home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



8

Он проснулся внезапно — вскинулся и завертел головой, пытаясь понять, что его разбудило. Но все было тихо, Тайя мирно сопела рядом. Вокруг царила душная темень, только сквозь щель над дверью виднелось серебристое небо.

Ясень хотел уже снова закрыть глаза, но тут снаружи донесся неясный звук. Это было похоже не то на отголосок волчьего воя, не то на протяжный стон. Ясень нашарил меч и застыл, напрягая слух. Звук повторился; похоже, он шел издалека, из глухого леса, что окружал поселок. И чем дольше Ясень прислушивался, тем больше ему казалось, что стон этот складывается в слова, но смысл их было не разобрать. Словно кто-то пришептывал на чужом языке, жалобно и бессвязно.

Он осторожно встал, чтобы не потревожить Тайю, приоткрыл дверь и вышел во двор. Небесный цветок сиял; беленые хаты купались в молочном свете. В траве мерцали фиалки, только цвет у них был не такой, как днем. Без солнца они утратили ярко-фиолетовый королевский оттенок и стали бледно-лиловыми. Словно их остудило прохладное серебро, которое лилось с небосвода.

Он запрокинул голову и поглядел наверх. Подумалось вдруг, что небесный цветок с его лепестками, закрученными в спираль, похож на исполинский водоворот. Кипящий омут в облаке белой пены. И от него разлетаются мириады крохотных брызг, каждая из которых мерцает, как ночная фиалка.

Ясень улыбнулся. Сверкающий узор в вышине всегда навевает странные мысли. Не зря же братья из храма предупреждают — не следует долго смотреть на небо после заката, иначе тень затуманит разум. Поэтому когда сгущаются сумерки, люди прячутся по домам — по крайней мере, те, кто постарше. Молодые, понятно, гуляют затемно и, бросая взгляд на дурман-цветок, замирают от сладкой жути. Если вокруг друзья и подруги, то это, на самом деле, не так уж страшно. Ничего с тобой не случится, разве что родители утром поворчат для порядка. Или просто рукой махнут — сами ведь когда-то были такие.

Другие дело, если ты — одинокий путник, и ночь застигла тебя в дороге. Тогда лишний раз не поднимай головы, а если уж глянул ввысь, то приложи ладонь к ложбинке под кадыком, оберегая душу…

Сам Ясень, правда, никогда не воспринимал все это всерьез. Случалось, выбирался ночью один из дома (вот как сейчас примерно), ложился спиной в траву и разглядывал небосвод, растворяясь в его сиянии. И ничего, нормально. Хотя, конечно, если вспомнить события последних недель, начинают закрадываться сомнения. Не шастал бы по ночам, то и тварью бы, может, не обзывали…

— Праххх…

Ясень вздрогнул. Шепот, который выманил его с сеновала, смешался с легким дыханием ветра и на миг наполнился смыслом.

— Всеххх…

Озираясь, он потянул из ножен клинок. Сталь хищно блеснула, как тусклая прирученная молния.

— Теххх…

Прах всех тех? Что это значит? Впрочем, неважно. Главное, что Ясень, кажется, уловил, с какой стороны доносится бормотание. И почему-то не испытал особых сомнений насчет того, стоит ли туда отправляться. Да, он был насторожен, ощущал холодок опасности, но свет ночного дурман-цветка странным образом добавил ему спокойствия.

Он пересек хутор наискосок и углубился в лес. Собственно, теперь и без шепота было понятно, куда идти. Снова помогали фиалки — но сейчас это была уже не тропинка, намеченная пунктиром, а целая светящаяся дорога. Выглядело все, как в волшебном сне: посеребренные кроны над головой и лиловые огни под ногами.

Минут через десять он вышел к цели.

Огоньки окружали высохшую корягу, а между ее корнями зиял широкий черный проем. Если верить сказкам, так мог бы выглядеть вход в таинственное подземное царство. Во всяком случае, именно из этой дыры сейчас исходил навязчивый шепоток. Но лезть туда самому желания не было. Вместо этого Ясень взвесил в руке клинок и сказал вполголоса:

— Давай, покажись.

В дыре послышалось тяжелое шевеление. И лишь когда оттуда высунулась лапа с когтями, до Ясеня дошло, наконец, что он стоит перед медвежьей берлогой. Впрочем, что с него взять? Он вырос в степи, где медведи вообще не водятся. С другой стороны, мог бы, наверно, сообразить, что в норах такого размера обитают отнюдь не суслики. Это дурман-цветок мозги ему замутил…

Кстати, он, вроде, слышал, что медведи залегают в берлогу только зимой, а сейчас у нас лето. То есть, либо он, Ясень, что-то напутал, либо у этой вот конкретной зверюги свои привычки. В любом случае, бежать уже поздно, догонит наверняка.

Зверь выбрался наружу, оскалился, повертел башкой. Отчетливо желтели клыки, а шерсть как будто слегка светилась, исходя серебристо-лиловым паром. В глазах тоже таился свет — багровый, как отблески далеких костров. Ясень уже видел подобное — совсем недавно, у ястреба, убившего телохранителей Тайя. Вот только птицу буквально распирало от бешенства и от желания рвать окружающих на куски, а медведь смотрел, скорее, устало.

Хозяин берлоги рыкнул. Словно спрашивал, кто нарушил его покой.

— Это я, — сказал Ясень, не придумав ничего лучше. — А ты, выходит, шептун?

Медведь вздохнул вполне по-людски, подошел ближе, приоткрыл пасть. Запах был тот еще, но Ясень постарался не морщиться. Зверь издал тихий утробный звук, в котором послышалось:

— Как?

— Спрашиваешь, как я тебя нашел?

Ясень показал на фиалковую дорожку, но медведь мотнул головой, словно ждал другого ответа. Приблизил морду к лицу незваного гостя и вдруг оглушительно заревел. Пламя из его глаз плеснуло наружу, будто распахнулась заслонка. Ясень заорал, не успев отпрянуть, и провалился в чужой огонь.

…Он родился далеко, за горой, но о той, прошлой жизни почти ничего не помнил. Всплывали иногда разрозненные картинки, точнее, не картинки даже, а так, лоскутки, обрывки. Запах матери, солнечные блики в ручье, треск веток, вкус крови на языке, сладость ягод, колючий снег, весенний свербящий голод. Но однажды это закончилось. Поздней осенью на него напали обнаглевшие волки, целая стая. Он отбился, но совершенно обессилил от ран. Наткнулся на чужую брошенную берлогу, заполз в нее и забылся. А когда очнулся, мир уже стал другим.

То есть, нет, не так. Мир остался прежним, а вот сам он, вылезший из берлоги, изменился необратимо. И лучшим доказательством был тот факт, что он вообще об этом задумался. Да, задумался — впервые с рождения.

Он осознал себя.

У него появились вопросы. Много вопросов. Кто я? Зачем? Что дальше? Но даже сформулировать их оказалось невыносимо трудно, потому что для этого требуются слова, а слов его сородичи лишены.

Однажды он увидел людей, услышал их речь. И понял — вот чего ему не хватает. Но как научиться этому? Как выйти к людям и объяснять, что не надо от него убегать? Как убедить их, что его не следует тыкать острыми палками и холодным мертвым железом? Он не находил ответа. Но каждый день подбирался к поселку и слушал, как звучат голоса. А ночью возвращался в берлогу. Теперь ему было неуютно спать под открытым небом, даже если стояло лето.

Он забирался в убежище и шептал человеческие слова, пытаясь проникнуть в смысл. Иногда казалось, что дело идет на лад. Он радовался, но потом опять вспоминал, что для людей он все равно останется зверем. Накатывала тоска; он лежал целыми днями, не шевелясь, и чувствовал, как постепенно уходят силы. Искра, так неожиданно вспыхнувшая в нем, угасала. Скоро она угаснет совсем, и тогда наступит покой. Так он говорил себе и закрывал глаза. Пока однажды ночью к его берлоге не вышел тот, кто сумел понять…

Ясень, сидя на траве, осторожно повертел головой. В глазах все еще рябило от вспышки. Да, в устной речи мишка был не силен, но нашел-таки способ донести свои мысли до собеседника. И вряд ли этот фокус удался бы еще с кем-нибудь, кроме Ясеня. Хотя бы потому, что никто другой, оставаясь в здравом уме, не поперся бы ночью в лес и не стал бы играть с медведем в гляделки. А еще потому, что он, Ясень, уже привык получать что-то через огонь. Слишком часто это случается в последнее время. Хозяин берлоги, у которого в глазах пламя, сразу учуял родственную душу…

«Ты поможешь мне?»

Медведь не произнес это вслух, но Ясень все равно его понял.

«Как тебе помочь? Отвести в поселок?»

«Нет. Я не смогу с ними, как с тобой. Только зря напугаю»

«Что же тогда?»

«Я устал. Я больше так не хочу»

— Стой, стой, погоди! — от неожиданности Ясень вернулся к привычной человеческой речи. — Ты что же, требуешь, чтобы я?..

«Да. Ты правильно понял».

— Нет. Я не мясник.

Огромный зверь в серебристо-лиловой дымке стоял, нависая над человеком, и молча ждал. Это выглядело настолько дико и нереально, что Ясеню захотелось ущипнуть себя побольнее. Но он знал, что это не сон.

Ясень поднялся.

«Спасибо».

Медведь запрокинул голову, подставляя незащищенное горло. Ясень вложил всю силу в удар. Сверкающее жало клинка пробило толстую шкуру. Кровь была темная, как чернила. Зверь захрипел, повалился на бок. Отблески огня в его глазах угасли не сразу, будто костер догорал, оставленный без присмотра. Лиловый дым стекал по шкуре в траву, на светящийся ковер из фиалок.

Ясень шел назад, не оглядываясь. Настроение было скверное, но теперь он, кажется, понимал, что происходит с хутором. История с медведем подтвердила его догадки.

Судя по всему, здесь есть живая руда. Фиалки подсказывают, как идет подземная жила: со стороны хребта через лес, потом наискосок через хутор и снова через лес к тракту. Очевидно, руда залегает достаточно глубоко, поэтому люди с ума не сходят. Почва поглощает вредоносную силу, приручает ее (переваривает, если угодно) и лишь после этого выпускает наружу, облекая в цветы.

Но медведь забрался под землю и оказался в опасной близости от фиолетовой жилы. И поплатился за это. Злая ирония — свихнувшийся человек теряет разум, а свихнувшийся зверь, наоборот, его обретает. И обретение это, как выяснилось, совсем не приносит счастья.

Ясень вышел к домам. Хутор спал. Да, теперь уже никто не пожалуется на зловещий шепот из леса. Он все-таки убил шептуна, но вряд ли захочет похвастаться этим за кружкой пива…

Да, и вот еще что.

Он опять убеждается — огонь и руда постоянно появляются вместе, будто следуют друг за другом. Сколько уже примеров?

Перевал. Купец сгорает, взяв в руки фиолетовый сгусток.

Корабль. Ясень пробуждает огонь, прикоснувшись к «шкуре» с металлическими прожилками.

Берлога. Зверь, отравленный рудной жилой, дымится и обжигает взглядом.

Это как кусочки мозаики, которые когда-нибудь должны сложиться в одну картину. Вопрос только в том, насколько эта картина понравится ему, Ясеню…

Он, кстати, так и не спросил у медведя, что значили те загадочные слова, которые принес ветер. Как там они звучали?

«Прах всех тех», — вспомнил Ясень, входя во двор. Повторил шепотом, пожал плечами. Да, непонятно. Хотя, возможно, это просто обрывки случайных фраз. Да еще ветер мог исказить и без того невнятное бормотание. В общем, это не та загадка, над которой следует ломать голову…

Проходя мимо окошка хозяйской хаты, он отразился в мутном стекле. Что-то зацепило его внимание. Ясень притормозил. На миг ему показалось, что в глазах у зеркального двойника блеснул багровый огонь. Он вглядывался, но отражение расплывалось, мешали серебристые блики. Наконец, эта забава ему наскучила. Ясень махнул рукой и вернулся на сеновал.

…Утром после завтрака он отвел Тайю за околицу, подальше от любопытных ушей. Девчонка жмурилась на солнце и едва не мурлыкала. Ясень подозревал, что ей не очень понравится то, что он сейчас скажет.

— Послушай…

— Да?

— Пора уезжать.

— Уже? — Тайя огорченно вздохнула, но, вопреки опасениям Ясеня, реагировала спокойно. — А может, еще денек? Такая благодать здесь…

Она потянулась, подняла лицо к небу. Ясень, присмотревшись, нахмурился:

— Стой, не вертись.

В ложбинке между ключицами у нее появилось едва заметное пятнышко, крохотный синячок. Еще вчера его не было.

— Что ты там углядел?

— Ерунда, ничего такого.

Он привлек ее к себе, поцеловал в макушку. А сам вспоминал, как здешние хуторянки прикрывают шею косынками. Да, похоже, это не просто мода. И у пацана была рубашка с высоким воротом. Так, а хозяин дома? У него борода, ничего не видно. Но тоже, надо полагать, синячище под кадыком. Они же тут фиалками дышат изо дня в день…

Пресыщение, так это по-ученому называется. Слишком много хорошего — тоже плохо. Душа это чувствует, наливается дурным цветом. Конечно, все это не так быстро, за один день ничего страшного не случится, но все-таки…

— Пойдем собираться.

— Пойдем, — покорно сказала Тайя. — Ты не думай, я понимаю — вечно прятаться не получится. Просто хочется иногда, чтобы вот так — фиалки и солнце. И чтобы никаких Ястребов…

— Ястребы — тьфу. Мы им клювы пообломаем.

— Ух ты! Правда? Тогда вперед. Только с Ивой попрощаюсь, с хозяйской дочкой.

— О чем вы с ней все утро секретничали?

— О девичьем! Тебя не касается.

— Понятно.

— Еще я про шептуна спросила. Ну, помнишь, малыш вчера требовал зарубить?

— Помню, — Ясень вздохнул.

— Ну, вот. Она говорит, шептун этот в лесу завелся, еще с весны. Бормотал что-то, но к людям не выходил до сих пор. А сегодня ночью, якобы, прямо во двор приперся. Грозился, мол, всех погубит, в прах обратит, или что-то вроде того. Она со страху не запомнила толком. Сказала, даже в окно заглядывал. Страшный, глаза горят, тень за спиной встает. Представляешь? А мы с тобой дрыхли, пропустили самое интересное.

— Придумают же, — сказал Ясень.

И они пошли седлать лошадей.


предыдущая глава | Дурман-звезда | cледующая глава