home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 2

8/21 августа 1914 года. Поле сражения под Гумбинненом. Расположение 106-го Уфимского пехотного полка.

На следующее утро после кровопролитного сражения капитан А.А. Успенский проснулся в подавленном настроении. Ему предстояло отдать последние почести павшим накануне офицерам полка и, прежде всего, своему другу капитану Д.Т. Трипецкому. В соседней комнате «хаты»{183}, где ночевал А.А. Успенский, ночью умерли два тяжелораненых немецких офицера. Было слышно, как третий, последний из оставшихся в живых раненых немецких офицеров, стонал за стеной. Весь дом был наполнен запахом карболки, йодоформа и трупов.

Боясь опоздать на похороны и стремясь быстрее покинуть пропахший смертью дом, А.А. Успенский «быстро оделся, помылся и, буквально, бежал из этого места ночлега»{184}. На улице ему стало немного лучше, но всё равно ощущение покойницкой не пропадало, и А.А. Успенский в течение всего дня, 8/21 августа, не мог заставить себя поесть. Настроение его ещё больше ухудшилось, когда он узнал, что погибших в бою офицеров уже похоронили на кладбище в немецкой деревне Матишкемен.

«Я верхом поехал на это кладбище, — написал много позднее в своих воспоминаниях А.А. Успенский. — Как сейчас вижу срезанные снарядами кресты, деревья и часть разрушенной ограды… Близко, при входе на кладбище, нашел я свеженасыпанные офицерские могилы с небольшими сосновыми крестами. На одном из них прочитал надпись: “106-го пех. Уфимского полка Капитан Дмитрий Тимофеевич Трипецкий[130], убит в бою 7-го августа 1914 г.” Слезы полились у меня неудержимо, скорбью сжалось моё сердце… Я опустился на колени перед этой могилой… Припал к …кресту и долго, долго плакал, пока мой конь, гулявший рядом, не толкнул меня… и не вернул к действительности! Я разыскал могилы и других полковых товарищей… Нашёл и могилу командира 1-й роты капитана Дм. Павл. (правильно: Панайотович. — Н.П.) Епикацеро[131]… Вспомнил утренний рассказ командира нестроевой роты, капитана Приходко, что, …хотели вынуть тот огромный кусок шрапнели, что вонзился у него в лоб между глаз, но не смогли и похоронили с этим орудием его смерти»{185}.

В эти утренние часы, забывшись от горя, на кладбище небольшой немецкой деревни, А.А. Успенский, наверное, понял, что со смертью своего друга Д.Т. Трипецкого он потерял какую-то часть себя, и мир без него стал меньше.

Вернувшись к дому, где он ночевал, А.А. Успенский узнал, что и третий немецкий офицер умер от ран.

Между тем захваченных пленных отправляли в тыл. Большинство немецких офицеров, по словам А.А. Успенского, «держали себя напыщенно»{186}, всем своим видом подчеркивая свое превосходство перед победителями.

Точно такое же впечатление о высокомерном поведении пленных немцев вынес исполняющий должность судебного следователя Староконстантиновского уезда Волынской губернии Богомолец, увидев, как в августе 1914 года конвоировали пленных через город Волочиск на Украине. «Пленных гонят стадами, — писал он в своём письме из Волочиска в Одессу к некто К.А. Кирпотенко. — И меня возмущала галантность, с какой им предоставляются лучшие места и всякие удобства. Особенно противны офицеры, — нахальные немецкие морды. Сдаются, мерзавцы, не будучи даже ранеными, а хорохорятся и требуют всяких привилегий…»{187}. Но, должно быть, в глубине души, там, где биологическое чувство самосохранения человека преобладает над разумом, эти немецкие офицеры ликовали, что остались живы, и что война для них уже закончилась. Однако ощущение национального превосходства, чванство и высокомерие, а также достоинство не позволяли многим из них обнаружить человеческие слабости перед лицом врага.

«Некоторые (пленные немецкие офицеры. — Н.П.) вслух говорили, — замечал далее в воспоминаниях А.А. Успенский, — что Германию победить нельзя, немцы непобедимы!»{188} Они всё ещё никак не могли поверить, что «дикие орды варваров с Востока» сумели разгромить немецких «сверхчеловеков». Но такое поведение немцев было во многом только бравадой, за внешней маской высокомерия к своему врагу у поражённых военными неудачами германцев скрывалась удивление и непонимание происходящих событий, переходящих в испуг, отчаяние и нервный срыв. «Наше отступление по направлению на Кенигсберг, — сдержанно отметил на страницах своего дневника фон Бессер, — …произвело на солдат, а ещё более на население неблагоприятное впечатление»{189}. А в письме к своей сестре, уже не скрывая раздражения, фон Бессер написал:

«Милая Елизавета!

…При обратном переходе (отступлении. — Н.П.) из Гумбиннена на линию Дейме наши войска иногда 6—7 часов находились в бездействии, мы ничего не успевали, варить пищу тоже не могли, и затем ночью по большей части нас гнали вовсю назад. Бесцельная перемена позиции и марширование отдельных войсковых частей то туда, то сюда была лишней тратой сил и не могла не привести к упадку духа у людей»{190}. И далее, с горечью от всего увиденного им во время отступления, фон Бессер вылил свою злость на страницы письма: «Всё ведение войны здесь на востоке нельзя показать»{191}.

Просматривалось и желание как-то оправдать произошедшую катастрофу, что прекрасно показывает случай, описанный корнетом Лейб-гвардии кирасирского Её Величества полка Г.А. Гоштовтом. За два дня до описываемых событий 6/19 августа севернее Гумбиннена, во время битвы под деревней Каушен, он, командуя группой кирасир, проводил в перелеске и вдоль оврага пешую разведку. Дозорные его группы наткнулись на отступающего противника и вступили с ним в перестрелку, ранив одного из немецких пехотинцев. Он упал в кусты, где его и нашли кирасиры.

«Раздвинув листья, мы увидали громадного солдата, лежащего на спине, — записал в своём дневнике Г.А. Гоштовт, — подле которого были положены каска, ружье и ранец. Он спокойно смотрел на нас ненавидящими лихорадочными глазами. Я спросил его — ранен ли он. Он рукой показал на кровоточащее бедро. Взводный 3-го взвода Быков разодрал свой индивидуальный пакет и стал ему перевязывать рану. У солдата выступили слезы на глазах, и он стал ругать свою роту трусами и подлецами. “О, если бы я был в своём полку, мы бы вам показали”. На мой вопрос, — в каком полку — он ответил, что в гвардейском пехотном, в котором он служил на действительной службе, “а вот наш Шеф”, гордо прибавил он, вынув из кармана маленький портрет Вильгельма и любовно на него посмотрел»{192}.


8/219/22 августа 1914 года. Западнее деревни Гросс Байтшен. Расположение 98-го Юрьевского пехотного полка.

После Гумбинненского сражения 98-й Юрьевский пехотный полк, как и вся 1-я армия, находился на месте и не преследовал отступающих немцев. Контакт с противником был потерян.

9/22 августа сторожевое охранение полка захватило в плен двоих немецких диверсантов, которые под видом мирных жителей, а возможно, и являясь таковыми, перерезали телефонные провода, нарушая линии связи. На допросе оба немца заявили, что «они это делают из мести за сожжённые русскими их деревни»{193}. Оба они были отправлены в штаб дивизии для дознания{194}.


8/21 августа 1914 года. В трёх километрах восточнее города Гумбиннена. Расположение 33-го эрзац-батальона.

Пережив тревожную ночь в предместье Гумбиннена на рассвете 8/21 августа капитан фон Бессер получил приказ об отступлении. «В 6 часов утра общее отступление через Гумбиннен, — записал он в своём дневнике. — …Мы маршируем через Гумбиннен по направлению на Инстербург»{195}.


8 часов 00 минут. 10/23 августа 1914 года. Западнее деревни Гросс Байтшен. Расположение 98-го Юрьевского пехотного полка.

Только 10/23 августа части 25-й пехотной дивизии получили приказ о наступлении. В 8 часов утра Юрьевский полк походным порядком двинулся на Гумбиннен. «Город оказался оставлен противником»{196}. Не встречая сопротивления и продолжая двигаться походным маршем, полк миновал Гумбиннен и расположился на ночлег в деревне Ишдаген[132], раскинувшейся вдоль дороги на Инстербург.

Началась гонка со временем. Немецкие части, отступая по направлению к Кенигсбергу, ограничиваясь мелкими арьергардными стычками, не вступали в боевые столкновения с преследующими их русскими войсками, по возможности уничтожая линии коммуникаций. 8/21 августа фон Бессер стал свидетелем подрыва железнодорожного моста у одной из деревень между Гумбинненом и Инстербургом. «Только что наши войска взорвали железнодорожный мост Инстербург — Мемель[133]. От взрыва стёкла в окнах полопались»{197}, — записал он в дневнике, отдыхая в деревенском доме.

Через два дня после этих событий, вечером 10/23 августа 98-й Юрьевский полк в составе всей 25-й пехотной дивизии был вынужден остановиться перед тем самым взорванным мостом, не имея возможности переправиться на другой берег реки Ангерапп.

Пришлось приступить к наведению переправы. В связи с чем в 20 часов 40 минут подполковник Д.Н. Постников получил приказ командира полка. «Дать от вверенного Вам батальона Уг роту рабочих для устройства моста в распоряжение офицера 3 сапёрной роты»{198}. К утру новый мост был готов. «В 8 ч[асов] 35 мин[ут] голова главных сил авангарда прошла мост, наведённый сапёрами, и двигается далее по шоссе на Инстербург»{199}, — доложил в 8 часов 50 минут утра командир полка полковник В.А. Желтышев командиру бригады генерал-майору Г.Г. Джонсону.

Это была странная война. Странная в отношении безынициативности командования Северо-Западного фронта и 1-й армии. Немцы, разгромленные под Гумбинненом, были ослаблены и дезорганизованы и откатывались, не оказывая никакого серьёзного сопротивления, к Балтийскому побережью. 1-я армия преследовала противника, не предпринимая попыток, не только разгромить отступающие немецкие части, но и навязать немцам арьергардные бои, чтобы крепко взять стратегическую инициативу в свои руки, подчинить противника своей воле. Вместо этого армейские части 1-й армии шли за отступающими немецкими соединениями на расстоянии одно-двухдневного перехода.


10/23 августа 1914 года. Расположение 33-го эрзац-батальона.

В этот же день 10/23 августа, 33-й эрзац-батальон, находясь в потоке отступающих немецких войск, покидал Инстербург. «Воскресенье. 23.08.14. (22-й день мобилизации)»{200}. «Отступление через Инстербург», — и дальше подтверждая пассивность преследования русских войск, фон Бессер записал в дневнике. — «Неприятель не следует за нами»{201}.

Настроение у отступавших было не из лучших, капитан фон Бессер, пытаясь хоть как-то оправдаться в письме перед женой и перед собой, писал:

«21.08.14. Бивак между Гумбинненом и Инстербургом.

Милая Агнес!

…Наше отступление должно быть неправильно истолковывается …ибо эта мера была заранее принята нашим генеральным штабом в Берлине»{202}. А в следующем своём письме от 15/28 августа он добавил: «В общем, мы всё-таки и на востоке имели большой успех»{203}. Особенно, по словам фон Бессера, больших успехов добился I армейский корпус{204}. В своём ответном письме от 29 августа/11 сентября 1914 года Агнес вернула капитана 33-го эрзац-батальона фон Бессера к горькой для него действительности: «Ты пишешь, что I корпус действовал с большим успехом, но я полагаю, что если они отступили почти до Кенигсберга и понесли громадные потери, то это нельзя назвать успехом»{205}. И далее ещё более мрачно заметила: «…в эту ужасную войну только Бог может помочь, чтобы мы победили; по человеческому расчету мы не в состоянии одолеть это громадное превосходство сил»{206}.

Уже на третий день отступления стал понятен весь масштаб поражения германских войск под Гумбинненом. Уставшие, грязные и голодные двигались вглубь Восточной Пруссии колонны и небольшие соединения 8-й германской армии, оставляя без боя города и деревни, перемешиваясь с потоками беженцев, наводнивших все дороги. Управление войсками ещё не было до конца восстановлено.

Все тяготы отступления испытывал и 33-й эрзац-батальон капитана фон Бессера. Отходившие немецкие части почти не спали и ели только по случаю, если к ним подвозили армейские кухни, или если солдаты сами добывали себе пищу, когда, по словам фон Бессера, резали баранов и кур{207}. Физические силы были на исходе. Многие были больны и с трудом передвигали уставшие ноги. «Мы все страшно простужены, — записал он в дневнике 11/24 августа, — один адъютант был совершенно истощён и апатичен, ибо недостаток сна и плохое питание дурно на нас отражается. Люди ничего не могут вынести, если им не хватает пищи, но очень часто приходится нам всё бросать, так как надо внезапно выступить»{208}. Почти криком отчаяния для немецкого офицера, привыкшего к безукоризненному, культивированному веками восточно-прусской военной дисциплиной, внешнему виду офицера и солдат, звучат со страниц дневника слова фон Бессера: «Одежду свою никогда не снимаю, мыться нет возможности. Мы не имеем представления, как мы выглядим»{209}.

Многие жители Гумбиннена, Инстербурга и других населённых пунктов уходили вместе с отступающими немецкими войсками на запад. 8/21 августа покидая Гумбиннен, фон Бессер записал в дневнике: «Жители вчера из города бежали»{210}. По дорогам Восточной Пруссии ехали телеги беженцев с сидящими на них испуганными детьми, с наваленным скарбом{211}, рядом брели уставшие мужчины и женщины.

По словам фон Бессера, «вся масса (дорог. — Н.П.) была запружена бегущими жителями, что производило печальное впечатление»{212}. За Инстербургом он вновь увидел «на шоссе большое движение беженцев»{213}. Угоняемые на запад стада рогатого скота поднимали огромные тучи пыли. Среди многих беженцев царила паника[134], в страхе перед наступающими русскими войсками они часто покидали свои дома в спешке, до последнего мгновения отказываясь верить, что русские могут прийти на их землю, занять их дома. Капитан А.А. Успенский, остановившись на привал в одном из роскошных имений, описал это бегство так поразившее его: «Из приемной мы пошли в огромный зал столовую и остолбенели от удивления! Громадный длинный стол, персон на 100, был накрыт и сервирован всевозможными закусками и блюдами и ассортиментом разных вин и водок, вазами с цветами и т.д. Но видно было, что обед был ещё не кончен, когда неожиданная весть о поражении и отступлении …пришла сюда… Произошло повальное бегство от этого стола… На многих тарелках лежали взятые яства, почти нетронутые, и вино в бокалах не выпитое…»{214}

В разразившемся хаосе отступления бесчинствовали немецкие мародёры. «Беженцы наводняют страну и беспричинно грабят, хуже русских»{215}, — записал в своём дневнике возмущённый фон Бессер. Бациллы разложения дисциплины и мародёрства коснулись и отступающие германские части, что показало, как низко пали те немецкие солдаты, грабившие собственных граждан, которых они были призваны защищать: «В Тапинау[135] предоставили в наше распоряжение винный погреб, наши люди, однако, сломали замок и начали хозяйничать, имея во главе своих унтер-офицеров. Ландштурм принимал участие, — с прискорбием и, не скрывая ярости, констатировал на страницах своего дневника фон Бессер. — Я как молния очутился среди них и несколько из них сразу арестовал»{216}. Видимо это был не единичный случай, если фон Бессер, передислоцировав по приказу командования, свой батальон в одно из имений под Тапиау, по прибытии туда увидел, что «винные погреба все были вскрыты и опорожнены, мебель войсками приведена в негодное состояние (ландвер), которые здесь раньше хозяйничали»{217}. В эти дни отступления все попытки командования резервной дивизии восстановить воинскую дисциплину во вверенных ему подразделениях не приводили к нужному результату. Командир бригады оберст-лейтенант (полковник) Вайке требовал, но, как видно, безрезультатно восстановления дисциплины. По словам фон Бессера он «нападает на офицеров из-за неудовлетворительного и не дисциплинированного поведения людей»{218}.

В отношении же солдат своего батальона фон Бессер с обречённой безысходностью написал: «Я охотно получил бы активный батальон, с этими паршивцами это право не радость. Дисциплина ниже всякой критики»{219}.

Проблема мародёрства существовала и в российской армии. «Как только войска наши перешли границу, то стали жечь имения помещиков, — писал из расположения 2-й армии генерала А.В. Самсонова, в своём письме от 13/26 августа, неизвестный, скрывавшийся за подписью “Вася”, некой Рине Кликуновой в Рязань. — Сегодня, когда мы выезжали из Бороне-Перетаков, то там артиллеристы зажгли все постройки помещиков и склады для вина. Артиллеристы перепились и вино таскали вёдрами себе в лагерь[136].

Вообще артиллеристы ведут себя по-разбойничьи. Подражают казакам. Те, как только въезжают в деревню, то сейчас же начинают грабить, ломать и жечь»{220}.

Такое поведение казаков отмечали многие наблюдатели. Из расположения 1-й армии 3/16 августа неизвестный корреспондент писал в Петроград: «Наша дивизия стоит в Вержболово… Вчера в городе появилось много немецких экипажей и лошадей. Это военная добыча казаков»{221}. Капитан А.А. Успенский с недоумением писал о поведении казаков на страницах своих воспоминаний: «Вообще, меня поражала эта удивительная страсть казаков к разрушению. Часто, бывало, входишь в немецкую усадьбу и, если раньше побывали здесь казаки, то находишь ужасные следы разрушения: разбитые двери, окна и зеркала, пианино, буфеты, разорванные картины на стенах, пропоротые пиками диваны, кресла, даже постели!»{222}

С мародёрством в армии велась самая решительная и беспощадная борьба. Мародёров ждало суровое наказание вплоть до расстрела[137]. Все случаи мародёрства командование старалось пресекать на корню. «Пришли на ночлег в д.[еревню] Генрихедорф. Квартиру для дивизиона отвели в немецком ресторане и лавке, — писал об одном из таких случаев неизвестный офицер из 2-й армии А.В. Самсонова, скрывшийся за подписью “Саша”, — не было ни души, все бросились бежать и всё было брошено, а затем разграблено как офицерами, так и нижними чинами. Та ночь была отвратительная по своим деморализующим последствиям; пришлось пороть для восстановления порядка»[138]. Также жёстко по законам военного времени поступали с мародёрами и в 1-й армии.

Не назвавший себя офицер драгунского Смоленского полка сообщал своей жене в письме от 18/31 августа 1914 года:

«Любезная жена.

Вчера солдаты разграбили один частный дом. Я доложил об этом ротмистру. У одного солдата были найдены вещи из этого дома, и ротмистр хотел его застрелить, но так как среди солдат послышался ропот, то ротмистр не привёл своего намерения в исполнение… Солдат арестован и отправлен в Инстербург. Его ждёт, вероятно, смерть»{223}.[139]


8 часов 35 минут. 11/24 августа 1914 года. Деревня Ишдаген. Расположение 98-го Юрьевского пехотного полка.

Странным образом, но и после Гумбинненского сражения, провидение или случай продолжали крепко связывать невидимой нитью судьбы 98-го Юрьевского пехотного полка и 33-го эрзац-батальона. Юрьевский полк, находясь в авангарде дивизии, двигался следом за отступающим эрзац-батальоном капитана фон Бессера, по дорогам Восточной Пруссии через Гумбиннен и Инстербург на Тапйау. В этом движении они не видели, и не могли видеть друг друга, так как их разделяли сутки непрерывного марша, но чувствовали, что неприятель совсем близко и стоит только остановиться отступающим германским частям, как противники вновь вступят в кровавый бой и начнут убивать друг друга, выполняя приказы командования, свой долг и просто стреляя во врага, чтобы остаться в живых, чтобы враг не выстрелил в тебя первым.

11/24 августа в 8 часов 35 минут утра, перейдя по наведённому за ночь мосту через реку Ангерапп[140], Юрьевский полк двинулся по ещё влажному от утренней росы шоссе на Инстербург, который за день до этого в спешке, среди других отступающих немецких соединений, покидал эрзац-батальон капитана фон Бессера. После полудня[141] роты 98-го Юрьевского полка, одними из первых, походным маршем вступили на пустынные улицы Инстербурга, по которым ветер гнал им навстречу обрывки газет, агитационных плакатов и другого мусора, в одночасье, разорвав мёртвую тишину[142] шумом сотен шагающих по мостовой ног, движением колёс полковой артиллерии и конных повозок. Оставшиеся же в городе жители в страхе прятались по домам[143].

Инстербург, как и Гумбиннен, был оставлен немцами без боя. Впрочем, проходя через город, роты полка были дважды обстреляны сначала «одиночными людьми»{224} из окружающих домов, а потом и «неприятельским разъездом»{225}. Командиру полка В.А. Желтышеву пришлось выслать «цепь для очистки пути и дальнейшего движения»{226}. После чего немецкие патрули, не вступая в бой, отступили и скрылись среди улиц города. Мелкая стычка с противником не внесла сумятицу в движение полка через Инстербург, но в ходе неё был ранен один солдат{227}.


7 часов 30 минут. 11/24 августа 1914 года. Деревня Норкиттен[144]. Расположение 33-го эрзац-батальона.

Тем же прохладным августовским утром, когда полроты уставших, наводивших всю ночь мост, солдат, вернувшихся в расположение 1-го батальона подполковника Д.Н. Постникова и не успевших ни выспаться, ни передохнуть, переходили по этому самому мосту вместе со всем полком реку Ангерапп, на запад от Инстербурга, эрзац-батальон капитана фон Бессера, так и не сумев как следует отдохнуть[145], вышел из деревни Норкиттен и двинулся на Таплакен[146], небольшой городок, находившийся в 18 километрах к востоку от Тапиау.

Войдя в Таплакен ещё днём, части резервной дивизии Ф. Бродрюка остановились в нём на ночлег. Фон Бессер получил приказ выставить свой эрзац-батальон в сторожевое охранение. Но «район охраны был настолько обширен, — заметил капитан, — что его могли бы охранять и 4 батальона. Проверка постов заняла, поэтому часы»{228}.

Проведя всю оставшуюся часть дня в седле, фон Бессер проверял и расставлял караулы. И уже в сгущающихся сумерках капитан вместе с адъютантом въехал в большую, покинутую жителями деревню Парнэен[147], раскинувшуюся на левом берегу неширокой реки Нехна неподалёку от Таплакена. Здесь расположилась на отдых 2-я рота его батальона. Фон Бессер только успел проверить посты, как деревню накрыла тьма августовского вечера. И хотя ещё было не поздно, около 9 часов, но капитан приказал распрягать коней и готовиться к ночёвке. Во мраке фон Бессер еле различал повозку со своим багажом, которая медленно въезжала во двор дома, где он остановился. Слышал, как за невысоким забором на улице скрипели колёса невидимых в темноте дивизионных телег с боеприпасами и провизией.

«Вдруг на нас открылась ружейная пальба со всех сторон, главным образом с деревьев и крыш»{229}. Нападение русского конного отряда было столь неожиданным для немцев, что оно произвело среди них «большое смятение»{230}. «Со страху подчинённые фон Бессера немедленно ответили огнём куда попало, что оказалось очень опасным для нас самих»{231}. «Чем больше я кричал, — читаем в дневнике капитана, — тем больше они стреляли. Я только слышал свист пуль и видел вспышки выстрелов»{232}. В темноте по деревне носились перепуганные стрельбой лошади. Только через какое-то время фон Бессеру удалось собрать вокруг себя две группы солдат, с которыми он пошёл «в штыки под крики “Ура”, без стрельбы, после чего понемногу огонь прекратился»{233}. Русский конный отряд растворился во мраке августовского вечера. По словам фон Бессера русские кавалеристы, которых было около 40 человек{234}, потеряли в стычке трёх человек убитыми, а у немцев несколько человек было ранено[148], в том числе и тяжело.

«Лейтенант Фишер пятью выстрелами тяжело ранен, в плечо и в руку»{235}. Это именно он в завязавшейся внутри одного из домов перестрелке, когда русские и немцы стреляли друг в друга в упор, убил троих русских кавалеристов. «Врачу, который при этом был сзади, с расстояния нескольких шагов, были прострелены лёгкие, так что он вряд ли выживет»{236}, — написал фон Бессер. Так всего лишь через четыре дня, которые судьба отвела лейтенанту Фишеру после Гумбинненского сражения, он был смертельно ранен, и остался ли жив, не известно.

Этой ночью, как и во все прошедшие сутки отступления, людям из батальона фон Бессера так и не суждено было ни выспаться, ни как следует поесть. «В 2 часа (ночи. — Н.П.) получил приказ двинуться на Тапинау[149]. Выступаем… Вчера и сегодня почти ничего не ел»{237}. «Все очень устали»{238}, — уже почти обречённо записал он в дневнике. К утру 12/25 августа две роты батальона «полумёртвыми прибыли»{239} в Тапиау, 3-ю роту, стоявшую в другом месте, адъютант не смог отыскать в темноте и передать ей приказ об отступлении. В результате «она была окружена сильным отрядом русской кавалерии»{240} и с трудом прорвалась в Тапиау. Фон Бессер, по его словам, «уже считал (роту. — Н.П.) попавшею в плен»{241}.


12 часов 45 минут[150]. 12/25 августа 1914 года. Деревня Норкиттен. Расположение 98-го Юрьевского пехотного полка.

Через сутки после того как эрзац-батальон фон Бессера покинул Норкиттен, к деревне подошли роты 98-го Юрьевского полка. Их дальнейшее движение на время было приостановлено из-за взорванного моста, через Ауксине[151]. Перейдя неширокую реку вброд, полк вошёл в деревню, гремя по булыжной мостовой[152]движением сотен солдатских ног и колёсами полковых повозок. Жители покинули Норкиттен. Деревня была пуста. На русских солдат подслеповато глядели убранные ставнями окна домов.

Был отдан приказ остановиться в Норкиттене на ночлег[153].

На следующее утро полк двинулся на Таплакен[154], из которого, накануне, 3-я рота эрзац-батальона капитана фон Бессера смогла с трудом вырваться из окружения. А впереди и слева от дороги, по которой в то ясное августовское утро шёл походным порядком 98-й Юрьевский полк, за неглубокими оврагами и перелеском, лежала деревня Гросс-Егерсдорф, та самая, при которой 19 августа 1757 года генерал-фельдмаршал С.Ф. Апраксин разгромил пруссаков. И теперь, спустя 157 лет, русские войска вновь пришли сюда, преследуя разбитых под Гумбинненом немцев, двигаясь на запад, на Кенигсберг. Так в тот августовский день для офицеров и солдат Юрьевского полка пересеклось прошлое и настоящее.

Таплакен полк проследовал, не останавливаясь. Днём{242} 13/26 августа он без боя занял город Велау[155]. Авангард полка, в составе 1-го батальона под командованием подполковника Д.Н. Постникова и 2-го батальона под командованием подполковника Я.И. Энгельмана, двигаясь дальше, к 8 часам вечера{243} наткнулись на оборону противника и подверглись обстрелу.

«Впереди м.[еста] Тапиау окопы и укрепления, занятые противником, — записано в журнале военных действий полка, — который открыл огонь по нашему охранению, так что 1-я рота принуждена была занять участок несколько назад»{244}.

Этим вечером 13/26 августа 98-й Юрьевский полк, как и другие части III корпуса 1-й армии П.К. Ренненкампфа, сами ещё того не зная достигли оборонительной линии реки Дейме[156], предела своего продвижения на запад. Укрепившись на этой линии, русские войска простояли две недели, не ведя активных боевых действий и не предпринимая серьёзных попыток прорвать линию германской обороны, окончательно упустив инициативу из своих рук. Именно эти две недели и решили исход Восточно-Прусской операции в августе 1914 года, когда бездействие командующих Северо-Западным фронтом и 1-й армии, отсутствие у них решимости взять ответственность на себя и стратегического видения разворачивающихся событий в масштабах всего Северо-Западного фронта и 1-й армии, а так же отсутствие полководческого таланта у генералов Я.Г. Жилинского[157] и П.К. Ренненкампфа привели к поражению русских войск в Восточной Пруссии.


Раннее утро. 12/25 августа 1914 года. Долина реки Прегель в районе местечка Заалау[158]. Расположение Лейб-гвардии кирасирского полка.

В течение нескольких дней Лейб-гвардии кирасирский полк, двигаясь на юго-запад от Каушена, прошёл около шестидесяти километров и во второй половине дня 11/24 августа достиг долины реки Прегель в районе Заалау западнее Инстербурга, где и остановился на ночлег.

Ранним утром следующего дня, когда в долине реки ещё клубился туман, полк вместе с другими частями своей дивизии перешёл Прегель вброд. «Войдя (в реку. — Н.П.) на небольшую глубину, — вспоминал Г.А. Гоштовт, — лошади, как всегда в этих случаях, останавливались и, опустив и вытянув гаси, жадными глотками втягивали охладившуюся за ночь прозрачную воду»{245}.

На противоположном берегу реки, на всём пути до деревни Норкиттен, кирасирам встречались части 25-й пехотной дивизии, двигавшиеся походным маршем на Велау. «Во время нашей переправы, — написал на страницах своего дневника Г.А. Гоштовт, — к Норкиттену подошёл, по левому берегу, авангард 25-й дивизии — 97-й пехотный полк с батареей. Пехотинцы шли бодро, …они ещё были полны впечатлений от победоносно кончившегося Гумбинненского боя»{246}. Чуть дальше корнет увидел и другие полки дивизии: «Дорогу нашему эскадрону перерезала колонна авангарда; заметен был в ней полный порядок. Пронесли мимо нас полковое знамя, участвующее на своём веку уже, наверное, не в первом походе»{247}. Так, не задерживаясь, мимоходом, свела на дорогах войны на малый срок судьба пути корнета Г.А. Гоштовта и пути офицеров и солдат 25-й пехотной дивизии, свела в первый и не в последний раз. А пока, разойдясь на перекрёстке военных дорог, которым стала для них восточно-прусская деревня Норкиттен, каждый пошёл своим путём: Лейб-гвардии кирасирский полк на юго-запад к Фридланду[159], 98-й Юрьевский полк и другие части 25-й пехотной дивизии на запад к Тапиау, куда утром этого же дня, еле живыми, падая от усталости, дошли две роты 33-го эрзац-батальона капитана фон Бессера. Так всего лишь на мгновение, причудливым образом переплелись судьбы этих людей, русских кавалеристов и пехотинцев, а также немецких солдат, их смертельных врагов.


13/26 августа 1914 года. Вечер. Деревня Дитрисхвальде[160]. Северо-западнее города Фридланд. Расположение Лейб-гвардии кирасирского полка.

В этот день Лейб-гвардии кирасирский полк вместе с частями авангарда 1-й армии вошёл во Фридланд. Как и другие города Восточной Пруссии, Фридланд был оставлен жителями. Его улицы были безлюдны. Только в городском сквере, неожиданно для себя, кирасиры наткнулись на «спящего пьяного немецкого сапёра»{248}, а «рядом с ним в траве»{249} увидели валявшиеся «ружьё, каску и ранец»{250}. Как он здесь оказался и почему был мертвецки пьян, так и осталось неизвестно, а полк, не останавливаясь, двинулся дальше. И к вечеру занял деревню Дитрисхвальде, расположенную в 6—7 километрах от Фридланда, где и расположился на отдых.

Под деревьями большого фруктового сада кавалеристы развели костёр и готовили ужин. В неизвестно откуда-то взявшемся котле булькало, но словам Г.А. Гоштовта, «варево», в котором перемешалось всё, что было под рукой «крупа, овощи, сало, свинина, куры и утки»{251}.[161] Дурманящий, сытный запах этого «варева» распространялся вокруг. Обстановка после тяжёлого дневного перехода располагала к отдыху, но ни отдохнуть, ни как следует поесть, корнету не удалось. На войне так часто бывает. Приходит приказ, и его необходимо выполнять, невзирая на то, устал или нет. Так было и в тот вечер с корнетом. Перед эскадроном, в котором он служил, была поставлена задача: совершить рейд в тыл врага и взорвать железнодорожный мост около Прейсиш-Эйлау[162], нарушив, таким образом, сообщение между Кенигсбергом и Бартенштейном[163]. В помощь эскадрону придавалась сапёрная команда.

«Ровно в девять часов (вечера. — Н.П.), — написал Г.А. Гоштовт в своём дневнике, — в полной темноте»{252}, отряд двинулся за линию фронта.


14/27 августа 1914 года. 17 часов 00 минут. Город Алленбург[164]. Расположение 106-го Уфимского пехотного полка.

Уфимский полк, как и вся 1-я армия, начал преследование отступающих немцев только 10/23 августа. В течение четырёх суток полк двигался на запад, встречая немецких беженцев, возвращавшихся домой, проходя через пустые усадьбы, небольшие городки и селения покинутые жителями, глядя на тёмные окна брошенных домов и ночуя в них. Временами полк вступал в незначительные боестолкновения, по словам А.А. Успенского, с небольшими частями «немецкой разведки»{253}. В пять часов вечера 14/27 августа 1914 года Уфимский полк вошёл в покинутый жителями и поэтому совершенно пустой городок Алленбург. Переночевав в городе, полк двинулся дальше и 15/28 августа занял позиции, северо-западнее Алленбурга, вдоль железной дороги Фридланд — Тапиау.


14/27 августа 1914 года. Немецкий тыл между городом Домнау[165] и городом Прейсиш-Эйлау.

В ночь с 13/26 на 14/27 августа эскадрон Лейб-гвардии кирасирского полка и сапёры, хотя и напоролись на немецкое сторожевое охранение, но смогли без потерь перейти линию фронта и затеряться в немецком тылу. Уже глубокой ночью, когда поднялась луна, отряд вышел к одиноко стоящему среди полей, брошенному хутору. Здесь и решено было заночевать.

Укладываясь спать на сеновале, среди душисто пахнущего, свежего сена, все вдруг услышали шум двигателей, доносившихся откуда-то сверху. Выбежав на улицу и задрав голову вверх, Г.А. Гоштовт, как и другие, увидел в ночном звёздном небе и в отблесках холодного лунного света низко летевший цеппелин. По нему не открывали огонь, и он вскоре скрылся в ночной тьме. Вернувшись на сеновал, корнет уже не думал ни о цеппелине, ни о чём-либо другом, он слишком устал за последние дни, и хотел спать{254}. Поэтому, как только Г.А. Гоштовт прилёг и закрыл глаза, он тут же уснул.

Ещё затемно, когда всё вокруг было наполнено покоем и тишиной непроснувшейся природы и еле угадывались в предрассветной серой мгле очертания предметов и деталей ландшафта, делая их призрачными и таинственными, караульные стали тихо будить кирасир и сапёров. В эти ранние часы корнету было особенно трудно просыпаться и приходить в себя, когда ещё реальность смешивалась со сном, с запахом сена и с дурманом полевого воздуха, когда не ко времени разбуженное тело начинало ломить той сиюминутной, одновременно и томной, и неприятной ломотой, которая скоро проходит, не оставив следа. И в это короткое мгновение полудрёмы корнету вдруг почудилось, что не было этой страшной войны. «Оторванный от крепкого, самого сладостного, предутреннего сна, — написал Г.А. Гоштовт о своём пробуждении в то утро, — я не сразу сообразил, что мы на войне, в заброшенном немецком хуторе, подле противника, притаившегося совсем рядом с нами»{255}.

На улице было свежо и росисто, как бывает в это сумеречное время августовского утра. Оседлав лошадей, кирасиры и сапёры, ещё до рассвета, отправились в путь, счастливо избегая немецкие дозоры и посты.

Когда солнце уже «вышло из-за горизонта»{256}, отряд неожиданно упёрся в шоссе, заполненное нескончаемым потоком беженцев. С невысокого холма было видно, как «во всю его длину, подымая облака пыли, движутся плотной массой повозки, фургоны, телеги с бегущими жителями»{257}.

Найденное решение, как перейти шоссе, было сколь неожиданным, столь и дерзким. Скрываясь в облаке пыли, поднятом беженцами, и выдавая себя за немцев, отряд вышел на дорогу и перекрыл её. «Людвиг (фамилия одного из кирасир. — Н.П.) выезжает вперёд и кричит по-немецки принять вправо, чтобы дать нам дорогу, — вспоминал Г.А. Гоштовт. — Его немецкая речь и обволакивающая нас пыль вводят пруссаков в заблуждение, — они, крича, спрашивают нас — до каких мест дошли уже казаки»{258}.

Во второй половине дня отряд вышел к Прейсиш-Эйлау. Со своим старым товарищем Г.Г. Христиани, которого Г.А. Гоштовт знал ещё по кадетскому корпусу{259}, с опушки леса, они разглядывали «весь залитый солнцем исторический город»{260}. «От места, где мы стоим, — записал корнет в своём дневнике, — и до его окраины тянется поле, то самое, на котором происходила битва в 1807 году»{261}. В бинокль было видно «станцию со стоящими на ней поездами, дымящим маневрирующим паровозом, грузовыми автомобилями, разгружающимися подле самой платформы»{262}. По улицам куда-то шагали по своим делам горожане.

Прошло всего лишь десять дней, с тех пор как Г.А. Гоштовт так же стоял на лесной опушке и глядел в бинокль на Шилленен, первый населённый пункт на пути движения его кавалерийской дивизии, которая тогда только что перешла российско-германскую границу. Так же, как и в тот день, в бинокль была видна мирная жизнь: идущие по улице люди, играющие дети.

Но между этими двумя днями уже пролегла огромная череда событий, разделившая эти дни как непреодолимая пропасть. Тогда ещё не произошло победоносного для русского оружия Гумбинненского сражения. Тогда ещё немцы не отступали по всему фронту 1-й армии. Тогда, 4/17 августа, корнет производил разведку перед боем, первым его боем на войне. Тогда ещё не произошло и много других больших и малых, значимых и не очень событий, которые сейчас и позволили Г.А. Гоштовту, пройдя с отрядом шестнадцать километров по немецким тылам, смотреть в бинокль на улицы Прейсиш-Эйлау. Смотреть и не знать, дойдут ли досюда войска 1-й армии, чтобы атаковать город, и каким боком, лично к нему и его старому товарищу Г.Г. Христиани, еще повернётся война.

И на всём этом шестнадцатикилометровом пути к Прейсиш-Эйлау отряд не встретил сколь-нибудь крупных немецких частей. И в этом факте не было ничего особенного, а тем более удивительного, так как большая часть 8-й германской армии была направлена П. Гинденбургом против 2-й армии А.В. Самсонова. Такая пустота в обороне противника, её ненасыщенность армейскими частями не бросилась в глаза Г.А. Гоштовту, он не увидел её.

Если бы этот участок фронта накануне 13/26 августа атаковали бы части 1-й армии, то, почти не встречая никакого сопротивления, они вышли бы в тыл немцам, которые именно в этот день столкнулись на поле битвы при Танненберге со 2-й русской армией. Если бы это произошло, то, скорее всего, исход битвы был бы другим и всё течение Первой мировой войны, наверное, пошло бы совсем иначе, но этого не случилось. Для этого было слишком много «если», которые не возникают, особенно на войне, сами по себе, а являются, следствием хорошо продуманного полководцем, просчитанного и не раз выверенного им плана, плана предстоящей операции, а по большому счёту, проявлением его воли. Именно этой воли действия, воли полководца, и в целом волевого начала, а также полководческого таланта, и не нашлось в те дни, ни у командующего 1-й армией П.К. Ренненкампфа, ни у командующего Северо-Западным фронтом Я.Г. Жилинского. Точно поэтому Я.Г. Жилинский и отдал приказ о наступлении частей 1-й армии только 15/28 августа, когда двинувшиеся части 1-й армии уже не могли предотвратить надвигающейся катастрофы, гибели армии А.В. Самсонова в Мазурских лесах[166].

Но Г.А. Гоштовт не думал обо всём этом. 14/27 августа он смотрел в бинокль на восточно-прусский город Прейсиш-Эйлау, разглядывая его улицы, разговаривая со своим старым товарищем о битве 1807 года, и размышлял о выполнении поставленной эскадрону боевой задачи.

Созерцание картины мирной городской жизни, разговоры и мысли были прерваны сообщением от командира эскадрона, что разведчики нашли мост.

Мост находился в роще, через которую проходила железная дорога. Сапёры тут же принялись за дело. Два взвода под командой Г.Г. Христиани перешли на другую сторону железнодорожного полотна, заняв там оборону. Уже через пятнадцать минут мост был заминирован. Раздался взрыв. «Тучи пыли, щебня, камней и вместе густого чёрного дыма взлетели высоко к небу; за ними на короткий миг показалось пламя», — написал Г.А. Гоштовт. — «Гул и грохот, повторившиеся два раза, оглушили нас и затем прокатились эхом по окрестным местам. По воздуху долго со звонким стоном носились куски рельс»{263}.

Когда дым от взрыва развеялся, а пыль осела, то вдалеке дозорные увидели скачущую со стороны Прейсиш-Эйлау к железной дороге немецкую конницу. Необходимо было срочно уходить. Но в этот самый момент «…послышалось, — как заметил корнет, — равномерное пыхтение …и стук колёс»{264}. И слева из рощи медленно выполз паровоз с тендером. На них стояли и сидели немецкие солдаты. Они, издалека услышав грохот взрыва, тревожно вглядывались вперёд и внимательно смотрели по сторонам.


17/30 августа 1914 года. Позиции в двух километрах юго-восточнее города Тапиау. Расположение 98-го Юрьевского пехотного полка.

К 17/30 августа Юрьевский полк, уже как два дня окопавшись, укрепился около Тапиау в 2—3 километрах юго-восточнее города[167]. С передовых позиций полка хорошо просматривалась ломаная линия немецких окопов.

Боевая задача Юрьевскому полку была поставлена, исходя из приказа командарма III и XX корпусам, согласно которому они должны были «прикрывать правый фланг …армии от попыток (немецких атак. — Н.П.) со стороны Кенигсберга, для чего, оставаясь на занятых позициях, зорко наблюдать за всем происходящим в районе Кенигсберга»{265}. Полученный приказ не предполагал со стороны 1-й армии ни наступления, ни активных боевых действий, что было на руку измотанным немецким войскам, зацепившимся за линию Дейме. С этого времени началась позиционная война. То части III армейского корпуса, то немцы производили вылазки против неприятеля, то разворачивалась артиллерийская дуэль.

Уже вечером 17/30 августа в полосе соседней 29-й дивизии бой с немцами вёл 115-й Вяземский пехотный полк. «В 8 час.[ов] вечера началась сильная артиллерийская, ружейная и пулемётная стрельба на нашем правом фланге против 29 дивизии, — записано в Журнале военных действий Юрьевского полка от 17 августа, — стрельба продолжалась до 10 час. [ов] вечера. Против расположения 115-го пех.[отного] Вяземского полка немцы перешли в наступление, но были отбиты»{266}.

Прислушиваясь к отзвукам развернувшегося в тот вечер недалёкого боя, офицеры и солдаты Юрьевского полка знали, что сейчас там, всего лишь в нескольких километрах севернее их позиций, сражаются и погибают такие же, как они, одетые в серые солдатские шинели, люди, и смерть собирает новые жертвы. И понимание этого простого факта войны делало их счастливыми от того, что в это мгновение человеческой жизни кто-то другой, а не он находился на поле боя. И это чувство не было ни эгоистичным, ни бессердечным, просто оно давало уверенность в том, что их собственная жизнь, хотя бы в эти часы, на этот короткий срок, находится вне опасности. И может быть, уже завтра этот срок будет исчерпан военной судьбой, и они сами пойдут в бой.

Так и случилось. На следующий день, 18/31 августа, чтобы обезопасить левый фланг своего полка и сбить немцев с занимаемых высот, командир полка приказал сторожевому охранению под командованием подполковника Я.И. Энгельма: «Сегодня же ночью или с наступлением темноты уничтожить …неприятельские окопы, расположенные по опушке леса, что юго-западнее дер.[евни] Мильхбуде[168] и севернее отметки 20»{267}. А за день до этого приказом № 95 командир полка В.А. Желтышев предписывал:

«Кому: Подполковнику Энгельману

1914 г. 17авг.

№95.

…На линии, занимаемой Вами, укрепитесь самым основательным образом.

…Будет достаточно, если Вы возьмете долину р. Прегель под действительный ружейный огонь… Если окопы подвергаются сильному обстреливанию неприятельским артиллерийским огнём, то оставляйте в них небольшие дежурные части, а остальных людей расположите поблизости, возможно укрыто»{268}.

Со своей стороны немецкие позиции также подвергались артиллерийскому обстрелу: «Если заметите выгодные неприятельские цели, — написано далее в полковом приказе № 95, — немедленно сообщайте по телефону мне, т.к. я имею возможность уведомить о них артиллерию»{269}, которая не только накрывала немецкие окопы, но и обстреливала Тапиау{270}.


18/31 августа 1914 года. Близ Лабиау[169]. Расположение 33-го эрзац-батальона.

В ту ночь, 18/31 августа, когда сторожевое охранение Юрьевского полка силами двух батальонов под командованием подполковника Я.И. Энгельма атаковало немецкие окопы у Тапиау, в 25 километрах на север, под Лабиау, капитан фон Бессер получил приказ выступить во главе сводного отряда, состоявшего из роты «велосипедистов в составе 250 человек, одной роты моего батальона, (а также с. — Н.П.) …одним эскадроном кавалерии»{271}, к каналу Фридрихсграбен[170], с боем форсировать его и, двигаясь на восток, произвести разведку у деревни Лаукишкен[171]. В течение целого дня сводный отряд капитана фон Бессера вёл бой с русскими войсками, но так и не сумел форсировать канал, немцы были отброшены и отступили. «Я вечером возвратился в Лабиау, — поведал на страницах своего дневника фон Бессер, — уставши страшно и промокнув до костей»{272}.

С тех пор как ранним утром 12/25 августа измождённые солдаты потрёпанного в боях батальона фон Бессера пришли в Тапиау, прошло уже шестеро суток, в течение которых солдаты не только не смогли отдохнуть, но и постоянно участвовали в боях, когда батальон почти ежесуточно по приказу командования совершал многокилометровые дневные и ночные переходы между Тапиау и Лабиау, чтобы заткнуть образовавшиеся в обороне бреши. В одном из писем к жене фон Бессер с горечью и нескрываемым разочарованием описал всю тяжесть тех дней.

«Западный берег р. Дейме, между Лабиау и Тапиау.

04.09.14.

Милая Агнес!

Я писал тебе в последний раз письмо из Лабиау 28.08. надеюсь, что ты его получила… В это время мой батальон, да и вся наша резервная дивизия, которая всё ещё удерживает за собой линию на р. Дейме …имела много работы, ей здорово пришлось драться, …вследствие чего мы имели большие потери. Наши люди сильно пострадали от полного отсутствия сна, отсутствия по целым дням снабжения пищей, от усиленных ночных переходов, от того, что нам приходилось валяться в окопах, которые вследствие сильных дождей стояли под водой»{273}.

А своей сестре Елизавете об этих же днях фон Бессер написал слова, которые почти физически заставляют ощутить всю тяжесть испытаний выпавших на долю солдат его батальона: «Мы очень страдали от сильных ливней. Люди мои день и ночь лежали в окопах и у размытых дорог»{274}, «т.к. в течение 3 дней и ночей шли проливные дожди»{275}.

Да, хотя после того, как ночью 13/26 августа 33-й эрзац-батальон капитана фон Бессера покинул Тапиау, под звуки артиллерийской канонады, устало шагая по пустым тёмным улицам города, вдоль брошенных домов и кое-где ещё дымящихся развалин, прошло всего лишь пятеро суток, но они, эти дни и ночи, полностью изменили людей, их физическое, а ещё в большей степени душевное состояние. В них теперь с трудом, и не столько внешне, можно было узнать тех отважных воинов, которые шли ровной колонной, под развевающимся германским флагом на позиции Юрьевского полка в день Гумбинненского сражения. Боевой дух солдат 33-го эрзац-батальона был сломлен. Проливные дожди, многие горькие дни отступления, тяжесть поражений и смертельная усталость, да, всё это давило на их плечи, но немецкие солдаты так же, наверное, знали, что не только это, а больше всего, мужество в бою русского солдата заставило их содрогнуться, ослабило их волю и разбило решимость сражаться и умирать за «Великую Германию». И этот надлом произошёл с солдатами 33-го эрзац-батальона именно в эти дни, когда закончился запас их душевных сил, и все невзгоды как-то разом переломили их внутренний стержень, уничтожив их злость, превратив её в трусость.

Именно с этим и столкнулся в первый день осени, по григорианскому календарю, фон Бессер, когда в бою у населённого пункта Атилла[172] ему пришлось увидеть, как его солдаты отказались пойти в атаку. «Моей пехоте пришлось двинуться вперёд, — писал он своей жене Агнес, 24 августа/4 сентября, — …она совсем не хотела выйти изо рвов, в которых она имела хорошее прикрытие (из трусости), и мне, вначале, пришлось позади их выстрелами выгнать их вперёд»{276}. А в письме своей сестре Елизавете от 29 августа/11 сентября в описании этого момента того боя капитан напрямую признал падение морально-волевых качеств этих немецких солдат: «Вылазки, которые мы делали на Дейме… стоили больших жертв и показали только русским наши слабые стороны, т.е. обратили их внимание на эти плохие войска, ибо ландвер был прямо ужасен и своих людей я только с револьвером в руках выгонял из прикрытий»{277}.

К исходу 19 августа/1 сентября, на участке фронта между Балтийским побережьем и Тапиау, несмотря на два дня боёв и на все усилия, дивизии Ф. Бродрюка не удалось, собственно, прорвать фронт, она смогла только форсировать реку Дейме и на время закрепиться на её правом берегу. Но это была пиррова победа, и уже под покровом ночи немцы вновь отступили за Дейме. «Наша дивизия, правда, вытеснила противника, — удручённо написал, измотанный за два дня боёв, капитан в своём дневнике, — при этом она, однако, имела настолько большие потери, что мы все ночью перешли через Дейме и нам были указаны новые позиции»{278}. Эрзац-батальон капитана фон Бессера не был исключением, он так же понёс значительные потери{279}, причём «около 20% (считалось. — Н.П.) пропавшими без вести»{280}, ибо эрзац-батальон, переправившись через Дейме, оказался чуть ли не в окружении, и ему с трудом удалось прорваться к своим. Поэтому когда вечером того дня, «с наступлением полной темноты»{281} капитан с сильно потрёпанным батальоном вышел в расположение своей дивизии, то, выслушав его доклад, «начальник дивизии очень обрадовался, — написал фон Бессер, — т.к. считал нас уже погибшими»{282}.

Отступление для немцев, той ночью, тоже оказалось не лёгкой прогулкой. Находясь под обстрелом, части дивизии Ф. Бродрюка, судя по словам капитана, почти панически бежали, оставляя своих убитых и стремясь побыстрее переправиться на другой спасительный берег Дейме. «Мы, — обрисовал на страницах своего дневника фон Бессер, всю тяжесть отступления, — …были под огнём, раненые только на скорую руку могли быть перевязаны, так как не имелось ни врачей, ни фельдшеров, убитые были оставлены»{283}.

Эти два дня боёв у Лабиау не принесли дивизии Ф. Бродрюка ни тактического, ни позиционного успеха, наоборот, её части с большими потерями были отброшены на прежние позиции за реку Дейме. Именно поэтому фон Бессер и написал в дневнике, что эта военная операция была проведена «совершенно бесполезно»{284}.

Таковы были в те дни и ночи схожие будни позиционной войны для 98-го Юрьевского полка и для 33-го эрзац-батальона, находившихся в 20—25 километрах друг от друга, — будни боёв местного значения.

Но именно в эти дни начинала подспудно, пока не заметно, не только для солдат, но даже для их командиров, всё более неумолимо вырисовываться новая действительность, которая, говоря словами фон Бессера, не казалась такой уж «бесполезной».

В то время как немцы, разбитые, измотанные и не имевшие резервов, из последних сил, держали линию Дейме и даже пытались атаковать на отдельных участках фронта, что и продемонстрировали двое суток боёв у Лабиау, части 1-й армии П.К. Ренненкампфа, имевшие численный перевес в живой силе и в артиллерии[173], после переброски двух германских корпусов[174] против армии А.В. Самсонова, по существу, просто держали фронт, давая возможность разгромить 2-ю армию в лесах под Алленштайном.[175]

Но то, что происходило в те дни под Алленштайном, ещё не было известно страдавшему от недосыпания и ночных холодов{285} фон Бессеру, видевшему, как голодные солдаты его батальона устало шагали по дорогам или, как на привале, лежали вповалку вдоль грязных и размокших от проливных дождей придорожных канав. И, несмотря на всё это, где-то в глубине сознания немецкого капитана зарождалась пока не постижимая для него самого мысль, что всё страшное, что могло произойти за предыдущие дни отступления, уже произошло. Армия П.К. Ренненкампфа, имевшая такое преимущество в силе, прекратила своё наступление, и его батальон, как и другие части дивизии Ф. Бродрюка, измождённые и потрёпанные в боях, всё же смогли удержать линию Дейме, смогли во многом только благодаря бездействию командования Северо-Западного фронта и 1-й армии П.К. Ренненкампфа.


14/27 августа 1914 года. Немецкий тыл. Железная дорога у города Прейсиш-Эйлау.

Как только кирасиры и сапёры услышали паровоз, они тут же залегли вдоль полотна, среди пней и кустарников. Показавшийся паровоз с тендером медленно двигался к месту взрыва. Уже поравнявшись с затаившимися кавалеристами, паровоз остановился, и с него и с тендера стали спускаться солдаты. И в этот момент совсем не к месту и совсем неожиданно заржали лошади, стоявшие в лесу. Немцы насторожились, и тут же не дав им опомниться, по немцам открыли огонь. «Видно было, как попадали почти что все люди, но паровоз покатил всё-таки назад, задним ходом»{286}. С другой стороны полотна немцев обстреливали два взвода под командованием Г.Г. Христиани. Ещё немного, и стрельба прекратилась. Все солдаты были убиты.

Из паровоза выпал на насыпь железнодорожный служащий, «у него нашли секретные приказы, …и другие документы»{287}. Паровоз между тем, не останавливаясь, удалялся задним ходом в рощу. Но бежать за ним уже не было времени. К месту взрыва приближалась вражеская кавалерия. Не теряя ни секунды, все опрометью бросились к лошадям, вскочили на них и скрылись в лесу, уходя «на спасительный восток»{288}.


Между 16/2918/31 августа 1914 года. Деревня Кляйн Шонау[176]. Расположение 106-го Уфимского пехотного полка.

В один из этих дней немцы предприняли попытку прорыва позиций Уфимского полка у населённого пункта Кляйн Шонау, в четырёх километрах севернее Фридланда. Весь тот день в черте полка шёл тяжёлый бой. И, несмотря на поддержку артиллерии, немцы так и не смогли прорвать оборону уфимцев, и были отброшены. К вечеру бой прекратился. Но для капитана А.А. Успенского и его роты этот трудный день ещё не был завершён. В восьмом часу вечера капитан получил приказ встать со своей ротой в сторожевое охранение у деревни Биберсвальде[177]. Но сначала до Биберсвальде нужно было дойти, до деревни было более 10 километров. «Страшно изнурённая целодневным боем у Шонау, моя рота скоро идти не могла, и мы пришли к месту сторожевого охранения только в 11 ч.[асов] вечера, а пока я связался телефоном с соседней ротой 108-го полка[178] (правее меня) и расставил свои караулы и заставы, было далеко за полночь»{289}.

У Биберсвальде, как и у Кляйн Шонау, этим днём тоже был бой. В непроглядном мраке августовской ночи его последствия не были видны, только совсем недалеко, впереди от линии сторожевого охранения горели постройки какой-то усадьбы, зажжённые артиллерийским огнём{290}. За спиной чернела опушка близкого леса. А.А. Успенский приказал рыть окопы. Казалось, это было последнее усилие для людей в тот и так бесконечно длившийся для них день, который уже давно перестал быть днём и перешёл в ночь, в новые сутки.

Но война есть война, и она в любое мгновение может изменить и изменяет волю человека, его желание, и его, казалось бы, безукоризненно просчитанное, верно принятое решение. Решение, которое ещё десять, пятнадцать минут назад представлялось единственно верным.

Когда работа, уставшими от дневного боя и многокилометрового перехода, солдатами была закончена, зарево всё больше разгоравшегося в усадьбе пожара, высветило линию уже готовых, отрытых окопов. Это насторожило капитана. Хорошо понимая, что теперь в отсветах горящей усадьбы, окопы его роты прекрасно просматриваются со стороны немцев, он приказал оставить их и перейти ближе к опушке леса, где измождёнными солдатами, силы которых были «совершенно надорваны»{291}, глубоко за полночь, была вырыта новая линия траншей. И все знали, не сделай они этого самого последнего усилия, и в ту тёмную августовскую ночь плохое исполнение приказа могло неоправданно стоить им жизни. А самому А.А. Успенскому, который помнил об этом, даже через много-много лет, оставалось только поблагодарить, спустя годы на страницах воспоминаний, своих младших командиров, унтер-офицеров, а в их лице и всех солдат роты, за их тяжкий солдатский труд: «Я особенно оценил своих помощников …унтер-офицеров… И только благодаря им в эту ночь все полевые посты, караулы и заставы точно заняли указанные мною места и окопались, вполне приготовясь, в случае появления противника, встретить его»{292}.

Только когда все работы по сторожевому охранению были выполнены, А.А. Успенский позволил себе отдохнуть. Во мраке ночи уставший капитан улёгся на невидимую «кучу брошенных немецких шинелей и ранцев»{293} и, почти заснув, вдруг услышал голос солдата-телефониста: «Ваше Высокоблагородие! Ведь вы легли на убитого немца!.. Пожалуйте лучше сюда к нам в окоп, к телефону»{294}. В темноте вспыхнул луч электрического фонарика, и капитан, вглядевшись, заметил, что он только что лежал, засыпая на спине трупа.

На следующее утро, проснувшись, А.А. Успенский увидел, что, недалеко, при въезде в полыхавшую ночью усадьбу, почти напротив окопов была разбита клумба с цветущими георгинами, астрами и розами, среди которых на спине лежал убитый немецкий солдат. «Остекленевший взор его устремлен был в небо»{295}. Отвернувшись, капитан вспомнил, что во вчерашнем бою у Кляйн Шонау в его полку «много было убитых и раненых, которых увозили в полевые госпиталя»{296}.


Ковно. Лазарет Николаевской общины.

В лазарете Николаевской общины хорошо знали, что одна из сестёр милосердия, Н.В. Плевицкая известная исполнительница народных песен и романсов. Её не раз просили выступить перед ранеными офицерами. «По временам, устраивались концерты …в офицерском отделении»{297}, — писала певица в своих воспоминаниях.

«… А иногда мои песни требовались как лекарство.

Помню, сестра пришла однажды ко мне в палату из офицерского отделения и просила помочь ей успокоить тяжелораненого»{298}. У этого раненого офицера был повреждён позвоночник, и его мучили страшные боли, он постоянно стонал. Справиться с болью страдальцу не помогал даже морфий. Певица не могла отказать, она согласилась, надеясь хоть как-то уменьшить мучения офицера.

Придя в палату, Н.В. Плевицкая села возле неподвижного раненого и «тихо мурлыкала песни, и под них он затих и уснул. Я долго-долго сидела не шевелясь, так как он крепко держал мою руку»{299}. Песни Н.В. Плевицкой помогли офицеру. Она «не раз потом» пела «ему колыбельные песни»{300}.

Уже через много лет в эмиграции, в 20-е годы, певица встретила этого офицера в Берлине, имя, которого так и осталось неизвестным. «Он пришёл ко мне за кулисы совершенно здоровый, чем меня приятно поразил», — удивлённо написала Н.В. Плевицкая. — «А ведь …лежал без движения и мы сестры, думали, что он останется калекой»{301}.


Ночь с 17/30 августа на 18/31 августа 1914 года. Отдельно стоящий хутор между Левиттен[179]и Висденен[180]. Сторожевое охранение Лейб-гвардии кирасирского полка.

Ночью совсем недавно уснувших офицеров эскадрона, расположившихся на ночлег в хуторском доме, разбудил вестовой из штаба полка. Войдя комнату, он произнёс в темноте ровным голосом: «Вашему Высокоблагородию приказание»{302}.

При тусклом мерцающем свете только что зажжённой свечи, командир эскадрона прочитал приказ: «К деревне Акерау[181] (что в 12 километрах к северо-востоку от Вас) должна была сегодня подойти дивизия нашей пехоты. Немедленно вышлите офицерский разъезд с целью 1) сообщить в её штаб обстановку и 2) настоятельно просить о её немедленном содействии нам — наступлением на Удерванген[182]. Никаких кроки[183] или записок о расположении и составе наших войск при себе не иметь. Всё хранить в памяти.

С рассветом выслать второй офицерский разъезд на деревню Либенау[184]. Задача — наблюдение за дорогами между железнодорожной линией и болотом Целау. Срок до 12 часов дня»{303}.

Задание для первого «разъезда» было крайне опасным. Чтобы добраться до штаба дивизии, «разъезду» предстояло пройти через сплошное немецкое сторожевое охранение{304}. Другого пути не было. По очереди в наряд должен был идти Г.Г. Христиани, но Г.А. Гоштовт и другой офицер Чебышов воспротивились, считая, что из-за сложности поставленной задачи всё должен решить жребий. Несмотря на отчаянные протесты Г.Г. Христиани, офицеров поддержал командир эскадрона. Это был и акт благородства со стороны гвардейских офицеров, и попытка перехитрить судьбу, но война всё сама расставила по своему беспощадному усмотрению, и обмануть её ещё никому и никогда не удавалось. Возможно, что-то подобное почувствовал в то мгновение и Г.Г. Христиани, но он ничего не сказал. Промолчал. Дав возможность распорядиться своей жизнью жребию. Жребием стал платок с узелками.

Г.А. Гоштовт, Г.Г. Христиани и Чебышев — все разом дёрнули за концы платка. Г.Г. Христиани выпало остаться в охранении, Чебышеву — наблюдать за дорогами, Г.А. Гоштовту — ехать в штаб дивизии. Корнет тут же приказал седлать коней. Семь кирасир были в его распоряжении. Г.Г. Христиани вышел на улицу проводить Г.А. Гоштовта. «С неба, будто сквозь сито»{305}, падал «мелкий холодный дождик»{306}. Было темно и промозгло. Помолчали. Г.Г. Христиани подошёл к лошади корнета и, похлопав её по шее произнёс: «Хорошо она тебе служит; удачное приобретение ты сделал»{307}. На том и простились. Корнет подал знак, и разъезд тронулся со двора, тут же скрывшись в темноте.

Небольшой отряд Г.А. Гоштовта, пробираясь через немецкое охранение и передовые части, дважды натыкался на вражеские заслоны и небольшие отряды. Но его разъезду удавалось, как и четыре дня назад после взрыва железнодорожного моста под Прейсиш-Эйлау, уйти от неприятеля, благодаря хорошим лошадям, непролазному лесу, в котором его отряд скрылся от преследования, и везению, которое нелишне на войне.

На рассвете в какой-то момент казалось, что разъезд попал в окружение и уже нет спасения, но уходя от противника, Г.А. Гоштовт вовремя приказал свернуть в самую гущу леса, чем и спас свой отряд. Враг не преследовал их.

Когда, скрываясь от погони, отряд очутился, в глуши леса, все семь кирасир, осадив лошадей, остановились напротив корнета. В неожиданно наступившем тягостном молчании Г.А. Гоштовт услышал биение своего сердца. Он медленно поднял глаза и, взглянув в лицо своим солдатам, увидел их растерянность. И тогда он понял, что он, и только он, сейчас отвечает за свою и их судьбу, и что прямо сейчас необходимо принять решение, чтобы дать почувствовать этим растерявшимся людям, что жизнь их ещё не на грани смерти, что они ещё живы и могут выйти из окружённого врагом леса, и вывести их должен он корнет Г.А. Гоштовт. Только «во мне, (были. — Н.П.) — написал он об этом мгновение в своём дневнике, — сосредоточены все их надежды, всё упование»{308}.

В этот день Провидение хранило Г.А. Гоштовта и его людей. Пробираясь по лесу, отряд наткнулся на дом лесника, который и вывел их, минуя немецкие патрули и разъезды в расположение русских войск. В благодарность корнет дал леснику серебряный рубль «случайно оказавшийся в кармане, (и. — Н.П.) …отпустил его домой»{309}. Г.А. Гоштовт выполнил задание.

Иначе распорядилась судьба жизнью и смертью Чебышева и Г.Г. Христиани. Утром 18/31 августа немцы перешли в наступление против дивизии Н.Н. Казнакова, вынудив её оставить свои позиции под угрозой окружения. Лейб-гвардии кирасирский полк, также с боем отступил на новый рубеж обороны.

В том утреннем бою Чебышев со своим разъездом попал в окружение, а Г.Г. Христиани был убит, как-то совсем нелепо, если нелепой вообще может быть смерть на войне.

Отступая под артиллерийским огнём противника, эскадрон мчался галопом по лугу. В этой бешеной скачке не все заметили широкую канаву при дороге, в которую со всего маху и угодило несколько кирасир, но лошади, несмотря на усталость, сами вынесли кавалеристов наверх. Эскадрон вышел из-под огня противника. Как раз тогда, когда казалось, что всё удачно разрешилось, Г.Г. Христиани решил проверить, не остался ли кто в этой канаве, и на виду наступавших немцев повернул обратно, приказав даже своему вестовому Коху не следовать за ним.

Это были последние мгновения жизни совсем ещё молодого, двадцатидвухлетнего корнета Георгия Христиани[185]. Раздался взрыв ранее «клюнувшей» в землю и разорвавшейся только сейчас шрапнели. Корнет и его лошадь были тут же убиты наповал. Отступавший эскадрон даже не смог забрать тело Г.Г. Христиани, и кирасиры не увидели, как подошедшие к канаве немецкие пехотинцы склонились над ней, с любопытством рассматривая труп убитого русского офицера.

Как никогда не смогли узнать они и о том, что через несколько месяцев, в далёком Петрограде академик А.Н. Крылов, прочитав статью в «Новом времени», идя по улице, будет рассказывать как раз о такой шрапнели и о несуразностях русской цензуры генерал-майору М.Е. Грум-Гржимайло.

Когда вернувшись в расположение эскадрона, Г.А. Гоштовт узнал, что Г.Г. Христиани убит, он подумал о прошлой ночи, когда Г.Г. Христиани, выйдя его провожать, похлопал по шее лошадь и сказал: «Хорошо она тебе служит; удачное приобретение ты сделал»{310}. Кто из них мог знать тогда, что это было прощание навсегда. «Это были последние его слова, что я слышал, — записал в дневнике Г.А. Гоштовт, тронутый смертью своего старого товарища, — последние навеки…»{311}

Оторвавшись от своих грустных мыслей, Г.А. Гоштовт услышал, как один из кирасир упрекал вестового Г.Г. Христиани Коха: «“Что же ты не уберёг своего барина, да где-то еще мёртвого его оставил”. Кох, волнуясь, оправдывался: “Они сами мне не приказали за собою ехать”. Затем он круто повернулся и облокотился на угол сарая; (и. — Н.П.) всё его здоровое сильное тело стало содрогаться от рыданий»{312}.

Вечером того же дня живым в расположение эскадрона вернулся с разъездом Чебышов. Он со своими кирасирами, «окружённый немцами,…в течение целого дня отсиживался в лесу и болотах и вернулся (в расположение эскадрона. — Н.П.) кружным путём»{313}, — записал в своём дневнике Г. А. Гоштовт. Так сама война по своему собственному жребию распределила жизнь и смерть среди трёх гвардейских офицеров: Г.А. Гоштовта, Чебышева и Г.Г. Христиани.

Через два дня 20 августа/2 сентября 1914 года третий эскадрон полка ходил в разведку в немецкие тылы, и один из кирасир нашёл могилу Г.Г. Христиани. «Корнет Гончаренко …видел его тело и привёз снятое им с пальца пажеское кольцо, — написал об этом печальном известии Г.А. Гоштовт. — Немцы присыпали тело сверху землёй и поставили рядом крест из связанных ветвей»{314}.

Кох уговорил командира эскадрона отпустить его привезти тело корнета и тем самым выполнить свой последний долг перед ним: похоронить Г.Г. Христиани со всеми почестями. Вместе с двумя другими кирасирами эскадрона ему удалось вывести тело своего «барина», и 21 августа/3 сентября 1914 года душа корнета Георгия Христиани наконец-то нашла вечное успокоение в немецкой деревне Гросс Вонсдорф[186], «в глубине парка»{315}, оставив о себе памятью небольшой могильный холмик на чужой земле.


21 августа /3 сентября22 августа / 4 сентября 1914 года. Позиции в двух километрах юго-восточнее города Тапиау. Расположение 98-го Юрьевского пехотного полка.

В десять часов вечера полк по приказу командира 25-й пехотной дивизии двинулся походным маршем на несколько километров южнее, к деревне Кляйн Рихау{316},[187] на линию реки Алле. Позиции Юрьевского полка занял 97-й Лифляндский полк.

«Переход совершался в течение всей ночи, — помечено датой 21 августа в Журнале военных действий Юрьевского полка, — под проливным дождём»{317}. Дождь, то успокаиваясь, то вновь набирая силу, шёл в течение нескольких дней. Окопы были полны воды. Дороги развезло.

Часто вымокшие до нитки солдаты не могли ни обсушиться, ни покурить. Но с питанием в полку было, по-видимому, всё отлажено, кроме поставок и качества хлеба, что вынудило командира полка донести начальнику 25-й пехотной дивизии:

«Кому: Генерал-лейтенанту Булгакову.

1914 г. 16 авг. 7 час. 50 мин. у[тра].

№ 93. из д.[еревни] Зилакен[188].

На №230.

…Хлеб с переходом границы доставляется с опозданием и не в достаточном количестве (недобора около 400 пуд[ов]). Хлеб всё время был хорошего качества. 13-го Авг.[уста] было доставлено 400 пуд[ов] совершенно негодного хлеба, который по составлении акта был забракован и возвращён обратно.

Кроме хлеба полком получено через интендантство 40 голов скота и около 80 пудов крупы.

Фураж и остальные продукты покупаются попечением полка.

Командир полка

Полковник Желтышев»{318}.

Перебои с доставкой хлеба и его недостатком привели к тому, что хлеба не стало хватать для офицеров и даже для раненых. Командир полка потребовал от своего заместителя по хозяйственной части срочно решить возникшую проблему. Он был категоричен:

«Кому: Подполковнику Вагель

1914 г. 18 авг. 8 час. 10 мин. в[ечера].

№ 107 из д.[еревни] Станиллиен[189]

Предписываю Вам озаботиться более регулярной и правильной доставкой хлеба во все части полка.

Старший врач донёс, что больные при околотке[190] более 2-х сут.[ок] не получали хлеба, точно также не был получен на сегодня хлеб в офицерском собрании.

Полковник Желтышев»{319}.

Тяжко приходилось и без табака. 20 августа/2 сентября командир 1-го батальона подполковник Д.Н. Постников был вынужден обратиться к командиру полка: «Прошу распоряжения о доставлении табаку, папирос и спичек для всех рот 1-го батальона, а так же и для г.г. офицеров»{320}.

Утром 22 августа/4 сентября промокшие, грязные и уставшие от ночного марша солдаты и офицеры Юрьевского полка заняли новые позиции, между деревнями Кляйн Hyp[191] и Коперсгаген{321},[192] вдоль правого берега реки Алле. Под всё непрекращающимся дождём полк приступил к оборудованию позиций.

В это утро подполковник Д.Н. Постников стоял под дождём на берегу Алле, на новой позиции батальона, и рассматривал в бинокль противоположный берег реки. Ему с первого взгляда было понятно, что находившиеся на том берегу, за излучиной Алле, деревня Рихау и кирпичный завод, появись там немцы, стали бы прекрасной скрытной позицией для вражеской артиллерии. Кроме того, постройки деревни и завода давали возможность немцам при атаке, незаметно выйти к берегу Алле, мешали бы вести прицельный огонь его батальону.

Опуская бинокль, подполковник Д.Н. Постников уже принял решение. Все необходимые строения в деревне и завод необходимо было разрушить. И в этом принимаемом им решении не было места никаким чувствам или отстранённым размышлениям, это был простой непреложный закон войны: если хочешь получить преимущество перед врагом и просто выжить, то опереди его, не дай ему возможности занять более удобную позицию, и в конечном итоге, насколько это вообще возможно на войне, сведи к минимуму его возможность убить тебя. И эта неумолимая логика войны сейчас, в этом конкретном месте, требовала принятия именно этого и никакого другого решения.

Подполковник оглянулся назад. Командир роты капитан К.Н. Лоренц 2-й, легкораненый в бою под Сталупененом[193], отдавал приказания унтер-офицеру, чтобы тот поторопил солдат с рытьём окопов. Унтер-офицер, только что выбравшийся из траншеи, мокрый от постоянного пребывания под дождём, в грязных сапогах с налипшими на них комьями земли, оправдывался, что не хватает шанцевого инструмента, о чём К.Н. Лоренц 2-й[194] доложил командиру батальона.

Не унимавшийся несколько дней дождь не давал людям возможности обсушиться после ночного перехода полка. Особенно страдали солдаты, которые рыли окопы под дождём. Прекрасно понимая, как тяжело приходится в такую погоду, прежде всего солдатам, командир корпуса приказал 22 августа/4 сентября, «чтобы все свободные от нарядов нижние чины сегодня находились бы под крышей»{322}.

В десять часов вечера[195], сидя за столом, в одном из деревенских домов, приспособленного под штаб батальона, подполковник Д.Н. Постников составлял доклад командиру полка. Все те вопросы, которые необходимо было решить, командир 1-го батальона вписал в своё донесение. Окопы в черте обороны его батальона, писал подполковник Д.Н. Постников уже «в завтрашний день будут доведены до (полного. — Н.П.) профиля …со дна рва»{323}, но «прошу для ускорения работы выслать к батальону…шанцевый инструмент»{324}. «Дома, — докладывал далее подполковник Д.Н. Постников, — будут приведены в оборонительное состояние и устроены убежища от артиллерийского огня»{325}. Командир 1-го батальона запрашивал, из-за ограничения дальнего обстрела, разрешения командира полка «выжечь»{326} кирпичный завод и строения в деревне Рихау. Это разрешение, видимо, было дано. В Журнале военных действий Юрьевского полка от 22 августа отмечено, что в этот день был получен приказ командира дивизии, в котором среди прочего значилось: «Приказано оказать упорное сопротивление в случае наступления противника. Всем частям на занятых позициях сильно укрепиться расчистить обстрел,…уничтожив мешающие обстрелу постройки»{327}.[196]

А 25 августа/7 сентября командир полка приказал командиру 2-го батальона Я.И. Энгельму: «Все местные предметы на дистанцию 11/2 — 2 вёрст от линии огня, могущие воспрепятствовать обстрелу, уничтожить»{328}.

В частности, во исполнение этого приказа, 26 августа/8 сентября командир Юрьевского полка В.А. Желтышев сообщил командиру бригады:

«Генерал-майору Джонсону.

26 августа 1914 г.

…д.[еревня] Рихау.

…Трубы у Рихау (Richau) и в других пунктах сапёрами взорваны»{329}. Остальные постройки были, видимо, разрушены силами полка ещё ранее.

Так завершался для 1-го батальона по-осеннему дождливый день 22 августа/4 сентября. Батальон, как и весь полк, готовился к обороне и укреплялся на новых позициях[197].

Подполковник Д.Н. Постников, закончив писать донесение, встал из-за стола и подошёл к окну, за которым во мраке глухой августовской ночи невозможно было ничего разглядеть. Только непрекращающийся уже в течение нескольких дней дождь всё лил и лил за окном, барабаня по стеклу.


21 августа/3 сентября 22 августа/4 сентября 1914 года. Деревня Адлиг Бервалъде[198]. Расположение 33-го эрзац-батальона.

Косые линии дождя всё продолжали падать на землю с низких, быстро летящих неразрывной серой массой туч, заслонявших небо, когда утром 20 августа/2 сентября, по словам капитана фон Бессера, «еле живые»{330} от усталости, солдаты его эрзац-батальона, вышедшие из боя у Лаукишкена, заняли позицию, в шести километрах южнее Лабиау, у селения Гросс Попельн[199]. Но батальону не пришлось отдохнуть. Уже вечером того же дня фон Бессер получил новый приказ. Продвинуться на три километра к югу, ближе к Тапиау, и занять линию обороны вдоль западного берега Дейме. «И опять нам пришлось совершать тяжёлый ночной переход»{331}, — как уже о чём-то обыденном, отрешённо написал в дневнике фон Бессер.

Новая позиция у деревни Адлиг Бервалъде оказалась не из лучших. Она простреливалась «на протяжении 6—7 километров»{332}. Русская артиллерия пользовалась этим и открывала огонь по немецким позициям. Капитан фон Бессер уже привык к этим обстрелам и писал, несколько бравируя о них своей жене как о чём-то незначительном в повседневных буднях войны:

«04.09.14.

Милая Агнес!

…В то время как я пишу, над нашим домом и с этой и стой стороны летают гранаты. Оконные стёкла дрожат, время от времени страшно разрываются поблизости, и это на нас не производит никакого впечатления. Я из окна вижу, —писал он дальше, —дым из русских окопов, где варят пищу, но в них не приказываю стрелять, ибо тоща бы сейчас же началась стрельба с обеих сторон, которая бесцельна, потому что не даёт результатов»{333}.

И в этом описании фон Бессером окопной войны, и в приказе начальника 25-й русской пехотной дивизии генерала П.И. Булгакова перейти к обороне чувствовалось, что и русские и немцы замерли в тревожном ожидании. В ожидании того, кто первый нанесёт удар. Поэтому наступившее, казалось, затишье на фронте на самом деле было обманчиво. Ощущалась всё нарастающая напряженность, витавшая в воздухе и осязаемая почти физически: «Сегодня (22 августа/4 сентября. — Н.П.) везде наблюдалась лихорадочная деятельность, — написал в своём дневнике фон Бессер, — т.к. русские, по словам нашего лётчика, готовились перейти Дейме, с этой целью они уже приготовили плоты и лодки»{334}. Обеспокоенный сведениями воздушной разведки, капитан «сам пошёл …вдоль реки в проливной дождь»{335}. Временами он останавливался, подносил к глазам бинокль и долго и пристально вглядывался в скрывающиеся за пеленой дождя и обволакивающего промозглого осеннего тумана, русские позиции на правом берегу Дейме, но «ничего подозрительного не заметил, что могло бы указать на переход неприятелем реки»{336}. Успокоившись, фон Бессер вернулся в расположение своего батальона.

И действительно, это затишье уже не могло длиться долго. Всё было предопределено необратимым валом надвигающихся событий. Предопределено безволием и непониманием стратегической обстановки командующими Северо-Западным фронтом Я.Г. Жилинским и 1-й армии П.К. Ренненкампфом. Предопределено непреклонной волей и продуманным планом действий командования 8-й германской армии. Части которой всего несколько дней назад разгромившие 2-ю русскую армию в Мазурских лесах, теперь перебрасывались на линию реки Дейме и к Мазурским озёрам, чтобы совсем скоро нанести удар по русским позициям[200], с той предопределённостью продуманного немецкого плана, по которому, как и армия А.В. Самсонова, должна была быть разгромлена 1-я армия П.К. Ренненкампфа[201]. И теперь, в предстоящих боях, многое, если не всё, зависело, от решимости командующего 8-й германской армии осуществить свой задуманный план, в котором П.К. Ренненкампфу отводилась роль статиста, и которому русские командиры на местах могли противопоставить отвагу, умелые действия и свою готовность, как и готовность простого русского солдата, выполнить свой долг до конца.

В тот день фон Бессер ещё не мог знать всего этого. После личного обхода позиций по берегу реки Дейме, он сидел в одном из домов восточно-прусской деревни Адлиг Бервальде и, под звуки артиллерийской канонады и разрывающейся шрапнели, писал письмо своей жене Агнес.


24 августа/6 сентября 1914 года. Позиция у деревни Кляйн Hyp. Расположение 98-го Юрьевского пехотного полка. 19 часов 15 минут.

24 августа/6 сентября позиция 1-го батальона Юрьевского полка вдоль реки Алле была уже полностью оборудована. Окопная жизнь вновь вошла в привычное русло. Полк продолжал готовиться к обороне. Немцы на этом участке фронта не проявляли активности.

Однако задержаться на позициях у деревень Кляйн Hyp и Рихау 1-му батальону не удалось.

Вечером того же дня, в 19 часов 15 минут командир батальона, получил приказ:

«Кому: Подполковнику Постникову

1914 г. 24 авг. 7 ч. 15 мин. в[ечера].

№ 136 из д.[еревни] Кл.[яйн] Рихау.

Предписываю Вам с получением сего сменить сторожевое охранение 97 полка на линии Тапинау[202] — Биберсвальде (Tapinau — Biberswalde) включительно.

…Полковник Желтышев»{337}.

Была ли это очередная ротация частей в полосе фронта или командование передвигало части, готовясь к предстоящим боям, командир 1-го батальона не знал. Как не знал он и того, что именно в этот день, 24 августа/6 сентября 1914 года, 8-я германская армия уже как в течение нескольких часов перешла в наступление на позиции 1-й армии на других участках фронта. Поставив себе целью опрокинуть и раздавить русские соединения, и что уже совсем скоро всем им придётся испытать горечь поражения и вынести все тяготы отступления. Но в этот момент подполковник Д.Н. Постников знал только одно, он получил приказ, а приказ не обсуждают, и он приступил к его исполнению.

На следующий день 25 августа/7 сентября 1914 года батальон занял рубеж, в четырёхкилометровой полосе, между Тапиау и деревней Биберсвальде и подполковник отправился объезжать новые позиции своего батальона. К вечеру он приехал на крайний левый фланг в Биберсвальде. Вдоль новой линии обороны виднелись сад, большая клумба с сохранившимися кое-где цветущими георгинами, астрами и розами, небольшое озеро и постройки, частично сгоревшей господской усадьбы{338}. Здесь несколько дней назад, ночью, окапывались уставшие до изнеможения солдаты роты капитана А.А. Успенского. От той напряжённой ночной работы остались две изломанные линии траншей, которые теперь стали частью оборонительных позиций 1-го батальона Юрьевского полка. Ни подполковник Д.Н. Постников, ни солдаты его батальона не знали, и даже, вероятнее всего, не задумывались над тем, кто и при каких обстоятельствах вырыл эти окопы, такие мысли не часто посещают солдата на войне. Скорее всего, солдаты пехотного батальона были просто благодарны этим неизвестным для себя людям, благодарны хотя бы потому, что они, совершив многокилометровый марш, смогли чуть больше отдохнуть, и им не пришлось вгрызаться в землю Восточной Пруссии, заново обустраивая себе позицию.


25 августа/7 сентября 1914 года. Селение Алленау[203] недалеко от города Фридланд. Берег реки Алле. Расположение полуэскадрона Лейб-гвардии кирасирского полка. Раннее утро.

Ранним утром 25 августа/7 сентября 1914 года, когда солнце ещё только всходило, полуэскадрон Г.А. Гоштовта шёл аллюром к небольшому восточно-прусскому селению Алленау, где уже через два часа{339} кирасирам предстояло вступить в бой. А пока Г.А. Гоштовт радовался ясному утру, наблюдал, как «в прозрачном воздухе и зелени деревьев порхает и звонко щебечет проснувшийся птичий мир»{340}, видел, что «трава покрыта росой»{341}, а в лицо «навстречу веет утренний свежий ветерок»{342}.

Полуэскадрон Лейб-гвардии кирасирского полка успел войти в Алленау и занять свои позиции, наряду с другими эскадронами полка, когда немцы пошли в атаку. Сначала их кавалерия начала переправляться через Алле, затем её поддержала многочисленная пехота. Бой продолжался уже в течение нескольких часов. Напряжение нарастало. Теперь весь Алленау насквозь простреливался наступающими немецкими частями. Г.А. Гоштовт стоял в центре городка у старой готической кирхи и «…целый вихрь пуль бил с двух сторон по деревне. Воздух был полон красной пыли …осколков кирпичей и черепицы»{343}.

В конце концов под давлением превосходящих сил противника кирасиры оставили Алленау. Полуэскадрон Г.А. Гоштовта уходил, отстреливаясь, последним, когда до немецких цепей оставалось «шагов пятьсот»{344} и «простым глазом можно (было. — Н.П.) различать отдельные лица»{345}.

«Укрываясь за постройками, мы перебегаем на улицу, — написал в своём дневнике Г.А. Гоштовт, — и по ней уж прямо полным ходом бежим к коноводам. Рот сухой, от быстрого бега колотится сердце, словно молотком ударяя по вискам пульсирующей кровью»{346}. В бешеном галопе уходили кирасиры из Алленау, мчась под «свист пуль»{347} к ближайшему лесу. По словам корнета, он со своим полуэскадроном, «еле выскочил»{348} из Алленау, захватив который немцы остановились и не стали развивать наступление[204]. После боя Лейб-гвардии кирасирский полк отступил на 15—16 километров на северо-восток за линию обороны III армейского корпуса.

В тот день Г.А. Гоштовт последний раз в своей жизни вновь оказался, на короткое время, в Гросс Вонсдорфе, где в глубине парка, всего несколько дней назад был похоронен Г.Г. Христиани. Но на этот раз Г.А. Гоштовт не написал о Г.Г. Христиани ни слова, заметив только на страницах своего дневника, как «печально выглядит в тишине и безлюдии громадное имение, полное следов кавалерийского бивака»{349}.

Это был один из последних дней, когда 1-я армия ещё сдерживала фронт, и, казалось, ничто не предвещало того скоротечного и трагичного отступления русских войск, которое началось всего лишь два дня спустя, 27 августа/9 сентября — 28 августа/10 сентября 1914 года. Но вечером 25 августа/7 сентября, Г.А. Гоштовт не думал о грядущих событиях, тогда, он был просто рад, что после тяжёлого боя остался жив и, «сидя за ужином»{350}, вёл «весёлую дружескую беседу»{351}. Таков человек.

Драма в Восточной Пруссии. Судьба 1-й русской армии генерала Ренненкампфа


ГЛАВА 1 | Драма в Восточной Пруссии. Судьба 1-й русской армии генерала Ренненкампфа | ГЛАВА 3