home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 2

Кэрес Гроувс, исполняющий обязанности главного инспектора Эдинбургской городской полиции, вспоминал свой день. Учитывая, что с раннего утра он нес груз последствий разыгравшихся ночью трагических событий — следственные процедуры, допросы, сличения и раздумья, — вполне резонно предположить, что большая часть его умственной деятельности сводилась к попытке представить, как, усевшись за маленькое бюро в углу своей комнаты на Лейт-уок, при свете парафиновой лампы он погрузит перо в чернильницу, занесет кончик пера над чистым листом бумаги и с любовью выведет специальным шрифтом для заголовков: «КОНЧИНА НА КОНЮШНЯХ».

Затем отстранится и будет смотреть, как блестящие чернила впитываются в бумагу с авторитетом письмен Бога на Синайских скрижалях.

Это был уже не первый вариант заголовка. «УБИЙЦУ В НОВОМ ГОРОДЕ» сменила «СТРАШНАЯ СМЕРТЬ ЗНАМЕНИТОГО ПРОФЕССОРА», ее, в свою очередь, вытеснила «КОНЧИНА ЦЕРКОВНОГО ПРАВА». Предпоследним и наиболее смелым было «САМОЕ МРАЧНОЕ И ЗЛОВЕЩЕЕ УБИЙСТВО». Но «КОНЧИНА НА КОНЮШНЯХ» понравилась ему не столько точностью — это еще вопрос, действительно ли убийца прятался на улице, где находились конюшни, — сколько аллитерацией, которая даже на его полицейский слух, настроенный скорее на духовые инструменты, чем на поэзию, казалась ему весьма звучной.

Так как маленькое школьное бюро не располагало к мечтательности (оно было приобретено на распродаже конфискованной у неплательщиков мебели напротив Крэгс-клоус по этой самой причине), он снова склонился над тетрадью и занес трепетное перо над бумагой.

«То было самое жестокое убийство из всех, что он имел несчастье когда-либо лицезреть», — начал Гроувс, и это не было преувеличением: тело профессора Смитона было буквально разорвано, три его фрагмента обнаружили на пересечении Белгрейв-кресит, Куинсфери-стрит и моста Дин; жуткое зрелище даже для Гроувса, а ведь ему доводилось видеть и задушенных детей («КОШМАР НА ЛОТИАН-СТРИТ»), и трупы, кишевшие червями («ТЕЛО ИЗ ДИН-ВИЛЛИДЖ»), хотя вообще-то самые кровавые преступления в городе ему не поручали. И именно по этой причине «КОНЧИНА НА КОНЮШНЯХ» имела для него огромное значение.

За более чем двадцать лет Гроувс перепахал почти три тысячи дел, но все это время плелся во все заслоняющей собой тени главного инспектора Стюарта Смита, человека, знаменитого в королевстве тем, что его расследования практически всегда венчало раскрытие преступления. Авторитетному и опытному Смиту поручали практически все особо тяжкие преступления и дела, связанные с чувствительным царством общества, Гроувс же довольствовался скупщиками краденого, наперсточниками, пьяницами, распутными женщинами, магазинными воришками и прочей нечистью — неблагодарная работа, которую он выполнял с необыкновенной гордостью. Единственно в силу буквального восприятия им первого пункта присяги — «обязан посвящать все свое время и внимание службе» — любому карманнику Эдинбурга были знакомы его тяжелый лоб, обветренное лицо, привычка красться вдоль домов, выслеживать жертву по проулкам, хватать подозреваемого за руку и железным голосом произносить у него над ухом: «Тебе не уйти от Гроувса».

Но в настоящее время главный инспектор Смит был в Лондоне, где наблюдал за установкой своего подобия в Кабинете ужасов Музея восковых фигур мадам Тюссо в сцене триумфального задержания Глупышки — Сэлли Кромби, отравительницы из Кэнонгейта, повешенной в Кэлтонской тюрьме десять лет назад. «Вечерние новости» окрестили его «первым отлитым в воске эдинбуржцем», а когда кто-то напомнил, что обитателями знаменитого музея уже были сэр Вальтер Скотт и Дэвид Юм, не говоря о Бёрке и Хейре,[8] то просто Восковым Человеком, отметив, что эту честь он делит с Наполеоном, лордом Нельсоном и Генрихом VIII.

Гроувс же полностью связал свои упования на бессмертие с завершением мемуаров, начатых примерно тринадцать лет назад и каждый вечер прираставших подробными отчетами о текущих делах. Завершив очередное следствие, он придирчиво просматривал записи в огромной тетради, до неправдоподобия приукрашивал детали, прибавлял моральную виньетку и только тогда решал, достоин ли эпизод того, чтобы внести его в книгу с золотым обрезом под названием «Мощный удар инспектора Гроувса, или Воспоминания сыщика в современных Афинах».

Книга, конечно, будет закончена, только когда он официально выйдет на пенсию, а пока в эту тайну было посвящено лишь одно лицо — ныне покойный волынщик Макнэб в неизменной шотландской юбке («ФИЛОСОФ НА УГЛУ»), без которого невозможно было представить улицы так же, как без стражей порядка, — чей доступный кладезь многословной мудрости в глазах Гроувса стал основанием удостоить его чести быть первым, кто получил возможность подробно ознакомиться с тщательно продуманным сочинением. Макнэб был восхищен произведением, сделал несколько разумных критических замечаний, касающихся грамматики, и заметил как можно более тактично, что для достижения успеха в книгу нужно добавить «приправ и гарниру», более «эффектные и сенсационные» случаи, без которых «и без того хилое внимание современного читателя совсем ослабнет, а его жажда скандалов не будет утолена». На самом деле он хотел сказать — а Гроувс не был настолько самонадеян, чтобы не понять этого, — что публикация отчетов о магазинных воришках, бытовом мошенничестве, кражах вывешенного на просушку белья и мелких жуликах не является нерушимым залогом издательского успеха. «Жажда крови, раздувающая ноздри жены викария, — глубокомысленно изрек волынщик, — не слабее, чем в рыле бродяги с Каугейт».

«Как обычно, я прибыл в главное управление на Хан-стрит, и мне сообщили об этой чудовищной трагедии», — писал он. Гроувс уже предвкушал несанкционированное разгребание немыслимых бумажных завалов Воскового Человека, когда ворвался задыхающийся констебль с новостью: страшное убийство почтенного Александра Смитона, профессора церковного права Эдинбургского университета. Гроувс вздрогнул, как будто его ударило молнией. Пал лидер интеллектуальных и богословских кругов города. Ни одного свидетеля. Ни одного подозреваемого. И теперь на его согбенных плечах лежало бремя разоблачения виновного в этом демона. Это дело он наблюдал уже не со стороны; это — его собственное расследование, и его долг — быть решительным.

— Мне нужен фотограф, — сказал он, чувствуя, что остальные смотрят на него и ждут. — Четыре констебля прочешут район. Простыню, разумеется, и «скорую помощь». Известите доктора Холленда. А где, черт подери, Прингл?

Дика Прингла, неутомимого молодого помощника Воскового Человека, приставили к Гроувсу на время отсутствия главного инспектора. Это было разумное, но в итоге неоднозначное и любопытное назначение: Прингл относился к старшим с трепетным почтением, а Гроувс старательно хранил свои профессиональные тайны из страха, что какой-нибудь промах выдаст его несостоятельность.

— Смитон… Сэр, вы его знали? — спросил Прингл, когда они с Гроувсом спустя какое-то время ехали в кебе, облепленном снаружи четырьмя констеблями.

— В городе очень мало людей, которых я не знаю, — ответил Гроувс, хотя на самом деле у него было не много поводов для сношений с профессором теологии.

— Говорят, его не очень любили в университете.

— Так говорят о многих в данном учреждении, — сказал Гроувс, отметив про себя, что при первой же возможности нужно это проверить.

За вычетом одного констебля, спрыгнувшего около Маунд, они въехали в Новый город в начале десятого и увидели, что место убийства оцеплено местными охранниками.

«Никто и никогда не видел тела в таком жутком состоянии, и, как только фотограф исполнил свой долг, я приказал укрыть его простыней, чтобы поберечь неясные чувства местных дам».

Белгрейв-кресит находилась в квартале, где дома с верандами выстроились в идеальную линию, кусты росли строго по плану, а золотые таблички с именами жильцов были начищены до зеркального блеска; здесь обитали знаменитые хирурги, адвокаты, президенты академий и «большее количество рыцарей, чем в самом Камелоте». За этот высокомерный порядок Гроувс недолюбливал Новый город и в глубине души испытывал удовлетворение при мысли о том, что его непорочные улицы обагрились кровью.

«Профессор был человеком привычки. Каждый день, отправляясь на утреннюю службу в собор Святого Жиля, он пересекал мост Дин. Убийца подстерегал его в конце улицы, в конюшнях напротив церкви Святой Троицы».

Это было весьма правдоподобно. Но когда тело профессора упаковали в три клеенчатых мешка и Гроувс осмотрел место убийства, результаты оказались плачевными: в слякоти вмятины от тележных колес, раскиданная солома, следы конских копыт. Допросили еле живую от многообразных последствий шока молочницу, обнаружившую тело, ее показания записали. Расспросили дьякона, намыленной щеткой стиравшего кровь с фасада церкви. Констебли обошли район и опросили жителей. Сами Гроувс и Прингл с ясным сознанием цели направились на встречу с семьей. По наблюдениям Гроувса, почти всегда в случаях членовредительства (включая «УДИВЛЕНИЕ ХОКЕРА», «ГОРЕ ОГРАБЛЕННОГО» и «НЕВИДИМОГО СРЕДИ ЗВЕЗД») преступниками оказывались родственники жертв. Взявшись за латунный дверной молоток, чтобы нанести свой мощный удар, Гроувс даже сказал Принглу вполголоса:

— Когда я буду спрашивать, смотрите в оба. Может быть, здесь какая-то рана, которая у меня закровоточит.

ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК.

Но миссис Смитон была сама безутешность. Ей было уже известно о смерти мужа — по просьбе некоего предприимчивого констебля она опознала тело («Его имя?» — только и сказал Гроувс), — что нарушило задуманную тактику осады. Было двое детей — один в Корнуолле, другой на континенте. Отчитались слуги. В Эдинбурге других близких родственников не было, а вдова никак не могла понять, что могло послужить мотивом.

— Вам должно быть известно, что вашего мужа не очень любили в университете.

— Кто вам это сказал? — с возмущением спросила она, прижав к лицу носовой платок.

— Так говорят.

— Ложь! — воскликнула она, и платок надулся, как парус. — Мой муж был самым уважаемым человеком Эдинбурга!

И разразилась такими продолжительными рыданиями, что Гроувсу ничего не оставалось, как удалиться.

«Когда-то он служил на Корсторфинском приходе, затем преподавал историю Библии и другие церковные дисциплины». Смитон являлся автором книг по агностицизму, теизму и истории Святой Земли во времена Константина. В университете у него было более сотни учеников, местных и приезжих, будущих священников шотландской церкви, а также — по преимуществу — великовозрастных военных в отставке и адвокатов, в преклонные годы заинтересовавшихся богословскими вопросами. И Гроувсу каждый из них был подозрителен.

— Его боялись по многим причинам, и он держал себя соответственно, — признал позже канцлер университета в своем темном кабинете. — Вы, конечно, видели его лицо.

Гроувс решил не говорить, что это лицо он видел в таком состоянии, что любоваться им было сложно. Но конечно же, он изучил портрет Смитона у него дома.

— Человек, с которым приходится считаться, — внушительно сказал он.

— Человек твердых убеждений и редких сомнений. Человек трудный, да, но я бы не сказал, что грозный.

— Да? — Гроувс ответил усмешкой, которая могла бы сойти за ухмылку. — Деликатная материя?

— Полагаю, вы поймете, инспектор, — сказал канцлер, — что его манеры стимулировали большинство коллег. Провоцировали, конечно, но люди интеллекта в глубине души всегда рады провокации, как бы они этого ни отрицали. Я, разумеется, и мысли не допускаю, что кто-либо из них мог нанести ему физический ущерб.

— И все-таки его тело сейчас находится в морге.

Канцлер проигнорировал это напоминание.

— Вы, конечно, слышали о профессоре судебной медицины Уитти? Бог в своей области. Я полагаю, вы позволите ему осмотреть тело.

— Вы полагаете, вот как. А откуда я знаю, можно ли ему доверять?

Канцлер нахмурился:

— Уитти? Доверять? Вы, конечно, просто его не знаете.

Истинная правда. Гроувс знал об Уитти только потому, что тот был тесно связан с Восковым Человеком, хотя уже одного этого достаточно для того, чтобы оскорбиться. А мысль о том, что кто-то раскроет тайну каким-нибудь блестящим судебно-медицинским пируэтом, лишив Гроувса по праву причитающейся ему славы, была крайне неприятна. Он двинулся дальше.

— А что вы думаете о студентах Смитона? Молодые люди часто вспыльчивы и склонны к горячности.

— Я думаю, вы сами увидите, что эти молодые люди более склонны к молитве и размышлению. Может, они и не любили Смитона — может, он был им даже неприятен, — они глубоко уважали его, в чем вы убедитесь, встретившись с ними.

— А вы? — прямо спросил Гроувс, когда они вышли из кабинета. — Каково ваше мнение об этом человеке?

Канцлер задумался.

— Я полагаю, что университет обеднел с его кончиной, — с трудом произнес он, закрывая за собой дверь.

Услышав новость, студенты богословия мертвенно побледнели. Гроувс задал каждому несколько коротких вопросов, а Прингл составил список имен с адресами. Профессоров по одному вызывали в свободную комнату за кабинетом канцлера, и Гроувс — подкрепившись презрением к этим ученым сумасбродам, которые ничего не смыслят в реальном мире — оставшуюся часть дня вел лаконичные собеседования и многозначительно записывал что-то себе в блокнот.

«Поведение нескольких ученых джентльменов, без сомнения соперников, мне не понравилось: они пытались казаться расстроенными, но я-то знал, что Смитона не любили, и читал на их лицах лицемерие».

— Есть идеи, инспектор? — спросил его позже Прингл.

— На данной стадии я бы не хотел высказывать какие-либо предположения.

Профессор судебной медицины — «Уитти по имени и натуре»[9] — поехал с ними в морг.

— Три фрагмента тела, — пробормотал он, покачав головой. — Судя по всему, тот самый случай, когда тело — такая же загадка, как и убийство.

В ответ на эту неуместную шутливость Гроувс нахмурился:

— Прекрасно, что вы именно так смотрите на дело, сэр. Уверяю вас, это не игра.

— Могу только молиться, — сказал добрый профессор, — чтобы преступник разделял ваше мнение.

Предварительный протокол судебно-медицинского исследования был подписан полицейским врачом, но его вполне можно было усовершенствовать; причиной смерти значилось «обезглавливание посредством неустановленного предмета». В нижней части страницы было добавлено нестандартное «выражение чувств»: «Крайне любопытно».

— Это даже не начало исследования, — сказал профессор Уитти, отложил листок и, осмотрев в свете шипящего газового рожка сложенное из кусков тело, указал на раздавленную голову: — Обратите внимание на нижнюю челюсть — как она вдавлена в верхнюю, — разрыв перегородки и рваные раны в глотке. Трудно себе представить, чтобы это совершил нормальный человек.

— Как это? — У Гроувса свело горло.

В воздухе висел запах карболки.

— Как будто это не тело, а какая-то кукла из тряпок и глины… как будто ее подобрал злой ребенок, сплющил и бил головой… и разбросал на три стороны.

— Но вы не хотите сказать, что это сделал ребенок, сэр?

— Cum grano salis,[10] инспектор. Но все же невероятная сила, которая нужна, чтобы… — Уитти постучал карандашом по подбородку. — Неординарная сила всегда связана с глубокими страстями.

— Сумасшедший?

— Не уверен, — сказал Уитти. — Такая ненависть… Я даже не возьмусь утверждать, что это человеческое существо.

— То есть это могло быть животное?

— А там были следы животного?

— Только конские копыта.

Уитти вытянул губы:

— Я имел в виду скорее саблезубого тигра.

Гроувс не мог понять, насколько он серьезен.

— Вы не можете прийти к определенному выводу, я правильно понимаю?

— После такого поверхностного осмотра — нет, а чтобы двинуться дальше, мне нужен ордер прокурора. Хотя это напоминает мне другой случай. — Он посмотрел на Прингла: — Вы помните человека, которого убили месяц назад?

Прингл кивнул:

— Смотритель маяка?

— Да. У него лицо было выдрано из черепа.

— Что за человек? — вмешался Гроувс.

— Дело главного инспектора Смита, — ответил ему Прингл. — Вы должны помнить, сэр. Человек, который гулял с собакой у Даддингстонского озера.

— Так это был смотритель маяка?

— В отставке.

— Убийство невероятной дикости, — объяснил Уитти. — И, как и это, требовавшее огромной силы. Тому человеку как будто вилы вонзили в голову и с легкостью выдрали лицо. Действительно крайне любопытный случай.

Позже, вернувшись в главное управление на Хай-стрит, Гроувс расспросил Прингла подробнее:

— Я думал, то расследование закончено.

— В сущности, да, — неохотно согласился Прингл. — Но к нему могут вернуться в любой момент.

— Так преступника не нашли?

— Главный инспектор Смит назвал это «убийством с целью ограбления, совершенным неизвестным».

— А убитый действительно был ограблен?

— При нем не было никаких ценных вещей.

Гроувс подумал.

— Это был смотритель маяка в отставке, который гулял с собакой. Какие ценности вы ожидали обнаружить при нем?

Вид у Прингла был затравленный:

— Лучшего объяснения на тот момент не было, сэр.

Гроувс ликовал. Не только потому, что несносный профессор Уитти ничего не обнаружил при осмотре тела, но теперь тайна благодаря возможной связи данного убийства с провальным следствием его знаменитого коллеги главного инспектора Смита еще более сгустилась. Было широко известно, что Восковой Человек не очень щепетилен и работает на себя, что и целях упрочения своей и без того безупречной репутации он готов на все и гораздо больше интересуется скорбящими вдовами, чем убитыми мужьями, но недовольство вышестоящих таяло вследствие его постоянных побед. Теперь у Гроувса появился шанс не только помериться силами с этим человеком, но и поставить его в крайне затруднительное положение, подняв преждевременно закрытое дело.

В главном управлении он увидел вопросительные взгляды, почувствовал почтительное отношение сотрудников, которые чего-то от него ждали, и стал вроде даже на фут выше. Когда к нему подошел Дуглас Маклауд из «Вечернего курьера», он не поскупился на подробности. «Курьер» уже подготовил специальный выпуск в несколько колонок под заголовком «В НОВОМ ГОРОДЕ УБИТ ИЗВЕСТНЫЙ ПРОФЕССОР». В идеале дело даст им заголовков на целую неделю и достигнет кульминации в триумфальном «ЗАСЛУЖЕННЫЙ ИНСПЕКТОР АРЕСТОВАЛ УБИЙЦУ». Но прежде, как прекрасно понимал Гроувс, предстояло очень много работы.

Он отшлифовал первый отчет шерифу Флемингу, по списку проверил студентов и профессоров на наличие судимостей, выдвинул целый ряд версий и предположений, о чем его никто не просил (была какая-то женщина, уверявшая, что «во всех подробностях видела убийство во сне»; он велел Принглу отослать ее), а когда уже собирался идти домой, его вызвал главный констебль с лицом, похожим на тыкву.

— Темное дело, Кэрес.

— Истинно так.

— Человек Божий убит на одной из наших лучших улиц. Прокурор с нетерпением ждет ответа. Вы полагаете, что справитесь один?

— У меня есть Прингл.

— Да, но я имею в виду главного инспектора Смита. Он возвращается из Лондона через пару дней.

Гроувс ощетинился:

— Думаю, у нашего Воскового Человека множество других забот.

— Да, пожалуй, — согласился главный констебль. — Кроме того, вряд ли Смит пожелает вмешиваться в уже начатое расследование.

— К тому же, — многозначительно сказал Гроувс, — его собственное расследование, которое он вел месяц назад, еще по-настоящему и не начиналось.

Если главный констебль и понял намек, то не подал вида.

— Ну что ж, желаю всяческой удачи в том, что выше ваших сил, — закончил он и отпустил инспектора с необычной сердечностью.

«К концу дня, — вывел вскоре Гроувс, — стало ясно, что КОНЧИНА НА КОНЮШНЯХ — тайна, пугающая лучшие умы города, но только у меня были возможности полностью посвятить себя ее раскрытию».

Он убрал перо, промокнул чернила, закрыл тетрадь и сунул ее под крышку бюро. При этом взгляд его упал на «главную» книгу с золотым обрезом. Он любовно подержал ее в руках, размышляя о том, как скоро сможет внести на священные страницы отчет о законченном деле. Гроувс происходил из многодетной семьи — его отец, безбожный абердинский китобой, метая гарпуны в его мать, провел на берегу ровно столько времени, чтобы дать миру грозное потомство, — и был, конечно, первым ее представителем, взлелеявшим дерзкий, тщеславный замысел оставить после себя летопись и чувствовавшим в связи с этим почти отцовскую ответственность. У Гроувса не было собственных детей. Он не мог надеяться на наследников. Инспектор жил вместе с двумя из своих семи сестер, был женат на призвании и относился к нему не менее преданно, чем какой-нибудь иезуит-миссионер.

Он открыл первую страницу и с гордостью прочел тщательно продуманное посвящение:

«ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ КЛИРУ СЫСКА,

СЫЩИКАМ EXCELCIOR,

СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЯМ СПРАВЕДЛИВОСТИ.

БЕЗ ЭТИХ ЛЮДЕЙ НАСТУПИЛО БЫ ВАРВАРСТВО!»

Как долго он бился над этой фразой! Простая аналогия с клиром! А слово «excelcior» (точное значение которого по-прежнему ускользало от него)! Какой совершенной по благородству она теперь была.

Он удовлетворенно вздохнул, отложил книгу, выбрался из-за крошечного бюро и потянулся. Затем умылся, надел пижаму, подготовил на утро мундир с галунами, развязал шнуры занавесей и под музыкальный храп сестер, доносившийся из соседней комнаты, скользнул под одеяло на узкую кровать, волнуясь, как ребенок перед Рождеством.

В темноте его окна целовал морской туман, он расползался по городу как тьма египетская. Плотно завернувшись в простыни и одеяла, разомлевший Гроувс пал жертвой своего взбаламученного воображения — он не мог успокоиться и почувствовать, как перед ним в ожидании арестов расстелился весь город. Он всерьез обиделся на сон за то, что тот мешает более активной службе его бдительного разума. Как самонадеянному мальчишке, ему не терпелось ступить на путь более темный и извилистый, чем он когда-либо мог себе вообразить.


Глава 1 | Фонарщик | Глава 3