home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



9

Тьма была пропитана вонью.

Воняло прелой соломой, каменной пылью, дерьмом, застарелым потом, тухлятиной, плесенью, мышами, ржавым железом. А когда наступало время кормежки, добавлялся еще аромат отрубного хлеба и нагретого воска. Детина, приносивший еду, держал оплывшую свечку, и ее дрожащее пламя казалось ослепительно ярким. Ясень, отвыкший от света, щурился и моргал; глаза слезились.

Тюремщик был огромен и неуклюж — гора дурного мяса, длинные руки и пудовые кулаки, которыми, наверно, можно свалить быка, а то и стену пробить, если хорошо постараться. Правда, злостью верзила не отличался — скорее, напоминал по характеру трехлетнего малыша. Лицо имел соответствующее — пухлые губы, рот приоткрыт, а взгляд удивленно-радостный, как будто в соседней камере поселился бродячий цирк и показывает бесплатные фокусы.

С трудом протиснувшись в дверь, здоровяк опускался на корточки рядом с Ясенем и, кроме хлеба, выкладывал из корзинки несколько вареных картофелин, репу, да еще побитые яблоки — их в этом году уродилось столько, что девать было некуда, даже пленникам что-то перепадало.

Посуды не полагалось. Громила сгружал свои разносолы прямо на подгнивший тюфяк и поощрительно гукал — очевидно, желал приятного аппетита (говорить членораздельно он не умел). После чего забирал поганое ведро и отваливал. В общем, служба у парня была не сахар; Ясень даже сочувствовал временами.

В этой клетушке без окон Ясеня держали уже пару недель. Может, и больше — трудно судить, если не видишь, как день сменяется ночью. Притащили сразу после солнечной пытки. Отцепили тогда, помнится, от стены и сразу накинули на шею петлю. Стянули потуже, чтобы дыхание перехватило, дали пинка и погнали, как скотину, по темному коридору. Завели сюда и приковали снова. На этот раз, правда, не так жестоко, всего лишь цепь на лодыжку. Так что можно даже прогуливаться — из угла в угол, от тюфяка к ведру и обратно.

Тянулись дни, но про него как будто забыли. Ничего не требовали, вопросов не задавали. Ясень терялся в догадках, перебирал в памяти детали последнего разговора, но ничего путного не придумал. Иногда его накрывало бешенство; он вскакивал, остервенело дергал толстую цепь, колотил ногой в стену (до двери было не дотянуться), возводил многоэтажные матерные конструкции, но облегчения это не приносило. Ясень утомлялся, садился в угол и обессиленно затихал.

На исходе первой недели он начал бредить. Во мраке вдруг возникали цветные кляксы, висели перед глазами, колыхались, словно медузы. Золотистые мотыльки роились под потолком. В ушах стоял комариный писк, звенели далекие колокольчики, чей-то голос вещал размеренно, четко выговаривая слова, но смысл ускользал в последний момент.

Потом сознание прояснялось, и Ясень думал о Звенке. Пытался представить, где она сейчас и что делает, но получалось плохо. Вместо хохотушки-невесты перед ним возникала Криста. Аристократка подмигивала ему, дразнилась, показывая змеиный язык, а потом ее окутывал смерч из воды и крови. Над ручьем рассыпалось эхо: «Найди меня, Ясень. Это бывает…»

Он силился понять, что она имела в виду. Значит ли это, что Криста все-таки осталось жива? Или она хотела сказать, что не надо бояться смерти? Словно предвидела, чем закончится беседа Ясеня со жрецом. Как там сформулировал светлый брат? «Сначала вы должны умереть». Ну, а этот-то к чему клонит? «Сначала», ишь ты. А что потом?.. Оно конечно, с такой диетой, как здесь, загнуться недолго. Но тогда уж проще было бы совсем не кормить. Тьма, зачем его здесь держат, в конце концов?

И правда, тьма. Смрадная, гнилая, паскудная…

Лязгает снаружи засов. Дрожит огонек свечи, почти угасает в протухшем воздухе. Чего тебе, кабан жирный? Отстань, дай подумать спокойно. Сосредоточиться надо, понял? Мозгами пораскинуть — мне умный человек посоветовал. Ты вот знаешь, пенек, что твари из тени следуют друг за другом? Одна уходит, другая лезет, пепел ей в зенки. Чего им надо, как полагаешь? И задуй уже свой огарок, глаза болят…

Течение тут спокойное, тихое. Медуза, вон, колышется еле-еле. Мерцает, щупальца тянет. Ну да ладно, они в Серебряной бухте не ядовитые. И вообще, не до медуз сейчас. Прилив идет, двенадцатая волна. Из южной башни лучше всего смотреть, которая над обрывом. Да, вон оттуда, с верхней площадки… Что? Криста, говори громче, ветер шумит. И еще колокольчики эти, откуда они здесь, не пойму… Нет, это не рассвет еще, успокойся. Не будет сегодня рассвета, ясно?.. Не спрашивай. А что — солнце? Век бы его не видеть…

Ну, чего ты морщишься? Сама подумай — светит и светит, надоело уже, сил нет. А здесь хорошо — приятная тень, густая. Куда ты спешишь все время? Давай посидим, отдохнем спокойно. Я уже забыл, как это бывает…

…Ясень проснулся и не сразу понял, что изменилось. Потом сообразил, наконец, что больше не лежит на тюфяке с соломой, а занимает вертикальное положение и при этом не может пошевелиться. Похоже, его снова притащили в комнату для допросов и пристегнули к стенке. Вот только он совершенно не помнил, как все происходило. Наверно, следовало обеспокоиться этим фактом, но он ощущал только вялое недовольство — не дали досмотреть сон.

— Ну вот, — произнес во мраке знакомый голос, — другое дело. Продолжим, юноша. Вы не против?

— Соскучились, светлый брат? — осведомился Ясень. — Никак без меня не можете? Как вы две недели продержались, не понимаю.

— Шестнадцать дней, — уточнил собеседник. — Вы немного со счета сбились.

— Прошу прощения, расслабился. Обстановка располагает.

— Я знал, что вам понравится.

— Простите, что повторяюсь, но к чему этот балаган?

— Поверьте, это было необходимо, — жрец шагнул ближе, и Ясень ощутил аромат дорогого мыла. — Вам надо было кое-что вспомнить. Кое-что очень важное. И, по-моему, у вас получилось. А теперь, не сочтите, пожалуйста, за бестактность…

Он наклонился к уху пленника и тихо, но отчетливо произнес:

— Зачем вы пришли из тени?

— Чего? — переспросил Ясень.

— Не спешите, — сказал жрец терпеливо. — Подумайте хорошенько. Или, может быть, хотите подсказку?

Линзы, передающие свет, на этот раз были настроены по-другому. В подземелье проник единственный луч, не толще гвоздя. Он уперся Ясеню в грудь и медленно пополз вверх. Остановился, достигнув ложбинки под кадыком. Ясень почувствовал жжение, запахло паленой кожей. Боль нарастала с каждой секундой; он застонал, стиснув зубы, а потом из горла вдруг вырвался сиплый сдавленный рык.

— Вот, уже лучше. Зачем ты выполз из тени?

— Да пошел ты, — прохрипел Ясень и уточнил, куда.

Предстоятель кивнул, словно принял к сведению. Луч погас, и снова стало темно. Ясень судорожно дышал. Собеседник вежливо сделал паузу, потом сообщил:

— Как вы понимаете, это только начало. Последняя проверка, если угодно. В ближайшие часы вам будет очень нехорошо. Я пока ухожу, но мои люди, естественно, за вами присмотрят. Позовут меня, когда вы дозреете…

— Послушайте, — сказал Ясень, сдерживая себя, — вы делаете ошибку. Этот знахарь, старая сволочь, написал какую-то хрень, а вы поверили на слово. Я ему ноги поотрываю…

— Да на здоровье, — сказал предстоятель. — Но это позже. Сначала закончим дело.

— Что там было, в письме?

— Я же говорил — ваша смерть.

Он вышел, лязгнул засов, и солнце вернулось. Уже не луч, а снова поток, шквал золотого света с примесью гнили. Ясень зажмурился, но сияние проникало сквозь веки. Боль стала видимой, превратившись в тысячи раскаленных крупинок, которые неслись сквозь багрово-желтую мглу, впивались в лицо, раздирали кожу. Ветер-свет разрывал его на куски; разум стонал в горниле солнечной вьюги.

Вьюга и пепел…

Человек на стене вдруг замер, перестал конвульсивно дергаться.

Мысль была простая и четкая.

Огонь не может причинить ему вред, потому что давно поселился в нем. Надо было просто об этом вспомнить.

И отныне не забывать.

Прежнего Ясеня больше не существует. Он сгорел еще там, на поле, где тоже мела метель. А его тело, память и мысли достались новому Ясеню, который познакомился с Кристой, попался в плен и висит сейчас, прикованный к стенке.

Наверно, жрец имел в виду нечто совсем иное, но подсказал идею — умри, если хочешь отсюда выйти. Точнее, вспомни, что давно уже умер.

…Двое тюремщиков, сидевших возле двери, вздрогнули, когда пленник поднял голову к свету и растянул губы в мертвой улыбке. Глаза раскрылись, и оттуда хлынул огонь. Вспыхнули волосы, загорелась одежда, лопнула кожа. Тошнотворный дым заполнил подвал. Пламя изменило оттенок, стало пурпурным, и оковы начали плавиться, как восковые свечи. Человек в огне рывком отлепился от стенки, шагнул вперед.

Двое у двери не поддались панике. Переглянулись коротко, после чего один, ни слова не говоря, выскочил в коридор, чтобы привести помощь; другой потянул из ножен клинок. Живой факел остановился напротив, повел плечами, словно проверяя подвижность. Языки пламени побледнели, нехотя улеглись. Теперь казалось, что фигура облита застывающей лавой — оранжевое на черном.

Бывший пленник с нечеловеческой быстротой метнулся вперед. Уклонился от удара мечом и выбросил руку, сминая чужое горло. Мерзко захрустело, и охранник безвольной куклой упал на пол.

…Ясень стоял над трупом, прислушиваясь к себе. Боль не ушла, но уже не рвала на части, а стала ноющей, словно бы застарелой. Кожа постепенно принимала нормальный цвет. Огненный шторм рассеялся; вместо него между полом и потолком кружился лиловый пепел. Или, скорее, зола, горелая пыль — хлопья были мелкие, как песчинки. Солнечные лучи, пробившись сквозь эту взвесь, падали на стену, где остывали разорванные оковы. Свет по-прежнему казался резким и неприятным, но уже не мог ослепить.

Человеческие чувства, вроде бы, возвращались. Во всяком случае, Ясень сообразил, что стоит совершенно голый, если не считать слоя копоти и обугленных лоскутов, оставшихся от одежды. Прикинул, не позаимствовать ли штаны у задушенного тюремщика, но вместо этого поднял меч. Времени уже не было, в коридоре загрохотали шаги.

Дверь распахнулась, и что-то влетело внутрь — блестящий предмет, размером с горшок. Оказавшись в потоке света, он словно бы замедлился, завис в воздухе, и Ясень невольно уставился на него. Эта штука была как ситечко из чайного сервиза для великанов; яркие блики играли на сетчатой полусфере, подмигивали загадочно.

Дубинка просвистела над головой — Ясень пригнулся в последний миг. Сообразил мельком, что «ситечко» просто отвлекало внимание, пока враги врывались в подвал. Они действовали умело, окружали со всех сторон. Будь на его месте обычный пленник, его задавили бы через пару секунд — как тогда, на берегу ручья.

Но сейчас все иначе.

Ясень видел — лиловая пыль, клубящаяся вокруг, затрудняет нападавшим движения. Дубинки замедляются, будто бы залипают — совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы вовремя уклониться.

Без клинков, значит? Живым хотят взять?

Ну-ну.

Ясень увернулся еще раз, взмахнул мечом и, не дав противнику отскочить, развалил ему череп надвое, словно тыкву.

…Выйдя во двор, Ясень огляделся в некоторой растерянности. Он почему-то считал, что темница находится непосредственно под зданием храма, но это оказалось не так. Тюрьма стояла отдельно. Впрочем, по виду это была и не тюрьма вовсе, а нечто вроде небольшого амбара. Он предназначался, видимо, исключительно для того, чтобы замаскировать вход в подвал. Вокруг располагались хозяйственные постройки.

Прежде чем вылезти из подвала, Ясень снял-таки одежду и обувь с одного из мертвых бойцов. Клинок, естественно, тоже взял. Осталось только рожу отмыть от копоти.

Во дворе возились несколько человек, но никто из них не проявил интереса к Ясеню. Похоже, они не знали, что скрывает «амбар». То есть, обслугу внутрь не пускают — за исключением детины с лукошком, который ничего рассказать не сможет. Ну, что ж, очень предусмотрительно.

Плескаясь у колодца, он прикидывал, как действовать дальше. Местность была смутно знакомая — окрестности Белого Стана. Кажется, храм тут где-то неподалеку, примерно в получасе езды. Охранники, могли послать кого-то с вестью, что пленник освободился. Пока гонец туда доберется, пока обратно — время в запасе есть. Хотя четверть часа примерно уже прошла…

Ясень не собирался снова лезть в драку. После вспышки ярости, которую он испытал в подвале, волной накатила слабость. Шестнадцать суток на голодном пайке не прошли бесследно. Он понимал — сейчас ему не удастся опять загореться лиловым пламенем. Он выжат досуха. Если вдруг нападут бойцы, отбиться не сможет. А на цепь он больше не хочет.

Надо линять отсюда. А потом, отлежавшись, искать ответы на все вопросы. Почему его назвали тварью из тени? Что от него хотел жрец, любитель разговоров с намеками? И вообще, как ему, Ясеню, дальше жить?

Но в данную секунду главный вопрос — где его жеребец? Предстоятель, вроде, обмолвился, что Черного не убили. Ну, если так, тем хуже для них. За перерожденным конем никто не угонится.

Заметив среди построек конюшню, Ясень быстро пошел в ту сторону. И буквально нос к носу столкнулся с верзилой, что приносил еду. Здоровяк, уставившись на него, издал озадаченное мычание. Морду перекосило от мощной работы мысли.

— Что, опять с отрубями? — спросил Ясень, заглядывая в корзинку. — Хоть бы разок колбасы притащил, кабан. Ладно, давай, что есть. И не ходи туда больше, понял? Некого там кормить. Наелись уже, от пуза…

…Черный лежал в углу. Почуяв хозяина, поднял голову, но вместо ржания издал только слабый хрип. Глаза его почти не светились — казалось, в полумраке едва тлеет остывающий уголек. Бока тяжело вздымались, ребра проступали сквозь шкуру.

Ясень молча сел рядом.

Он уже понимал, что случилось. Коня одурманили («мертвой росой», скорее всего — самый надежный способ), чтобы тот не бросился на защиту хозяина. Но через какое-то время Черный пришел в себя и, надо думать, рассвирепел. А рассвирепевший перерожденный — жуткое зрелище, на привязи не удержишь. Жеребец наверняка чувствовал, что Ясень где-то недалеко, и рвался на выручку, сходя с ума от бессилия. Пришлось опять усыпить, потом еще и еще. Две недели «мертвой росы» — такое вынести невозможно. Удивительно, как он жив до сих пор…

Ничего нельзя было сделать.

Конь глядел на него.

— Прости, — сказал Ясень, доставая клинок.

…Пегую кобылу, взятую со двора, он загнал еще до захода солнца. Слез и тут же забыл о ней. Прошел пешком еще с четверть лиги, но голова кружилась, и подгибались ноги. Он добрел до края редкого леса, сполз в неглубокий овраг, засыпанный пожухлой листвой, и тень, шепча колыбельную, накрыла его своим одеялом.


предыдущая глава | Дурман-звезда | cледующая глава