Она погладила его, затем села возле туалетного столика. Отражение в трех зеркалах вызвало у нее любопытство. Неужели она действительно настолько красива и соблазнительна? Такой ее видели близкие, друзья, муж, дети, зрители? Измученная, оцепеневшая, она распустила волосы и принялась медленно их расчесывать.


Сент-Эдвиж, тот же день, два часа спустя | Сиротка. Расплата за прошлое | Валь-Жальбер, тот же час







Loading...