home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 5

Летний день

Эрмин в последний раз обернулась, чтобы полюбоваться водопадом, быстрые прозрачные струи которого казались серебристо-хрустальными в ярком солнечном свете. «С самого раннего детства прекрасный Уиатшуан баюкает мои мечты и облегчает страдания! Окруженный солнечным сиянием, он похож на гигантское украшение, созданное всемогущей природой», — думала она.

Но Тошан увлекал ее дальше, вдоль реки. Его рука крепко сжимала ее пальцы.

— Идем скорее! Сегодня замечательный день, такой жаркий…

Они решили искупаться в каньоне ниже водопада.

— Сколько лет мы уже там не были, Мин? — с улыбкой спросил он.

— Точно не скажу, но я никогда не забуду один летний день 1930 года. Я привела Шарлотту, которая тогда еще плохо видела: она сидела верхом на Шинуке. Жозеф доверял мне своего коня с неохотой, хотя сегодня с удовольствием отдал бы мне его.

— Еще бы, — заметил ее муж, — Шинуку почти двадцать пять лет. Не многие лошади доживают до такого возраста.

— И тут появился ты, — продолжила Эрмин, останавливаясь. — У тебя были короткие волосы, как сейчас, и я была разочарована. Я бережно хранила в душе образ Тошана с длинными, черными как смоль волосами, с которыми тебе пришлось расстаться, чтобы найти работу. Но ты был красивым, таким красивым…

— И ты просто очаровала меня своими лазурными глазами, похожая на июльский перламутровый цветок.

— Поэт ты мой! — пошутила Эрмин. — В тот день я обрела уверенность, что ты — единственный мужчина, которого я буду любить, мой будущий муж и друг. Ты был так внимателен с Шарлоттой! Тебе было жаль ее, потому что она не могла видеть окружающую красоту, отражение кленовых листьев в воде, скалы и ели…

Растроганная, она обвила руками шею своего мужа и коснулась его губ легким поцелуем. Он ответил на него, затем снова взял Эрмин за руку и повел дальше.

— Мы с тобой одни, без свидетелей, в каньоне Уиатшуана, — вкрадчиво произнес он. — Скорее, Мин, не будем задерживаться. Кто знает, какая еще трагедия может помешать нам насладиться этим прекрасным днем. Мы часто купаемся на берегу Перибонки, но здесь мы тоже можем укрыться от криков твоей матери, ворчания твоего отца и жалоб Мирей.

— Не преувеличивай, — упрекнула она его. — И потом, я без купальника.

— Не может быть и речи о том, чтобы на твоем теле наяды было что-то надето, женушка моя!

— А если меня кто-нибудь увидит?

— Мы здесь как на необитаемом острове! В Валь-Жальбере никого не осталось!

— Да что ты? А как же новый сосед, Мартен Клутье? Я не хочу, чтобы он увидел меня полуголой.

Тошан рассмеялся. Он обнял Эрмин за талию и ускорил шаг. Вскоре они вышли на одни из берегов каньона, двигаясь по широкому выступу из серого камня. Пораженные великолепием пейзажа, они некоторое время хранили молчание. Плоские скалы, отшлифованные вековой борьбой с водами реки, тянулись в сторону озера Сен-Жан. Они напоминали уснувших часовых, уставших наблюдать за непрерывным потоком Уиатшуана. Под легким ветерком шелестела листва, словно тихонько о чем-то напевая.

— Здесь я ощущаю присутствие своих предков монтанье, — сказал метис. — И это придает мне сил. Мне хочется прославлять деревья, камни, воду и облака.

Тошан торжественным жестом протянул руки к сияющей лазури неба, устремив взгляд темных глаз в бесконечность. Эрмин затаила дыхание, взволнованная, необыкновенно счастливая. «Именно за это я полюбила тебя, мой свободный, гордый, непокорный мужчина. Ты столькому меня научил…» — подумала она, очарованная этим волшебным мгновением, украденным у повседневной жизни, порой монотонной, перемежаемой ссорами и разногласиями.

Время словно исчезло в этом наполненном вечностью месте, которое на протяжении стольких веков ничто не смогло разрушить; оно осталось неизменным, величественным, девственным, оно хранило неповторимое благоухание свежести.

— Идем! — воскликнул ее муж. — Прошу тебя, идем…

Он пристально посмотрел ей в лицо, затем опустил взгляд на обнаженные плечи. В вырезе белой блузки без рукавов виднелась соблазнительная ложбинка. Наконец его взгляд остановился на ее красивых коленях и бедрах.

— Я так люблю, когда ты надеваешь шорты! — игривым тоном сказал он.

Эрмин следила за модой. Многие американские звезды в этом летнем сезоне позировали для журналов в шортах длиной до середины бедра. Появление бикини и раздельного купальника уже наделало много шума, но Тошан об этом еще не знал, да если бы и знал, все равно бы не изменил своего мнения.

— Пойдем, Мин, вода должна быть восхитительной!

— И ледяной, — вздохнула она, снимая сандалии. — Тем хуже, ведь я последую за тобой повсюду.

С босыми ногами она перебралась на соседний камень и наклонилась, чтобы потрогать воду. Тошан быстро разделся и бросился в речку, обрызгав ее с ног до головы.

— О! Нет, нет! — смеясь, закричала она. — Ты и вправду настоящий дикарь!

— Иди ко мне, иначе я отправлюсь вплавь до озера. Мин, мы одни в целом мире. Иди по-хорошему, или я выйду и затащу тебя силой.

Она сдалась, охваченная такой же безудержной радостью, опьяненная этими мгновениями полной свободы. Ей понадобилась всего минута, чтобы раздеться. Ее перламутровая молочная кожа сияла на солнце. Она распустила собранные в пучок волосы, которые тут же накрыли ее спину тяжелой светлой волной.

Тошан завороженно смотрел на нее. К тридцати годам Эрмин заметно округлилась в области бедер и груди. Но она вызывала в нем еще большее желание, поскольку на фоне этих прелестей ее талия выглядела более стройной и гибкой. Он любовался ее восхитительной шевелюрой, плавными движениями рук. Она казалась ему живым воплощением женственности, богиней, сводящей с ума.

— Иди ко мне, — тихо сказал он.

Она, вскрикнув, скользнула в воду и тут же принялась брызгать на него. Как дети, они плескались в реке, обнимаясь и отпуская друг друга, чтобы затем вновь слиться в единое целое.

— Ты такая красивая, Мин! — прошептал он ей на ухо.

Он ласкал ее, крепко прижав к себе. Их губы слились в поцелуе. Не признаваясь друг другу, они удивлялись этому неугасаемому, по-прежнему сильному желанию, горевшему несмотря на годы, прожитые вместе.

— Пойдем немного погреемся, — предложил он, взяв ее за руку.

Тошан помог ей выбраться на большой камень, куда она тут же легла с колотящимся сердцем. Камень был теплым, что давало ощущение блаженства.

— Как бы я хотела жить так всегда, — сказала она. — Вдали от городов и театров. Только мы с тобой… и конечно, дети!

— Не говори о детях, не здесь, не сейчас, — возразил он, прежде чем поцеловать ее грудь в блестящих капельках воды.

— Тошан, не надо… Я не смогу здесь… Давай дождемся ночи!

— О нет! Я на это не способен…

Он лег на нее, одержимый потребностью немедленно овладеть ею, даже не подарив ей ласк, которые она так любила. Она подчинилась, опасаясь его обидеть. Закрыв глаза, она удерживала в памяти образ стройного мускулистого тела мужа с его медной кожей, такой же гладкой, как у нее.

«Любимый мой, — говорила она себе. — Ты по-прежнему меня волнуешь. Всякий раз, когда ты предстаешь передо мной обнаженным, я снова становлюсь той маленькой невестой нашей первой ночи в окружении вековых лиственниц. Помню, я не решалась даже посмотреть на тебя, дрожа от страха, нетерпения и желания…»

Это простое воспоминание вызвало в ней такое возбуждение, что внезапно ей стало наплевать на возможных свидетелей и на собственный стыд. Ее голова освободилась от всех мыслей, кроме одной: они свободны, они одни, мужчина и женщина, соединившиеся в едином порыве страсти, среди незыблемых, первобытных элементов природы: камней, воды и солнца. Эрмин затопила волна удовольствия, вырвав у нее слабый крик, который Тошан тут же заглушил поцелуем. Затем он приподнялся на локте с довольной улыбкой.

— Моя маленькая женушка, — прошептал он, — я и не предполагал, что ты способна на такое распутство!

— О, сейчас не лучший момент для шуток, — возмутилась она, сожалея, что ей пришлось так быстро вернуться на землю. — Прошу тебя, принеси мне мою одежду. Если кто-нибудь придет…

— Не бойся! Несколько секунд назад ты об этом не думала. Давай немного поплаваем. Летом это неопасно.

Эрмин торопливо скользнула в воду. Она почувствовала себя необыкновенно хорошо, поддерживаемая спокойным течением: в это время года уровень воды в реке был низким. Она смогла даже побарахтаться в свое удовольствие, пока Тошан сделал энергичный заплыв кролем.

В пятистах метрах от них, немного запыхавшись, резко остановилась Киона. Следовавший за ней Луи обогнал ее и встал напротив.

— Что с тобой? — спросил он. — Мы же решили скорее вернуться в поселок.

— Ничего, я отдыхаю.

— Ты и вправду странная! Мы собирались искупаться в каньоне, и ты передумала, узнав, что там Эрмин с Тошаном. Сегодня так жарко, я бы с удовольствием поплавал.

— Им нужно побыть одним, — ответила девочка.

— Это ты так думаешь. Мы могли бы к ним присоединиться.

Луи пнул ногой сухую ветку, лежавшую поперек тропинки. Киона сдержала вздох раздражения. Луи, по ее мнению, вел себя как четырехлетний ребенок.

— Нельзя было к ним идти! Взрослые не любят, когда их беспокоят. А Мин и Тошан так редко бывают вместе. Пойдем лучше посмотрим, как пробраться в магазин.

Эта перспектива утешила мальчика, но он с насупленным видом покусывал травинку, показывая Кионе, что все еще сердится.

Она не стала обращать на это внимание. Ее золотистый взгляд был немного отсутствующим. Ей все равно было бы слишком сложно объяснить кому-либо свое необычное восприятие вещей. Несмотря на свои неполные тринадцать, она моментально поняла, что происходит в каньоне между ее Мин и Тошаном. Подобную убежденность ей давали ощущения. Ей казалось, что все ее тело снабжено невидимыми антеннами, позволяющими улавливать чувства других людей, их печали, радости или приступы гнева. Поэтому она поспешила уйти прочь от каньона вместе с Луи.

«С тех пор как я начала терять кровь, мои способности становятся все сильнее!» — подумала она. Это ее пьянило и одновременно пугало. Она не знала, как назвать свой удивительный дар, о котором в семье обычно говорили вполголоса. Они тоже боятся. Мой отец, Мин, Мадлен, Тошан успокоились за то время, пока я ничего не чувствовала… ну или почти ничего. Но сейчас мне нужно к этому привыкнуть. Такие странные ощущения!»

Она собралась отправиться дальше к поселку. Луи не дал ей этого сделать, схватив ее за плечи. Они были одного роста и оказались почти нос к носу.

— Поцелуй меня, Киона, — попросил он. — В губы, как делают влюбленные.

— Что на тебя нашло, дурачок? — возмутилась она, отпрянув от него. — Напрашиваешься на оплеуху?

— Да ладно тебе, Киона, позже мы поженимся. Поцелуй меня.

— Ты мой сводный брат, Луи. Мы никогда не поженимся. К тому же нам еще рано об этом думать.

Она замолчала, ощутив волнение. Из потайных уголков души показалось лицо Делсена, рядом с которым она жила всего три-четыре дня в стенах этого ужасного пансиона для индейских детей. Ему удалось сбежать благодаря ей. «Что с ним стало? — задавалась вопросом девочка. — Мне незачем беспокоиться, я его увижу, это начертано на небесах и в моем сердце. Мы окажемся с ним вдвоем в лесу, на берегу реки, и между нами произойдет то, что было между Мин и Тошаном. Акт любви… Потом, если Маниту так решит, родится ребенок».

— О чем ты думаешь? — завопил Луи, встряхивая ее. — Почему ты улыбаешься?

Он попытался сам поцеловать ее и неумело чмокнул в ухо. Она его оттолкнула.

— Дурак! Не делай так больше! Брат и сестра не могут так целоваться, понимаешь?

Разозлившись, он топнул ногой, как достойный сын своей вспыльчивой матери. Киона смотрела на него с сочувствием. Со своими прямыми волосами заурядного русого цвета, худым лицом и светло-карими глазами Луи не суждено было стать покорителем женских сердец, тем более что у него был дурной характер.

— Наберись терпения! Рано или поздно ты обязательно женишься. Но не на сводной сестре, — смягчившись, добавила она.

На самом деле Киона всеми фибрами своего юного тела чувствовала, что между нею и Луи нет кровной связи. Возможно, она ошибалась. В любом случае она пообещала себе никогда не затрагивать эту тему. Ей нравилось убеждать себя, что у них с Луи один отец.

— Ты злая! — воскликнул он.

— Да нет же! Сам ты дурачок. Настоящий оболтус, как сказала бы Мирей. К тому же ты везде следуешь за мной по пятам, а мне сейчас лучше побыть одной. Когда после обеда я вошла в конюшню, чтобы оседлать Фебуса, ты уже был там и надевал упряжь на пони. Я отправляюсь в лес — ты мчишься следом. Мы не можем быть вместе с утра до вечера!

— Ладно. Раз ты меня ненавидишь, я уйду! — возмутился он. — Люди правильно говорят: ты всего лишь маленькая ведьма, заносчивая и эгоистичная!

— Люди или твоя мать? — спросила Киона.

— Все люди! — бросил он и побежал вперед по тропинке.

Она с грустью смотрела ему вслед. Он плакал, искренне огорченный ее словами. Это она тоже чувствовала.

— Ну и пусть, — с тяжелым сердцем пробормотала девочка.

Немного постояв, она направилась в сторону поселка. Что-то подталкивало ее начать эксперимент как можно скорее.


Тем временем в каньоне Тошан заканчивал одеваться, пока Эрмин ждала его, сидя на солнышке. С задумчивым видом молодая женщина вглядывалась в переливчатые отблески воды.

— Какое чудесное купание! — воскликнул ее муж. — Правда, милая?

— Да, красивый способ попрощаться друг с другом. Если бы только я могла не возвращаться в Квебек! Как бы я хотела поехать с тобой в Перибонку, поселиться в нашем доме, увидеть Шарлотту… Увы, я не могу подвести директора Капитолия. Он и так пошел мне навстречу, отменив одно представление.

— Мин, — прервал он ее, — я как раз хотел поговорить с тобой на эту тему.

Она вопросительно посмотрела на него, ощущая смутное беспокойство. Явно нервничая, Тошан достал сигарету.

— Я решил взять Мадлен и Констана с собой. Так будет лучше для нашего ребенка. Очередная поездка в поезде будет для него утомительной. Тем более что ты пробудешь в городе всего десять дней. Я прочел в газете, что в Соединенных Штатах бушует эпидемия полиомиелита. Тысячи детей пострадали, три тысячи уже погибло. Она вот-вот достигнет Канады[10]. К тому же, занимаясь своим младшим сыном, я смогу лучше его узнать.

Застигнутая врасплох, Эрмин была категорически против.

— Нет, я не хочу разлучаться с Констаном: он еще слишком маленький.

— Мин, ему два года! Чего ты боишься? С ним будет Мадлен. Он вечно виснет у нее на шее. Так может продолжаться до бесконечности.

Это замечание ранило Эрмин, поскольку в прошлом она сильно переживала, видя, как близняшки любят свою кормилицу. Мадлен кормила их грудью целый год, занималась их воспитанием от первых шагов до первых игр, учила говорить. Эрмин часто ощущала себя лишенной материнской роли, поэтому по отношению к Констану ее чувство собственности было особенно обострено.

— Он будет звать меня вечерами, — заметила она. — Профессия вынуждала меня расставаться с детьми, но все же они меня любят. Малыш будет плакать без меня.

— Перестань так его называть, Мин! Будь серьезнее. Ты что, хочешь, чтобы он заболел? Полиомиелит — очень опасный недуг.

— Ты специально хочешь меня напугать. В Квебеке еще не было случаев заболевания, и мы будем очень осторожны. Я беру Констана с собой, разговор окончен.

Тошан наклонился и грубо рванул ее за талию. Ошеломленная, она кое-как встала на ноги.

— Если это мой сын, ты позволишь ему провести несколько дней со мной и его индейской семьей. Ему это пойдет на пользу. Но если я не имею на него никаких прав, скажи об этом прямо сейчас. Тебе повезло, глаза у него не зеленые. Иначе я понял бы все скорее.

— Что? — воскликнула она, как громом пораженная. — На что ты намекаешь? Боже мой! Ты снова меня подозреваешь! Сколько раз я должна доказывать тебе свою любовь? Неужели ты считаешь меня настолько подлой и двуличной, способной родить ребенка от другого мужчины и растить его вместе с тобой? Тошан, твоя ревность когда-нибудь разрушит наши отношения, эта болезнь гораздо опаснее полиомиелита. Сейчас ты внушаешь мне отвращение, уверяю тебя! Зеленые глаза… Ты считаешь, что я спала с Овидом Лафлером? В таком случае это произошло на берегу Перибонки, зимой, когда мы с тобой были так счастливы в снежном плену нашего дома. Господи! Что-то я не припомню никаких гостей, особенно мужского пола, кроме твоего кузена Шогана! И я редко выходила из дому и не имела возможности бегать по лесу в поисках другого самца!

Вне себя от возмущения, она не сводила с него глаз, потемневших от справедливого гнева.

— Ты только что оскорбил меня, — продолжила она. — Я не отношусь к такому типу женщин, Тошан Дельбо! Тебе еще раз повторить, какую роль играл в моей жизни Овид во время войны? Он поддерживал меня как друг, с ним мне было не страшно! Он давал нам книги, помогал детям делать уроки. Он спас Киону, напоминаю тебе об этом снова. О, я теряю время! Ты такой же недалекий, как старый лось. Ты глупый, неблагодарный, слепой и глухой ко всему, что есть хорошего и нежного на земле.

С залитым слезами лицом Эрмин пыталась вырваться, но муж продолжал держать ее за руку.

— Отпусти меня! Я могу доказывать тебе свою любовь по сто раз на дню, а ты все равно будешь думать, что я способна отдаться любому, кто встретится мне на пути.

— Мин, прости меня! Ты сводишь меня с ума, такая красивая и желанная. Откровенно говоря, не понимаю, как Овид Лафлер мог быть рядом с тобой столько месяцев и не попытать счастья. Наверное, он святой.

— Значит, на его месте ты бы попробовал соблазнить женщину, переживающую разлуку с любимым мужем? Браво, Тошан, твоя нравственность на высоте! Все, хватит, мне надоело! Забирай с собой Мадлен и Констана, если ты согласен заботиться о сыне, которого не считаешь своим и которого я, видимо, родила от Святого Духа!

— Что я слышу? — пошутил он. — Богохульство от добропорядочной католички?

— Оставь меня в покое, ты испортил этот прекрасный день. Я была так счастлива всего несколько минут назад! Но ты всегда придумаешь повод, чтобы заставить меня страдать. Когда однажды я решу положить всему этому конец, постарайся не слишком удивляться.

Она продолжала плакать, патетически трогательная со своими длинными влажными волосами и губами, распухшими от поцелуев.

— Ты права, я болен, — согласился он. — Болен от любви и страсти к тебе. Мин, ты ведь не станешь со мной разводиться?

— Нет, конечно, но мне невыносимо слушать твои несправедливые обвинения. Ты не имеешь права даже на секунду допустить, что Констан не твой ребенок. У меня сердце от этого разрывается.

Пристыженный, он привлек ее к себе. С самого начала их семейной жизни Тошан отличался авторитарностью. Также он довольно часто применял тактику кнута и пряника, что приводило к серьезным ссорам, долгим периодам молчания и даже расставания. Эрмин все ему прощала, но ничего не забывала.

— Когда я носила Мукки, ты запретил мне проходить прослушивание в Квебеке; чуть позже, после рождения близняшек, ты отговаривал меня продолжать карьеру певицы. Когда я поступила по-своему, ты выгнал меня из нашего дома в Перибонке, отобрав Мукки. Ты отправился на войну, не беспокоясь обо мне, а ведь мы только потеряли Виктора, этого трехнедельного ангелочка. Как же я тогда страдала: без Кионы я бы, наверное, сошла с ума.

— Я все это знаю, Мин. Иногда по ночам я не могу уснуть, перебирая в голове свои ошибки и заблуждения, главной жертвой которых была ты.

— В таком случае сделай над собой усилие и перестань терзать меня своей проклятой ревностью!

— Думаешь, легко быть мужем звезды? Я делю тебя со всем Квебеком, а также с твоей нью-йоркской и французской публикой. А скоро, если я не буду возражать, миллионы людей увидят тебя на большом экране…

— Я обязательно должна заработать много денег, — отрезала она, отталкивая его. — Мама больше не сможет мне помогать.

— А я? Ведь я собираюсь работать. Кстати, об этом я тоже хотел с тобой поговорить. Мне потребуется небольшой капитал, чтобы купить самолет, какую-нибудь модель средних размеров. Я планирую развозить туристов, приезжающих в наши места летом. А может, даже и зимой, если надлежащим образом оборудую свой самолет.

Тошан робко улыбался, похожий на мальчишку, мечтающего об игрушке. Растроганная, несмотря на свой гнев, Эрмин протянула ему руку.

— Поговорим об этом, когда я вернусь. Что касается Констана, я согласна, бери его с собой. Мадлен сумеет его утешить, если он будет по мне скучать. И ты тоже, я в этом уверена. В Квебеке я буду более свободна, что поможет мне заняться делами мамы. Она попросила меня продать квартиру на улице Сент-Анн. Я думаю, за нее дадут неплохую сумму, но как скоро это произойдет, я не знаю.

Она оставалась грустной. Тошан обнял ее и покрыл поцелуями ее лоб и щеки.

— Обещаю тебе стать лучшим на свете мужем, как только ты вернешься в наш дом, — нежно сказал он ей на ухо. — Я повешу тебе на веранде гамак, где ты будешь читать свои любимые современные романы.

— Надеюсь, что ты сдержишь слово и больше не будешь изводить меня своими гнусными подозрениями.

— Там мне будет проще это сделать. Круг из белых камней, выложенный Талой-волчицей вокруг нашего дома, исчез под травой и песком, но я уверен, что он все еще нас защищает. Магический круг из наших древних легенд…

Эрмин успокоилась и прижалась щекой к плечу любимого мужчины. «В сущности, я чувствую себя виноватой перед ним, поэтому так громко кричу, возмущаюсь и протестую, но я всегда, всегда буду прощать ему все», — подумала она.

Молчаливые, они обнявшись прислушивались к пению воды и биению своих сердец.


В нескольких сотнях метров от них Мартен Клутье шагал по улице Сен-Жорж. Он издали поздоровался с Андреа Маруа, в девичестве мадемуазель Дамасс, учительницей детей семьи Шарденов — Дельбо.

Держа в руке кожаную сумку с наиболее ценными документами, историк смотрел на опустевшие дома. Напрасно он напрягал свое воображение, пытаясь представить себе, каким был поселок тридцать лет назад. «Днем, — говорил он себе, — мужчины работали на фабрике, а женщины, должно быть, занимались домашней работой: стиркой, шитьем, огородом. Или шли в магазин. Нет, рабочие заступали на смену рано утром, около семи часов, а после обеда наверняка собирались небольшими группами, чтобы пропустить по стаканчику».

Он уже сфотографировал монастырскую школу, отложив ее посещение на завтра. Не торопясь он направился к бывшему магазину, зданию внушительных размеров. Но справа от себя, посреди пустыря, поросшего пожелтевшей травой и колючим кустарником, он внезапно увидел девочку, которая сидела, уткнувшись лицом в скрещенные руки.

«Боже правый! — удивился он. — Похоже, малышка рыдает горючими слезами».

Добросердечный Мартен Клутье направился к ребенку. Он уже узнал эти золотисто-рыжие волосы, заплетенные в две тяжелые косы.

— Что вас так огорчило, барышня? — спросил он своим глубоким голосом.

Киона тут же вскинула голову и бросила на него раздраженный взгляд. Этот мужчина помешал ей, и она не могла скрыть разочарования.

— Месье, вам следовало пройти мимо, — сказала она вежливым тоном.

— Но я хотел вас утешить!

— Я совершенно не расстроена, месье. Просто я делала нечто очень сложное, что требует сосредоточенности.

— Сосредоточенности? — повторил он, пораженный речевыми оборотами Кионы и ее спокойной уверенностью.

Он сказал себе, что ей, должно быть, не меньше четырнадцати лет. Она продолжила:

— Знаете, что стояло здесь раньше? Церковь Валь-Жальбера, красивая деревянная церковь, которая была снесена, точнее, демонтирована, поскольку материалы пошли на строительство других зданий, возможно, другой церкви. А Эрмин пела на этом месте, возле алтаря.

Испытывающий все большее удивление, Мартен Клутье не знал, что ответить. Он посмотрел налево, затем направо, но не увидел никаких опознавательных знаков.

— Вы тоже проводите исследования, юная леди? — в итоге спросил он. — Я вижу рядом с вами тетрадь.

— Да, месье, я записываю туда обнаруженные детали.

— Очень хорошо!

И тогда Киона улыбнулась ему одной из своих лучезарных, чудесных улыбок, невыразимая красота которых навсегда оставалась в памяти людей. Этот господин внушительного телосложения, стоявший перед ней, вызывал у нее симпатию.

— Вы очень добры, — сказала она ему. — Как только у меня появится информация, я обязательно вам помогу. Я с раннего возраста привыкла помогать людям.

Она тут же упрекнула себя за слабость. Дочь Талы-волчицы никогда не жаловалась и не старалась вызвать интерес у взрослых.

— Благодарю вас, мадемуазель, — почтительно ответил он, необычайно взволнованный сверхъестественной грацией этой странной девочки. — Не часто мне доводилось получать в подарок такую восхитительную улыбку. И заранее благодарю вас за вашу помощь.

— О! Не стоит. А сейчас — не могли бы вы продолжить свою прогулку, месье Мартен?

— Мартен? Мадам Эрмин назвала вам мое имя!

— Разумеется, — солгала Киона. — До свидания, месье. Не буду говорить вам «до скорого». Индейцам монтанье не очень нравятся выражения квебекцев.

На этот раз Мартен Клутье расхохотался. Он приподнял свою соломенную шляпу в знак прощания и пошел дальше, напевая песенку.

Этой девушке

Не было и пятнадцати,

Она уснула

Под кустом белых роз…[11]

Киона немного подождала, прежде чем снова предпринять путешествие в прошлое. Было очень тяжело и изнурительно вызывать перед внутренним взором такие давние образы, и ее оторвали от этого занятия в самый важный момент. «Если бы этот месье выбрал другой маршрут, у меня получилось бы. Я видела людей в церкви и монахинь. Это было Рождество, я уверена. А Эрмин собиралась запеть “Аве Мария”, я это чувствовала, даже если не видела ее саму. А может, все это только фантазии… Я могла попасть в другой день. Мин десятки раз рассказывала нам об этом событии, ее первом выступлении на публике, как она это называет. В только что восстановленной церкви Валь-Жальбера, поскольку та сгорела в предыдущем году, в феврале 1924-го. Ну что ж, продолжим…»

Девочка снова уткнулась лицом в скрещенные руки, сжимая в ладонях маленькие камушки, которые подобрала с земли. Тихим голосом она принялась читать свою молитву.

— Маниту, великий дух, создавший небо и землю, направь меня! Тала, моя гордая величественная мать, Тала-волчица, помоги мне! И ты, Иисус, которого я так люблю, ты, воплощение любви и доброты, помоги мне! Я хочу увидеть то, что исчезло, то, чего уже нет. Прошлое, вернись ко мне, прошу!

Полная надежды, Киона сосредоточилась изо всех сил. Внезапно ее сердце стало биться медленнее, все тело пронизало сильным холодом, резкие звуки разорвали тишину. Перед ней появилась плачущая женщина в черных одеждах, прижимающая к груди младенца. На заднем фоне, похожем на декорации, поднималась стена огня. До Кионы донеслись приглушенные слова: «Мой бедный малыш…»

Внезапно она поняла смысл этого видения. Женщиной была ее дорогая Мин, которая несла на руках Виктора. Это произошло на берегу Перибонки осенью 1939 года.

«Нет, нет! — вскричала Киона, вскакивая на ноги. — Мне нужно не это!» Ощутив головокружение, девочка пошатнулась. Несмотря на подступившую к горлу тошноту, она все помнила. «Хижина мамы сгорела из-за Трамбле. Почему все перемешалось? Виктор уже был похоронен, когда случился пожар», — с досадой подумала она.

— Эй, Киона! — послышался чей-то голос.

К ней бежала улыбающаяся Лоранс, держа в руке свой блокнот для эскизов. За ней следовала Мари-Нутта с корзиной.

— Мы несем полдник на берег водопада. Мукки и Луи уже пошли туда. Ну как, у тебя получилось?

— Не совсем, — грустно призналась Киона. — Но вы не волнуйтесь, я буду стараться.

Они еще о чем-то пошептались, затем в едином порыве устремились к водопаду Уиатшуан, достопримечательности поселка-призрака.


Валь-Жальбер, два дня спустя, среда, 24 июля 1946 года | Сиротка. Расплата за прошлое | Валь-Жальбер, тот же день







Loading...