home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



2

Жеребец нехотя позволил отвести себя в стойло. Ясень ему сочувствовал. Перерожденному коню было скучно в крошечном городишке, где жизнь течет размеренно и спокойно.

— Потерпи, — сказал Ясень, — завтра еще набегаешься.

Конь покосился на него и всхрапнул — как показалось, с изрядной долей иронии. Мол, в сотый раз уже обещаешь, а толку нет.

— Но-но, не наглей.

Ясень шлепнул его по холке, и скакун довольно оскалился. Выглядело это пугающе. Клыки частоколом, костяные шипы на черепе и горящие глаза в полутьме — увидишь такую морду на сон грядущий, кошмары до утра обеспечены.

— Держи, проглот.

Конь ловко поймал вяленую мышиную тушку. Таким, как он, время от времени нужно мясо, чтобы не забывали свою природу. Да и на здоровье, мышку скормить несложно. Уж всяко не сравнить с той морокой, когда он только перерождался…

Ясень вспоминал, как два года назад впервые подсунул жеребенку высушенный фиалковый корень с кусочком мяса. Не от большого ума, естественно. Просто краем уха услышал, что именно так начинают готовить боевых скакунов. Откуда ж ему было знать, что процесс это долгий и кропотливый, требующий, к тому же, присутствия гильдейского мастера, который отличается от обычного конюха, как краснодеревщик от плотника. И фиалковый корень с мясной добавкой — отнюдь не единственное, хоть и обязательное условие. В общем, через пару дней отец обратил внимание, что с жеребенком что-то не так, а когда выяснил, в чем причина, схватился за голову и выдал такой загиб, что даже лошади засмущались.

Ясень тогда подумал, что его просто прибьют на месте. Но отец кое-как сдержался. Вызвал старого знахаря, который с жалостью поглядел на коняшку и сказал, что изменения уже начались, хотя обычно на это требуются недели. А поскольку мастера рядом нет, и контролировать перерождение некому, жеребец околеет, максимум, через день. И единственный способ ему помочь — прикончить сразу, чтобы не мучился.

Но Ясень решил, что скорее прикончит самого знахаря, и отправился на конюшню. Он сидел там трое суток подряд, изредка забываясь тревожным сном, а сестренка Пчелка приносила ему поесть и стояла рядом, хлюпая носом. Но Ясень отсылал ее прочь и снова дотрагивался до спины жеребенка, умоляя принять частичку жизненной силы.

Иногда он начинал бредить; ему казалось, что над несчастным конем клубится лиловый дым, и Ясень тряс головой, пытаясь отогнать наваждение. Краски вокруг обретали объем и невыносимую резкость, потом расплывались и перетекали друг в друга; шерсть у гнедого жеребенка словно обуглилась — стала черной с седым оттенком. Конь лежал на боку, не в силах даже приподнять голову, а глаза цвета спелой сливы с каждым часом бледнели, пока не погасли совсем. И тогда Ясень, который после трехдневного бдения был уже слегка не в себе, заорал так громко, что лиловый дым испуганно колыхнулся и закрутился вокруг, как призрачная метель. И потухшие глаза коня вновь открылись, а в их глубине зажегся злой багровый огонь.

Знахарь тогда долго не мог поверить, что жеребенок выжил, а трансформация протекает даже быстрее, чем ей положено. Старик качал головой и смотрел на Ясеня с осуждением, как будто тот обманул его в лучших чувствах. Ясень, впрочем, тоже с тех пор относился к бородатому ведуну без малейшего пиетета.

А жеребенок, превратившийся в жутковатого зверя, старика и вовсе терпеть не мог. Особенно на первых порах — при каждой встрече хрипел и скалился не хуже степного волка. Помнил, наверно, что ведун предлагал с ним сделать. Знахарь бледнел и переходил на другую сторону улицы. Ясеня это весьма забавляло, пока отец не сделал ему внушение. Пришлось объяснить коню, что надо сдерживать свои чувства…

— Ладно, Черный, — сказал Ясень, — веришь ты или нет — твое дело, но завтра мы выезжаем. Давай, отдыхай.

Он вышел с конюшни и направился к дому. Под ногами шелестели жухлые листья. Вроде бы, только вчера собрали целую кучу, а ночью поднялся ветер и опять засыпал весь двор. Крыльцо у входа тоже не мешало бы подмести. Оно обиженно скрипнуло, когда Ясень поднимался по деревянным ступенькам.

— Ясень, — позвала матушка. — Иди, обедать пора.

Она выглядывала из кухни — простоволосая, в скромном домашнем платье и с полотенцем через плечо. Говорила негромко — Ясень вообще не помнил, когда она в последний раз повышала голос. Это отец в минуты гнева ревел, как раненый бык, наливался дурной кровью и поминал полуночных тварей. Домочадцы прятались по углам, чтобы не попасть под раздачу, и только матушка нисколечко не пугалась — садилась за стол, подпирала ладошкой щеку и говорила: «Развоевался». И отец спотыкался на полуслове, а потом, надувшись как обиженный карапуз, шел к заветному шкафчику; там что-то звякало, и слышалось характерное бульканье…

— Иду, — сказал Ясень.

Матушка кивнула и вернулась на кухню. Оттуда доносился аромат свежей выпечки, к которому примешивался тонкий медовый запах. Ясень подошел и приоткрыл дверь. Противень с пирогом скромно остывал на печи, а на большом столе были разложены фиолетовые цветы — аккуратно, ровным слоем, словно живая скатерть. Их собрали вовремя, до полудня, поэтому они не завяли и продолжали мерцать. Матушка с Пчелкой стояли рядом и любовались, а старая Веста — кухарка, экономка и няня в одном лице, — выбрав один цветок, разглядывала его на просвет, принюхивалась и задумчиво шевелила губами. Наверно, прикидывала, как лучше делать настойку. Заметив Ясеня, матушка махнула рукой:

— В комнату, не сюда.

— Понял, понял. Я просто глянуть.

В столовой, казалось, уже наступили сумерки. Старая яблоня росла напротив окна, заслоняя свет; ветки мерно покачивались, шевелились, как узловатые пальцы. Отец задумчиво вышагивал вдоль стола. Заметив Ясеня, приостановился и хмыкнул. Выдержал паузу, потом, наконец, сказал утвердительно:

— На поле ездил.

— Ездил.

— Понятно.

Ясень несколько удивился. Он ожидал, что реакция будет более бурной.

— Решил старика позлить напоследок?

Вопрос был, в общем-то, риторический, и Ясень только пожал плечами.

— Дурак, — сказал отец. — Сколько раз говорил — не трогай его. Он такие вещи не забывает. Думаешь, дедушка безобидный, только и может, что травку собирать, да Мирку хворостиной лупить? Жаль, ты его лет двадцать назад не видел…

Отец замолчал и нахмурился, как будто вспомнил что-то малоприятное. Потом махнул рукой:

— Ладно. Здоровый лоб уже, сам теперь разбирайся. Все равно ведь стоишь и не слушаешь ни хрена. Только и ждешь, как бы завтра побыстрей наступило. Готов себя показать, герой?

— Готов, — сказал Ясень, внутренне подобравшись.

— Уверен?

— Проверь.

Они застыли, впившись друг в друга взглядом, но это длилось всего секунду. Потом отец ухмыльнулся и сказал:

— Проверю, а как же. Ну-ка…

Он шагнул к шкафчику и достал бутылку красного рома. Плеснул в два стакана.

— Света без пепла.

Жидкость обожгла горло. Ясень едва не закашлялся, но сдержался. Родитель одобрительно хмыкнул.

— Вижу, вижу, наш человек, — он быстро разлил еще по одной. — Веришь ли, Ясь, завидую тебе белой завистью…

Ясень верил. Он и сам порой удивлялся, как отец с его буйным нравом столько лет продержался в этой дыре. Будь его воля, глава семьи до сих пор носился бы с клинком наголо от моря до моря, сшибаясь с дикарями на побережье и с бунтовщиками в предгорьях. Да и семьи никакой бы не было, скорее всего. Но судьба распорядилась иначе.

Бравый вахмистр королевских драгун был ранен в битве у Багровых Утесов. Это произошло на глазах у юного короля. Его величество, который и сам предпочитал помахать мечом, вместо того, чтобы читать отчеты о налогах и урожаях, лично повесил вахмистру медаль на шею и пожаловал потомственное дворянство. Перед драгуном открывались блестящие перспективы, но ранение оказалось слишком серьезным. Несколько месяцев он вообще едва мог подняться. Потом кое-как оправился, но при ходьбе заметно хромал, и, что самое страшное, не мог больше долго удерживаться в седле.

В конце концов, он вернулся в родной городок посреди степи, где в него сразу вцепился пожилой бургомистр, которому позарез был нужен новый начальник стражи.

Много раз отставной драгун потом проклинал тот день, когда согласился на уговоры. Впрочем, были и положительные моменты. Местные барышни млели и таяли при виде пурпурно-алой медали на широкой груди героя. Вот и дочка купца — самого богатого в городе! — тоже не устояла…

— Я тебе так скажу, — отец оглянулся на дверь и понизил голос, словно боялся, что их подслушают, — к Волкам иди, к Ястребам, к кому хочешь. Только в это болото не возвращайся. Понял, дурень?

Одним глотком он выдул ром из стакана. В эту минуту дверь отворилась, и матушка шагнула через порог. Взглянула на мужа и сказала:

— Ага.

В этом слове было столько оттенков, что отец покраснел и поспешно сунул бутылку в шкафчик. Пчелка, вошедшая вслед за матушкой, хихикнула, но тут же опомнилась и сделала невинное личико. Старая Веста водрузила в центр стола огромное блюдо. Пирог исходил аппетитным паром и едва не лопался от начинки. Принцип у матушки был простой — чем больше мяса, тем лучше. В противном случае отец не преминет съязвить на тему того, что его кормят тестом и травкой, как последнего смерда, и что у него в полку даже лошади питались разнообразнее…

— А мелкого позвать? — спросила Пчелка.

— Не надо, — сказала матушка. — Спит твой братик, я к нему заходила только что. Потом пирога ему отнесешь.

— Как он, кстати? — спросил Ясень. — Выздоравливать собирается?

— Ночью пропотел, лучше стало. Только слабый совсем.

— Правильно, пусть спит. Быстрей поправится, — глубокомысленно заметил отец. Он явно был рад, что разговор ушел от бутылки в шкафчике. Матушка понимающе усмехнулась.

— Садись уже, лекарь…

А Ясень вдруг ощутил, что его самого неодолимо тянет ко сну. Разумных объяснений этому не было. Ведь не с двух же стаканчиков развезло? Но веки наливались свинцом, и глаза слипались. Вокруг сгустился лиловый сумрак, фигуры домочадцев сделались плоскими, а голоса звучали глухо и неразборчиво, словно из-за двери.

Ясень с трудом улавливал, как Пчелка в лицах пересказывает сцену на поле, смешно копируя интонации ведуна. И как отец посмеивается в усы, а матушка качает головой осуждающе, но даже на ее губах иногда мелькает улыбка. А потом старая Веста говорит, что фиалковый цвет в этом году удался на славу, она уж такого и не припомнит. И вообще, по такой погоде ходить на поле — чистое удовольствие. А вот когда она, Веста, впервые собирала фиолетовые огни (шутка ли, два больших цикла с тех пор сменилось) стоил собачий холод, потому что дело было зимой, и цветы проросли на проталине посреди ледяной равнины, и мороз обжигал лицо, выцарапывал последние остатки тепла, и уже не слушались пальцы…

— Ясень!

Кто-то звал его с другого края снежного поля, но голос терялся, не мог пробиться сквозь завывание вьюги.

— Ясень, слышишь меня?..

Он с трудом поднял взгляд и не сразу сообразил, где находится. Все сидящие за столом уставились на него — Пчелка даже рот приоткрыла. В ушах звенело, словно рядом только что ударили в колокол.

— Да, — сказал он. — Я слышу.

— Заснул, что ли? Зовем, зовем, а ты — ноль внимания.

— Все в порядке, — Ясень потер глаза. — Просто устал немного. Пойду, прилягу на пару часов, пожалуй.

Путь до кровати показался ему нестерпимо долгим. Голова кружилась, ноги стали ватными, но все-таки он добрался. Рухнул головой на подушку, и сон поглотил его, как трясина поглощает брошенный камень.

Он уже не видел, как матушка зашла в комнату и осторожно присела рядом. Потом заглянула Пчелка и, помолчав, сказала:

— Я у Весты спросила, что с ним такое. Она говорит, это дева-судьба его наказала. Ну, то есть, не наказала, а так… Вроде как по носу щелкнула, чтобы не слишком нагличал. А вообще, она — ну, дева, в смысле — любит таких, которые не боятся. Присматривает, мол, за ними, оберегает…

— Все их любят, — вздохнула матушка. — Только и жизнь у них — не аллея, камнем мощеная, а тропка горная, по-над пропастью. Чуть зазеваешься да споткнешься, и костей уже не собрать. Сколько раз ему говорила — думай головой, не лезь на рожон, но ведь, сама понимаешь, без толку…

Тихо было в каменном доме, только хныкал за окном ветер.

— Ладно, — матушка поднялась. — Ты венок-то приготовила?

— Нет еще.

— Ну, пойдем.

Они вернулись на кухню, и Пчелка принялась бережно ворошить цветы на столе. У некоторых фиалок стебли были неестественно длинные — можно легко связать в узелок. Пчелка отбирала их, прикладывала друг к другу, переплетала. То, что возникало в ее руках, было похоже на зеленую косу с множеством фиолетовых брошек.

Закончив, она с удивлением обнаружила, что в кухне стало светлее. Выглянула в окно. Тучи поредели — впервые за много дней; в просветах между ними синело небо. Солнечный луч небрежно мазнул по крышам.

— Матушка, солнце! — Пчелка засмеялась, закружилась от восторга по кухне.

— Куда ж без него сегодня?

— А я боялась, что дождь пойдет!

— Глупышка. Сплести успела?

— Да, вот смотри!

— Ух, красота! Ну, беги тогда. Смотри, не забудь только…

Матушка нагнулась к ней и что-то прошептала на ухо. Пчелка зарделась, прыснула. Схватила цветы и выскочила на улицу. Увидела стайку сверстниц, догнала, защебетала с ними наперебой. Смех-колокольчик звенел хрустально и чисто. Девушки шагали к окраине, перекинув через плечо фиолетово-зеленые «косы».

Соседки, подружки, дальние родственницы — все, кто утром собирал фиалки на поле, теперь уходили по дороге к реке.

Ветер стих, и с каждой минутой становилось теплее. Выйдя на высокий берег, девушки замирали, завороженно глядели вокруг. Серовато-желтая степь тянулась до горизонта. Солнце висело низко; свет его проливался в реку ручейком расплавленной меди.

Девушки переглядывались, подталкивали друг друга — кто смелей, кому начинать?

Черноволосая красотка протолкалась вперед, тряхнула головой, подмигнула. Сняла с шеи «косичку», сплетенную из фиалок, и, размахнувшись, подбросила ее вверх.

Цветы, оказавшись в воздухе, впитали закатный огонь и вспыхнули ярче. Они не упали: солнце, протянув руку-луч, подхватило их и взвесило на ладони. Казалось, над рекой танцует зелено-фиолетовая змея — шкура ее искрилась, а длинное тело скручивалось в тугие жгуты. Это продолжалось, наверно, секунд пять или шесть, а потом огни вдруг погасли, и «косичка» распалась на отдельные стебли. Бледным дождем они осыпались в воду.

Над толпой пронесся разочарованный вздох. Но хозяйка «змеи», похоже, ни капельки не расстроилась. Она пожала плечами, махнула рукой и прокричала звонко:

— Ой, да не очень-то и хотелось! Были б женихи приличные, а то смех один. Годик еще погуляю. Правильно, девки?..

Вокруг засмеялись.

— А и верно, Янка! Какие тут женихи? Тебе б из благородных кого!..

— Волка! Или нет, лучше Ястреба!

— И чтобы замок!

— И герб!

— И яхта!..

Почин был положен, и девушки осмелели. Разбрелись вдоль берега, не желая мешать друг другу; бросали цветы, и змейки плясали в лучах заката. Пчелка, в общем, ни на что особенно не надеялась, но сердце томительно замерло, когда ее «косичка» взметнулась над ленивой рекой. Фиалки задержались в воздухе всего на пару мгновений и рассеялись по волнам. Пчелке даже почудилось, что солнце ей подмигнуло — рано, мол, тебе, девица, про женихов выспрашивать.

Зато у соседки цветочный жгут не распался, а наоборот, как будто бы скрутился сильнее. Искристая змея опускалась медленно, изгибалась плавно и грациозно, а у самой воды свернулась кольцом — «косичка» превратилась в настоящий венок, и течение понесло его прочь.

Хозяйка венка взволновано ахнула и всплеснула руками, а другие кинулись ее поздравлять. Пчелка тоже порадовалась и опять взглянула на реку. Хотела пересчитать, сколько получились колец-венков: они продолжали светиться, медленно уплывая.

Но рядом вдруг закричали на несколько голосов.

Пчелка проследила, куда направлены взгляды, и тоже пискнула от испуга. Одна из «змей», запущенных с берега, никак не желала падать. Она извивалась в воздухе, но это был не танец, а конвульсии, корчи. Вокруг «змеи» клубился лиловый дым, и она визжала от боли — на такой невыносимо высокой ноте, что у Пчелки заныли зубы. Искры на змеиной «шкуре» меняли цвет — теперь они были не фиолетовые, а красные, словно воспаленные язвы. Запахло паленым мясом.

«Змея» сгорала в солнечном свете.

Пламя яростно полыхнуло, и на воду посыпался черный пепел.

Пчелка посмотрела на берег, чтобы увидеть, кому принадлежали цветы. И застыла, прижимая ладонь к губам.

Напротив пепельного столба стояла Звенка, невеста Ясеня.


предыдущая глава | Дурман-звезда | cледующая глава