home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 22

Своим основным качеством Прингл считал полное повиновение непосредственному начальству. Тщательно избегая вопросов, касающихся сомнительных методов Воскового Человека, он с удовольствием учился и наблюдал, старательно ограждая себя от заразных слабостей. Когда его приписали к Гроувсу, он сначала испытал облегчение, полагая, что пресловутый педантизм инспектора более ему подходит и даст возможность провести пару месяцев вдали от скандалов. Но теперь, почти две недели спустя после убийства профессора Смитона на Белгрейв-кресит, он начинал подозревать, что растущий нажим на следствие сплющил воображение Гроувса и оно заработало в неестественном направлении.

Это было дело необычайное во всех отношениях. Четыре убийства, противозаконная эксгумация, город на грани паники, разрастающееся ощущение тайны, загадочность методов Гроувса (сам инспектор нередко намекал, что в деле существуют сложности, находящиеся за пределами понимания всякого, кроме его самого) — все это значило, что по крайней мере какое-то время Прингл чувствовал себя на орбите величия, чего он ни разу не испытывал с Восковым Человеком. Страшная смерть лорд-мэра подняла дело на прежде невообразимый уровень важности, добавила еще две потенциальные жертвы — Авраама Линдсея и Гетти Лесселс — и не дала ни одной кандидатуры, которую закон мог бы признать убийцей или хотя бы подозреваемым. Гроувса несколько раз приглашали на встречи с шерифом, прокурором и генеральным прокурором Шотландии, но они дали мало результатов. Участие дьявола, само упоминание его имени разумные и образованные люди сочли нелепым, а выдвинутое против него обвинение — просто смехотворным. Вместо того чтобы принять более дельную резолюцию, они решили провести ряд дополнительных официальных мер, имеющих целью открытие уголовного дела. Конечно, откровения о деятельности Зеркального общества, данные в предварительных показаниях Лесселс, сами по себе заслуживали более пристального внимания, особенно свидетельство, касающееся распятия юной Эвелины Тодд. Но это поставило почтенных джентльменов в затруднительное положение, им претила мысль о посмертном пятнании имени досточтимого Генри Волана, которому многие были крайне обязаны. А поскольку жертва якобы имевшего место надругательства с ее криминальным послужным списком, зарегистрированным без каких бы то ни было нарушений, маячила где-то вдалеке ото всех этих дискуссий, они толком не могли понять, как к ней относиться — с жалостью или с презрением, хотя, разумеется, и не могли рассматривать ее как чудовищного убийцу, — в связи с чем пытались найти хоть какой-нибудь ключ к пониманию произошедшего у инспектора Гроувса, становившегося все более загадочным.

— Я видел вещи, — говорил он, — которые бросают тень сомнения абсолютно на все.

В самом деле, лицо инспектора, свидетеля ужасного убийства Генри Волана, покрывала смертельная бледность, и ни у кого из его собеседников не возникало особого желания донимать его расспросами или делать организационные выводы из того факта, что он не в состоянии идентифицировать убийцу.

Глаза инспектора остекленели, а поверяя свои подозрения Принглу, он имел вид фанатика.

— Она этого не допустит, — доверительно шептал он. — Она разделается с Авраамом Линдсеем сегодня ночью. Пока еще не поздно.

Это было предсказание, на которое бывший содержатель приюта обратил внимание позже, когда уже все случилось.

— Я их предупреждал, — свистел старик, и глаза его сверкали болезненным злорадством. — Я говорил им, что надо бежать, но наш лорд-мэр был слишком привязан к своему городу. Он хотел избавиться от девчонки, разделаться с ней раз и навсегда. Но это бы ничего не дало.

Шерифа, Гроувса и Прингла он не удостоил даже взглядом — настолько был уверен, что они его не поймут.

— Если вы ее убьете, говорил я ему, он выйдет из нее с последним вздохом и прикипит к вашей душе.

Флеминг никак не мог унять раздражение.

— Прекратите этот вздор. Такие россказни не пройдут ни в одном суде.

Но взор Линдсея блуждал в более отдаленных сферах.

— Нет, — сказал он. — Все так, как должно быть. Я не собираюсь от него бежать. Не буду прятаться.

Он не объяснил, каким, по его мнению, будет наказание или даже где все должно произойти, но вечером того же дня на глазах у дежурившего Гроувса вышел из своей рассыпающейся резиденции и доковылял до стоянки кебов возле Кунн-Мэрибат. Здесь он нанял кеб доставить письмо, а сам на другом направился к последнему пристанищу. Он был одет в теплое пальто, черный сюртук и шелковый цилиндр, обезопасившись таким образом от холода, но не от вечных мук.

Гроувс решил проследить за первым кебом, который, как он и предполагал, по лабиринту улиц добрался до Кэндлмейкер-рау, где дежурил Прингл. Они перехватили посыльного на лестнице и здесь же прочли послание Линдсея, написанное словно паучьей лапкой:

«Жду конца в доме Великого Обманщика.

Авраам Линдсей».

— Что это значит, сэр? — спросил Прингл.

— Это значит, что у нас есть последний шанс, — выдохнул Гроувс, — до того как Восковой Человек подомнет все под себя и перетянет одеяло на своего ребенка.

— Ребенка, сэр?

Гроувс не ответил. Он без каких бы то ни было объяснений велел посыльному передать записку и удалился в тень под лестницей.


Здесь побывали Эней и Психея, Улисс и могучий Геркулес, апостол Павел и Антоний Великий — были здесь по крайней мере в воображении. Самого Христа, говорят, мучили здесь после смерти до Воскресения. Дух легендарных предшественников придавал вес каждому слову и жесту Макнайта и Канэвана, готовившихся к самой мифологической из всех возможных одиссей. Но кроме запахов и звуков, услышанных ими у ворот на Шэндс-уайнд, и вида средневекового Зверя — а это едва ли вселяло мужество, — они не могли знать точно, что их ожидает.

— Образ ада, — заметил профессор, — постоянно эволюционировал.

Его границы неоднократно расширялись и сужались, топография менялась: он покрывался то горами, то равнинами, население различной плотности увеличивалось, его сгоняли в кучи, заключали под стражу и, наконец, отпустили — эдакую демоническую диаспору. От античного Гадеса греков до пышущих печей Иезекииля, глубин преисподней Исаии, Апокалипсиса Иоанна, усовершенствованной тюрьмы Фомы Аквинского, тщательно разграниченных уровней Данте, хаоса Босха и величественных, но все же умозрительных адских глубин психологии Мильтона он все время был предметом трансформирующегося богословия, всеобъемлющих догм, горячечных мук поэтов, определял границы языка и все доминирующие представления о зле, стыде и дискомфорте. Как и лик Сатаны. Сначала, когда Церковь демонизировала культ Пана, он имел черты сатира, затем приобрел нечто от дракона из Откровения, Левиафана из Иова, греческой гарпии, а также все отталкивающие свойства и уловки, которые только можно было себе представить, — от нависших бровей до пены у рта, и лишь с Просвещением его вобрала в себя нематериальная форма абстрактных понятий и непреодолимых инстинктов.

— И теперь, я боюсь, у нас нет другого выхода, кроме как сойтись с ним лицом к лицу, — говорил Макнайт, — или по крайней мере с той чудовищной формой, которую слепило для него учение.

Простого гипнотизма оказалось недостаточно. Освобождение от скрытых воспоминаний показало, что они имеют дело не просто с измученным бессознательным, но с самим дьяволом. Это была не метафора, а извечная личность в своих правах, князь тьмы, рожденный носителем света. Установив это и заставив Эвелину признать факт существования жильца, они успешно приоткрыли врата ада, но чтобы выпустить заключенного там в суровых условиях узника, одних заклинаний было маловато.

— Раньше или позже, — с неуместным энтузиазмом заметил Макнайт, — все истинные герои должны пройти через Гадес.

Канэвана также охватило непреодолимое ощущение, что все решено и все сомнения остались позади. Это были такие волевые усилия, что он мог считать их только самостоятельными. Его успокаивали воспоминания о том, как сама Эвелина в их присутствии ни разу прямо не дала понять, что они недотягивают до реальности. А если их бог не отрицал их существования, то куда уж им с этим спорить?

Когда они с Макнайтом решили запастись оружием и припасами для предстоящей экспедиции в магазине рыболовных и охотничьих принадлежностей Клэнси на Лейте, ирландцу представилась еще одна возможность задаться вопросом о природе реальности, которую оказалось столь легко подделать вплоть до таких досадных препятствий, как временная потеря профессором его бумажника (после продажи очередной порции книг он очутился не в том нагрудном кармане) и нежелание владельца магазина открывать нижний склад в воскресенье без существенной финансовой смазки.

— Если я окажусь в аду, — взволнованно говорил мистер Клэнси, — вы уж там постарайтесь, чтобы все было на уровне.

— Я замолвлю за вас словечко, — иронически заверил его Макнайт, — и забронирую номер с хорошим видом.

Покупатели прошлись по неосвещенному этажу — Клэнси нервно наблюдал за ними с порога, — пытаясь сообразить, какие товары требуются для непознанных глубин.

— Эвелину, несомненно, ознакомили с Библией и учениями различных церквей, — заметил Макнайт, — но знает ли она Альберика? Данте?

— Не знаю, — ответил Канэван. — А мы?..

— Точно мы знаем только одно, — хмуро предсказал Макнайт, обозревая полку с альпенштоками и веревочными лестницами. — Все, что проникло в ее бессознательное, с учетом мощи ее искаженного воображения, за двадцать лет окрепло, сгустилось и поставило непреодолимые барьеры разуму. Почти наверняка там будут бури, чащи, железные раскаленные решетки и лязгающие цепи. Так думали самые светлые умы, и удивляться тут нечему, а лучше как следует подготовиться.

Зеркальное общество безжалостно законопатило ничего не подозревающего Светлячка в застенки именно такого подземного мира, а также в царство реальности, его периодические набеги в которое оказались ограничены формой, приемлемой только для ночных кошмаров.

— Симпатичный жилец, вне всяких сомнений, — сказал Макнайт, — поставленный в соответствующие обстоятельства.

— Он есть и всегда будет князем тьмы, — напомнил ему Канэван.

— У нас у всех в голове демоны, — возразил профессор, выбирая моток прочной веревки. — Вопрос только в том, как мы с ними ладим. Некоторые, конечно, могут отбиться от рук и причинить вред хозяевам. Но трудно себе представить, чтобы Люцифер при его возрасте и мудрости оказался таким неблагодарным. Посмотрите хотя бы на того африканца, в котором он жил раньше. Удивительно спокойный человек, об этом свидетельствует сама Эвелина.

— Вы словно восхищаетесь им.

— Если Бог действительно создал человека по Своему образу, — сказал Макнайт, — тогда человек создал дьявола по своему.

— Никто не рождается злым.

— Как и Люцифер, если вы помните.

Канэван засопел.

— Как и члены Зеркального общества, — милостиво заметил Макнайт, проверяя подошвы непромокаемых ботинок. — Но их амбиции — сам их поиск чистоты — сделал из них одержимых безумцев. Неумеренность превратила их в прислужников собственных врагов, и они с избыточным правдоподобием стали походить на фанатиков, во имя выживания оправдывающих все, что угодно.

Канэван вздохнул; он был слишком занят своими мыслями, чтобы подыскивать серьезные, не просто декоративные слова, и слушал профессора, словно епископа у переполненного собора.

— Дьявол, как во многом и Зеркальное общество, должно быть, провел много лет, размышляя о том, что с ним будет и не означает ли безжалостный марш науки его бесконечных трансформаций в тот или иной безжизненный символ. Представьте себе его ужас, когда, укрывшись в щедром воображении Эвелины, он увидел, как сморщиваются и исчезают сказочные виды и фауна из ее снов и их заменяет воспроизведенная с математической точностью реальность. Представьте себе, как он, мутировав в результате активности Зеркального общества, ошпаренный беспокойной совестью Эвелины, отчаянно понукает свою квартирную хозяйку вернуться в Эдинбург, пока еще не слишком поздно. Представьте себе, как он заставляет ее бродить по улицам и запечатлевать в памяти все грани города, чтобы через ее сны вырваться в реальность, чтобы утолить свой гнев. Представьте, как он, понимая, что каждое убийство нужно совершить с неестественной скоростью, планирует все заранее, оставляет таинственные послания и при помощи всех этих кошмаров призывает нас — а это было его изначальным намерением — отважиться на бесстрашную экспедицию, чтобы спасти его. — Макнайт улыбнулся. — Представьте себе все это.

— А если у нас даже сейчас ничего не получится?

— Должно получиться. — Профессор взял пневматическую винтовку. — Мы были рождены для этого.

— Для мученичества?

— Не стоит смотреть на вещи так мрачно. Я не могу себе представить, что она совсем нас бросит. Нет, правда, вы меня простите, но я бы сказал, это противно всякой логике. — Он дал Канэвану капсюльный револьвер.

— Это действительно необходимо?

— Конечно, это нелегко, дружище, но вы прекрасно знаете, что так нужно.

— Я не сомневаюсь в том, что так нужно, — ответил ирландец. — Вот только бы оказаться на уровне задачи. На уровне противника.

— Сам противник не проблема. Нашим бичом станут расставленные на пути ловушки и демоны, которые нас не узнают.

Канэван посмотрел на револьвер и вздохнул.

— Я этим никогда не пользовался, — признался он.

— Этому недолго научиться.

— А вам приходилось стрелять?

— Конечно, нет, — усмехнулся Макнайт. — Я и понятия не имею, о чем мы говорим. Но это меня никогда не останавливало.

Надев охотничьи куртки и молескиновые брюки, навесив на себя амуницию и припасы, они нырнули в сгущающуюся тьму, и когда, в последний раз завернув на Кэндлмейкер-рау, дошли до Каугейт, двигались уже синхронно. Разогнали стаю ощерившихся собак и облака чада от рыбьего жира, прохрустели по гниющим листьям капусты и без тени сомнения вступили на Шэндс-уайнд. Воодушевленные целью, они осторожно прошли по темным глубинам переулка к недавно раздвинувшемуся отверстию в стене и в последний раз остановились, восхищенные сложностью композиции Эвелины: торчащая из земли горловина сломанной трубы, запахи развороченных мусорных баков, редкие снежинки, тающие в воздухе над вратами, ведущими в ад.


Прингл стоял перед дверью Эвелины и с беспокойством думал о том, что инспектор спрятался сознательно, чтобы тем самым в соответствии со своими мрачными прогнозами дать свершиться убийству. Послание Авраама Линдсея явится необходимым доказательством и почти наверняка станет поводом для ордера на арест, которого так долго искал Гроувс. Относительно того, как именно Эвелина попытается наказать бывшего содержателя пансиона — при помощи ли дьявола, обитающего в ее разуме, на чем настаивала вдова Лесселс, или каких-либо иных средств, — Прингл предпочитал не выдвигать предположений, считая себя для этого недостаточно информированным. Но его серьезно беспокоили множественные признаки того, что Гроувс относится к этому делу слишком уж лично — чего никогда не делал Восковой Человек — и что его восхищение Эвелиной граничит с мстительностью.

Он задумчиво смотрел на инспектора, пытаясь разгадать его чувства, как вдруг наверху раздался крик. Гроувс задвинулся еще дальше во мрак.

Несколько секунд спустя мимо них прошла Эвелина. Она имела вид сомнамбулы — отсутствующее выражение лица, застывший взгляд, — а в руках держала войлочный мешочек, куда по размеру как раз могло поместиться оружие. Она выскользнула на улицу.

Получив послание Линдсея, она, казалось, собиралась все сделать сама. Или руководить. Лучше и придумать было нельзя, и возбуждение Гроувса вызывало подозрения.

Держась на безопасном расстоянии, полицейские пошли за ней следом по Кэндлмейкер-рау и в падающий снег — один нетерпеливо, другой растерянно.


Глава 21 | Фонарщик | Глава 23