home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 1

Декабрь 1886 года

Томас Макнайт, профессор логики и метафизики Эдинбургского университета, конечно, заметил молодую женщину, сидевшую на одной из задних скамеек и быстро что-то записывавшую, но не остановился, чтобы повнимательнее рассмотреть эту странность, придать ей значение, да просто обратить на нее внимание. Он продолжал лекцию словно во сне:

— Джентльмены, я прошу вас обратить свои взоры на меня и задаться вопросом, существую ли я. Просил бы вас рассмотреть возможность того, что я просто тень или что-либо иное совершенно нематериального свойства. Не потому, спешу прибавить, что я считаю себя призраком или в самом деле тенью. В реальности по целому ряду вполне уважительных причин я могу быть признан человеком. Правосудие, несомненно, подтвердит, что я являюсь мужчиной среднего роста, без особых примет, с посеребренными волосами, зелеными глазами и бородой в форме лопаты. Медицинский факультет, если я позволю ему обследовать мое тело, конечно же, констатирует, что сердце качает кровь, легкие наполняются воздухом, то есть что я имею все признаки живого человеческого существа. Наука возьмет у меня на анализ кровь, распихает частички моей плоти по склянкам, изучит их под микроскопом и укажет, что я являюсь двуногим сочетанием угля и воды, относящимся к виду Homo, возраст которого установить затруднительно. А теологический факультет, вероятнее всего, не усмотрит во мне божественности или хотя бы святости, но ему будет несложно охарактеризовать меня как временное явление, в котором нет ничего принципиально чудесного.

Его речь была подобна часовому механизму, раскручивающемуся с большой точностью и малым энтузиазмом. Каждое его слово, каждая интонация, каждая шутка были настолько просчитаны и однообразны, что, если бы он вдруг неожиданно замолчал или срочно уехал, студент старшего курса, справляясь по старым конспектам, мог бы завершить каждую его фразу — и всю лекцию.

— Нет, джентльмены, если я прошу вас представить меня тенью, то потому, что наш долг в этой аудитории отслоить все предрассудки, отбросить всякие предубеждения, отказаться от всякого сопротивления и бросить слабеющий взор скептика на самый факт моего существования. На факт существования стула в углу аудитории. Существования аудитории. Существования чего-то вне аудитории. Допустить возможность, будто все, что мы считали бесспорным и не подвергали сомнению, на самом деле может оказаться плодом всеобщего невежества.

Несомненно, настанет день, когда ему вообще не надо будет приходить сюда; когда он будет избавлен от необходимости мерить шагами аудиторию, выдыхая в морозный воздух клубы табачного дыма — университетские газовые трубы замерзли, оставив здание без света и тепла, — и это наказание заменят крошечной раковиной, транслирующей его голос при помощи проволочных спиралей и вибрирующих проводков; когда у него больше не будет причин завидовать профессору ботаники Игену, который привел в порядок оранжерею с тропическими пальмами в Королевском ботаническом саду, чтобы читать лекции своим студентам за запотевшими стеклами посреди выделяющих испарения папоротников.

— Рыжеволосый джентльмен в первом ряду ничуть не сомневается в том, что я существую: он собственными глазами видит меня на подиуме, мой голос резонирует у него в ушах, я выделяю некоторое тепло, без которого в аудитории было бы чуть холоднее. А молодой человек во фланелевой куртке в среднем ряду, будучи более поэтической натурой, уже приписал мне определенные свойства. Обаятельный? Несомненно. Мудрый? Разумеется. Щедрый? Слишком, джентльмены, хотя не призываю вас проверять это. Спокойный? Конечно, но лишь потому, что мою смиренную природу так безупречно уравновешивают взрывы незапланированного гнева.

Однако если раньше он собирал полные аудитории, гремевшие от смеха, то теперь его речь стала выхолощенной и ему в лучшем случае удавалось выдавливать лишь некое подобие смешка. Он даже не удосуживался ознакомиться со списком студентов, и если раньше чередовал в лекциях их имена (Девлин — Маклэрен — Олдридж — Рейтби — Скотт), то теперь полагался на свои слабеющие глаза и мостик воображения (не важно, действительно ли там фланелевая куртка). Он не презирал студентов, нет, но не нуждался в них. Они хотели видеть в нем источник вдохновения, заветную цель изнурительных головоломок и голодовок, они жаждали просвещения — ну по крайней мере форменной фуражки и мундира, — а он мог предложить им лишь отчаяние.

— Что можно сказать об этих двух мнениях? — продолжал он, дойдя до края подиума и невесело развернувшись. — Логично предположить, что одно, предложенное нашим чувствительным другом во фланелевой куртке, есть результат индукции, основанной на ненадежных критериях. Возможно, я напоминаю ему любимого дядюшку. Или нелюбимого дядюшку. Возможно, мой голос пробуждает в нем воспоминания о другом лекторе, или торговце, или докторе, которых он хорошо знает. В любом случае мы вправе считать, что наш друг пал жертвой недоразумения, ставшего следствием субъективной интерпретации. Но наш долг в этой аудитории состоит в том, чтобы тем же огнем сомнения попалить и предположение его рыжеволосого однокашника, джентльмены, и прийти к выводу: в нем тоже нет ничего такого, что чувства могли бы воспринимать объективно, оно также субъективно проецирует реальность на объект.

Студентам, сбившимся на скамьях поближе к дверям, чтобы вырваться на свободу, как только прозвенит звонок, не требовалось никаких сверхъестественных инстинктов, чтобы почувствовать полное отсутствие в нем каких бы то ни было иллюзий. Последний выпуск «Студента» уже отразил их озадаченность:

Вы, Макнайт, какой-то жуткий,

Вы, профессор, не больны?

Нелогичны ваши шутки,

И про Юма прибаутки

Замогильны и скучны.

ЭксгъЮмировать науку

Нужно срочно нам весьма,

Чтоб развеять эту скуку

И чтоб бог наш Мака-буку

Принял в Рыцари Ума.[5]

Макнайт уже начал забывать об этом, но когда впервые переступил порог университета, то почувствовал себя как в священной коллегии кардиналов. Тогда как раз перестраивали библиотеку, и у него спросили, сколько места оставить для книг по философии. Он ответил с уверенностью астронома, составляющего звездную карту: «Один эркер для уже написанных трудов и шестнадцать для тех, что будут созданы». Но теперь, вечность спустя, он дожил до осознания того, что в его дисциплине не случилось ликующих триумфов и не было ни священных алтарей, ни достижимой цели.

— Платон ввел демона сомнения… Рене Декарт окрестил его… Спиноза и Лейбниц не принимали его всерьез… Юм и Рейд с их ужасным шотландским упорством пошли другим путем…

Он дошел до крови и плоти лекции, до литании имен, бесконечной, изнуряющей, как генеалогическое древо.

— Кант призывал нас искать по ту сторону логики и знания… Мальбранш связал веру в реальный мир со сверхъестественным откровением… Епископ Беркли предположил, что опоры бытия стали опасно хрупкими…

Слушая странное отрывистое эхо, отскакивавшее от плоских стен и изогнутых скамей, он поднял глаза и обвел аудиторию беглым взглядом — было важно хотя бы делать вид, что он в курсе присутствия студентов, — и заметил — без большого интереса, — что молодая женщина пересела на несколько рядов вперед и больше ничего не записывала.

— Гамильтон видел Бога в Непознаваемом… Шотландцы[6] боролись с доктриной дуализма разума и материи… дьявол времени…

Хотя женщины могли обучаться только заочно, они иногда ходили на университетские лекции, но необязательное посещение означало, что он видел их редко. Бесплотное существо, чью бледность подчеркивала чернота церковного платья, казалось, совершенно потеряло интерес к лекции — нет, он не мог ее за это осуждать — и уставилось в окно.

— Дьявол природы… метафоры… времени…

Почти против воли он проследил за ее взглядом и увидел во дворе необычно мрачного ректора в сопровождении полицейских. Раньше бы Макнайт встревожился или хотя бы заинтересовался, но даже самую неотложную реальность он уже давно переводил в абстракцию и теперь не мог вызвать в себе ни малейшей озабоченности. Отвернувшись от окна, он не увидел молодой женщины. Она либо опять пересела, либо утонула за спиной какого-нибудь студента, либо исчезла как видение. Но вряд ли это было важно.

— Локк сравнивал разум с чистым листом бумаги, который чувства помогают заполнить словами. Юм расширил метафору образом впечатлений, уподобив мысли литерам печатного станка. Но пытливому уму, такому как наш, джентльмены, позволительно спросить, в какой степени книга автобиографична, в какой инспирирована обществом, а в какой степени ее набор был выполнен и покрыт типографской краской космическими силами, находящимися за пределами нашего понимания.

А в какой степени все это просто бухгалтерские отчеты, медицинские карты и правоустанавливающие документы; и сколько страниц следует уделить еще менее важным и базисным предметам.

— Мы не изучаем свитков, не двигаем горами, не рассекаем тела и не погружаемся в недра вулканов. — Он раздраженно повысил голос, так как в коридоре кто-то громко позвал канцлера. — И тем не менее все мы в этой аудитории являемся величайшими искателями приключений. Мы преодолеваем препятствия, не боясь чудищ, которые могут подстерегать нас за ними. Мы проливаем свет на ужасное и усваиваем далеко не самые привлекательные вещи. И все потому, что не можем жить без истины. Ведь только мы, джентльмены, обладаем бесстрашием, чтобы открыть врата Непознаваемого, и мужеством, чтобы вместе с вырвавшимся потоком умчаться в края, которые откроет лишь время. И тот, чье сердце содрогается при мысли об этом, еще имеет возможность вернуться в лоно удобной иллюзии.

И в лоно целесообразности. И довольства. И самопожертвования. И в последний раз посмотреть на перегруженные головы своих студентов, нетерпеливо дожидающихся конца лекции. А может, его противники, иначе трактующие Божество, правы и единственной жертвой обмана оказывается философ, тщетно прочесывающий Царства Божьи в поисках какой-либо крохи, достаточной для подпитки своего жалкого существования здесь, внизу?

— Однако, джентльмены, следует признать, — добавил он спонтанной кодой, — что сложно ставить вопрос о субъективной природе холода, когда язык прилипает к губам.

Он измученно вздохнул и, чувствуя, что студенты не поняли, отпускает он их или нет — хотя его интонации нельзя было отказать в сходстве с финальным аккордом, — лаконично прибавил:

— Ну что ж, вы свободны.

Студенты как по команде вскочили и с заметным облегчением столпились у двери.

— Вот еще что, — обиженно добавил Макнайт. — Вот что. Если я еще раз услышу в своей аудитории сопение, — он сверкнул глазами, — то своими руками затяну кашне на голове злоумышленника с такой силой, что пострадает его мозговое кровообращение.

Он пожалел об этом почти сразу же — такого рода импульсивные замечания вырывались у него помимо воли — и виновато вышел в предбанник аудитории собрать книги и выпотрошить трубку. Вернувшись через несколько секунд, он снова заметил таинственную молодую женщину, отставшую от толпы, — она хотела поговорить с ним, задать ему какой-то очень важный вопрос (что-то про дьявола; он как будто читал ее мысли), — и, несколько замедлив шаг, даже почти остановившись, чтобы ей помочь, все-таки передумал. Отвел глаза, неопределенно кивнул и вышел в коридор, не повернув головы в ее сторону.

Вокруг сновали студенты, а он шел к своему захламленному вороньему гнезду-кабинету заглотить недельной давности хлеб и безвкусный черный кофе, когда к нему с мрачным видом подошел ректор.

— Том, — сказал он, все еще называя его по имени, что должно было служить некоторым намеком на симпатию, — вы слышали?

— Слышал? — Макнайт ходил взад-вперед и развил такую мощную инерцию, что его невозможно было остановить пли хотя бы толком рассмотреть.

— Про профессора Смитона? Церковного права?

— Смитона? — Слегка притормозивший Макнайт без удовольствия произнес это имя. Смитон часто атаковал профессора логики и метафизики на senatus academicus[7] за его, как передавали, «искренний атеизм», еретические учения и увлечение абстракциями, продуктивными не более чем ребяческое кощунство. — Что он против целевых пожертвований Барлоу? Да, но я не ожидал ничего…

— Нет-нет, Том. Я имею в виду то, что случилось сегодня утром, на рассвете.

— Я ничего не слышал.

Ректор сглотнул:

— Он погиб, Том.

Вот теперь Макнайт остановился и с сомнением посмотрел на собеседника.

— Смитон? — переспросил он. — Погиб?

— Разорвали. Как будто дикие звери.

Макнайт нахмурился:

— Где?

— Тело нашли в Новом городе, молочница.

— На какой улице?

— На разных улицах, Том.

Складки на лбу Макнайта стали глубже:

— Убит?

— Да. Кто-то его убил. Или что-то. Тело уже опознали и перенесли в Каугейтский морг. У канцлера сейчас полиция.

Макнайт взял в зубы трубку.

— Будет следствие, Том. Вас могут вызвать на допрос. Формальности, вы понимаете. Мотив и тому подобное.

— Конечно, — сказал Макнайт, и ректор, которому было явно неуютно в его компании, ушел оповестить остальных.

Выйдя в коридор, Макнайт принял привычный для него угнетенный вид — никто бы не усомнился, что он встревожен известием. Но в глубине души, испытывая мучительное, ошеломляющее чувство вины, он думал о том, что это убийство было самым логичным из всего слышанного им за много лет.


Пролог | Фонарщик | Глава 2