home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



4

Открыв от удивления рот, Ясень стоял у мертвого дерева и пялился в бездонную высь. Цвет у неба остался прежним — бледная, выцветшая к полудню лазурь с редкими кляксами облаков. Но там, где минуту назад сверкал ослепительный желтый диск, теперь была пустота. Словно ловкий воришка, дождавшись, пока все отвернутся, стянул с прилавка золотую монету.

Впрочем, нет — это сравнение не совсем подходило. Ясень каким-то образом чувствовал: солнце по-прежнему остается на месте, просто закрылось от лишних глаз. Он как будто стоял в тени от большого облака, которое было само по себе невидимо, но при этом не пропускало солнечные лучи. Да, похоже на бред, но Ясень не мог это выразить по-другому — не имелось подходящих слов в языке.

Тень сгустилась; казалось, воздух над головой стал плотным и осязаемым. Это напоминало клубы темного дыма. Они расползалась в стороны, наливаясь изнутри чернотой и обретая четкие формы. И Ясень вдруг понял, что над ним простерлись два огромных крыла.

Крылья пришли в движение, всколыхнув нагретый воздух над степью. Ожившая тень опускалась с неба — туда, где торчал обрубок мертвого дерева, похожий на риф посреди травяного моря.

Дымная птица легко коснулась земли.

Она поражала воображение своими размерами — в три человеческих роста, если не больше. Силуэт казался слегка размытым, словно птица не стояла на месте, а стремительно летела по небу. Клубящийся мрак стекал с ее перьев; в глазах полыхало пламя, как в жерле разбуженного вулкана. Ясень прижимался спиной к стволу, ощущая, как шевелятся волосы на затылке. Огненный взгляд уперся в него, заставил зажмуриться.

Потом он услышал:

— Время приходит.

Голос пробирал до костей; в нем слышался лязг металла и завывание ветра среди ледяных вершин. Ясень чуть не оглох, когда громадина, наклонившись к его лицу, проскрежетала:

— Спрашивай.

С трудом проглотив комок, он пробормотал:

— Кто ты?

Ему почудился смех, похожий на эхо далекого камнепада. Темная фигура отступила на шаг и совершенно по-человечьи повела головой, как будто хотела размять затекшую шею. Ясень вдруг понял, что птица явственно уменьшилась в росте, дым перестал клубиться, да и перьев больше не видно. Он усиленно заморгал, но наваждение не исчезало: гостья подняла руку вместо крыла и отбросила светлую прядь со лба.

И тогда до него, наконец, дошло, что перед ним стоит обычная девушка.

— Так лучше? Теперь узнаешь?

— Э-э-э… — сказал Ясень.

— Понятно.

Она была хороша собой — высокая, стройная, с нежной кожей. Одета в простенький сарафан, какие носят крестьянки летом. Волосы распущены по плечам. Никаких украшений — ни колечек, ни бус, ни ленточек разноцветных. Но все равно непохожа на бедную девочку из деревни. Скорее уж, на знатную даму, которая нарядилась селянкой на карнавал.

Заметив, что Ясень ее разглядывает, девица понимающе усмехнулась. Слегка отставила ножку и склонила голову набок, словно позировала художнику. Потом опять посерьезнела:

— Приходи в себя, парень. Времени мало.

— Мало?

Девица вздохнула, шагнула ближе. Взяла его ладони в свои и неожиданно облизнулась. Он обреченно подумал, что сейчас его либо укусят, либо поцелуют взазос — и сразу не скажешь, что в данной ситуации предпочтительней. Но она вместо этого легонько подула ему в лицо, и это невинное действие дало поразительный результат. Ясеню показалось, что ветер с Хрустальных Гор, разом преодолев сотни лиг, обжег его ледяным дыханием. Голову наполнила морозная ясность, а мысли стали четкими и прозрачными, как узор на стекле зимой.

— Ну? — спросила она.

— Впечатляет.

— Надо спешить.

— Почему?

— Оно отвернулось, но ненадолго.

Девушка кивнула наверх. Ясень машинально поднял глаза — солнце так и не появилось. Вообще-то, странно — ведь птица, закрывшая его крыльями, уже спустилась с небес. Похоже, тут все еще сложнее, чем кажется…

— Отвернулось? С чего вдруг?

— Не хочет видеть. И намек тебе заодно.

— Какой намек?

— Потом поймешь. Сейчас о главном спрашивай. Думай.

— Скажи мне, кто ты.

— Эх, ты, мыслитель, — она покачало головой укоризненно. — Мог бы уже и сообразить. Сам ведь про меня рассказывал давеча, да так душевно — будто всю жизнь знакомы. Мол, вся в делах она, в столице с принцами возится…

Ясень даже не особенно удивился — а, может, просто морозный ветер на время выдул эту способность из головы. Память услужливо подсказала: «Ну, дева-судьба, к примеру… Что ей, больше заняться нечем, как за нашим жнивьем смотреть?..»

— Вижу, дошло. Да ладно, не смущайся, чего там. Про меня иногда такое плетут — хоть стой, хоть падай…

— Ты все наши жизни видишь?

Она пожала плечами. Ясень осторожно спросил:

— Вчера на реке, у Звенки… Что это означает?

— Пепел и прах. Что тебе тут неясно?

— Это ты меня наказала? За то, что к девчонкам на поле ездил?

— Дурак, — сказала она спокойно. — Я что тебе — зверь из сказки? Шею сверну, чтоб чужие цветы не нюхал?

Ясень чуть не ляпнул: «Не зверь, а птица», но вовремя удержался. Обдумал ее последнюю фразу, однако ясности не прибавилось. Если нет на нем никакой вины, то к чему зловещие знаки? Попробовал уточнить:

— Так мы со Звенкой поженимся? А когда?

— Зачем тебе это?

— В смысле?

— В прямом. Ну, расскажу я, к примеру, что та, которая тебя любит, смерть твою таскает с собой. А другая, для которой ты людей будешь резать, сидит сейчас и гладит котенка. Тебе от этого легче станет?

— Какого котенка?

— Черного, пушистого, с белым пятнышком на груди. И ленточка голубенькая на шее. А через три месяца его задерет облезлый бездомный пес — весь в лишаях, и задняя нога перебита…

Подумала и добавила:

— Левая.

Ясень молчал, переваривая услышанное. Она сказала:

— Пойми, наконец — я вашу судьбу не тку. Ему одному решать.

И опять кивнула на небо.

— А ты? — спросил он.

— Я весть приношу. Тому, чье время приходит.

Это заявление ему не понравилось. Что же это за весть такая, если даже солнце не желает присутствовать, когда ее оглашают?

— Ладно, — сказал Ясень с опаской. — И что мне делать теперь?

Дева-птица подняла взгляд. Ветер, утихший было, застонал протяжно и яростно. Земля под ногами вздрогнула, и море-степь покрылось штормовой рябью. Темное марево вставало у далеких холмов.

— Ты задал свой вопрос. Я отвечу.

Она говорила размеренно, не повышая голоса, как будто вокруг царила полная тишина, но он отчетливо слышал каждое слово.

— Гори мертвым пламенем, питая живую реку. Иди во тьму, чтобы выйти к свету. Прочти волю солнца по знакам тени.

В лицо дохнуло жаром, и за ее спиной раскрылись дымные крылья. Ясень заорал, задыхаясь:

— Какое пламя, какая река?.. Я ничего не понял! Да погоди, постой же!

Как ни странно, она послушалась. Снова приблизилась, и Ясень пожалел о своем порыве, потому что в ее глазах уже не было ничего человеческого — только пожар, который рвался наружу.

— Я скажу тебе, — шептала она горячо и быстро, — главное скажу, понял? Мы все горим, и пепел сплошной вокруг. А больше нет ничего. Смотри…

Она протянула руку открытой ладонью вверх. Потом медленно сжала пальцы, и Ясень услышал хруст — так хрустит уголек, раздавленный каблуком. Ветер слизнул с ее ладони горстку золы, развеял над степью. Сразу запахло гарью, и стало трудно дышать. Ясень глянул на небо — жженые хлопья сыпались, словно снег. По равнине мела седая поземка, под которой истлевала трава.

Завороженный, он сделал десяток шагов вперед, а когда оглянулся, уже не увидел вестницу. Лишь мертвое дерево чернело в облаке сажи.

Ноги не держали его; Ясень, упав на колени, услышал противный треск. Поднес к глазам руки, наблюдая, как кожа превращается в тлен, и сквозь нее проступают кости. Зола скрипела на зубах, ослепляла, но, прежде чем потерять сознание, Ясень успел подумать, что вьюга вокруг уже не серая, а лиловая.

Сиреневый пепел.

«Мы все горим, а больше нет ничего…»

Венок над рекой.

Котенок с голубой лентой…

…Он очнулся, ощутив на лице чужое дыхание. Разлепил глаза и вздрогнул, увидев прямо перед собой клыкастую пасть. Но все же сообразил, что это конь нагнулся к нему и тычется мордой, желая привести хозяина в чувство.

— Перестань, — буркнул Ясень, поднимаясь на ноги.

Жеребец довольно заржал. Ярко светило солнце, тихо колыхалась трава. Воздух был прозрачный и чистый, ни малейших следов золы. Из-за ручья доносился смех.

«Приснится же такое», — подумал Ясень. Что с ним вообще творится? Опять сморило средь бела дня. Хорошо хоть, в этот раз до вечера не проспал.

Он взял коня по уздцы и побрел к стоянке.

— Чего ты там круги нарезал? — полюбопытствовал Жмых. — Кусты искал, что ли? Так они вон, в другой стороне.

— Очень остроумно, — оценил Ясень. — Может, мне дерево больше нравится.

— Какое дерево?

Ясень оглянулся и с трудом удержал ругательство: ствол, под которым он только что дрых, бесследно исчез, словно его и не было.

И как это понимать? Может, не проснулся еще?

Он ущипнул себя за руку и зашипел от боли. Жмых посмотрел с сочувствием.

Нет, это явно уже не сон.

Значит, и эта… вестница… не привиделась?

Он попытался вспомнить ее лицо, но ничего не вышло — образ в памяти расплывался, как отражение на воде. Ясень закусил губу, сосредоточился. Голова предательски закружилась, и он почувствовал тошноту. Пошатнулся, и Жмых придержал его за плечо.

— Ау, ты живой?

— Живой пока, — сказал Ясень. — Но есть хочу — умираю. Что там у нас с обедом?

И, не дожидаясь ответа, подсел поближе к котлу.

…К Белому Стану подъехали на закате. Миновали плоский холм с эшафотом, где три года назад был казнен атаман разбойников. Тогда сменялся великий цикл, и ярость солнца не знала пределов. Наутро от приговоренного не осталось ни малейших следов. Даже цепи, которыми он был прикован к плите, растворились, как масло в горячей каше…

На въезде в город притормозили, разглядывая пустырь, где прежде стоял трактир — тот самый, в котором за пару часов до казни Угря произошло побоище. Дюжину Ястребов зарезали, словно кур, но виновных так и не отыскали. Слухи ходили самые разные — как и положено, один страшнее другого. Многие клятвенно утверждали, что лично видели кошмарную тварь, которая учинила резню. В любом кабаке в пределах десяти лиг можно было найти надежнейшего свидетеля, который за кружкой пива подробно перечислял, сколько клыков и глаз имело чудовище.

Масла в огонь подливали те, кто наутро после кровавой бойни наблюдал прибытие пожилого жреца из храма. Старец захотел осмотреть место происшествия, но, ступив на порог, едва не грохнулся в обморок. А когда отдышался, потребовал сравнять злополучный трактир с землей. Что и было проделано со всем возможным усердием. Потом из храма притащили плиту с охранными знаками и положили посреди пустыря. Это подействовало — чудовище больше не появлялось.

Имелись, конечно, скептики, которые говорили, что твари из тени здесь ни при чем, а Ястребов перебили убийцы, подосланные Волками. Не зря же оба клана в те дни едва не перешли к открытой войне, и только вмешательство короля позволило разрядить обстановку. Но скептики, как правило, люди скучные, и их точка зрения никого не интересует…

Конь под Ясенем заржал недовольно — дорогу перегородил воз, заваленный мешками и полотном. Конструкция заметно накренилась на один бок — похоже, что-то с колесом не в порядке. Бородатый хозяин сокрушенно вздыхал, разглядывая деревянные спицы. Волы стояли, понурившись. Черный жеребец Ясеня, обогнув телегу, фыркнул в морду волу, и тот отпрянул в испуге. Сзади раздался треск, что-то обрушилось с глухим стуком, но Ясень даже не обернулся.

— Эй, парень, — крикнул ему кто-то с обочины, — где такого коня достал?

— На самогонку выменял, — буркнул Ясень, и Черный дернул башкой, выражая несогласие с этой версией.

По улицам слонялся народ. Слышалась задорная ругань, кто-то горланил песню, сбиваясь на каждой строчке. Судя по настроению, многие уже успели расторговаться.

На душе у Ясеня было скверно. Все дорогу после привала он прокручивал в памяти разговор у ручья, пытаясь понять, что означали слова про пепел и пламя. И про смерть в руках той, которая его любит…

Их маленький отряд разделялся. У многих в Белом Стане имелись родственники, и насчет ночлега договорились заранее. Звенку ждал ее дядя, и Ясень должен был ехать с ней. Он с мрачным интересом подумал — и как же она будет выкручиваться? Привезет жениха, с которым не разговаривает? Забавно…

Дядя жил на другом конце города, и пока они добирались, спустилась ночь. Запрокинув голову, Ясень вгляделся в потемневшую высь. Теперь-то было не страшно — солнце честно свалилось за горизонт, а не спряталось за крыльями дымной птицы. Эта мысль неожиданно подняла настроение. Как будто все проблемы и страхи угасли вместе с закатом — настанет утро, и ничего не вспомнится. Зато впереди вся жизнь, манящая и прекрасная…

Он засмеялся тихо и позвал:

— Звенка!

Она повернулась, нахмурив брови.

— Прости меня, слышишь? Все будет хорошо, обещаю.

Звенка всмотрелась в его лицо — как тогда, утром около дома. Но в этот раз не отвела взгляд, а улыбнулась едва заметно, и в глазах отразилось ночное небесное серебро.


предыдущая глава | Дурман-звезда | cледующая глава