Book: Правила охоты



Виктор О'Рейли

Правила охоты

Пролог

Западная Ирландия, неподалеку от острова Фицдуэйн 1 января

Чтобы оправдать свое появление в этих краях, ударной группе была нужна подходящая легенда.

Ведь все члены группы были японцами и выделялись среди европейцев, так что в случае возникновения чрезвычайной ситуации именно о них бы вспомнили в первую очередь.

Было решено выдать себя за съемочную группу. Именно в том районе, который их интересовал, — в самой живописной части западной Ирландии — было открыто месторождение золота, вокруг которого кипели страсти. Защитников окружающей среды волновал вопрос, будут ли разрабатывать месторождение. Конфликт привлек внимание средств массовой информации всего мира, съемочные группы приезжали и уезжали, и большинство арендовало вертолеты — Ирландия великолепно смотрелась с воздуха.

Группа начала разведку на четырехместном “Пайпер-Ацтеке”. Секретность предстоящей задачи значительно сокращала время, которое они могли провести непосредственно над островом, однако его хватило, чтобы освоиться с рельефом местности. На следующий день, чтобы не вызвать подозрений, японцы позвонили в замок Хьюго Фицдуэйна, рассказали о сценарии, над которым якобы работают, и попросили разрешения на наземную съемку, чтобы добавить в свой репортаж местный колорит. Им было вежливо, но твердо отказано.

Сам остров Фицдуэйн формой своей напоминал указующий перст, имевший десять километров в длину и четыре — в самой широкой части, который указывал на Америку, лежащую по ту сторону Атлантического океана в трех тысячах морских миль к западу. Остров был соединен с сушей длинным мостом, пролегающим над зловещими скалами и узким проливом. Других сухопутных путей на остров не было. Извилистая береговая линия состояла из высоких утесов, нависающих над морем, а в тех местах, где берег не был так крут и обрывист, высадке мешали коварные подводные скалы и переменчивые течения.

С воздуха террористы рассмотрели на воде темные пятна глубины и останки двух кораблей, которые потерпели здесь крушение в незапамятные времена. Морская пучина казалась первозданной, зловещей и опасной. Иными словами, местечко было не из гостеприимных.

На острове находились два замка. Один из них, на западной оконечности острова, носил название Дракер. Он был выстроен в викторианском стиле, и некогда в нем помещалось закрытое учебное заведение для детей аристократов, однако теперь стоял заброшенным. Второй замок, расположенный ближе к центру острова, назывался Данклив и был собственностью Фицдуэйна. В этом родовом замке Хьюго Фицдуэйн и жил.

Именно замок и интересовал террористов. Он высился на каменистом скальном обнажении в глубине бухты, а неподалеку от него, в центральной части острова, находилось небольшое пресное озерцо, в безмятежные воды которого смотрелся аккуратный белый домик под соломенной крышей.

Разведка с воздуха помогла группе ответить на множество вопросов. Теперь они имели представление о рельефе, возможных способах проникновения, о населении, системе безопасности, укрытиях, погодных условиях и могли оценить опасность и составить конкретный план действий. Начали они с того, что определили место засады и сектор огня.

Затем японцы наняли вертолет и легкий самолет, способный покрывать большие расстояния, объясняя это тем, что они связаны сроками и должны как можно скорее доставить отснятые материалы в Лондон. Старательный клерк из отдела регистрации дважды перепроверил их полномочия и в конце концов вынужден был признать представленные документы заслуживающими доверия.

Решено было лететь на вертолете на высоте пятидесяти футов или ниже и высадиться на поляне в северной части острова неподалеку от побережья. Там их никто не смог бы ни увидеть, ни услышать. Затем они пешком доберутся до выбранного места и устроят засаду. Им было известно, что Фицдуэйн имеет обыкновение менять маршрут своей ежедневной конной прогулки, однако одно место он непременно посещал либо на пути из замка, либо возвращаясь туда.

Ребенок и его капризы были главной слабостью Фицдуэйна. Специальный наблюдатель следил за обоими несколько недель, прежде чем на арене появились снайпер и его помощники.

Члены спецгруппы были опытными, отлично подготовленными людьми, отдающими себе отчет в своих действиях. После того как они нанесут удар, они пешком вернутся к ожидающему вертолету, потом с вертолета пересядут на самолет и вылетят во Францию. Там они благополучно исчезнут.

Все было продумано и учтено, пора было начинать действовать.

Дело было за малым — везением.

Япония, Токио, 2 января

Телохранитель вздрогнул и насторожился, увидев, как ворота в сад распахнулись и на дорожке показался сверкающий лимузин.

Эти ворота вовсе не должны были отворяться до тех пор, пока охранник не увидит гостей на экране монитора и, что было гораздо более существенным, до тех пор, пока он не отключит блокирующий механизм электронного замка. В специально отведенные часы хозяин принимал у себя десятки самых разных посетителей и просителей, так что черные лимузины перед воротами были скорее правилом, чем исключением. Сейчас, однако, было только семь часов утра; хозяин как раз принимал ванну и готовился к предстоящему дню. Было хорошо известно, что в это время его лучше не беспокоить.

В коридорах власти имела хождение шутка, что решения, которые принимал Ходама-сан, нежась в своей старинной медной ванне, поломали больше успешных карьер, чем все решения, принятые парламентом. Самая соль шутки заключалась в том, что Ходама не занимал никакого официального поста.

Дорожка от ворот до одноэтажного домика в японском стиле, ведущая сквозь традиционный ухоженный сад, была совсем короткой. Касуо Ходама был одним из самых богатых людей Японии, но именно поэтому обычаи предписывали ему определенную умеренность и скромность в личной жизни. На открытую демонстрацию могущества и благосостояния посмотрели бы косо. Тем не менее, простой домик с садом, расположенный в фешенебельном районе Токио Акасаке, говорили сами за себя. Недвижимость и земля в столице Японии стоили так дорого, как нигде в мире, и небольшое строение с двориком, не намного превосходящее своими размерами типичное американское бунгало, по самым скромным оценкам, обошлись владельцу в несколько десятков миллионов долларов.

Охранник, седой ветеран шестидесятилетнего возраста, получал плату не столько за крепость мускулов, сколько за свою феноменальную память и редкостные по широте познания во всем, что касалось этикета. Давно прошли те дни, когда хозяин всерьез опасался нападения. Ныне же его влияние и власть были безгранично велики. Охранник был в основном озабочен тем, как правильно отрегулировать поток посетителей и при этом в точности соблюсти протокол. Первостепенное внимание уделялось внешнему виду и достойному поведению слуг. Неверное обращение и лишний поклон с их стороны могли быть неправильно истолкованы и привели бы к нарушению равновесия во взаимоотношениях, сложившегося между хозяином и гостем. Между тем вся власть Ходамы зиждилась на людях, которых он знал и на которых мог повлиять, на людях, которым он льстил и которых мог обласкать, на людях, которыми он манипулировал и которых предавал.

Имея все это в виду и беспокоясь, как бы ненароком не оскорбить какого-нибудь знатного посетителя, охранник некоторое время не предпринимал никаких действий, дожидаясь, пока сверкающий хромированными деталями лимузин с затемненными стеклами развернется перед крыльцом и остановится, негромко урча. Номерной знак машины с начертанным на нем затейливым иероглифом подействовал на охранника успокаивающе. Он расслабился, порадовавшись, что не стал поднимать тревогу, которая непременно закончилась бы конфузом. То, что ворота открылись без его участия, получило теперь логичное объяснение — лимузин принадлежал одному из самых близких друзей Ходамы.

Не успел еще лимузин остановиться, как дверца со стороны водителя распахнулась и шофер, в белых перчатках и безупречном военно-морском мундире, ринулся открывать заднюю дверцу.

Охранник тоже двинулся к машине, чтобы в знак уважения к почтенному гостю отворить дверцу, однако увидел, что шофер подоспеет раньше. Тогда старик остановился и склонился в почтительном глубоком поклоне, уважительно опустив глаза к земле.

Дверца открылась, и оттуда показалась пара ног в великолепных туфлях.

Что— то было не так. Многолетняя служба, состоявшая в основном из поклонов, приучила охранника узнавать посетителей даже из такого неудобного положения, когда сгибаешься в пояснице чуть ли не пополам. Что-то не так было именно с туфлями. Друг хозяина был довольно последователен и предпочитал партикулярное платье. Его костюмы были по преимуществу английскими, обувь тоже, а эти туфли, хоть и очень дорогие, были итальянского производства.

Послышался звук, напоминающий громкой плевок — три раза подряд, — и сомнения охранника были прерваны самым неожиданным образом. Три тупоконечных пули калибра 9 миллиметров пробили его склоненную макушку и, деформировавшись от удара о черепную кость, вошли в мозг, разворотив его в мгновение ока.

Поклон охранника внезапно стал слишком почтительным и глубоким. В конце концов сила тяжести взяла свое, и бездыханное тело, скорчившись, опрокинулось на землю. Кровь из пробитой головы текла прямо на тщательно выложенный гравий, которым были усыпаны дорожки в саду камней Дзен.

Шофер что-то быстро сказал в миниатюрный передатчик, и через несколько секунд второй черный лимузин въехал в сад досточтимого Ходамы. Ворота за ним закрылись. Из двух машин выбрались десять человек, двигавшихся уверенно и целеустремленно, что выдавало солидную подготовку и опыт. Быстро окружив дом, все они, повинуясь короткой команде, одновременно проникли внутрь.

Ничего не подозревая, Ходама-сан предвкушал наслаждение от предстоящей процедуры — долгого лежания в горячей ванне. Нынешнее строение было просто точной копией его дома, стоявшего на этом же месте и дотла сожженного американскими бомбардировщиками, но ванна была все та же. Когда дом отстраивали, для нее отвели специальное помещение.

Специальная конструкция помещения нужна была потому, что ванна представляла собой высокий медный цилиндр с открытым верхом и полукруглым днищем, напоминая скорее глубокий котел для риса, чем европейскую ванну. Вода подогревалась открытым огнем, который разводился под днищем. Для удобства топка была встроена во внешнюю стену рядом с поленницей, так что изнутри к ней не было никакого доступа, а сама медная ванна была утоплена в облицованный изразцами пол комнаты.

Процедура начиналась с того, что ванна заполнялась водой. Потом под ней разводился огонь, который горел до тех пор, пока вода не согревалась до необходимой температуры. После этого огонь гасился, и воду проверяли во второй раз. Только после этого Ходама-сан торжественно погружался в горячую воду, от которой поднимался пар, и садился на встроенную деревянную скамеечку, наслаждаясь успокаивающим действием горячей воды.

Ходама очень любил свою медную ванну. Он часто говорил, что сей сосуд принадлежал большему числу поколений их семьи, чем он мог сосчитать. В ней он мог сидеть, погрузившись по самый подбородок и шевеля ногами, и мысли его при этом текли плавно и спокойно, рождая такие идеи, какие ни за что бы не появились в холодной и неглубокой ванне западного образца.

Слуга Ходамы Амика, отвечавший за подогрев воды и все остальные детали сложного утреннего ритуала, только что доложил господину, что ванна готова.

Ходама медленно вошел в облицованную плиткой ванную комнату. Разум его все еще был проницателен и быстр, однако тело чувствовало каждый из восьмидесяти четырех годов прожитой жизни. Теперь Ходама спал очень мало, и несмотря на ранний час, он уже успел поработать в своем кабинете. Горячая ванна манила его успокоением и чувством легкости во всем теле.

Ходама-сан был облачен в легкую хлопчатую якату — разновидность кимоно, — которая запахивалась слева направо. Справа налево обряжали только покойников. Полы якаты удерживала простая заколка-оби. Поверх кимоно он надел хаори — короткий пиджачок, напоминающий кардиган: с возрастом, особенно в прохладные утренние часы, Ходама особенно остро чувствовал холод. На ногах его были сандалии сори.

Ванная комната была довольно просторной. В ней были раздевалка, массажный стол, душевая и прачечная. Когда Ходама был помоложе, то на этом столе, больше похожем на низенькую кушетку, он наслаждался многими и многими женщинами. Теперь же стол использовался исключительно по прямому назначению.

Амика помог господину раздеться, повесил его одежду в шкафчик и проводил его в купальню. Здесь на плитках пола были разложены деревянные стлани, обеспечивающие сток воды. Ходама уселся на маленький деревянный табурет и намылился. Когда он был готов, Амика принялся поливать его водой из деревянного ведра до тех пор, пока не смыл всю мыльную пену. Ходама погружался в ванну лишь чисто вымытым и выбритым по японской традиции.

Температура воды была в самый раз, и Ходама, предчувствуя удовольствие, одобрительно кивнул слуге. Тот ответил хозяину почтительной улыбкой и легким поклоном, который предписывало ему положение старого и доверенного слуги. И вдруг голова его стала клониться к ванной, и на глазах изумленного Ходамы Амика нырнул в исходящую паром горячую воду.

Вода мгновенно окрасилась красным.

Ходама невольно вскрикнул и попятился. Но крепкие руки схватили его сзади и бросили вниз лицом на массажный стол. Руки и ноги Ходамы оказались крепко связаны чем-то тонким и прочным, и путы эти болезненно врезались в запястья и лодыжки. Потом его рывком поставили на ноги.

Насколько он мог заметить, нападавших было трое или четверо. Все они были в строгих деловых костюмах, но скрывали лица под масками из черной ткани. У двоих в руках были пистолеты с глушителями.

Сзади послышался звук чего-то тяжелого, брошенного на деревянный настил на полу, и Ходама почувствовал, как к его ногам что-то привязывают. Он опустил глаза и увидел тяжелый железный груз, прикрепленный к его ногам.

Кровь отхлынула от его лица. Ходама догадался, что сейчас произойдет, и его охватил страх.

— Кто вы такие? — с трудом проговорил он. — Что вы хотите? Или вы не знаете, с кем имеете дело?

Один из мужчин мрачно кивнул.

— О да, Ходама-сан, нам совершенно точно известно, кто вы такой. — Он насмешливо поклонился. — В этом-то все и дело.

Двое незнакомцев подошли к ванне, наклонились над ней и, вытащив тело слуги, швырнули его в угол комнаты.

Ходама стоял связанный, худой и высохший, ростом на несколько дюймов ниже окружавших его врагов. Он изо всех сил старался сохранить последнее достоинство. Тем временем в комнате становилось все жарче, а вода в ванне начала бурлить. Когда кипение усилилось, самообладание покинуло его.

— Власть! — выкрикнул Ходама. — Я обладаю огромной властью! Не надейтесь спастись после того, как вы сделаете со мной такое!… Это безумие, абсолютное безумие!!!

Человек, разговаривавший с Ходамой, сделал знак, и один из его помощников сильно ударил старика в живот. Ходама согнулся от боли, упал на колени, и его вырвало. Превозмогая боль, он посмотрел снизу вверх на своих мучителей. В одной из фигур ему почудилось что-то знакомое, а смех и голос пробудили в нем какое-то смутное подозрение.

— Кто вы? — негромко спросил он. — Я должен знать. Главарь покачал головой.

— Ничего ты не должен, — угрюмо сказал он. — Ты должен только умереть.

По его знаку двое в масках подхватили легкое тело Ходамы, подняли его над ванной и медленно опустили в красный от крови кипяток.



Глава 1

Ирландия, остров Фицдуэйн, 1 января

Фицдуэйн положил свой швейцарский автоматический пистолет на верхнюю полку в ванной, размышляя о том, что маленькие дети и огнестрельное оружие не слишком хорошо сочетаются. Потом он подумал еще и пришел к выводу, что то же самое можно сказать и о многих взрослых.

Что касалось его самого, то он, до разумного предела, конечно, пренебрегал постоянной угрозой нападения террористов. Меры безопасности требовали уйму времени и к тому же были невыразимо скучны. Однако когда на свет появился Питер — сморщенный, маленький, как продолговатый розовый конверт, довольно шумный и с золотистым пушком на голове, — Фицдуэйн стал смотреть на многие вещи по-другому.

Рукой он проверил температуру воды в ванне. В какой-то книге про детей он прочел, что правильнее пробовать воду локтем, однако ему это казалось уж чересчур заумным, да и Питер, как правило, был доволен. Если ему что-то не нравилось, он выражал свой протест громким криком. Как заметил Фицдуэйн, дети были склонны к прямому и непосредственному общению.

— Бутс! — позвал Фицдуэйн, стараясь, чтобы голос его звучал повелительно и твердо. — Пора принимать ванну! — Подумав, он присовокупил угрозу: — Иди сюда немедленно, а то я пощекочу тебе пятки!

Прозвище Бутс — Сапожок — было связано с капризным климатом Западной Ирландии. Маленький Питер обожал играть на улице, шлепая по лужам и ковыряясь в глине, и поэтому одним из первых слов, которое он научился выговаривать, было требование немедленно подать ему красные резиновые сапоги-веллингтоны.

Между тем на зов никто не откликнулся. Фицдуэйн проверил шкаф в ванной и заглянул за корзину с грязным бельём, ожидая увидеть там маленького белобрысого мальчика трех лет, скрючившегося в укромном уголке и покрасневшего от сдерживаемого смеха.

Никого.

Фицдуэйн ощутил легкую тревогу. Родовой замок Фицдуэйнов, расположенный на уединенном острове у западного побережья Ирландии, был не таким уж большим, чтобы в нем заблудиться, однако и в нем были каменные лестницы, бастионы и высокая стена вокруг внутреннего дворика, словом, много мест, где маленького ребенка подстерегала опасность. С точки зрения заботливого папаши, Данклив вовсе не был идеальным местом для воспитания малыша-непоседы.

Откровенно говоря, Фицдуэйн был удивлен, что все его предки благополучно доживали до зрелого возраста. Ему казалось, что падение со стены на острые скалы или в холодные воды Атлантического океана было бы более естественным концом для многих из них. История, однако, свидетельствовала, что Фицдуэйны оказались довольно решительным и жизнестойким родом. Они, к счастью, выжили, и он, Хьюго Фицдуэйн, появился на свет еще до того, как возможность зачатия в пробирке превратила столь важную деталь, как родители, в нечто необязательное и второстепенное.

Он открыл дверь ванной комнаты и заглянул в раздевалку. Там никого не было.

Затем Фицдуэйн увидел, как ручка двери из раздевалки в коридор стала медленно поворачиваться.

— Бутс! — воззвал Фицдуэйн. — Иди сюда сейчас же!

Ответом ему была тишина. Фицдуэйн почувствовал, как по спине его пробежал холодок. Недоверие все еще боролось в нем с тем, что подсказывали ему обострившиеся чувства, и Фицдуэйн вдруг осознал, что опасность, которую он давно предвидел, но в которую никогда не верил всерьез, в любой момент может превратиться в реальность.

Он бесшумно отступил в ванную, снял с полки пистолет, вынул его из кобуры и снял с предохранителя. Патрон уже был в патроннике.

Пока руки его привычно манипулировали с оружием, разум Фицдуэйна быстро перебирал все возможные варианты. Окна в ванной комнате и в раздевалке были забраны двойными стеклами в алюминиевых рамах — примета двадцатого столетия, — но сами оконные проемы были задуманы зодчими-норманнами как бойницы. Фицдуэйн со своими шестью футами роста не смог бы ни влезть внутрь, ни, что было важнее, вылезти наружу.

Ручка двери в раздевалку снова медленно повернулась, а потом со щелчком вернулась в прежнее положение, словно кто-то внезапно ее отпустил.

Фицдуэйн не размышлял, он действовал, повинуясь рефлексам. Опасность, возможно грозившая маленькому человечку, которого он любил больше всех на свете, заставила его позабыть о себе. Он рывком распахнул дверь и, держа пистолет обеими руками, описал им плавную дугу, охватывающую весь коридор, готовый в любой момент спустить курок.

В коридоре никого не было.

Что— то заставило Фицдуэйна опустить глаза. Перед ним стоял самый грязный маленький мальчик, какого он когда-либо встречал. С одежды его текли на пол мутные струйки. Если бы не поза малыша и не чрезвычайно знакомые красные сапоги, Фицдуэйн вряд ли узнал бы в нем родного сына.

— Ну папа же! — с негодованием воскликнул мальчуган. Фицдуэйн почувствовал, как от слабости и облегчения у него подгибаются колени. Поставив пистолет на предохранитель, он строго посмотрел на малыша.

— Мы разве знакомы? — строго спросил он.

— Папочка! — выкрикнул мальчуган. — Я же Питер Фисц… Пистц…

Он замолчал, и на грязной мордашке появилось сосредоточенное выражение. Малыш еще не научился правильно выговаривать свою непростую фамилию. Внезапно он просиял.

— Я — Бутс! — крикнул он. — Бутс! Бутс! Бутс!

Фицдуэйн подхватил его на руки и крепко поцеловал. Грязные ручонки обхватили его за шею. Так уж сложилось, что Фицдуэйн никогда не отождествлял ирландскую глину с абсолютным счастьем, однако в эти мгновения он был так счастлив и доволен, как только может быть доволен человек.

В душевой он поливал Бутса из шланга до тех пор, пока из-под слоя грязи не проступили знакомые черты, а затем оба отправились отмокать в просторной ванне викторианской эпохи.

Фицдуэйн опустился в горячую воду и лежал, закрыв глаза. Первые несколько минут Бутс спокойно лежал в его объятиях, но потом озорная натура Питера Бутса Фицдуэйна взяла свое. Выскользнув из рук отца, он начал играть в воде.

Шли минуты. Фицдуэйн лежал с закрытыми глазами и почти что спал. Играть с кранами строго запрещалось, к тому же регулятор горячей воды поворачивался туго. После недолгой борьбы маленькие руки бесшумно открыли желтый латунный кран с холодной водой и до половины наполнили кувшин. Затем младший Фицдуэйн встал, защищенный от падения непроизвольными, почти что бессознательными движениями согнутых ног отца, занес кувшин над головой Фицдуэйна-старшего и принялся хихикать.

Фицдуэйн открыл глаза за мгновение до того, как поток ледяной воды обрушился на него. Должно быть, его негодующий вопль разнесся далеко по каменным коридорам замка даже сквозь обе двери. Почти сразу же раздался заливистый смех Питера, а немного погодя стал слышен и раскатистый смех самого Фицдуэйна.

Полковник Шон Килмара, который вопреки протестам и отчаянному сопротивлению более консервативных военных, бесчисленных политиканов и гражданских служащих, с которыми он сталкивался за годы службы, должен был через пару дней стать генералом, откинул крышку часов, чтобы проверить время. Однако как только он сосредоточился, самолет ухнул в воздушную яму, и желудок полковника снова оказался в горле. Его продолжало подташнивать несмотря на таблетки, и единственное, что ему удавалось, это сохранить собственное достоинство и не потребовать гигиенический пакет.

Боевой вылет на низкой высоте был единственным способом незаметно проникнуть в воздушное пространство противника, однако в модифицированном “Локхиде Длинный Коготь”, приспособленном для операций войск специального назначения, все было подчинено заботе о функциональности, а отнюдь не об удобстве. Именно поэтому полет так близко к земле, равно как и к морю и к любой другой поверхности, над которой вам довелось оказаться, давался нелегко.

“Ирландские рейнджеры” с самого начала были созданы как подразделение для борьбы с терроризмом. Это произошло в середине семидесятых, после того как британский посол погиб в результате взрыва заложенной террористами мины. Власти предержащие вдруг осознали, что могут кончить точно так же, если не примут соответствующих мер, и это давало организатору и командиру рейнджеров кое-какие преимущества и привилегии. Килмара, прослуживший немало лет в войсках специального назначения других стран, а это случилось уже после его размолвки с ирландскими официальными властями, выглядел наиболее подходящей кандидатурой для того, чтобы возглавить новоиспеченное подразделение.

Вся ирландская армия, считая поваров, а также многочисленных орлов, грифонов и медведей, которые служили талисманами и должны были приносить подразделениям и частям военную удачу, по численности не превосходила одной механизированной дивизии армии США и насчитывала тринадцать тысяч человек. Некомплект техники и личного состава, так же как и скудное финансирование, были явлением хроническим. В силу этих обстоятельств Килмара, чье подразделение войск специального назначения было на самом деле экипировано достаточно хорошо благодаря субсидиям специального правительственного фонда” давно стал экспертом мирового уровня в искусстве добывания чего-либо. В этом ему помогало еще и то обстоятельство, что в замкнутом сообществе сил специального назначения западных стран о нем складывали целые легенды. Упомянутое сообщество, будучи в высшей степени замкнутым и малочисленным, тем не менее, имело тенденцию преодолевать национальные границы, что оно успешно проделывало под девизом, предложенным в свое время Дэвидом Стирлингом, основателем Специальной воздушно-десантной службы:

“Если тебе что-нибудь нужно — найди способ взять это и не позволяй бюрократам помешать тебе”.

Так и в данном случае Килмара вовсе не получал в свое распоряжение “Локхид Длинный Коготь”. На самом деле он принадлежал ВВС США. Килмара просто позаимствовал его на время вместе с опытнейшим экипажем, что являлось прямым следствием его договоренности с руководством группы войск “Дельта”. В своей деятельности Килмара стремился использовать неожиданные и сложные комбинации, сводящиеся в конечном итоге к натуральному обмену, ибо ему из личного опыта было известно, что в подобных случаях ни один армейский крючкотвор никогда и ни за что не сумеет докопаться до сути. В этом конкретном случае примерный смысл соглашения заключался в том, что ирландцы получали “Локхид” со всем снаряжением в обмен на разрешение “Дельте” тренироваться в Ирландии, осваивая, в частности, новый высокоскоростной тяжеловооруженный бронетранспортер ФАВ, в просторечии известный как “Канонир”.

Излишне говорить, что все это было проделано, минуя официальные каналы. Тем не менее, на всякий случай была проделана определенная бумажная работа. Сам Килмара занимался подобными операциями на протяжении многих лет, и все сходило ему с рук благодаря тому, что он все проделывал на редкость тщательно и с годами довел систему до совершенства.

“Канонир” “Ирландских рейнджеров” был принципиальным нововведением, идея которого была подсказана Фицдуэйном. В задачу Килмары входило испытать грозный на вид гусеничный транспортер в условиях приближенных к боевым. Летя на высоте чуть больше, чем крыша загородного дома, “Локхид” должен был скрытно просочиться в воздушное пространство “противника” над островом Фицдуэйна. Там ему предстояло опуститься на уровень бельевой веревки и начинать выброску. Задний десантный люк “Локхида” слегка приоткрывался — точь-в-точь улыбка крокодила, попавшего в светское общество, — а в определенный момент срабатывал грузовой парашют, прикрепленный к установленному на поддоне “Канониру”. Резкий рывок выдергивал бронетранспортер из люка, после чего машине, желательно целиком, а не отдельно от амортизирующего поддона, оставалось лететь до земли всего несколько футов.

Этот способ десантирования был известен как “парашютная выброска грузов на поддонах” и считался намного безопаснее, чем десантирование с высоты, если, конечно, пилоту, ведущему громоздкий транспортный самолет на скорости 120 миль в час на расстоянии пяти футов от земли, ночью и на незнакомой местности не приходила в голову фантазия чихнуть. Воздушно-десантные подразделения применяли выброску на поддонах даже для более тяжелой техники, нежели бронетранспортеры ФАВ.

Тем временем Килмара чувствовал, что эта процедура буквально вытягивает из него все жилы. Он только что стал свидетелем того, как пилот в самый ответственный момент по рассеянности пролил свой кофе. К счастью, выброска на поддонах не предназначалась для людей. Упражнение состояло в том, чтобы сбросить технику с высоты детской песочницы, затем подняться на высоту пятьсот футов и начать десантирование личного состава.

Пятисот футов было едва достаточно для полного раскрытия купола, однако в боевых условиях запас высоты почти не играл никакой роли. Прыжок с такой высоты не давал противнику возможности расстрелять десантника, болтающегося под куполом парашюта на фоне неба, в воздухе. Еще лучше было десантироваться на голову спящего противника.

Первопроходцы воздушного десанта одно время пытались сбрасывать сначала людей, а потом — тяжелую технику. Уцелевшие, однако, довольно быстро убедили теоретиков в том, что это не совсем правильно.

Самый главный недостаток европейского театра состоял в том, что он был слишком густо заселен. Здесь невозможно было ни сбросить что-нибудь с самолета, ни пальнуть из чего-то действительно мощного, не нанеся ущерб местным жителям. В этом смысле Фицдуэйновский остров был вполне удобен, так как в случае приземления в точно указанном месте они рисковали помять только вереск на каменистой пустоши.

Вспыхнула сигнальная лампа, протяжно завыла гидравлика. Ночь снаружи казалась чересчур темной, холодной и неприветливой. “Длинный Коготь” летел так низко, что Килмара с удивлением обнаружил, что глядит на кое-какие детали рельефа снизу вверх. Ему оставалось только надеяться, что мудреные микросхемы, сделавшие возможным этот невероятный и безумный ночной полет, сумеют как надо распорядиться своими электронами. Он хотел жить и стать генералом через два дня.

Был поздний вечер, и Фицдуэйн чувствовал себя таким усталым, что у него не было сил даже пошевелиться. Здравый смысл подсказывал, что нужно поспать, но он знал, что уснуть не сможет. Фицдуэйн размышлял о том, как будет строить свою жизнь дальше. Часть времени уходила у него на то, чтобы быть своего рода мозговым центром “Ирландских рейнджеров”, которые понемногу расширяли свои операции, однако в последние несколько лет он шел по пути наименьшего сопротивления, предоставив своему помощнику заниматься делами, а сам сосредоточился на воспитании Питера. Теперь он думал, что вряд ли был должен так поступать. Вместе с ощущением скорых перемен к нему пришло и какое-то странное предчувствие.

Он проверил систему безопасности и пошел к Питеру, чтобы высадить его на горшок. Его маленький сын лежал в кроватке, прикрыв глаза длинными ресницами, и спал, разметавшись по перине. Его обветренные щечки разрумянились. Бутс выглядел очень мило, но простыни у него были мокрыми.

Фицдуэйн снял мокрые простыни, мимолетно задумавшись о том, не сводить ли мальчугана к врачу, чтобы проверить мочевой пузырь, и как приучить его просыпаться по нужде, а затем перенес Бутса на свою широкую кровать. У него не было сил заново перестилать детскую кроватку; во всяком случае, именно так он оправдал свой непедагогичный поступок.

Отец с сыном проспали всю ночь бок о бок в огромной кровати. Фицдуэйн, правда, спал не очень крепко, так как Бутс время от времени принимался лягаться. Незадолго до рассвета ему почудился знакомый рев авиационных моторов, однако прежде чем мысль эта успела закрепиться, Фицдуэйн снова крепко заснул.

Глава 2

Ирландия, остров Фицдуэйн, 2 января

Когда Бутс врывался на кухню, экономке Уне приходилось нелегко. “Потрясающе, — с неожиданной нежностью подумал Фицдуэйн, — сколько времени, сил и энергии может отнять маленький человечек”. Он не мог без содрогания подумать, что, если у него родилась бы двойня или — тут он побледнел — даже тройня. В настоящее время он с трудом представлял себе, как можно успешно присматривать больше чем за одним ребенком одновременно.

Любопытно, как это женщинам удастся, особенно в наше время, сочетать воспитание детей с успешной карьерой? Откровенно говоря, Фицдуэйн испытывал нешуточное сочувствие к Итен, матери Бутса. В начале их отношений его привлекала в ней в том числе и сила ее характера, так что теперь едва ли приходилось удивляться упорству, с каким она пыталась оставить свой след на земле. И тут начала сказываться их разница в возрасте.

Фицдуэйн был довольно состоятельным человеком, а теперь, после армии, он достиг вершин своей профессиональной карьеры военного фотокорреспондента, хотя кое-кому это казалось довольно необычным занятием. Теперь он был готов оставить работу.



Итен все еще стремилась к тому, чтобы самореализоваться, достичь своей цели, после чего она смогла бы почувствовать, что жизнь прошла не зря. Они не переставали любить друг друга, просто произошло своего рода рассогласование их жизненных циклов. Сколько любящих пар рассталось из-за связанных с карьерой конфликтов или из-за того, что кто-то вдруг ринулся лихорадочно наверстывать упущенное? Итен выбрала свой путь и сумела настоять на своем.

Фицдуэйн не раз пытался убедить себя, что однажды, и довольно скоро, она вернется, что они наконец поженятся и заживут крепкой и дружной семьей, хотя в глубине души он давно в это не верил. Вдруг ему стало очень одиноко, а на глаза навернулись слезы.

Он стоял задумавшись, глядя сквозь стекло на черно-зеленое море в барашках волн, когда в комнату влетел Бутс. Он был в куртке с натянутым на глаза капюшоном, в блестящих сапогах-веллингтонах из красной резины, полностью одетый для прогулки.

— Папочка, папа! Идем! Скорее! — Бутс резко остановился. — Почему ты плачешь?

Фицдуэйн улыбнулся. Дети иногда бывают чересчур наблюдательны.

— Я простудился, — сказал он и натужно чихнул, вытирая глаза.

Бутс сунул руку в карман своей непромокаемой курточки и исследовал его содержимое. Его маленькая рука вынырнула обратно с зажатой в пальцах тряпицей, настолько грязной, что отстирать ее не представлялось возможным. К платку прилепилась недоеденная полурастаявшая конфета. Все это Бутс протянул отцу.

— Поделиться — в любви объясниться, — сказал он, цитируя одну из любимых поговорок Уны, при помощи которых она пыталась внести свой вклад в воспитание мальчика.

— Можно мне что-нибудь сладенькое?

Фицдуэйн расхохотался.

— Тебе три года, но ты уже знаешь, как обходить углы, — сказал он. В свое время Фицдуэйн прочитал чуть ли не все книги о рациональном детском питании, в которых строго запрещалось потакать вредным привычкам, однако как только дело касалось Бутса и сладостей, он неизменно уступал.

И он бросил сыну засахаренное яблоко, которое выудил из стоявшей на буфете вазы. Бутс скорчил гримасу и, поймав яблоко на лету, схватил Фицдуэйна свободной рукой.

— Пойдем, папа, ну пойдем же! Пойдем! Пойдем!

Снайпер подумал, что огромное большинство его соотечественников никогда даже не прикоснется к оружию, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него.

Япония отказалась от самой идеи участия в войнах. Армия как таковая была запрещена соответствующей статьей конституции. Так называемые силы самообороны набирались исключительно из добровольцев. Полиция, правда, была вооружена пистолетами, однако полицейским почти не приходилось вытаскивать оружие из кобуры, а уж о том, чтобы его применить, не могло быть и речи. На улицах городов было безопасно. Преступные кланы угрожали лишь друг другу, но предпочитали пользоваться для сведения счетов старинными самурайскими мечами.

Снайпер сплюнул. Его страна деградировала, все больше поворачиваясь к меркантильным идеалам и фальшивым ценностям. Чиновники погрязли в коррупции, а правительство сбилось с курса. Сословие воинов, пораженное болезнью стяжательства, разлагалось на глазах и приходило в упадок. Подлинные желания Императора — взгляды и мысли, которыми он никогда ни с кем не делился и не высказывал, но которые, как они знали, он непременно лелеет в своем сердце — игнорировались и не принимались в расчет.

Требовалось новое стратегическое направление. Как это уже не раз бывало в истории, группа людей, обладающих достаточно сильной волей и объединенных одним стремлением, могла изменить судьбу нации.

Снайпер опустошил магазин своей винтовки и заново набил его нестандартными штучными патронами, внимательно осматривая каждый. Рядом с ним, повесив автомат на сгиб руки, сидел наблюдатель, внимательно оглядывая в бинокль пространство впереди. Корректировщик занимал позицию в пятидесяти метрах слева от них, чуть выше по холму.

Все трое одновременно увидели, как поднялась решетчатая кулиса в воротах замка и оттуда появилась лошадь с всадником и маленьким пассажиром в седле.

Группа приготовилась ждать. По их расчетам, должно было пройти около часа, прежде чем они начнут действовать. До слуха японцев доносился шум небольшого водопада, который превращался в неглубокий ручей чуть ниже их позиции. Именно в этом месте поток разливался и негромко бурлил на скользких камнях. В таких местах люди, как правило, устраивали переправу или брод, и хотя ни на одной, даже самой крупной карте нельзя было отыскать его названия, поколениям Фицдуэйнов это место было известно под именем Бэттлфорд.

В этом месте столетия назад сражались и умирали предки Хьюго.

В войсках специального назначения всем и каждому, вплоть до последнего солдата, было известно, что ничто и никогда не идет точно по плану.

В этот раз они отрабатывали ночное десантирование трех боевых машин и девяти пехотинцев, после чего им предстояло провести учебную атаку на покинутый замок Дракер, расположенный на противоположной стороне острова неподалеку от Данклива. Килмара вовсе не хотел, чтобы у Фицдуэйна были основания жаловаться, будто они потревожили его драгоценный сон. На этот остров у него были свои далеко идущие планы, которые в значительной степени зависели от доброй воли его старого друга. Хорошие учебные полигоны давно стали большой редкостью.

Первые две боевые десантные машины приземлились совсем неплохо, учитывая нормативы, предусмотренные для этой действительно устрашающей и весьма эффективной техники. Третий “Канонир”, как и два предыдущих, укрепленный на специальном амортизирующем поддоне, приземлился еще удачнее, спикировав прямо в середину стада обезумевших от страха овец, в панике мечущихся по лугу. Похоже было на то, что семь из них никогда больше не поднимутся.

При мысли об этом Килмара вздрогнул. Он знал Фицдуэйна, и с ужасом представлял себе, как эти его охотничьи трофеи попадут в штаб рейнджеров. Ему не хватит целой жизни, чтобы загладить свою вину.

Вторая неприятность заключалась в том, что трое спецназовцев группы “Дельта”, откомандированных из Форт-Брэгга, приземлились не туда, куда следовало. Ирландцы были хорошо подготовлены к прыжкам при порывистом ветре, которым славилась их страна, но солдаты из “Дельты” только начали свою прыжковую подготовку, и теперь им предстояло весь остаток ночи двигаться по пересеченной местности ускоренным маршем, чтобы соединиться с остальными.

Хорошо, что они не попали в океан и не погибли, как опасался вначале Килмара. В который уже раз он вознес свою горячую благодарность Великому Богу Войск специального назначения за то, что им не нужно было соблюдать полного радиомолчания, как во время настоящих боевых действий. Даже за три десятка лет военной службы Килмара так и не привык терять людей. Техасская тягучая речь, раздавшаяся в наушниках, подействовала на него успокаивающе. Он язвительно и коротко подтвердил получение информации и только после этого смог сосредоточиться на гибели безвинных овец.

Солнце стояло уже довольно высоко, когда Килмара объявил перерыв. Они разбили лагерь и приготовили еду. Только за завтраком один из американцев вскользь упомянул о гражданском вертолете, который они заметили на северной оконечности острова. Солдат решил, что это техника принадлежит кому-то из местных жителей и, поскольку все это происходило довольно далеко от района учений, он почти не придал увиденному значения.

Килмара прекрасно помнил топографию острова и лучше владел ситуацией.

— Вынужденная посадка? — с надеждой спросил он, держа в руке кружку с горячим чаем.

— Наверное, — пожал плечами сержант Лонсдэйл, который просто по привычке посмотрел на садящуюся машину в свой инфракрасный бинокль.

Впрочем, техасец был не очень уверен. Он не видел ни дыма, ни отчаянного маневрирования, которое, как правило, предшествует вынужденной посадке. Вертолет двигался уверенно, и за штурвалом его сидел явно опытный ас.

— Он шел низко над землей и довольно быстро, — сказал сержант и задумался снова. — Вертолет был гражданский, но на посадку пошел в неблагоприятных условиях. Наверное, армейский ветеран решил тряхнуть стариной.

Килмара отпил глоток чаю и не почувствовал вкуса.

— Что было потом? — спросил он.

— Ну, вылезли оттуда три парня… В этакой туристской одежде: шляпы с сеткой, безрукавки со множеством карманов… В руках — рыболовные снасти. Похоже, они знали, куда идут. Все трое потопали к Данкливу, где живет ваш друг. Мне кажется, они слегка промахнулись и сели с большим недолетом. С такой высоты, да еще за холмами они не могли видеть замок.

— Рыболовные снасти? — переспросил Килмара.

— Да, скорее всего это были удочки, — ответил Лонсдэйл. — В таких длинных чехлах, в которых возят удочки во время путешествия. Ну, вы знаете, похожие на чехлы для винтовок с…

— О, дьявол! — До него вдруг дошло. Килмара отшвырнул кружку и вскочил, недопитый чай выплеснулся на траву.

— Сейчас не рыболовный сезон! — прорычал он. — Рейнджеры, подъем! БОЕВАЯ ТРЕВОГА!

Но они были на противоположной оконечности острова.

Фицдуэйн давно облюбовал маршрут вдоль скал на южном берегу, мимо замка Дракера и до самого мыса, однако с тех пор как однажды утром он обнаружил на дереве труп юного Руда фон Граффенлауба с петлей на шее, эта дорога утратила для него большую часть своей привлекательности. Именно эта загадочная смерть заставила его познакомиться с миром борьбы против терроризма.

Это был мир, вырваться из которого было почти невозможно. Тот конкретный случай закончился ликвидацией опасного убийцы по прозвищу Палач, но он оказался не волком-одиночкой, а центральным звеном разветвленной сети террористических организаций. Месть со стороны кого-нибудь из его уцелевших товарищей оставалась весьма вероятной.

Воспоминания о том происшествии засели в его памяти достаточно прочно, поэтому Фицдуэйн не нуждался в излишних напоминаниях вроде созерцания упомянутого дерева. Кроме того, Бутс обладал жадным вниманием трехлетнего ребенка; он любил более короткие прогулки, большее разнообразие и чтобы все непременно заканчивалось у водопада. Низвергающаяся с каменного уступа вода Бэттлфорда развлекала его и поглощала настолько, что Фицдуэйн получал возможность наслаждаться окружающей природой, не отвечая через каждые тридцать секунд на самые неожиданные вопросы. Бутс любил бросать в водопад палки, наблюдая за тем, как они плывут, швырял в воду камни и вообще по-всякому плескался и брызгался. Поток в этом месте был неглубоким и относительно безопасным.

В тот день, усадив Бутса на специальное сиденье перед собой так, что малыш был в полной безопасности между его руками, державшими поводья, Фицдуэйн поехал на запад в направлении Дракера, как он уже не раз делал, а потом резко повернул в глубь острова и, обогнув коварное болотце, отклонился севернее. Вскоре он пересек под прямым углом тропу, ведущую к замку Дракер, и пустил лошадь рысью, направляясь к скалам, сторожившим северное побережье острова.

Фицдуэйн очень любил чувствовать рядом с собой маленькое тельце сына. Его любопытство и веселость были заразительны. Его рвение и энтузиазм были всепоглощающими. Время от времени Фицдуэйн бессознательно прижимал Бутса к себе и касался губами волос на макушке или гладил его по щеке. Он знал, что это особенный возраст, и наслаждался той абсолютной физической близостью, которая, он знал, пройдет слишком быстро.

Центральная часть острова была относительно плоской, особенно по местным стандартам. Именно здесь, к северу от тропы, Фицдуэйн и Бутс увидели мертвых овец, выложенных аккуратным рядком. Рядом обнаружилась трепещущая на ветру записка, написанная на обрывке учетной ведомости и прикрученная проволокой к палке.

В записке говорилось:

“Хьюго! Если ты найдешь этих овец прежде, чем я успею их спрятать, то я сумею все объяснить! Увидимся вечером за ужином”.

Записка была подписана: “Генерал (будущий) Шон Килмара”.

Фицдуэйн улыбнулся. Килмара был неисправим. То, что он добился генеральского звания, можно было расценивать как чудо, особенно учитывая огромное количество врагов, которых он себе нажил. Впрочем, Фицдуэйн считал, что талант Килмары в конце концов пробьет себе дорогу.

Ему с самого начала было очень любопытно, как пройдут испытания. Он возлагал большие надежды на эти быстроходные скоростные машины, оснащенные самым современным оружием и способные обогнать и уничтожить средний боевой танк. К тому же они и обходились гораздо дешевле.

На пустоши он обнаружил следы трех гусеничных машин. Они появлялись словно ниоткуда и вели на север. Фицдуэйн пошел по следам и вскоре набрел на укрытые маскировочной сетью амортизирующие поддоны и кевларовые привязные ремни, оставленные возле скалы. Здесь следы расходились в разные стороны. Ну что же, сегодня вечером он узнает подробности.

Бутс развлекался, играя с масксетью и перепрыгивая с поддона на поддон. Фицдуэйн тоже спешился и пустил Поку попастись. Сын тем временем изобрел новую игру — он бесстрашно бросался с пружинящего поддона, уверенный в том, что отец не даст ему ушибиться, а Фицдуэйн должен был его ловить.

Неожиданно Бутс поджал губы, и Фицдуэйн, поспешно расстегнув ему штанишки, отвел его за скалу, подальше от ветра. На этот раз все закончилось довольно успешно. Потом они взобрались на лошадь и не торопясь поехали на восток, к водопаду, держась более или менее параллельно холмам.

Корректировщик первым заметил их, но не предпринял никаких действий. Его главная задача заключалась в том, чтобы охранять тыл и следить за маршрутом отхода. Там все было чисто.

Наблюдатель заметил приближающуюся лошадь, когда она вынырнула из-за холма и направилась к водопаду. Он сообщил об этом снайперу.

В соответствии с этой информацией стрелок отрегулировал прицельную планку. Через несколько секунд всадник и его сын, сидевший на луке седла, оказались в ограниченном поле зрения его телескопического прицела.

Килмара уже давно подметил, что расценивать “движение само по себе” в качестве положительного результата было вполне естественным искушением, которому некоторые легко поддавались. По его личному мнению, тенденция эта сильно осложняла применение маневра в позиционной войне с тех самых пор, как Каин прикончил Авеля.

Килмара был тертым калачом. Он быстро загнал ФАВ на господствующую высоту — в седловину на склоне холма — и выбрал подходящую позицию. Затем он произнес несколько слов в прикрепленный к наушникам микрофон, и из кормовой части машины выдвинулась высокая телескопическая мачта, которая остановилась, как только ее верхушка поравнялась с горбом седловины на склоне. Более высокий склон позади, четко вырисовывающийся на фоне неба, ни на что не годился, но и не мешал.

Теперь Килмара мог видеть большую часть местности вплоть до самого Данклива и даже дальше. Разумеется, на ней было несколько глубоких впадин, которые с этой высоты не просматривались, а в северной части острова, слева от его позиции, вздымались высокие холмы, однако Килмара никогда не позволял себе сожалеть об идеале, которого можно было достичь разве что теоретически. Он всегда был прагматиком, а три десятилетия военной службы лишь убедили его в том, что война — занятие, основывающееся исключительно на вещах реальных.

На вершине выдвижной мачты был укреплен прибор инфракрасного видения, который действовал как очень мощный телескоп, обладающий к тому же более широким углом панорамного видения и дававший возможность вести наблюдения в темноте, сквозь туман, дождь и дым. Изображение передавалось на экран телемонитора с высокой разрешающей способностью, который был встроен в консоль перед Килмарой.

Полковник начал методично прочесывать местность, поворачивая головку, инфракрасного прожектора при помощи микроскопического пульта. Одновременно он приказал двум другим “Канонирам” выдвинуться вперед. Одна боевая машина двигалась теперь параллельно холмам, а вторая на максимальной скорости мчалась к Данкливу по тропе, идущей вдоль острова.

Башенный стрелок за спиной Килмары попытался поговорить с Данкливом по радио. Его станция спутниковой связи способна была через сеть ретрансляторов связаться с любой точкой земного шара, однако до Данклива, расположенного всего в трех милях, он дотянуться не смог. Сигнал попал в штаб рейнджеров в Дублине, а оттуда его переадресовали в Ирландскую телефонную сеть.

Это был слишком сложный путь. Местная телефонная станция, к которой были подключены телефоны Фицдуэйна, давно нуждалась в ремонте и была настолько древней, морально и физически изношенной, что порой она просто отдыхала как любой старый человек. Как раз сегодня и был один из таких неудачных дней.

Старший сержант Лонсдэйл сидел на водительском сиденье и злился на себя, что не доложил о вертолете раньше. Его не утешало даже то, что полковник, слегка поостыв, сказал ему, что он не мог знать, насколько важным может оказаться то, что он увидел. Полковник, конечно, был прав, но Лонсдэйл не почувствовал себя лучше. Сержант был патриотом своей части, а войска “Дельта” армии США были его семьей. Теперь Лонсдэйлу казалось, что он уронил перед ирландцами честь своего подразделения, и он был полон решимости реабилитировать себя.

Ирландцы были хороши — чертовски хороши, если быть до конца откровенным, — однако никто не мог сравниться с лучшими из лучших, а этот высокий эпитет, по мнению Лонсдэйла, принадлежал только его “Дельте”.

Рядом с ним лежал на сиденье металлический прибор защитного цвета, увенчанный телескопическим прицелом. По сравнению с обычными снайперскими винтовками это страшное оружие выглядело довольно громоздким и мощным. То была новейшая полуавтоматическая винтовка “лайт фифти”.50, [1] каждый патрон которой был размером с большую сигару. Теоретически убойная дальность сорокадвухграммовой пули была больше трех с половиной миль. Практически же, учитывая разрешающую способность телескопического прицела и человеческого глаза, дальность стрельбы в руках абсолютного мастера не превышала двух тысяч ярдов или одной трети упомянутого расстояния. Самый дальний выстрел, сделанный в боевых условиях, который Лонсдэйл когда-либо видел, был сделан всего на 1800 ярдов. [2]

Между тем попадания на расстоянии тысячи ярдов, даже из лучших снайперских винтовок, были окружены легендами до тех пор, пока не появилась винтовка “лайт фифти”. Впрочем, для обращения с этим новым оружием тоже требовалось немалое мастерство.

— Вижу Фицдуэйна, — сказал Килмара и подрегулировал инфракрасную камеру. Затем он передал информацию о его местонахождении на два других “Канонира”. Один из них продолжал двигаться к замку, а второй углубился в лощину между холмами, и его экипаж не мог видеть Фицдуэйна за склоном.

Разглядывая местность, Килмара попытался поставить себя на место группы террористов, имевших вполне определенные намерения в отношении Фицдуэйна. Профессионалы должны были выбрать позицию, которая позволила бы им занять господствующее положение относительно жертвы и одновременно давала бы им надежное укрытие. Они должны были иметь возможность скрытно отступить к вертолету. В конце концов, они вряд ли пойдут на то, чтобы стрелять против солнца, хотя в этой части Ирландии солнце, как правило, было скрыто облаками.

Если бы Килмара смотрел в обычный бинокль, он так ничего бы и не увидел. Ударная группа выбрала превосходную позицию и умело замаскировалась. Но инфракрасная камера, способная реагировать на тепло человеческого тела, изменила все правила.

— Вижу двоих, — сказал Килмара, указывая на экран монитора и включая лазерный дальномер-искатель. Теперь цель была освещена лазерным лучом, который можно было увидеть, только надев специальные очки-приставку. Расстояние до цели было определено с невероятной точностью и составило 1853 метра, гораздо больше одной мили.

— Они твои, — сказал Килмара Лонсдэйлу. Все-таки отряд был на учениях, и “Канониры” не несли мощного дальнобойного вооружения.

Килмара не успел договорить, а Лонсдэйл уже начал действовать. Он расположился на выступе седловины, установив свою винтовку перед собой на сошках. В глубине души сержант понимал, что это почти невозможный выстрел. В конце концов, они почти наверняка опоздали и ничего не смогут сделать. Но он знал и другое. Бывают в жизни особенные дни, когда все сходится к одному, не оставляя тебе выбора. В такой день он мог бы выстрелить лучше, чем когда-либо в своей жизни.

Сквозь свои очки-приставку он увидел луч лазера, который крошечным пятнышком света лег на цель. Шестнадцатикратный телескопический прицел был выверен специально под баллистические особенности пули пятидесятого калибра. Лонсдэйл попытался прицелиться. Тело снайпера было целиком скрыто складкой местности, и сержант видел только обмотанный маскировочным мочалом ствол винтовки и расплывчатое пятнышко головы.

За его спиной Килмара выпустил в воздух две красные ракеты в отчаянной попытке отвлечь убийц и хоть как-то предупредить Фицдуэйна. Этим сигналом об отходе они пользовались двадцать лет назад, когда сражались в Конго. Может быть, это было не совсем уместно, но ничего лучшего Килмара придумать не мог.

По мере того как они приближались к водопаду, Бутс становился все оживленнее. Чтобы попасть на место, где он любил играть больше всего, необходимо было пересечь ручей, а ему всегда нравилось смотреть на воду, находясь в безопасности высоко на спине Поки.

С этого наблюдательного пункта ему иногда удавалось разглядеть гольянов и другую рыбью мелочь, стремительно мечущуюся под водой. Интересно было даже просто смотреть на скользкие камни и на их странные темные тени. Легкое чувство скрытой опасности, приводившее его в особый восторг, уравновешивалось успокаивающим присутствием отца.

Через ручей они шли шагом, и рыжая от песка и ила вода бурлила под копытами Поки. На половине пути Бутс потребовал остановиться. У него были припасено несколько палок, которые он хотел бросить в воду, чтобы потом следить с берега за тем, как они поплывут по течению.

Высоко в небе вспыхнул красный огонь. Фицдуэйн поднял голову и слегка отклонился назад, чтобы увидеть, как под облаками засверкала вторая сигнальная ракета. Предощущение неминуемой опасности пронизало все его тело, а Пока неспокойно дернулась.

Снайпер выстрелил.

Его винтовка была снабжена несъемным глушителем, и он пользовался инфразвуковыми боеприпасами.

Фицдуэйн ничего не услышал.

Он только увидел, как затылок Бутса словно треснул, расплескивая красное, и почувствовал, как тело сына обмякло в его руках. Потрясенный этим страшным зрелищем, он на несколько мгновений застыл, и вскрикнул от отчаяния и горя только тогда, когда невероятный ужас увиденного достиг его сознания.

Пока прянула назад, поднимаясь на дыбы.

Движение лошади отвлекло снайпера, и он выстрелил, не успев заново прицелиться. Кровь хлынула из простреленной головы лошади, и животное рухнуло, отбросив Бутса на несколько футов в сторону, в неглубокую воду ручья.

Третий поспешный выстрел снайпера поразил Фицдуэйну бедро, раздробив кость. Он упал вместе с лошадью, придавленный ею. Отчаянным усилием Фицдуэйн попытался освободиться, но силы оставили его.

— Бутс! — выкрикнул Фицдуэйн, не чувствуя боли, и потянулся к мальчику, который лежал в воде лицом вверх чуть дальше, чем он мог дотянуться.

Труп лошади заслонял снайперу цель, и он привстал, чтобы выстрелить на поражение. Теперь он мог позволить себе тщательно прицелиться; жертва была беззащитна и не могла двигаться.

Наблюдатель решил помочь своему товарищу побыстрее справиться с работой. Он поднял свой автомат с глушителем и дал короткую очередь в сторону лежащего в воде ребенка. Пули вошли в воду вблизи головы Бутса, заставив Фицдуэйна сверхчеловеческим усилием вырваться из-под тела убитой лошади, чтобы прийти на помощь сыну. Освободившись, он попытался подняться, но его грудь показалась из-за укрытия.

Снайпер подумал, что ему нужно сделать еще два выстрела: один в сердце и, контрольный, — в голову. Он никогда не полагался на единственный выстрел, к тому же инфразвуковые боеприпасы могли не причинить смертельных повреждений, как это сделал бы стандартный патрон с полным зарядом. Инфразвуковые боеприпасы применялись для бесшумной стрельбы, которая, в свою очередь, давала немного времени, чтобы убедиться — работа сделана как следует.

Снайпер и старший сержант Эл Лонсдэйл выстрелили одновременно.

Пуля снайпера вошла в тело Фицдуэйна, оставив маленькое входное отверстие на дюйм выше и на два дюйма левее его правого соска, попав в четвертое ребро.

Раздробив ребро, она пробила грудную клетку и, вместе с осколками кости, перебила четвертую межреберную артерию, разорвала вену и повредила нервно-сосудистый узел. Осколки кости застряли в правом легком, а пуля прошила его насквозь, разрывая мелкие легочные артерии и вены.

Она миновала трахею, по касательной задела пищевод, пощадила блуждающий нерв, царапнула сердце и, пройдя справа от аорты, вонзилась в заднюю стенку грудной клетки. Раздробив у основания пятое ребро, она отрикошетировала от позвоночника и вышла в левой верхней части спины, оставив широкую рваную рану.

Фицдуэйн негромко ахнул, когда сила удара заставила воздух с шумом вырваться из его легких, и медленно повалился в воду, протянув руки к сыну.

Пуле, выпущенной Лонсдэйлом, пришлось преодолеть гораздо большее расстояние. Она была примерно в пять раз тяжелее, чем пуля современной автоматической винтовки, а часть ее массы составляло взрывчатое вещество. Начальная скорость пули была две тысячи восемьсот футов в секунду.

Наблюдатель вдруг увидел, как тело снайпера подбросило в воздух и швырнуло на склон холма. Потом в груди его что-то взорвалось.

Наблюдатель не видел впереди никакой опасности.

Он как раз поворачивался назад, когда вторая пуля Лонсдэйла пробила ему правую руку и взорвалась внутри.

Килмара видел на экране монитора, как падают под выстрелами Фицдуэйн и его маленький сын.

Сначала Бутс, а потом его отец опрокинулись в воду.

Фицдуэйн предпринимал отчаянные попытки спасти сына, а потом замер неподвижно.

Полковник с каменным лицом продолжал следить за развитием событий и отдавать приказания. ФАВ, торопившийся к замку, мог прибыть на место быстрее всех. Двигаясь на максимальной для здешней пересеченной местности скорости, он подъехал к броду Бэттдфорд меньше, чем через две минуты.

Из машины выскочили трое рейнджеров — Ньюмен, Хэнниген и Эндрюс. Все они были обучены самой современной методике оказания первой помощи на поле боя, варианту системы МОПП, разработанной в Соединенных Штатах. Учитывая специфику задач рейнджеров, вполне естественно было предположить, что оказание первой помощи им придется проводить под огнем, на поле боя, поэтому главный упор был сделан на быстроту.

Ньюмен и Хэнниген подбежали к Фицдуэйну, чьи раны выглядели наиболее угрожающими. Одежда его промокла от крови, и он умирал буквально на их глазах. Кожа Фицдуэйна уже приобрела синеватый оттенок, дыхание было затруднено, а конечности непроизвольно вздрагивали. Он был в шоке, а раненая нога выглядела намного короче, чем здоровая. Было совершенно очевидно, что перебита кость.

— Ранение в грудь и в ногу, — быстро сказал Ньюмен в укрепленный на шлеме микрофон. — Пробито легкое, задета бедренная кость.

Эндрюс занялся Питером. Рана на голове мальчика выглядела просто царапиной. Питер был слегка контужен, а из раны на голове продолжала течь кровь, однако он был жив. Через несколько мгновений он пришел в себя.

— Мальчишка отделался царапиной, с ним все нормально, — доложил Эндрюс.

Фицдуэйн между тем был в критическом состоянии. Каждую минуту могло остановиться сердце, а из-за раны в груди, затронувшей легкое, мог быть поражен и мозг, так как уже сейчас он не получал достаточно кислорода. Одна только рана в бедре могла закончиться смертью от потери крови.

Ньюмен был знаком с Фицдуэйном.

— Хьюго, ты меня слышишь? — спросил он. Ответ мог бы подсказать, что раненый в сознании и что его носоглотка не забита кровью.

Ответа не было.

— Черт! — выругался Ньюмен. Процедура была простой как алфавит — вентиляция, дыхание, кровообращение. Разделив обязанности, они выигрывали во времени, а именно время было сейчас важнее всего.

Фицдуэйн умирал. Ньюмен подумал, что в лучшем случае у них есть минут пять. В первую очередь он убедился, что дыхательные пути свободны, а затем вставил ему в горло дренаж Гюйделя, который обеспечивал постоянный доступ воздуха.

Вся процедура заняла около двадцати секунд.

— Дыхательные пути в порядке, — сообщил Ньюмен.

Хэнниген тем временем разрезал одежду Фицдуэйна и обнажил обе раны. Кровь была везде, однако только из раны на бедре она продолжала течь. Рейнджер прикинул, что раненый потерял около литра крови только в первую минуту, и хотя теперь напор ее ослаб в связи с уменьшением количества, кровотечение оставалось опасным. Из бедренной артерии брызгало, как из душа.

Одежда Фицдуэйна вся промокла, а земля под ногами стала скользкой от крови. Хэнниген быстро наложил на рану давящую повязку. Кровотечение уменьшилось, но не прекратилось.

Осмотрев грудь Фицдуэйна, Ньюмен заподозрил напряженный пневмоторакс. Легкое было пробито, и воздух просачивался в грудную полость, не находя выхода. Внутреннее давление нарастало, перекрывая поступление крови к сердечной мышце и от нее. Без кислорода Фицдуэйн начал задыхаться. Синяя венозная кровь, лишенная кислорода и богатая двуокисью углерода, прилила к его лицу. Губы и ногти тоже посинели. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, так как давление воздуха в тканях распирало изнутри ребра и диафрагму.

Действуя очень быстро, Хэнниген проверил трахею и дыхательное горло, прижимая их подушечкой указательного пальца. Налицо было классическое следствие напряженного пневмоторакса: средостение отклонилось влево. Затем он обнажил всю грудь Фицдуэйна, ощупал ее и выслушал при помощи собственного уха.

Даже будь у него стетоскоп, он был бы бесполезен из-за громкого хрипа Фицдуэйна. Хэнниген выстукал грудную клетку плотно прикладывая к ней три пальца левой руки и постукивая по каждому согнутым пальцем правой, лишний раз убедившись в правильности поставленного диагноза. Глухой звук свидетельствовал, что плевральная полость заполнена кровью. Гулкий и пустой звук раздавался в тех местах, где скопился лишний воздух.

— Проклятье! — сказал он. — Его распирает изнутри. Это были критические секунды. Раненый мог погибнуть от удушья, и смерть его была столь же неизбежной, как если бы они душили его веревочной петлей. Не колеблясь, Хэнниген вонзил в грудь Фицдуэйна канюлю [3] с широким каналом, похожую на тонкий стержень от шариковой ручки и состоящую из пластиковой трубки с пустотелой иглой на конце.

Как только игла ушла на достаточную глубину, воздух с шумом рванулся сквозь нее наружу из груди Фицдуэйна. Мгновение спустя он снова смог дышать. В грудной полости, правда, все еще оставались кровь и воздух, однако избыточное давление удалось победить.

Прошла минута.

Фицдуэйн частично пришел в сознание.

— В-в-воздуха… — слабо прошептал он. — Мой сын… посмотрите…

— Все будет в порядке, — отозвался Хэнниген, закрывая рот Фицдуэйна дыхательной маской, соединенной с баллоном сжатого кислорода. Расход кислорода должен был составить 10 — 12 литров в минуту, так что баллона хватило бы только минут на пятнадцать или даже меньше. Время оставалось их главным противником.

Ньюмен все еще был занят, поддерживая голову Фицдуэйна. Хэнниген надел затылочный и шейный воротнички, и Ньюмен закрепил дыхательную маску. Теперь, когда Фицдуэйн ни при каких условиях не смог бы повредить себе шейные позвонки, двое рейнджеров могли сосредоточиться на кровообращении.

Прошла еще одна минута.

— Я зажму, — предложил Ньюмен, имея в виду то, что он попытается перекрыть кровотечение, пока Хэнниген будет устанавливать капельницу. Пока кровь продолжала уходить из тела, не было даже смысла пытаться начинать внутривенные вливания. Тем не менее, Фицдуэйн отчаянно нуждался в дополнительном количестве жидкости. Он потерял уже примерно половину из своих пяти с половиной или шести литров крови, продолжая при этом оставаться в состоянии болевого шока.

Мозг его по-прежнему не получал достаточного количества кислорода. Фицдуэйн был очень слаб, сознание его затуманилось, а сердце отчаянно колотилось. Глаза казались остекленевшими. Организм его прекращал работу, и Фицдуэйн терял последние силы.

Ньюмен решил, что рана в груди может подождать. Бедренное кровотечение не остановилось, несмотря на старания Хэннигена, и по-прежнему представляло собой главную опасность.

Можно было наложить на бедро турникет, полностью перекрыв ток крови, однако это привело бы к возникновению новых серьезных проблем, вплоть до омертвения тканей и гангрены. Ньюмен предпочел пережать артерию вручную, наложив на ногу индивидуальный пакет чуть выше раны.

Кровь уже просочилась сквозь бинт, наложенный Хэннигеном, но теперь комбинация двух повязок и сдавливание артерии сдерживали кровотечение. Кровь начинала свертываться, закупоривая артерию, и в то же время циркуляция крови в периферийных сосудах не прекращалась. Ньюмен знал, что ему придется пережимать артерию минут пять, может быть, дольше.

Однако теперь в бочке была затычка.

— Можешь наполнять, — кивнул Ньюмен.

Хэнниген вонзил полые иглы в латеральные вены каждой руки, расположенные на запястьях чуть выше больших пальцев. Это место было известно так же как “больничная вена”, ибо благодаря сравнительно легкому доступу именно на нее падал выбор молодых и неопытных врачей. В данном случае попасть в вену было отнюдь не просто, так как из-за малого количество крови стенки сосудов опали.

Затем он присоединил тонкую полупрозрачную трубку к пластиковой “наволочке” с внутривенным вливанием и дал жидкости стечь, чтобы избежать пузырей воздуха.

Физиологический раствор предназначался в первую очередь для того, чтобы разбавить им остающуюся кровь, которая благодаря этому могла свободно циркулировать по кровеносной системе, снабжая важнейшие органы достаточным количеством кислорода. Особенно чувствительным к недостатку кислорода был мозг — уже через три минуты некоторые его участки начинали необратимо разрушаться. Даже если раненый оставался в живых, он становился идиотом.

Установка внутривенных капельниц заняла меньше четырех минут для каждой руки.

Кровяное давление в сосудах Фицдуэйна поднялось с шестидесяти до семидесяти миллиметров, но оставалось по-прежнему критическим. Нормальным было давление сто двадцать миллиметров.

Ньюмен продолжал зажимать бедренную артерию.

Хэнниген, следя за тем, чтобы трубка Гюйделя не выскользнула изо рта Фицдуэйна, наложил марлевые подушки на входное и выходное отверстия, прикрепив их полосками пластыря с трех сторон и оставив четвертую свободной, чтобы из ран мог выходить воздух. Полностью закрывать раны было нельзя, так как вдыхаемый воздух мог снова начать скапливаться в грудной полости.

Ньюмен посмотрел на часы. Они трудились над Фицдуэйном уже почти одиннадцать минут, и сделали все, что было в их силах, поддерживая в нем жизнь. И все же он оставался в критическом состоянии, смерть была рядом с ним.

Хэнниген быстро проверил пульс, взявшись пальцами за яремную вену на шее Фицдуэйна. Его интересовало наполнение, а не частота. Пульс был слабый, но слишком быстрый — еще одно подтверждение тому, что раненый потерял слишком много крови. Искать периферический пульс на запястьях или на ногах при таком низком кровяном давлении было бессмысленно. Сердце пыталось возместить недостаток крови частотой сокращений.

Хэнниген начал понемногу вводить морфий: по два миллиграмма за один прием внутривенно. Фицдуэйн, несомненно, страдал от сильной боли, однако в больших количествах морфий угнетал дыхательный рефлекс.

Тем временем Ньюмен прибинтовывал раненую ногу Фицдуэйна к здоровой, чтобы обездвижить ее и наложить шину.

Затем Фицдуэйна положили на носилки-сачок, причем его не пришлось даже поднимать. Вместо этого изогнутые алюминиевые полосы подсунули под его тело, соединили на уровне ног и головы, и под его головой, грудью, тазом и ногами оказались надежные ремни.

Старший сержант Лонсдэйл с винтовкой наготове, грозный как современный ангел мести, внимательно оглядывал окрестности, пока трое рейнджеров делали все, что могли.

Когда все было закончено, он поднялся и вернулся на несколько шагов назад, к командирской машине. Полковник поднял голову от консоли и посмотрел на сержанта. Выражение лица его было непроницаемым. Лонсдэйлу на мгновение показалось, что Килмара хочет что-то сказать, но тот промолчал.

Связист-оператор, приютившийся в кормовой части “Канонира”, выставил наружу миниатюрную тарелку спутниковой антенны. Пользуясь небольшой передышкой, когда ему не нужно было священнодействовать над своим аппаратом, он поднял голову и сказал, качая головой:

— Не очень хорошо получилось.

Лонсдэйл не ответил. Он знал, что сегодня стрелял лучше, чем когда-либо, однако все же не слишком хорошо. Интересно, мог ли он действовать хоть немного быстрее?

Корректировщик, засевший на вершине холма, имел более широкое поле зрения и был не так сосредоточен на одной точке.

Сначала его встревожил неизвестный автомобиль, который на высокой скорости мчался к замку, но он не стал предупреждать оставшихся внизу снайпера и его обеспечивающего. Во-первых, они были слишком близко к достижению своей цели, а во-вторых, машина эта, казалось, не представляла собой особой угрозы. Кроме скорости, в ней не было ничего необычного, что он мог бы рассмотреть с такого расстояния. Единственное, что он никак не мог взять в толк, откуда она взялась.

Неожиданно машина повернула в их сторону.

Их предупредили, что на острове может быть “лендровер” и, возможно, пара других автомобилей. Однако вблизи эта штука оказалась непохожа ни на что из того, что корректировщик когда-либо видел. Он решил было, что это какая-то сельскохозяйственная машина на гусеничном ходу.

Потом он поднес к глазам бинокль. Неопознанная машина приближалась, и сердце его начало биться, все ускоряя свой ритм по мере того, как чувство, близкое к панике, овладевало всем его существом. Корректировщик рассмотрел пулемет на станке рядом с одним из пассажиров и понял, что видит перед собой машину, созданную с единственной целью — убивать.

В небе вспыхнули две красные ракеты.

Корректировщик посмотрел вверх, потом вниз, и глазам его открылось ужасное зрелище. Он почувствовал неожиданно сильный страх, с которым уже не мог справиться.

Он побежал. Он хорошо обдумал свой маршрут отступления и теперь воспользовался небольшой выемкой в земле между двумя холмами, в которой его невозможно было заметить. Кроме рельефа, его скрывали каменистые распадки и заросли вереска. Он бежал и бежал, чувствуя, как каждая клеточка его тела твердит ему, что таинственная сила, прикончившая двух его друзей, теперь разыскивает его самого.

Время от времени корректировщик останавливался, проверяя, не гонятся ли за ним. По мере того как уверенность его возрастала, остановки становились все более продолжительными. Вскоре он понял, что никто его не видит, и немного успокоился. Через несколько минут он оказался в лощине между холмами, где они оставили вертолет.

Корректировщик пересек почти половину открытого пространства, отделявшего его от вертолета, когда за спиной его раздался чей-то окрик. Автоматическая винтовка все еще была у него в руках и стояла на боевом взводе, готовая к стрельбе. Предвидя, что когда-то это может пригодиться, корректировщик много тренировался и мог в долю секунды развернуться и поразить цель, находящуюся сзади в пятидесяти шагах.

Его подготовка почти оправдала себя. Может быть, он даже двигался чуть быстрее, чем один из рейнджеров, появившихся за его спиной, но нажать на спусковой крючок не успел. Этот спорный вопрос потом еще долго обсуждался.

Как только он повернулся, двое рейнджеров из экипажа второго “Канонира”, который поначалу двигался к холмам, но потом получил новое задание сесть в засаду у места стоянки вертолета, дважды продырявили ему сначала грудь, а затем голову, используя бронебойные боеприпасы. Бронежилеты, которые с каждым днем становились надежнее, все чаще оказывались на самых неподходящих людях. Рейнджеры решили не рисковать.

Подразделение регулярной армии вместе с вооруженными детективами получило приказ тщательно прочесать остров.

Была извещена ближайшая больница — районный госпиталь “Коннемара”, — и туда вылетела на вертолете бригада армейских хирургов, специализирующаяся на огнестрельных ранениях.

Были предприняты и другие предосторожности и приведены в действие планы, разработанные на случай подобных чрезвычайных ситуаций. По всей стране были подняты на ноги рейнджеры и прочие службы безопасности. Пассажиры и транспортные средства, прибывающие в страну и покидающие ее, внезапно стали объектом беспримерного внимания. Как правило, подобные меры означали лишь пустую трату времени, но так бывало не всегда. Будучи островом и имея ограниченное число въездных и выездных портов, Ирландия обладала определенными преимуществами по сравнению с другими странами.

Глава 3

Япония, Токио, 2 января

Детектив-суперинтендант [4] Аки Адачи возлежал на диванчике в своем кабинете, находившемся в Кейшичо, штаб-квартире Столичного департамента полиции Токио. Ботинки он снял, рубашку расстегнул, а галстук его висел на настольной лампе.

Он редко пользовался своим кабинетом, предпочитая проводить время в дежурной части вместе со своей оперативной группой, однако для серьезного отдыха, например такого, какой требовался после энергичного спарринга по кендо, только что проведенного в полицейском спортзале для единоборств, он предпочитал горизонтальное положение, и диван подходил для этого как нельзя лучше.

Единственный его недостаток заключался в том, что диван не был достаточно длинен. Адачи полагал, что бюрократы из отдела снабжения, поставляющего мебель для полицейского управления, ничем не отличались от своих гражданских коллег во всем мире. Взгляды их отстали от жизни по меньшей мере на два десятилетия. Никто из них не осознал еще того факта, что современные японцы были на несколько дюймов выше своих родителей, а их дети, в свою очередь, вскормленные в дополнение к таким безусловно важным и питательным продуктам, как рис, сырая рыба и морская трава, еще и гамбургерами из “Макдоналдса” и кукурузными хлопьями, тянулись вверх как молодая трава.

Адачи поглядел на свои ноги, лежащие на подлокотнике предмета, считавшегося диваном для трех человек. В свои сорок два года он имел рост пять футов и десять дюймов, [5] и хотя не мог равняться с молодым поколением, однако по сравнению с большинством японцев он был гораздо выше среднего роста.

В каком-то отношении, например, когда ему требовалось грозно взглянуть на подозреваемого сверху вниз, такой рост был весьма полезным, однако скрытно преследовать кого-то ему всегда было нелегко. К счастью, те дни, когда ему приходилось бродить по улицам и скрываться в подворотнях, давно прошли, так что у его нынешней должности были свои преимущества.

Он пошевелил пальцами ног и проделал несколько упражнений, вытягивая мышцы и похрустывая суставами. На протяжении десяти лет, прежде чем поступить на службу в Столичный департамент полиции и начать свое быстрое восхождение по служебной лестнице, он служил в войсках воздушного десанта. Продолжи он прыгать, и тогда однажды непременно бы что-нибудь да случилось: он приземлился бы либо не так как надо, либо не туда, куда надо. И то и другое было чревато увечьями, а его сухожилия и связки и без того были в плачевном состоянии. К тому же, черт побери; прыжки и так доставили ему немалое удовольствие! Именно ради этих недолгих секунд свободного полета он время от времени позволял себе прыгать с парашютом просто так, для поддержания физической формы. Безусловно, для человека среднего возраста, находящегося в здравом уме, это было довольно необычное времяпрепровождение, однако отказаться от него Адачи не мог.

Опустив ноги на пол, Адачи щедро плеснул себе сакэ в чайную чашечку, выпил, а затем повторил операцию снова. Алкоголь в совокупности с приятной усталостью — результатом недавнего физического напряжения — вызвал у него легкое головокружение. Блаженствуя, Адачи вернулся на диван, вытянулся, насколько это было возможно, и лениво взял в руки подвернувшийся служебный документ.

Это оказалась сравнительная статистика тяжких преступлений. В двадцати трех административных районах Токио вместе с пригородами проживало около восьми миллионов человек. В прошлом году здесь произошло девяносто семь убийств. В Нью-Йорке, где населения было даже чуть меньше, убийств было зарегистрировано чуть меньше двух тысяч. Грабежей в Токио было совершено триста сорок три, в то время как в Нью-Йорке — девяносто три тысячи, изнасилований было зарегистрировано в Токио сто шестьдесят одно и более трех тысяч двухсот в Нью-Йорке.

Адачи довольно улыбнулся. Похоже, полиция Токио прекрасно справлялась со своим делом. И все же, как ни странно, Нью-Йорк ему нравился, и он не отказался бы поселиться там. Собственно говоря, для счастливой жизни человеку нужны не только тихие улицы, на которых не совершается преступлений. Аки Адачи давно решил, что своим выдающимся вкладом в дело охраны законности и порядка он заслужил отдых, при этом охотно воздавая должное своим коллегам — блюстителям порядка из Столичного департамента, коих было ни много ни мало — сорок одна тысяча человек.

Закрывая глаза, он подумал о Чифуни. Она привиделась ему обнаженной, обольстительно-прекрасной, склонившейся над ним и его жалким диванчиком-недомерком. Потом он заснул.

За дверями его кабинета, в дежурной части, семеро членов опергруппы специального назначения сосредоточенно обсуждали связи между организованной преступностью и политическими партиями, одобрительно кивая друг другу. Они поставили на своего шефа очень приличную сумму, рассчитывая на его победу в чемпионате департамента по кендо, и теперь с радостью позволили своей “лошадке” отдохнуть и набраться сил. Кроме того, все было спокойно.

И в это время зазвонил телефон.

Тошио Секинэ, старший общественный обвинитель, был седым человечком шестидесяти с лишним лет и, избери он карьеру актера или комментатора на телевидении, где от него потребовались бы респектабельность и серьезная торжественность, казался бы довольно невзрачным и маленьким. Вместо этого он занялся юриспруденцией и избрал для себя поприще общественной службы, сделав карьеру совершенно головокружительную даже по высоким стандартам Токийской общественной прокуратуры.

Секинэ-сан занимался, и не безуспешно, тем, что отправлял за решетку коррумпированных политиков и чиновников. В большинстве стран подобная служба раскрывала бы ничем не ограниченные перспективы, однако в Японии дело осложнялось тесными связями политиков с “Бориоку-дан” — синдикатом организованной преступности. Коррупция и политика сплетались настолько тесно, что чем дальше, тем труднее было разобраться, что же на самом деле является незаконным. Действительно, раз уж коррупция стала нормой политической жизни, может быть, она перестала быть коррупцией и превратилась в один из способов, благодаря которым политическая система продолжает функционировать?

Прокурор отпил маленький глоток зеленого чая. Он происходил из рода самураев и придерживался вековых традиций государственной службы. К современной политической системе Японии он относился с неодобрением, если не с отвращением. Большинство избранных на государственные посты политиков казались ему скудоумными и продажными людьми. К счастью, они были в основном не в состоянии управлять государством, в котором имелась превосходно организованная и в значительной степени не подверженная коррупции гражданская служба и законопослушное население, руководствующееся конфуцианской трудовой этикой. Секинэ даже считал, что избираемые политические деятели занимались скорее чем-то вроде шоу, отвлекая на себя внимание, но не имели никакого отношения к серьезному делу государственного управления.

В кабинет прокурора вошел суперинтендант Адачи и низко поклонился. Он всегда демонстрировал свое искреннее уважение к Генеральному прокурору, в частности еще и потому, что оба принадлежали к одному и тому же общественному классу; их родители были давно знакомы между собой, и оба — суперинтендант и прокурор — были выпускниками токийского университета Тодаи.

Больше того, и тот и другой получили в университете степень права, что ставило их на самую высокую ступень в обществе. Выпускники университета Тодаи и так принадлежали к общественной элите, но и среди них был круг избранных — учащиеся правового факультета. Можно было даже сказать, что страной управляли выпускники Тодаи.

Старший обвинитель Секинэ выбрал суперинтенданта Адачи не случайно. Расследование фактов коррупции в среде политиков, связанных с организованной преступностью, было сложным и небезопасным делом, поэтому немаловажно было иметь в своей команде доверенных людей, на которых можно положиться и чье поведение в тех или иных ситуациях можно предвидеть. Секинэ целиком доверял Адачи и считал, что он может в нужное время быть чрезвычайно полезным.

Прокурор дал Адачи время немного расслабиться, собраться с мыслями и пригубить свой чай. Ему было известно, что полицейский только что прибыл с места преступления, где наблюдал за тем, как извлекают из кипятка и увозят тело Ходамы. Иными словами, за плечами Адачи был длинный тяжелый день, что было хорошо видно по его усталому лицу.

— Ходама? — участливо спросил прокурор, когда Адачи отпил чаю. Полицейский едва заметно скривился.

— Крайне неприятное дело, сэнсей, — сказал он, вежливо наклонив голову. — Кто-то устроил там настоящую резню. Всех слуг в доме перебили. Телохранитель был застрелен прямо на дорожке в саду, он не успел даже сдвинуться с места. Двое других погибли в доме. Слугу застрелили в ванной, а самого Ходаму сварили в кипятке.

Прокурор скривился.

— Огнестрельное оружие, — с отвращением произнес он. — Пистолеты. Это скверно. Наверняка действовали не японцы.

Адачи согласно кивнул, задумавшись на секунду, было бы для жертвы более легким концом, если бы ее изрубили мечами, как требовали того японские традиции. Что же касалось странного способа казни, то лично он, безусловно, предпочел бы пару тупоконечных девятимиллиметровых пуль. Как бы там ни было, однако способ умерщвления, столь популярный в средние века, вышел из моды. Насколько Адачи было известно, последним человеком, которого сварили живьем, был известный грабитель Ишикава Дзюмон. Говорили, что этот японский Робин Гуд обирал богатых и раздавал награбленное бедным, за вычетом, естественно, накладных расходов. Ходама, однако, был человеком совсем иного склада, не склонным к подобной расточительности.

— Способ, каким его убили… — промолвил он. — Не является ли он характерным сам по себе?

Прокурор пожал плечами.

— Мне кажется, что гадать пока не стоит. Обратимся сначала к фактам.

— Мы считаем, что убийство произошло около семи часов утра, — сказал Адачи. — Ходама был весьма привержен установленному распорядку и всегда принимал ванну в это время дня. Полицейский врач не так уверен — он определил время смерти с шести до восьми часов утра.

Тела обнаружили лишь в 15.18 пополудни. Обычно Ходама начинал принимать посетителей в 14.45. Сегодня ворота его резиденции в назначенное время не открылись, более того, на звонки никто не открывал и никто не отвечал по переговорному устройству. Наконец послали за местным полицейским. Он перелез через стену, чтобы проверить, все ли в порядке, и заблевал первое же мертвое тело, которое увидел. Они там не очень-то привыкли к виду крови и развороченных мозгов.

— Таким образом, резиденция Ходамы никем не охранялась с семи утра до послеобеденного времени, — задумчиво сказал прокурор. — Срок более чем достаточный, чтобы убрать все, что нужно убрать, и замести следы.

Адачи кивнул. Он совершенно точно представлял себе, что именно имел в виду сэнсей. Ходама был одним из наиболее влиятельных людей страны, которому в обмен на его благосклонность и милости нескончаемый поток посетителей нес деньги. Этот процесс был поставлен чуть ли не на промышленную основу, и потому вполне резонно было предположить, что в доме находятся значительные денежные суммы и соответствующие записи. Первым же вопросом, какой задал прокурор во время телефонного разговора, происшедшего чуть раньше их очной встречи, был вопрос об этих самых записях.

— Мы снова все там обыскали, — сказал Адачи, — используя при этом специальную поисковую бригаду, зондирование и все технические приспособления. Мы не нашли никаких документов вообще, зато обнаружили потайной сейф, а в нем — тридцать миллионов йен.

Он ухмыльнулся.

— Деньги были упакованы в пакеты универмага “Мицукоши”.

Прокурор тоже не сдержался и фыркнул. Тридцать миллионов иен, или два с половиной миллиона долларов, — для Ходамы это были жалкие крохи. Что же касается пакетов, то тут все было очень просто: в Японии принято делать подарки, и большинство японцев предпочитало покупать их в универмагах “Мицукоши”. Его фирменная упаковочная бумага и красочные пакеты сами по себе были частью обряда дарения. Пухлые пачки йен — любимой валюты японских политиков — часто переходили из рук в руки именно в таких сумочках, точно так же, как американские политики предпочитали получать доллары в кейсах.

— У тебя есть хоть какие-нибудь ниточки? — спросил он.

Адачи медлил с ответом. Он чувствовал себя смертельно усталым, однако после сегодняшнего происшествия горячая ванна не казалась ему столь привлекательной, как в обычные дни.

— Мои люди еще работают на месте преступления с пылесосами и тому подобным, — сказал он, — но лично я не надеюсь ни на что сенсационное. Пока мы обнаружили два пустых пакета из-под жареных моллюсков, да еще один из соседей показал, что видел два черных лимузина, подъехавших к особняку утром около семи. Вот, пожалуй, и все.

— Пожалуй? — насторожился прокурор.

Адачи достал из кармана вещественное доказательство и положил на стол. Прокурор с осторожностью взял этот предмет в руки и внимательно исследовал его. Затем он вытащил из ящика картотеки досье, извлек из него фотографию и сравнил с той вещицей, что держал в руке. Никаких сомнений быть не могло — на фотографии был изображен тот же самый предмет.

Сам этот предмет назывался сачо и представлял собой булавку со значком, которую втыкают в лацканы своих пиджаков миллионы японцев, обозначая тем самым свою принадлежность к определенной корпорации или к ее филиалу.

Значок, который держал в руках Секинэ-сан, изображал герб фирмы “Намака Корпорейшн”.

— “Намака”? — проговорил прокурор с недоумением в голосе. — Где вы ее нашли?

— Она застряла в деревянном сиденье медной ванны, как раз под телом Ходамы, — уточнил Адачи. — Очень подходящее место.

Прокурор кивнул и, откинувшись на спинку кресла, смежил веки. Руки его были сложены на груди. Несколько минут он хранил молчание, и Адачи, привыкший к подобным паузам, расслабился в ожидании.

На столе прокурора зазвонил телефон. Секинэ ответил на звонок, отвернувшись от Адачи, чтобы полицейский не слышал, о чем говорят прокурор и его собеседник. Жест этот не выглядел намеренным, скорее всего он был сделан чисто машинально, тем более что, закончив разговор, прокурор снова закрыл глаза и погрузился в размышления. Наконец он открыл их и заговорил:

— Это будет непростое расследование, Адачи-сан. Оно будет сложным, запутанным и, вполне вероятно, опасным. Едва ли найдется политический деятель или лидер преступного мира, который никогда не имел никаких дел с Ходамой, хотя бы и очень давно. Что бы мы ни раскопали, непременно будут затронуты влиятельные силы и чьи-то интересы…

Прокурор довольно улыбнулся, но тут же снова стал серьезным.

— Вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку, но будьте осторожны даже с теми, кому доверяете. Необходимо будет предпринять все возможные меры безопасности. Вы и ваша группа должны быть постоянно вооружены…

Глаза Адачи удивленно расширились. Патрульные полицейские, носившие форму, были, конечно, вооружены, но сам он почти никогда не брал с собой своего оружия. В этом не было никакой необходимости, за исключением совершенно особых обстоятельств. Кроме того, когда к его поясу бывала пристегнута эта смертоубойная железяка, безупречно сидящий пиджак начинал сборить в самых заметных местах.

Подумав обо всем этом, Адачи пробормотал что-то нелестное по адресу неизвестных преступников. Прокурору, во всяком случае, послышалось слово “дерьмо”.

— И еще одно, — сказал Тошио Секинэ, дважды нажимая на кнопку звонка на столе. Из кабинета его помощника донесся противный дребезжащий звук. — “Кванчо” тоже будет в этом участвовать.

Адачи услышал, как дверь за его спиной открывается, и узнал запах духов прежде, чем увидел вошедшую молодую женщину.

Секретная служба “Кванчо” занималась внешней безопасностью и борьбой с терроризмом и являлась таинственной и весьма секретной организацией, которой кое-кто откровенно побаивался. Официально эта служба подчинялась непосредственно премьер-министру, все доклады шли к самому или в его секретариат. В отдельных случаях “Кванчо” сотрудничала и с правоохранительными службами. Можно было сказать, что эта организация являла собой сам закон. Она делала все необходимое для защиты конституции, что бы это ни означало. Она не медлила и не теряла времени понапрасну. Она была немногочисленной, но весьма эффективной.

— Как и почему? — осведомился Адачи.

— В качестве наблюдателя и куратора, — пояснила вошедшая.

— Вот именно, — подтвердил прокурор. Чифуни Танабу церемонно поклонилась Адачи, который привстал со стула. Полицейский поклонился в ответ.

— Мне кажется, вы уже знакомы, — заметил прокурор, — и, смею надеяться, доверяете друг другу. Я специально просил, чтобы это дело поручили госпоже Танабу.

“Я знаю твои губы и твой язык, я знаю твое лоно и каждый дюйм твоего прекрасного тела, — подумал Адачи. — Но доверяю ли я тебе? Теперь, когда мы вот-вот окажемся в нейтральных водах?”

— Я польщен, сэнсей, — он обращался к прокурору, однако его замечание относилось и к Чифуни, которой он поклонился во второй раз. — Это будет подлинное наслаждение, — добавил он несколько неуверенно. Адачи чувствовал себя определенно двусмысленно.

Чифуни не ответила. Да ей и не было необходимости ничего говорить. Она лишь посмотрела на него по особенному, как умела только она одна. На губах ее играла слабая улыбка.

Квартира Адачи располагалась не где-нибудь в Богом забытом пригороде, до которого приходилось добираться общественным транспортом, тратя по полтора часа в один конец. Это была довольно комфортабельная и большая квартира с двумя спальнями и одной гостиной, расположенная на самом верхнем этаже в районе Джинбохо, в непосредственной близости от штаб-квартиры полицейского ведомства. Этот квартал славился оживленной книжной торговлей и, благодаря какому-то причудливому стечению обстоятельств, ножевыми изделиями. Здешние лавки поражали разнообразием режущих, рубящих, колющих и пилящих инструментов.

Чуть дальше по улице находился район Акихабара, где можно было купить любую электронную технику. Другим своим концом улица упиралась в ров с водой, и площадки парка, раскинувшегося вокруг императорского дворца. Неподалеку располагался и мавзолей Ясукуни — памятник жертвам войны.

Это был своеобразный уютный район, до которого без труда можно было добраться на метро. И жить в нем было приятно. Иногда Адачи спускался по улице вниз и брал напрокат лодку, в которой можно было кататься по небольшому каналу вокруг дворца Императора. А иногда он брал лестницу и через верхнее окно выбирался на крышу с бутылочкой сакэ, чтобы принять солнечные ванны. Крыша была огорожена невысоким парапетом, который создавал иллюзию уединения.

Время от времени он выбирался на крышу и для того, чтобы заняться любовью, однако довольно часто ему мешал болтавшийся в небе серебристый полицейский вертолет, который патрулировал центральные районы Токио. Однажды Адачи довелось побывать на борту этой легкой машины, и потому он хорошо представлял себе, что можно разглядеть при помощи хорошей электронной аппаратуры даже с высоты тысячи футов.

Жилище Адачи, как и большинство японских квартир, являлось тем местом, где западный и восточный стили тесно переплетались друг с другом. Как правило, оба стиля смешивались между собой чисто по-японски: западная мебель была модифицирована и изменена в соответствии с физическими стандартами местных жителей. В случае с Адачи, который был довольно высок ростом, в подобной перестройке не было нужды.

Когда под рукой не было стульев, и когда этого требовали обстоятельства, Адачи, как и положено всякому цивилизованному японцу, умел часами сидеть на полу, не ощущая при этом ни малейшего неудобства. В данный момент он тоже был на полу, однако поза его была совсем не традиционной: он вытянулся в гостиной на тростниковой циновке татами, подложив под голову подушку. Комната, освещенная двумя стеариновыми свечами, была погружена в полутьму.

Напротив него также на полу сидела Чифуни, однако ее поза гораздо больше соответствовала образцу, который предписывался традициями японским женщинам. Ноги она подогнула под себя и, перенеся тяжесть тела на пятки, сложила руки на коленях, выглядя при этом так покорно и скромно, как должна была бы выглядеть идеальная гейша в мечтах любого японского мужчины. Едва подумав об этом, Адачи немедленно отметил про себя, что в случае с Чифуни то, что можно было увидеть на поверхности, едва ли соответствовало действительности.

Чифуни была одета в короткую юбку по последней западной моде, сшитую из какого-то мягкого бежевого материала, которая, в том положении, в каком сидела Чифуни, поднималась гораздо выше колен. Бежевый жакет из такой же ткани она давно сняла, оставшись в кремовой блузке без рукавов.

Она воистину была прелестна, особенно без автоматической “беретты”, которую носила в крошечной кобуре сзади, за поясом юбки. В настоящее время оружие было надежно заперто в сумочку и убрано подальше. Адачи знал, что Чифуни постоянно носила с собой глушитель и две запасные обоймы с патронами. Это оружие означало нечто большее, чем мера предосторожности; оно предназначалось для того, чтобы им пользоваться, а не для того, чтобы носить с собой “на всякий случай”. Впрочем, в настоящий момент Чифуни по всем признакам не была расположена начинать пальбу.

Адачи попытался сообразить, где лежит его собственный револьвер, и когда он в последний раз практиковался в стрельбе, однако так и не вспомнил. В конце концов, все это были проблемы завтрашнего дня.

Он посмотрел сквозь застекленную крышу в мутное сияние: именно таким, лишенным звезд, было ночное небо над Токио в облачную погоду. Потом Адачи перевел взгляд на Чифуни и приподнялся на локте. Увидев, что он осушил свой бокал, она наклонилась вперед, чтобы снова его наполнить. Когда молодая женщина придвинулась ближе, Адачи с неожиданной остротой почувствовал аромат ее тела, мягкую матовость се кожи, но Чифуни сразу же вернулась в свое первоначальное положение.

— Что так интересует “Кванчо”? — спросил он. Чифуни покачала головой.

— Я не могу сказать. Ты же знаешь.

Адачи сдержанно улыбнулся.

— Я почти ничего не знаю о тебе, — сказал он. — Я не знаю, что ты можешь, а что — нет. Мне известно только одно: как ты действуешь в тех случаях, когда дело касается меня. Должен сказать, у тебя прекрасно получается.

Чифуни ответила ему улыбкой на улыбку.

— Ты — мужской шовинист, — сказала она неожиданно ласково. — Может быть, просто не так радикально настроенный, как большинство японских мужчин. Попытайся воспользоваться этим своим преимуществом, потому что времена быстро меняются.

Адачи не мог не признать, что Чифуни была абсолютно права во всех трех пунктах. Покорность в женщинах нравилась ему, к тому же он и воспитан был именно так, чтобы ожидать от них этого. Однако, несмотря ни на что, он научился уважать чужую независимость, которую изредка встречал у представительниц противоположного пола. Если быть до конца откровенным, то Адачи был весьма неравнодушен к женщинам.

— Расскажи мне о Ходаме, — попросил он.

— Ты знаешь все о Ходаме, — был ответ.

— Все равно расскажи, — настаивал он. — Когда то, что знаю я, соединится с тем, что знаешь ты, и когда это добавится к тому, что знаем мы, это будет, скорее всего, гораздо больше, чем то, что я знаю в настоящий момент. По-моему, это называется синергией, совместным поиском решения.

— Гештальт-психология, — поправила Чифуни. — Любое целое является не просто механической суммой его составляющих, а приобретает новое качество.

— Расскажи мне о целом Ходаме, — снова попросил он. — Кому, интересно, пришла в голову мысль сварить живьем этого симпатичного старичка? Похоже, правда, что он умер почти мгновенно, от обширного сердечного приступа, но я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я думаю, что у нашей задачи имеется слишком много подходящих решений, — заметила Чифуни дипломатично. — Ходама прожил долгую, активную и весьма небезгрешную жизнь.

— Нашей задачи, — с удовольствием подчеркнул Адачи. — Это вдохновляет. Я так и думал, что статус наблюдателя подразумевает что-то в этом роде. “Кванчо” обычно не расположена даже отчасти переложить свой груз на чужие плечи…

Он ухмыльнулся.

— Обычная для спецслужб параноидально-депрессивная мания…

— Наша задача… — негромко повторила Чифуни.

— Ax! — сказал Адачи, смакуя новость. Про себя он решил пока воздержаться от того, чтобы развертывать дальнейшие перспективы, по крайней мере вслух. Вместо этого он вытянул вперед ногу и просунул ее между полусомкнутыми коленями Чифуни. Молодая женщина не сопротивлялась, хотя на щеках ее выступил легкий румянец.

— Ходама, — повторил Адачи. — Хотя бы вкратце, для начала.

Чифуни превосходно владела разнообразными боевыми искусствами и смежными с ними науками. Все они дисциплинировали ум, приучая сосредоточиваться на сути, какими бы ни были внешние обстоятельства. Заговорив о Ходаме, Чифуни призвала на помощь всю свою весьма серьезную подготовку.

— Касуо Ходама родился в Токио в начале этого столетия в семье государственного служащего. Большую часть своей юности он провел в Корее, где его отец служил чиновником в японских оккупационных властях. Таким образом, с самого начала Ходама обзавелся большим количеством связей среди военных и правительственных чиновников. Именно эти связи он потом неоднократно использовал в своей дальнейшей жизни.

Оккупация Кореи была отнюдь не самой славной страницей в истории Японии. В 1910 году Япония аннексировала Корейский полуостров, и эта страна на долгих тридцать шесть лет превратилась в колонию деспотичного и жестокого японского милитаристского режима.

Будучи в Корее, Ходама активно сотрудничал с властями, специализируясь на подавлении очагов сопротивления. В основном он действовал скрытно, через подставных лиц, нанимая или организуя банды головорезов, которые избивали или физически ликвидировали корейцев-патриотов, выступающих за независимость своей страны. Колониальная администрация, таким образом, получала возможность сделать вид, будто официальные власти непричастны к репрессиям.

В Японию Ходама вернулся в 1920 году. Весь мир в это время был на грани кризиса; в Японии, в частности, набирало силу противостояние между демократическим правительством и ультраправыми, которых активно поддерживали военные. Поскольку умеренные оказались неспособны сделать ничего, чтобы накормить народ, едва ли можно считать удивительным, что правые одержали скорую и уверенную победу. То же самое происходило повсюду: в Германии, Италии, Португалии и Испании. Пустая чашка для риса не располагает к демократии.

— Это была эпоха тайных обществ и политических убийств, — вставил Адачи. — Тогда было убито несколько министров, придерживавшихся умеренных взглядов. Не имел ли Ходама к этому какого-либо отношения?

— Слухи утверждают, что имел, — ответила Чифуни. — Но мы не знаем наверняка, участвовал ли он в каком-нибудь из убийств непосредственно. Как бы там ни было, в 1934 году, когда умеренно-либеральное правительство все еще было у власти, Ходама отправился в тюрьму за подготовку убийства тогдашнего премьер-министра, адмирала Саито. В тюрьме он пробыл больше трех лет, однако, как только к власти пришли экстремисты, его немедленно выпустили. И конечно, имея за плечами такое обвинение, он пришелся новому режиму весьма ко двору. Его репутация среди националистов и правых была безупречной. Бесчисленное количество новых и старых связей в правительстве и среди военных, а также авторитет в нескольких тайных обществах, в которых он некогда состоял, сделали его лицом еще более влиятельным. Начиная с того времени, Ходама участвовал или был замешан буквально во всем, однако он действовал с предельной осторожностью и всегда оставался за кулисами событий. Куромаку — вот кем он стал!

“Куромаку”, — подумал Адачи. Это слово даже звучало зловеще. В японской действительности подобные персонажи были явлением давним, почти что традиционным. Термин “куромаку” в дословном переводе означал “черная занавеска”, восходя к классическому театру Кабуки, в котором скрытый за непрозрачной ширмой актер управлял сценическим действием марионеток, дергая за ниточки. У этого слова было немало синонимов в других языках: “крестный отец”, “кучер”, “повелитель марионеток”, и все же куромаку был большим, чем то, что означали все эти слова. Под куромаку подразумевалось лицо, обладающее совершенно фантастическим могуществом, а в последнее время это слово стало еще и синонимом связей мафии и политики на самом высоком уровне. И все же в первую очередь это слово означало безграничную власть.

— Замешан буквально во всем?… — переспросил Адачи. Глаза его были закрыты, а большой палец ноги гладил и мял влажное и нежное лоно Чифуни. Ощущение было необычным и приятным, и в голове Адачи слегка зашумело от обострившегося желания. Голос Чифуни действовал на него завораживающе.

— Во всем, — повторила Чифуни. Голос ее мягко вибрировал. Только боевое искусство айкидо, учившее жесткому самоконтролю, помогало женщине по-прежнему держать себя в руках.

— Он крутился как белка в колесе, представлял чьи-то интересы, путешествовал, торговался, выслеживал, создавал и уничтожал политических деятелей. У него были обширные коммерческие интересы. Вторую мировую войну он закончил в чине адмирала, хотя, по свидетельству очевидцев, почти ничего не знал о флоте, кроме, естественно, одного — как сделать на нем деньги. Зато именно он поддерживал и использовал в своих целях милитаристские устремления Тодзю и его людей.

— Ага… — сказал Адачи. Они как раз вступили в ту область, в которой архивные дела и досье “Кванчо” были гораздо полнее, чем его собственные. Полиция отнюдь не была иммунна к политическому нажиму, а военный период во многих отношениях был одним из самых любопытных. Власти предержащие чувствовали себя не очень уютно, пока в недрах полицейских архивов оставались подробные рапорты и донесения об их поведении во время войны.

— Незадолго до Пирл-Харбора, — продолжила Чифуни, — он вступил в контакт с военной разведкой Соединенных Штатов, снабжая их информацией о Китае. В этой области он мог оказать им неоценимую помощь. Дело в том, что перед началом войны интересы Японии и США во многом пересекались.

Адачи невольно присвистнул.

— А он был довольно энергичным парнем, этот Ходама! Он что, в самом деле стал американским шпионом?

— Мы не знаем, — покачала головой Чифуни. — Может быть, американцы так и думали, но они, скорее всего, ошибались. Я сомневаюсь, что Ходама действительно стал шпионом в том смысле, какой ты вкладываешь в эти слова. Безусловно, он уравновешивал эту свою деятельность тем, что финансировал операции “Кемпей Тай” — тайной полиции — в том же Китае.

— А потом упали бомбы, — задумчиво сказал Адачи. — Даже для куромаку это было неприятной неожиданностью.

— Очень неприятной, — подтвердила Чифуни. — Япония капитулировала, на Японских островах высадились американцы, прибыл Мак-Артур, и через очень короткое время Ходама был арестован и брошен в тюрьму Сугамо, где он и дожидался суда. Между прочим, его классифицировали как военного преступника особой важности.

— Думаю, так оно и было на самом деле, — заметил Адачи. — Тем не менее, его не повесили.

— У него было припрятано немало денег, порядка нескольких сот миллионов йен. К тому же он был превосходным оратором. Он знал многое и многих, он мог нажать на многие тайные пружины и связи. На свободе оставалось немало люден, которые продолжали на него работать. Короче говоря, часть его денег пошла на финансирование новой политической партии — демократия снова входила в моду.

— Либеральная партия, которая в 1955 году объединилась с демократами и которая под названием Либерально-демократической правит страной вот уже Бог знает сколько лет! Вот это да! С другой стороны, почему бы менее противоречивой и радикальной партии не уступить, коль скоро в дело пошли такие козыри?

— Ты забегаешь вперед, — покачала головой Чифуни, глядя прямо в глаза Адачи и медленно расстегивая блузку. Кожа под ней была солнечно-золотой. Затем Чифуни расстегнула лифчик, обнажив небольшие, но полные груди с торчащими острыми сосками.

— Не торопись, — попросила она.

Адачи слегка приподнял бровь. Он был рад, что, вернувшись домой, переоделся в легкий халат — якату. Легкая хлопчатобумажная ткань давала полный простор напрягшемуся жезлу его страсти. Останься он в брюках — и теперь он непременно почувствовал бы себя стесненным грубой тканью. О, светлые небеса! В некоторых отношениях западная культура была все же совершенно варварской.

— Суд над военными преступниками состоялся здесь, в Токио. Он продолжался без малого два с половиной года, и наконец 23 декабря 1948 года семеро из обвиняемых — шесть генералов и один премьер-министр — были казнены. Вскоре после этого Ходаму выпустили на свободу. Формально он даже не был обвинен, не говоря уже о том, чтобы предстать перед судом.

— Виновные наказаны, невинные — отпущены на свободу, — заявил Адачи. — Вот тебе и современное правосудие!

— Ха! — Чифуни расстегнула молнию на юбке и, слегка приподнявшись на коленях, сняла ее через голову с изяществом, какое и не снилось большинству танцовщиц из стриптиз-шоу. Адачи на мгновение задумался, сколько раз уже Чифуни совершала это движение и перед кем, однако эта мысль причинила ему легкую боль, и он поспешил о ней забыть.

Чифуни между тем подвинулась вперед, расстегнула застежку якаты и осторожно приняла в себя корень наслаждений. Затем ее рука скользнула в его горячую промежность и слегка сжала его ядра особым способом, чтобы продлить эрекцию и отдалить извержение.

Адачи даже застонал от наслаждения. Занятия любовью с Чифуни были совершенно не похожи на то, что ему случалось проделывать с другими женщинами. В любви Чифуни была художником и музыкантом. Взгляд, звук, прикосновение, вкус, запах — она играла на всех его чувствах словно на музыкальном инструменте. Но больше всего ей нравилось играть с его разумом. Адачи был зачарован Чифуни, но одновременно боялся. Он любил ее, но не доверял. В их отношениях не было ни конкретности, ни предсказуемости. Кроме всего прочего, Адачи почти ничего не знал о ней, а ее личное дело, как и дела всех сотрудников секретных служб, было закрыто от посторонних.

— До 1952 года, когда между Японией и США был подписан официальный договор, — продолжала Чифуни с невозмутимым видом, — мы считались оккупированной территорией, на которой хозяйничала военная администрация во главе с Дугласом Мак-Артуром, Верховным главнокомандующим войск союзных держав. И, как всегда, Ходаму потянуло туда, где была сосредоточена действенная власть. Его освобождение из тюрьмы произошло как раз вовремя; он получил великолепный шанс и немедленно им воспользовался, занявшись сдерживанием коммунизма.

Когда всем стала очевидной та угроза, которую представлял для Запада сталинский коммунизм, в Вашингтоне возобладали антикоммунистические настроения. Было создано Центральное разведывательное управление, и Запад начал наносить ответные удары. Между тем коммунистическая угроза приобрела глобальный характер. Ее масштабы требовали самых решительных мер, некоторые из которых были вполне легальны. Но не все.

В то время командование оккупационных войск и консервативно настроенное правительство Японии совершенно официально проводили политику, направленную на противостояние коммунистической заразе. Поэтому и произошло то, что японцы называют гиаккоси — неожиданный политический поворот на 180 градусов. В те времена преобладало мнение, что для того, чтобы выстоять перед лицом коммунизма Советов, нужна “сильная Япония”. Это означало, что кое-кто из бывшей милитаристской верхушки, опиравшейся на мощный промышленный потенциал, должен был вернуться в высшие эшелоны власти. Раз так нужно, значит, так тому и быть.

Почти столько же могло было быть сделано и через неофициальные каналы. Там, где требовались наиболее радикальные методы — например для того, чтобы разгромить коммунистическую организацию или обуздать рвение левой газетенки, — власти и ЦРУ использовали банды наемных головорезов из местных. Довольно скоро стало ясно, что все эти специальные приготовления нуждались в тщательной организации, а точнее — в организаторе. Именно за эту возможность и зацепился наш Ходама. Получая немалые деньги от ЦРУ, он использовал банды якудза для того, чтобы осуществлять свою политику твердой руки и денежных вливаний, добиваясь того, чтобы на выборах победили политики, чья антикоммунистическая направленность не вызывала сомнений.

Предвоенные убийства и прочие эксцессы наглядно показали, что японские политики никогда не были чистыми как стекло, однако расцвет взяточничества, оказавшего самое пагубное влияние на хрупкую систему послевоенной демократии в стране, произошел почти исключительно по вине ЦРУ. То же самое происходило и во Франции, в Италии и в других странах.

Коммунизм удалось сдержать, но дорогой ценой. Организованная преступность с самого начала получила в свое распоряжение огромные суммы наличных денег и тесные связи с политическим истэблишментом. Связи с политиками означали для них надежную защиту.

Понятно, что в подобной обстановке наш куромаку — Ходама — чувствовал себя как рыба в воде.

Адачи открыл глаза. Чифуни замолчала и потянулась обеими руками к затылку, так что ее груди соблазнительно приподнялись. Волна черных волос, мерцающая в свете свечей, хлынула на ее хрупкие плечи. Чифуни наклонилась вперед, чтобы поцеловать его, и Адачи обнял ее тело, прижимая к себе и лаская во время долгого поцелуя.

Окружной госпиталь “Коннемара”, 2 января

У них не было времени ждать санитарного вертолета, и Килмара принял решение воспользоваться транспортом, который доставил на остров террористов.

Никакого иного решения просто не было. Его рейнджеры сделали все, что было в их силах, но этого было недостаточно. Фицдуэйн был слишком тяжело ранен, жизнь в нем отступала под натиском смерти.

Килмара резонно предполагал, что вертолет террористов, отважившихся на эту секретную операцию, должен быть полностью заправлен, чтобы топлива хватило и для обратного полета. Та же логика подсказывала ему, что после посадки на острове преступники вполне могли снова залить баки доверху из предусмотрительно захваченных канистр.

Так оно и оказалось. К счастью, один из солдат группы “Дельта” прошел подготовку в подразделении-160. Он умел летать быстро и невысоко, а приземлиться способен был на десятицентовую монету. Единственным его недостатком было то, что он не имел никакого понятия о местной географии и о принятом в Ирландии порядке радиопереговоров между пилотами и наземными службами. Про себя Килмара подумал, что, кроме всего прочего, его тягучая речь уроженца Джорджии вряд ли будет понята кем-нибудь из местных. Именно поэтому вместе с ним в вертолете отправлялся сержант Хэнниген — присматривать за раненым, указывать направление полета, а также в качестве переводчика.

Небольшая высота полета была жизненно необходима. Одно легкое Фицдуэйна было пробито, а чем выше поднимался вертолет, тем разреженнее становился воздух, и раненому потребовалось бы значительно больше усилий, чтобы нормально дышать. Легкое вполне могло отказать.

Для уоррент-офицера “Дельты”, натасканного на бреющий полет, низко значило низко. Для его коллеги из подразделения “Ирландских рейнджеров” это был самый что ни на есть дух захватывающий полет в его жизни. К сожалению, Хэнниген был слишком занят, чтобы в полной мере насладиться мастерством американца. Специального сиденья в вертолете предусмотрено не было, и он вынужден был работать, стоя на коленях. Шум и вибрация заставляли его бдительно следить за состоянием пациента. Он постоянно измерял пульс и кровяное давление, с трудом удерживая на месте дренажные трубки и капельницы. Предметом его неустанной заботы было и состояние дыхательных путей Фицдуэйна.

К тому времени, когда вертолет опустился на площадку возле районного госпиталя “Коннемара”, сержант Хэнниген был уверен, что жизнь Фицдуэйна висит на волоске и что он, скорее всего, не выкарабкается.

Полет на вертолете занял полчаса. С момента выстрела прошло чуть больше сорока пяти минут.

Специалист-травматолог Майк Гилмартен, заранее проинструктированный по радио, был в курсе дела. Пока его бригада готовилась к операции, он попытался поставить свой собственный диагноз. Линда Фолей, консультант-анестезиолог, тут же бросилась проверять дыхательные пути, чтобы обнаружить или предотвратить их закупорку. Было совершенно ясно, что Фицдуэйн уже почти не может дышать сам.

— Кислород, — распорядилась она.

К лицу Фицдуэйна немедленно поднесли плотно прилегающую воздушную маску, соединенную с кислородной подушкой Сестра тут же принялась сдавливать подушку в руках, нагнетая кислород в легкие пациента.

Фицдуэйн был бледен восковой бледностью, а кожа его была влажной и холодной на ощупь. Он боролся за жизнь из последних сил, преодолевая головокружение и теряя сознание от боли. Из ран его медленно вытекала соломенного Цвета серозная жидкость, а вся одежда была сплошь испачкана в крови. Он делал тридцать пять судорожных вдохов в минуту, а кровяное давление упало до восьмидесяти миллиметров ртутного столба. Сердце работало с частотой сто сорок ударов в минуту.

К этому времени Фицдуэйн почти истек кровью, и организм его реагировал на все окружающее так, как реагировал бы раненый зверь, готовый либо сражаться, либо броситься наутек. Это объяснялось огромным количеством адреналина и других гормонов, выброшенных в кровь в результате травмы. Точно так же реагирует на ранение любое, самое примитивное животное.

Организм Фицдуэйна сам, не спрашиваясь все еще бодрствующего сознания, перекрывал кровоснабжение менее важных органов, направляя кровь к головному мозгу, чтобы тело могло продолжать жить и сопротивляться. Конечности же, лишенные крови и кислорода, побелели и стали влажными.

Гилмартен тем временем выстукивал грудную клетку Фицдуэйна. Звук повсюду был глухим. Необходим был срочный дренаж грудной полости.

— Трубчатая торакостомия, — объявил он, и ассистенты ринулись к нему на помощь. Раненый начинал терять сознание.

— Лигнокаин, — распорядился Майк. Кто-то вложил в его протянутую руку шприц для подкожного впрыскивания местного обезболивающего, и он немедленно сделал инъекцию, стараясь смягчить острую боль. Не дожидаясь, пока пройдет три-пять минут, необходимых для того, чтобы лекарство подействовало, он сделал разрез в мышцах над нижней оконечностью пятого ребра и оттянул мышцы зажимом.

Но этого оказалось недостаточно. Действуя пальцем в резиновой перчатке, хирург расширил рану.

— Дренаж номер тридцать два, — отрывисто бросил он. Ему тут же передали сорокасантиметровую пластиковую трубку, и Майк вставил ее в пространство над ребром. Как и в случае с канюлей, первой вошла в тело Фицдуэйна полая металлическая игла. Когда ее вытащили, пластиковая трубка надежно встала на свое место.

По этой прозрачной трубке тут же ринулся красно-синий пузырящийся поток — смесь венозной и артериальной крови. Проходя через водяной обтюратор, она попадала в стоящий на полу контейнер. Вторая, короткая трубка, торчавшая из контейнера, выпускала наружу воздух, который вместе с кровью вырвался из легких пациента. За первые две минуты из грудной полости вытекло примерно пол-литра крови.

— Грудная клетка сократилась и стабилизировалась, — обратился Гилмартен к Линде Фолей.

— О`кей, — кивнула анестезиолог. — Дыхание в норме. Пожалуй, мы выиграли немного времени. Нужно будет проверить, не возобновилось ли кровотечение.

— Верно, — кивнул врач. — Циркуляция.

— Обе капельницы пережаты, — сказала Фолей. — Я переключаю шланги на аппарат Гартмана для вливания ноль-отрицательной крови.

Ноль— отрицательная кровь, хранимая в холодильных камерах на случай экстренных обстоятельств, была универсальной, совместимой с любой другой группой крови.

Фицдуэйн, пребывая в полубессознательном состоянии, не видя и не понимая происходящего вокруг него, испуганный и растерянный, принялся сопротивляться. От его резких движений иглы, воткнутые в вены, могли выскользнуть из сосудов и застрять под кожей.

— Прилепите их пластырем, — посоветовала Фолей, проверяя правильность установки игл. Резиновые груши были у нее под рукой, так что, закачивая воздух в емкость, она в любой момент могла сделать так, чтобы вливаемая жидкость поступала быстрее.

Гилмартен тем временем обнажил раненую ногу и наложил новую давящую повязку, пока сестра вручную зажимала артерию. Он обратил внимание на то, что нога ниже раны была неестественно белой, а это значило, что бедренная артерия и вена серьезно пострадали. Дело осложнялось осколками раздробленной кости.

— Что за каша! — выбранился врач. — Готовьте его на стол.

Замечание Гилмартена относилось к ране на бедре, которая стала теперь основным объектом его забот. Фицдуэйн и так потерял немало крови, кровотечение продолжалось. Рана в грудь была довольно серьезной, однако опыт показывал, что грудная клетка и легкие обладают значительным запасом прочности, особенно если не задет ни один жизненно важный орган. Что касается ноги, то из-за поврежденных сосудов она была лишена притока крови в полном объеме. Огромная кровопотеря угрожала не только ампутацией конечности — она угрожала гибелью.

Приготовления продолжались.

Рентгенолог произвел снимок грудной клетки, на котором были отчетливо видны положение дренажной трубки и само легкое, расправившееся после его прободения. Без труда можно было разглядеть и место, куда попала пуля. Следующим этапом был рентген позвоночника, рентген таза и наконец — рентген искалеченной ноги.

Тем временем, благодаря торакостомии грудной полости, постоянному вливанию свежей крови и другим процедурам, давление Фицдуэйна повысилось до ста на девяносто один, а пульс замедлился до сотни ударов в минуту.

Теперь он был полностью подготовлен к операции. С момента его прибытия в госпиталь прошло тридцать минут. С момента выстрела прошел час с четвертью.

Каталку, на которой лежал Фицдуэйн, повезли в операционную.

Глава 4

Япония, Токио, 3 января

Чифуни ушла незадолго до рассвета.

Когда ее губы в прощальном поцелуе прижались к его губам, Адачи приоткрыл глаза, но возражать не стал. Она никогда не оставалась на всю ночь, всякий раз упорно отказываясь объяснить почему. Так и шло. Со временем, надеялся Адачи, все должно измениться. Пока же убийство, кендо и длительные занятия любовью настолько утомили его, что он немедленно заснул снова.

Проснулся он точно по сигналу будильника. Японская электронная индустрия подчас чересчур сильно полагалась на всякие новшества, и эта нелепая штука — часы в форме попугая — была куплена ему в подарок во время одной прогулки по Акихабаре. Попугай выглядел устрашающе и непристойно, с цифровым электронным табло на животе и отвратительным визгливым голосом, от которого Адачи всегда мутило. Как бы там ни было, он исправно будил его по утрам, а кроме того, с этой жуткой птицей были связаны кое-какие сентиментальные воспоминания. Несмотря на это, Адачи твердо решил на днях пристрелить зеленую нечисть. Кстати, что это он об этом вспомнил? Ах да, нужно найти револьвер…

Он отправился на поиски и довольно скоро обнаружил свое оружие в ящике комода, под носками. Это был “намбу” тридцать восьмого калибра с барабаном на пять патронов. “Револьвер” не шел, конечно, ни в какое сравнение с личным оружием американцев, однако в мирной Японии и эта детская игрушка выглядела весьма внушительно. Тяжело вздохнув, Адачи прицепил тяжелую железяку к поясу, а подумав — присовокупил две кольцевые обоймы с патронами для быстрой перезарядки, добиваясь того, чтобы вес всей этой амуниции хоть сколько-нибудь соответствовал истинной тяжести его огорчения. И все же приказ оставался приказом.

Потом он неожиданно задумался о том, что большинство японцев никогда в жизни не держали в руках оружия. Сам Адачи, имей он возможность выбирать, наверняка тоже отказался бы, однако даже в японских Силах самообороны солдат не мог не взять в руки винтовку.

Служба в парашютно-десантных войсках нравилась Адачи, но он никогда не связывал свою военную карьеру с возможностью и необходимостью убивать. Ему просто нравились чувство товарищества и прыжки с парашютом. Когда во время тренировок на Атсуги судьба сводила его с американскими десантниками, с их наградами “Пурпурного Сердца” и прочими блестящими боевыми значками, он смотрел на них со смесью благоговения и растерянности. Адачи просто не мог представить себе, как можно намеренно убить другое человеческое существо.

За завтраком Адачи выпил чашку душистого травяного чая, съел немного риса, пикулей и чуть-чуть жареной рыбы. Поклонившись урне с прахом предков, которую держал в нише стены в гостиной, он вышел из дома и направится к станции метро. Мимоходом глянув в зеркало в прихожей, он отметил, что глаза его все еще выглядят ввалившимися, однако если не принимать во внимание вполне объяснимой усталости — как-никак, он проспал не больше трех часов, — самочувствие его было превосходным.

Еще не было семи, а поезд уже был битком набит спешащими на работу клерками сарари — молодыми людьми, служащими на окладе, одетыми в синие или серые деловые костюмы, белые сорочки и консервативного стиля галстуки. Кое-где между ними были втиснуты офис-леди — секретарши, машинистки и прочие. Вполне вероятно, что многие из них обладали университетскими дипломами и даже научными степенями, однако вся серьезная работа выполнялась мужчинами. От женщины требовалось только уметь подавать чай, красиво кланяться и быть готовой выйти замуж. Иными словами, женщины были гражданами второго сорта.

Адачи всегда считал себя человеком, придерживающимся умеренно прогрессивных взглядов, однако он не мог не признать, что до того, как он встретил Чифуни, сложившийся статус-кво его более или менее устраивал. Теперь же он вес чаще ловил себя на том, что смотрит на офис-леди и других японок со вновь пробудившимся интересом и любопытством. В самом деле, если его Чифуни и есть образчик подлинного характера женского населения Японии, то в недалеком будущем в стране должны были наступить совсем иные времена!

Адачи вытащил из кармана сложенный номер сегодняшней “Асахи симбун” и быстро просмотрел раздел новостей. Но новостей не было: в парламенте разразился очередной скандал по поводу взяточничества, да еще американцы продолжали возмущаться сложившимся торговым балансом с Японией.

Все оставалось как прежде. Адачи умело перегнул газету несколько раз — чтобы проделать это в переполненном вагоне в час пик, требовалось настоящее искусство, как для оригами — и быстро пробежал глазами котировки ценных бумаг. Здесь тоже ничего не изменилось. Акции “Никкей” день за днем продолжали расти; похоже, их покупала половина населения Японии. Цены на недвижимость словно сошли с ума. Адачи в этой связи имел все основания радоваться, что когда-то был парашютистом. Хороший затяжной прыжок с приличной высоты как нельзя более наглядно напоминал, что все поднимающееся вверх непременно должно упасть вниз. Именно поэтому Адачи вкладывал деньги в ценные бумаги с большой осторожностью.

Поезд дернулся, и Адачи поднял глаза. В нескольких футах от себя он заметил молодую прелестную девушку, судя по всему — секретаршу, на лице которой заметно было едва сдерживаемое отчаяние. В следующий момент она посмотрела прямо на него, и Адачи увидел в ее глазах немую мольбу. Причина была очевидна: вагон был переполнен, и один из “белых воротничков”, среднего возраста клерк-сарари с круглым и невыразительным лицом, прижимался к ней сзади, пользуясь теснотой.

Это была совершенно обычным делом. В давке метро мужчина незаметно прижимался к женщине и либо начинал ее лапать, либо удовлетворял свое любострастие каким-нибудь другим способом. Женщина не смела даже возразить. Где-нибудь на Западе дама вполне могла оторваться от обидчика или выразить свой протест иным способом, но японские женщины воспитывались в покорности. Остальные же пассажиры, каждый из которых, несмотря на царящую вокруг тесноту, уединялся в своем собственном мирке, обычно не вмешивались.

Адачи вздохнул. Идеи Чифуни когда-нибудь будут стоить ему головы. Он начал протискиваться в том направлении и, остановившись рядом с осажденной секретаршей, улыбнулся клерку. Тот неуверенно улыбнулся в ответ. Тогда Адачи вытянул руку и дружеским жестом опустил се на плечо клерка.

Он правильно выбрал нужную точку. Сарари побелел от боли и на следующей станции пулей вылетел из вагона.

Девушка неуверенно посмотрела на Адачи. Он пришел ей на выручку, но такое поведение выходило далеко за рамки общепринятого. Теперь секретарша гадала, что же последует дальше. К тому же Адачи подмигнул ей, и девушка, совершенно сбитая с толку, вспыхнула. Детектив, в свою очередь, не знал, как ему выйти из положения. К счастью, он вовремя вспомнил, что в кармане у него лежит целая пачка карточек центра общественных связей Столичного полицейского департамента. Карточки были совершенно идиотские: на них был изображен герб департамента — мышеподобная зверушка по имени Пеопо, а также напечатаны телефон экстренной службы и телефон дежурного офицера. Эти карточки следовало раздавать законопослушным жителям, избегая, конечно, бандитов-якудза, иначе можно было стать посмешищем всего криминального Токио.

Как бы там ни было, но девушка заметно успокоилась и слегка поклонилась в знак признательности. Адачи улыбнулся ей еще раз и очень скоро вышел на своей станции.

Группа Адачи работала в большом зале на шестом этаже.

Все здесь было распланировано с таким расчетом, чтобы каждый мог видеть, чем занимаются его товарищи. Для сосредоточенной индивидуальной работы это было не очень удобно, однако руководитель получал превосходную возможность для надзора и сплочения своей команды.

В отделе Адачи было тридцать детективов, включая его самого. Три группы по восемь человек под командой девятого — сержанта, да три стола у окон, принадлежащие самому Адачи и двум его инспекторам, — таков был расклад дежурной части. За столом Адачи и работал, лишь изредка используя свой личный кабинет. Дальше по коридору находилось несколько индивидуальных кабинок для допросов, и каждый, кто нуждался в уединении для того, чтобы сосредоточиться на какой-то мысли, мог в любой момент отправиться туда на столько времени, сколько ему потребуется.

Тем не менее, индивидуальная инициатива, как правило, не поощрялась. Групповые действия считались основой японской социальной культуры, и до сих пор это себя оправдывало. Чаще всего в Японии можно было услышать высказывание, что молоток, дескать, бьет по тому гвоздю, чья шляпка выступает. Это, однако, не значило, что система не признает инициативы. Она даже поощрялась, но лишь до тех пор, пока служила общему прогрессу.

Лично Адачи не переставал удивляться, сколько гвоздей приподняли свои шляпки в последнее время, однако у него было сильное подозрение, что так на самом деле было всегда. Хитрость заключалась лишь в том, чтобы избежать удара молотком, и лучшим, что было придумано для гвоздя в этом отношении, была самая простая и примитивная тактика: нужно было сделать вид, что ты гвоздем не являешься. В качестве варианта гвозди могли собраться вместе и притвориться группой.

И все же, если быть откровенным до конца, в Японии почти невозможно было остаться вне той или иной общности людей.

Когда Адачи вошел в зал, большинство столов было занято. Сотрудники у него подобрались отборные, ибо служба в элитном подразделении рассматривалась как привилегия сама по себе, однако и дисциплинарные требования были строги. Как правило, его сотрудники работали по семьдесят-восемьдесят часов в неделю, не считая тех трех часов, которые каждый из них ежедневно тратил на дорогу, и почти обязательных групповых возлияний в ближайшем баре по окончании рабочего дня.

Сегодня многие из сотрудников были небриты, а глаза их покраснели после бессонной ночи. Насильственная смерть куромаку оказалась делом нешуточным, и для скорейшего разрешения этой загадки необходимо было приложить все возможные усилия. К тому же каждый из них понимал, что двадцать четыре часа, прошедших с момента убийства, являлись сроком почти критическим. Свидетельства очевидцев в таких делах ценились на вес золота, а человеческая память считалась довольно скоропортящимся товаром, поэтому поиск и опрос очевидцев необходимо было вести по горячим следам. Каждый из полицейских детективов прекрасно это знал.

Адачи даже почувствовал легкий укол совести за то, что был не со своими людьми все это трудное время, однако утешился тем, что за прошедшую ночь он тоже узнал кое-что необходимое для расследования. К тому же его правая рука, полицейский инспектор Юн Фудзивара, был настолько надежным работником, насколько это только возможно.

Они работали вместе вот уже три года и знали друг друга очень хорошо. Сам Фудзивара, коренастый и крепкий, несмотря на свои сорок пять, поднялся по служебной лестнице с самого низа исключительно благодаря своим способностям и обладал даже большим опытом оперативной работы, чем сам Адачи. К тому же у него были глубокие, почти энциклопедические познания во всем, что касалось якудза. Их профессиональные навыки успешно дополняли друг друга, и поэтому вместе обоим работалось особенно легко. Адачи, во всяком случае, считал, что с помощником ему крупно повезло.

Детектив-суперинтендант уселся за свой рабочий стол, а Фудзивара устроился напротив него. Кто-то из следователей принес горячий чай, и Адачи обратил внимание на то, что человек этот был в домашних тапочках, как, впрочем, и большинство сотрудников департамента. И это было совсем неудивительно. В Японии, где служащие проводили на работе изрядное количество времени, каждый старался устроиться с максимальным комфортом, чтобы чувствовать себя на рабочем месте как дома. Разумеется, никто же не ходит дома в ботинках, и мысль о том, чтобы приносить в дом уличную грязь на своих башмаках, многим казалась варварской. Ношение тапочек на работе было в порядке вещей, к тому же в современной тесной обуви было не слишком удобно — уставали ноги.

На столе Адачи громоздилась целая стопка отчетов и рапортов в несколько дюймов толщиной. Задумчиво глядя на нее, он подумал, что приятное времяпрепровождение, которое Адачи позволил себе этой ночью, вряд ли удастся повторить, во всяком случае, до тех пор, пока убийцы Ходамы не будут найдены. Пока же ему предстояла работа, работа и еще раз работа. Так было принято в Японии.

— Я вижу, вы много поработали, Фудзивара-сан, — Адачи указал на бумаги.

Фудзивара ответил на комплимент кивком головы. Такая похвала не была делом обычным — от человека постоянно ожидали, что он будет не жалея сил выполнять порученную ему работу, не видя в этом ничего особенного. Как раз все остальные варианты расценивались как нечто из ряда вон выходящее. Ничего исключительного в том, что человек честно и самоотверженно выполняет свой долг, не было.

— Мы закончили опрос местных жителей и собрали рапорты у всех регулировщиков и патрульных в том районе. Кроме того, поступили предварительные результаты вскрытия и рапорт из криминалистической лаборатории. Есть кое-какие новости.

— Что, загадка уже решена? — с улыбкой поинтересовался Адачи.

— Не совсем, босс, — ухмыльнулся Фудзивара. — Мне кажется, что этот случай поможет нам отработать наше довольствие.

Адачи сразу стал серьезен, и Фудзивара продолжил:

— Мы получили сообщения о двух черных лимузинах, которые появились в том районе около семи часов утра, — так или иначе это укладывается в известный отрезок времени, в течение которого произошло убийство. Лимузины были марки “тойота-корона” модели этого года, и на них обратили внимание, потому что они двигались один за другим. Это обстоятельство заставило некоторых очевидцев гадать, что за важная шишка сидит внутри. В остальном ничего подозрительного замечено не было. Стекла машин были затемнены, поэтому никто из свидетелей не мог сказать нам, сколько человек было внутри и кто они такие. Тем не менее, этого, на мой взгляд, вполне достаточно, чтобы предположить, что преступники приехали и уехали на этих двух машинах.

Адачи мрачно подумал о том, что на улицах Токио полным-полно сверкающих служебных лимузинов и что десятки тысяч из них являются “тойотами” модели текущего года. На его взгляд, это направление расследования не было особенно многообещающим. Жаль, что убийцы не воспользовались “мерседесами” или “кадиллаками”. И тех, и других были считанные единицы, к тому же якудза предпочитали эти две марки всем остальным. Тогда у него было бы по крайней мере одно направление для поисков. Кроме того, расследуя деятельность мафии, можно было почти всегда рассчитывать на результат. Для того чтобы избавиться от назойливых полицейских, якудза зачастую сами выдавали подозреваемых. Подозреваемый мог быть ни в чем не повинен, однако он упорно настаивал на своей вине, писал чистосердечные признания, и полиция могла со спокойной душой закрывать дело. В обмен на эту любезность “преступник” отделывался мягким приговором и выходил на свободу, образно говоря, под аплодисменты своих товарищей по банде. Для неофитов это был обычный способ утвердиться в том или ином преступном сообществе; дело дошло до того, что сидение в тюрьме считалось чем-то вроде неотъемлемой части срока ученичества.

Адачи однажды довелось описывать упомянутую систему групповой ответственности западным полицейским, которые приехали обмениваться опытом и налаживать сотрудничество, чем поверг гостей в настоящий шок. Сам Адачи считал, что у этой традиции есть немало достоинств. Самое главное заключалось в том, что ни один якудза никогда не действовал по своей собственной инициативе; все указания спускались к ним с самого верха, поэтому вопрос о виновности или невиновности конкретного боевика представлял чисто академический интерес. Во-вторых, эта традиция сама по себе сдерживала рост преступности. Банда якудза никогда не возражала, время от времени выдавая правосудию то одного, то другого своего члена, пусть и на несколько лет, однако когда половина членов банды оказывалась за решеткой, это не могло не сказаться на ее боевом духе и криминальной активности. Наконец, сложившаяся система изрядно облегчала работу полиции и судов, что было хорошо не столько для них самих, сколько для карманов налогоплательщиков. Короче говоря, в выигрыше оказывались все заинтересованные стороны.

— Не было ничего такого, что могло бы нам помочь? — спросил он. — Может быть, кто-нибудь запомнил номерной знак?

— Или обнаружил в своем почтовом ящике собственноручно подписанное признание? — с улыбкой закончил Фудзивара. — Увы, ничего похожего. Правда один кобан — патрульный полицейский, чей пост находится в нескольких кварталах от места происшествия, обратил внимание на лимузин “тойота-корона”, соответствующий нашему описанию. Машина остановилась на обочине, и полицейский чисто случайно записал номер. Водитель рылся в багажнике. Когда полицейский поинтересовался в чем дело, водитель объяснил, что поймал где-то гвоздь и только что закончил менять камеру. Наш страж порядка выразил ему свои соболезнования и отпустил, сразу же позабыв об этом случае. Однако когда мы впоследствии его опрашивали, он припомнил одну деталь, которая задним числом его поразила: водитель сказал, что только что менял колесо, но руки у него были чистые, а форма выглядела, как будто ее только что отгладили. Впрочем, менять колесо он мог и в перчатках.

— И он не заглянул в его водительские права? — удивился Адачи. “Конечно, водитель работал в перчатках, — подумалось ему. — В Японии даже водители такси носят белые перчатки, а опытный шофер наверняка предусмотрел такое неприятное происшествие, как прокол”.

— Нет, — покачал головой инспектор. — Для этого не было никаких причин. К тому же ему показалось невежливым допрашивать человека, который только что столкнулся с такой неприятностью, как прокол, и который, по всей видимости, спешил.

Адачи фыркнул себе под нос. Проявление вежливости и деликатности по отношению к гражданам было само по себе похвально, однако, как и большинство полицейских, он считал, что один-два дополнительных вопроса никогда не бывают лишними. Невиновному нечего скрывать. С другой стороны, у каждого человека найдется несколько секретов, о которых он предпочитает помалкивать. Потом Адачи задумался о Чифуни, о ее тайнах и об атмосфере секретности, в которой развивались их такие непостоянные отношения.

— Один лимузин, не два? — спросил он.

— Один, — Фудзивара покачал головой. — Но он мог соединиться со второй машиной ближе к особняку Ходамы. Описание, модель, марка и время — все совпадает.

— Был ли в машине еще кто-нибудь? — поинтересовался Адачи.

— Кобан этого не видел. Стекла были затемнены. Ему показалось, что он заметил еще одного человека на переднем сиденье, однако он понятия не имеет, был ли кто-нибудь сзади, в салоне.

— Внеси этого горе-полицейского в мой кондуит, — мрачно сказал Адачи. — Он, похоже, считает себя не полицейским, а работником социального обеспечения. Какой смысл нам держать кобанов на каждом перекрестке, если они ничего не замечают вокруг?

— Он записал номер, — сказал Фудзивара, бросаясь на защиту патрульного. Сам он считал недовольство босса оправданным, однако питал слабость к уличным полицейским. Сам инспектор проработал кобаном гораздо дольше, чем Адачи.

— Мы проследили этот номер, — сказал он и замолчал.

— Ну? — поторопил Адачи. — Это не телевикторина, дружок.

Фудзивара негромко засмеялся.

— Вам это понравится, босс, — сказал он. — Машина зарегистрирована на имя братьев Намака. Это одна из их персональных машин.

Адачи уставился на своего помощника.

— Да, это меня доконает! — воскликнул он. — Сначала булавка со значком, а теперь это…

На столе зазвонил телефон. Адачи взял трубку.

— Моши, люши, — сказал он. На японском это значило что-то вроде “алло”.

Звонивший был краток. Адачи положил трубку на рычаг, встал и оглядел свой костюм.

Фудзивара наблюдал за ним. Все признаки были налицо, да и звонка следовало ожидать.

— Вызывают наверх? — спросил он больше для проформы.

Адачи кивнул. В голове его промелькнула какая-то смутная мысль, но он не успел на ней сосредоточиться, а потом стало уже поздно. Одернув пиджак, он направился к дверям.

Во главе Столичного департамента полиции Токио был генерал-суперинтендант. Как и Адачи, он был выпускником правового факультета Токийского университета, но был птицей более высокого полета. Поднявшись на эту высоту, он большую часть времени был слишком занят, общаясь с себе подобными — с людьми, в руках которых находилась городская власть, — и потому не имел возможности уделять достаточно времени конкретной полицейской работе.

Столичным департаментом реально управлял его заместитель, и все об этом прекрасно знали.

Адачи подошел к лифту. Там дожидалась кабины группа полицейских, которые тоже направлялись наверх, на тренировочные занятия. Было очевидно, что для всех для них, включая детектив-суперинтенданта, места в лифте не хватит. В результате, когда лифт подошел, Адачи отправился наверх один; его вежливо пропустили внутрь, и больше с ним никто не поехал. Группа оставалась группой даже в мелочах.

Сабуро Иноки, заместитель генерал-суперинтенданта, не был выпускником университета Тодаи. В свое время он учился в довольно респектабельном, хотя и провинциальном учебном заведении и продвинулся по службе благодаря своим способностям и немалой политической проницательности. Внешне он производил впечатление человека спокойного, почти мягкого, однако на самом деле Иноки-сан был силой, с которой считались и которой многие побаивались.

Войдя в высокий кабинет, Адачи склонился в глубоком, почтительном поклоне. Заместитель начальника департамента всегда был вежлив с ним, однако детектив не мог не чувствовать пролегающей между ними дистанции. Вместе с тем господин Иноки не принадлежал к тем людям, по лицу которых можно прочесть все, что угодно. Он был той самой темной лошадкой, личностью, которая не запоминается и не производит никакого впечатления, а потому остается загадочной. Скрытые за стеклами сильных очков глаза светились умом, но не отражали души. Разгадать, что у него на уме, было чрезвычайно трудно.

Структура подчинения, во всяком случае, в той ее части, которая касалась самого Адачи, была совершенно четкой, но не без изъяна, который, в свою очередь, был чреват политическими осложнениями. Будучи полицейским — сотрудником Столичного департамента — Адачи докладывал о результатах своего расследования непосредственно заместителю начальника департамента. Генеральная прокуратура тоже имела право направлять ему на расследование дела особой важности. В конечном итоге и прокуратура, и токийская полиция были подотчетны Министерству юстиции, во главе которого стоял, естественно, министр. Министр юстиции, в свою очередь, был политиком и членом парламента, а небольшой отдел Адачи как раз и занимался случаями коррупции в этом самом парламенте. Выходило, что Адачи должен был отчитываться о полученных результатах тем самым людям, деятельность которых он расследовал. “Прелюбопытно, однако…” — подумал он.

В распоряжении заместителя начальника департамента, кроме комнат секретариата, находились еще конференц-зал и личный кабинет, едва ли не превосходивший зал своими размерами. В кабинете было целых два окна, из которых открывался прекрасный вид на центральную часть Токио. Если заместитель шефа разговаривал со своим подчиненным в кабинете, то это считалось добрым предзнаменованием. Именно так и обстояло дело в данном случае.

После того как закончилась церемония формального приветствия, подали черный кофе. В Токио, встречаясь целыми днями с представителями определенного социального слоя, постоянно приходилось что-нибудь пить. Даже главари якудза не пренебрегали сложившимися традициями, и поэтому первым, чему пришлось научиться Адачи, по долгу службы занимавшемуся борьбой с коррупцией, это пользоваться уборной при каждом удобном случае. Сидеть скрестив ноги на татами или на трижды проклятых низких диванчиках, да еще с полным мочевым пузырем, было сущей пыткой.

— Как поживает ваш отец, господин суперинтендант? Надеюсь, он в добром здравии? — осведомился Сабуро Иноки.

Адачи поблагодарил заместителя начальника департамента за его внимательность и заботу. Его часто спрашивали об отце, и в этом не было ничего удивительного. Отец Адачи был старшим советником самого Императора. Несмотря на то, что Император больше не считался божественным и не обладал практически никакой непосредственной властью, его символическое влияние по-прежнему было огромным. Старший советник Императора поэтому так же считался лицом с могущественными связями на самом верху. Это, кстати, явилось одной из главных причин, которая позволила Адачи получить свое нынешнее место. Значительное количество связей и влиятельных знакомых на высшем уровне должно было обеспечить ему минимум необходимого иммунитета к политическому давлению. В дополнение к этому у Адачи оказался и вполне подходящий характер.

— Смерть господина Ходамы — это большое несчастье, — заметил Иноки.

Адачи кивнул в знак согласия. Отчего-то ему казалось, что сам Ходама воспринял бы это событие точно так же. Потом он подумал о том, что слуги Ходамы, чья смерть тоже была внезапной, не удостоились сожаления фактического главы департамента.

Иноки-сан был человеком очень маленького роста, но сидел в огромном черном кожаном кресле, вращающемся на шарнирах. Например сейчас, закончив свою фразу, он повернулся в кресле к окну и надолго замолчал. Адачи с трудом поборол неожиданное желание перегнуться через стол и заглянуть под кресло: злые языки утверждали, что ноги шефа не достают до пола.

— Какое несчастье! — негромко повторил Иноки, обращаясь больше к самому себе. Ответа он, похоже, не ждал.

Для разговора между двумя японцами было довольно обычным явлением, когда все, что произносилось вслух, имело куда меньшее значение, чем то, что собеседники давали понять друг другу иными выразительными средствами. Общественное положение беседующих, подтекст разговора, язык тела и жестов, малейшие оттенки и интонации голоса — все это было так же важно, как и слова. Все вместе сообщало любому разговору куда более глубокий смысл.

Адачи понимал все это так же хорошо, как и его собеседник, однако ему иногда казалось, что шеф слишком многое не договаривает. Он никогда и ничего не говорил конкретно, прямо, никогда и ничем не выдал себя и своих пожеланий. Он никогда не подталкивал расследование на другой путь. Он просто сидел на месте и, словно паук, плел свою невидимую паутину, но закаленные патрульные полицейские повиновались ему беспрекословно.

Иноки-сан не был особенно популярным, а как руководителя его мало кто уважал, и все же большинство сходились во мнении, что Паук находился в зените своего могущества. Что-то этакое в нем все-таки было, и частью этого “чего-то” безусловно, являлась политическая прозорливость.

Говоря о Ходаме, Иноки-сан употребил слово “сэнсей”, что в буквальном смысле слова означало “учитель” и часто употреблялось в качестве уважительной приставки к имени или обращению. Это было любопытно само по себе и одновременно тревожно. То, что заместитель генерал-суперинтенданта Сабуро Иноки заговорил в таком тоне о Ходаме — человеке, деятельность которого расследовал спецотдел Адачи, — говорило о многом. Например, этим подразумевалась вероятность потенциальных политических осложнений, каковых следовало всеми способами избегать. Иными словами, заместитель начальника департамента предупреждал Адачи о том, чтобы он вел расследование как можно более осторожно и осмотрительно, не забывая о том, что в этом деле могут оказаться замешаны очень и очень многие.

Что касается того, какова была в этом вопросе позиция самого Паука, то этого и подавно понять было невозможно. Он мог поддержать Адачи. Мог направить по ложному следу. Адачи не имел о его точке зрения никакого понятия и не собирался даже спрашивать, во-первых, потому что это все равно было бессмысленно, а во-вторых, это противоречило бы строгому протоколу их странного собеседования. Как-никак Сабуро Иноки стоял на служебной лестнице куда выше Адачи, а детектив-суперинтендант отлично понимал, что и когда уместно сделать или сказать. Япония оставалась Японией, и уважение к вышестоящим начальникам было основным требованием этикета.

Маленький человечек в огромном кресле повернулся лицом к Адачи.

— Скажите, суперинтендант-сан, достаточно ли у вас сил и средств для выполнения задачи?

— Да, господин заместитель, — ответил полицейский. — В моем распоряжении остается мой отдел; если мне потребуются дополнительные силы, то их я могу получить у соседей. Что касается работы служб технической поддержки, то она до сих пор была на высшем уровне.

Он говорил спокойно, но на самом деле был потрясен и сбит с толку. Адачи показалось, что ему одновременно щелкнули по носу и предложили помощь. Собственно говоря, для Паука это было типично, но легче от этого Адачи не стало.

Заместитель одобрительно кивнул.

— Очень важно, чтобы этот вопрос мы решили удовлетворительно.

Адачи не мог не согласиться. У него было такое ощущение, что ключевое слово “удовлетворительно” означало “ко всеобщему удовлетворению”.

Затем Паук заговорил о другом, во всяком случае, так могло показаться.

— Я изучал последние статистические данные, касающиеся роста преступности. Меня очень беспокоит ее иностранная составляющая. Наши собственные, японские преступники действуют вполне предсказуемо, к тому же им прекрасно известно, как далеко они могут зайти. Иностранцы же не питают к властям никакого уважения. Их мотивы зачастую непонятны. Часто они ведут себя совершенно недопустимо.

Адачи не мог не согласиться.

— Безусловно, с иностранцами бывает трудновато, и все же некоторое их количество необходимо для страны.

— Я уже отметил, что корейская преступность — это совершенно особая проблема, — заявил Паук. — Они тяготеют к насилию.

Он взглянул на Адачи.

— К неоправданному насилию. Они могут быть очень жестокими людьми, у них нет уважения ни к должности, ни к положению.

Он встал, давая понять, что разговор закончен.

Адачи низко поклонился и вышел. Возможно, Паук предлагал ему обелить все то, чем занимался Ходама, подведя под статью каких-нибудь милых его сердцу корейцев; возможно, что, памятуя о пребывании Ходамы на Корейском полуострове, он предлагал направление поиска; возможно, он просто хотел быть вежливым, поддерживая малозначительный разговор. В свою очередь, Адачи не собирался вести расследование в точности так, как ему было предложено. Если бы заместитель начальника департамента захотел сказать что-то конкретное, он бы нашел способ сказать это. Расспрашивать же вышестоящее лицо было не принято. Япония была дисциплинированной страной, в которой иерархия значила больше, чем где бы то ни было, а департамент полиции Токио был дисциплинированной и иерархической организацией. Где бы они все были, если бы не проявляли достаточно уважения к свои начальникам?

“И все же, — думал Адачи, — иногда наступают моменты, когда привычный порядок становится помехой”. Чувствуя легкое разочарование, он спустился в зал для единоборств, нашел спарринг-партнера и проработал с ним довольно интенсивно почти час. Лупить кого-то по голове расщепленной бамбуковой палкой в кендо означало просто имитировать длинный меч катану. С другой стороны, для того чтобы самому не пропустить удар, требовались немалые усилия, которые одновременно способствовали восстановлению утраченного самообладания.

После тренировки Адачи принял душ и вернулся к работе заметно посвежевшим. Рассуждения Паука он решил покамест оставить без внимания. Стопка документов на столе стала за время его отсутствия еще толще. С этой работы он и решил начать.

Глава 5

Отделение интенсивной терапии (ОИТ) в окружном госпитале “Коннемара”, 4 января

Страшные ощущения преследовали его.

Он не мог ничего понять. Он не знал, ни где он находится, ни что с ним случилось. По щекам потекли слезы, и он открыл глаза, однако чувства пространства, времени, понимание причинно-следственных связей снова оставили его.

Яркий свет. Электронные шумы. Странный звук хриплого дыхания. Кто это дышит? Он сам не дышал!

Ужас, леденящий душу, первобытный, мрачный ужас навалился на него.

Потом пришла темнота. Печаль. Что-то черное. Ничего.

Несколько мгновений он наслаждался покоем, потом снова вернулись навязчивые кошмары.

Он проснулся от удушья, в полном беспросветном отчаянии. Потом снова потерял сознание.

Сегодня врач Линда Фолей работала со старшей сестрой отделения интенсивной терапии Кэтлин Бёрк. Фицдуэйн нуждался в постоянном присмотре до тех пор, пока не выйдет из терапии. Если выйдет.

Глядя на беспомощного пациента, Линда ощущала какое-то смутное беспокойство. Определенно, что-то было не так, что-то они упустили. Эта деталь, впрочем, относилась не к физическому состоянию больного, это было что-то сверх того. Доктор Фолей обычно чувствовала такие вещи. Это был редкий дар и одновременно нелегкое бремя.

Работая дружно и слаженно, они проверили артериальное давление и насыщенность крови кислородом, измерили центральное венозное давление, проконтролировали состав дыхательной смеси, выслушали стетоскопом дыхательные пути и сверили показания на мониторах. К пальцу Фицдуэйна прикрепили оксигемометр, измеряющий степень насыщенности крови кислородом по ее оптической плотности, а электрокардиограф следил за его сердечной деятельностью.

Потом Фолей подключила аппарат переливания крови к насосам, которые предельно точно контролировали объем вливаний, проверила катетер мочеприемника и вызвала рентгенолога, чтобы тот сделал еще один снимок грудной клетки. Через капельницы на запястьях Фицдуэйну делали впрыскивания мощных антибиотиков.

Тем временем Кэтлин Бёрк вручную продувала легкие Фицдуэйна при помощи дыхательного мешка. Когда грудная клетка раздувалась, анестезиолог без труда удаляла скопившуюся слизь через дренажную трубку. Пока Фицдуэйн оставался без сознания, это было совсем легко, а чистая грудная клетка снижала опасность дисанестезии.

Потом Кэтлин измерила температуру раненой ноги и заодно убедилась, что на стопе прощупывается слабый пульс — значит, кровь в конечности циркулирует.

Линда Фолей отметила высокое давление и повышенную частоту сердечных сокращений.

— Он сильно страдает от боли, бедняжка, — сказала она и записала в рекомендациях препарат морфия — циклиморф — каждые четыре часа внутримышечно.

Кэтлин, озабоченная низкой температурой тела, принесла еще несколько одеял, предварительно проверив, не промокли ли повязки, и сменив их там, где было необходимо.

Кроме того, обеим женщинам приходилось постоянно следить, чтобы дренажные трубки, установленные в груди Фицдуэйна, поднимались и опускались в такт его дыханию. Поначалу в них постоянно булькала кровянистая серозная жидкость, однако теперь, спустя два часа, выделение сыворотки почти прекратилось.

Наконец Фолей выпрямилась и огляделась по сторонам словно в поисках вдохновения, одновременно покачивая головой и напрягая шею, чтобы избавиться от напряжения. Все мускулы ее тела немилосердно ныли и болели.

Она смертельно устала; ее нервы, подхлестнутые слишком большими дозами крепчайшего кофе, не выдерживали, однако Линда не собиралась сдаваться до тех пор, пока пациент не почувствует себя хоть немного лучше. Но до сих пор ничего так и не произошло. Определенно что-то было не так.

Фицдуэйн то терял сознание, то снова приходил в себя, понемногу начиная отдавать себе отчет в происходящем, хотя и был оглушен болеутоляющими.

Должно быть, приходить в сознание ему было жутковато. Фолей искренне считала, что отделение интенсивной терапии выглядит настолько бесчеловечно, насколько это вообще возможно. Заставленное сложной аппаратурой футуристического облика, оно казалась величественным памятником гигиене и передовой технологии, что отнюдь не благотворно сказывалось на человеческой психике. Здесь было слишком светло и слишком прохладно, по углам змеились резиновые кабели и попискивали равнодушные экраны мониторов. Очнуться в такой обстановке было бы неприятно даже тому, кто с самого начала знал назначение и названия всех этих аппаратов.

В случае с Фицдуэйном было очевидно, что он утратил ощущение целостности мира. Обстоятельства вырвали его из привычной колеи жизни, он получил серьезнейшие ранения, и вот был выброшен на незнакомый берег, где все окружающее не могло не показаться ему враждебным. Несомненно, Фицдуэйн будет растерян, сбит с толку и станет с подозрением воспринимать все окружающее.

Все системы его организма — сердечно-сосудистая, дыхательная, почечная, иммунная — все вместе и каждая по-своему — в полную силу ответили на причиненные увечья, и результатом этого могло быть только одно — полное физическое и психическое истощение. В довершение всего первые люди, которых увидит Фицдуэйн, будут в масках и в белых халатах.

Он увидит только их глаза.

Утешение он сможет черпать только в голосах тех, кто окажется в этот момент в интенсивной терапии. Голоса были самым важным. Голоса были единственным, что оживляло стерильную чистоту комнаты и могло выстроить мостик к человеческой душе.

Линда Фолей по опыту знала, что выздоровление — не просто физиологический процесс. Слишком многое зависело и от состояния разума, психологического настроя.

“Черт, вот оно!” — подумала она внезапно. Дух Фицдуэйна был каким-то образом сломлен. Именно в этом-то все и дело. Она знала это совершенно точно, неважно как, но знала. Пациенту недоставало простого желания выздороветь.

Учитывая большую кровопотерю и пониженную температуру тела, Линда Фолей оставила Фицдуэйна подключенным к аппаратам жизнеобеспечения на шесть часов после операции, и только теперь стала понемногу отключать всю эту сложную и тонкую технику. Фицдуэйн уже два часа дышал самостоятельно, хоть и через кислородную маску. Скоро ее тоже можно будет снять.

Фицдуэйн неожиданно открыл глаза, и Кэтлин Бёрк наклонилась над ним.

— Эй, Хьюго, это я, Кэтлин. Ты перенес операцию, и все кончилось хорошо.

Глаза Фицдуэйна наполнились слезами. Перед глазами у него все расплывалось, а в горле пересохло. Он попытался заговорить, но не смог произнести ни звука. Кэтлин смочила ему губы влажным тампоном.

Фицдуэйн издал какой-то судорожный всхлип, и Кэтлин наклонилась ниже. Раненый произнес еще что-то и снова потерял сознание. Медсестра выпрямилась.

— Что он сказал? — поинтересовалась Фолей.

— Не разобрала, — смущенно откликнулась Бёрк. — Что-то вроде “сапожник” или “сапожок”. Мне послышалось: “сапожник умер”. Должно быть, он просто бредит, его накачали наркотиками по самые брови.

Линда посмотрела на Фицдуэйна. В каком бы плачевном состоянии ни было его тело, он казался мужественным и сильным человеком. Было весьма маловероятно, чтобы он принадлежал к тем хлюпикам, которые расстаются с жизнью без боя. И все же его воля и дух были надломлены.

— Черт побери! — воскликнула Фолей. — Мы чего-то не учли. Я должна узнать об этом парне побольше.

Повернувшись на каблуках, она вышла из отделения интенсивной терапии и сняла маску. Отчаянно хотелось курить, но с этой привычкой она рассталась, когда стала врачом-интерном при госпитале. Впрочем, хорошая порция чего-нибудь покрепче вполне заменила бы ей табак.

В наружном коридоре она обнаружила двух солдат в черной боевой форме и с автоматическими винтовками.

— Мне нужно с кем-нибудь поговорить, — сказала она властно. — С кем-то, кто знает моего пациента. И быстро.

С диванчика свесилась пара ног, обутая в солдатские башмаки, затем Линда увидела и их обладателя. Это был высокий и крепкий мужчина лет пятидесяти с небольшим, в котором, несмотря на заросший щетиной подбородок и запавшие от усталости глаза, ощущалась властная сила.

— Поговорите со мной, — предложил он, — мое имя — Шон Килмара.

Когда Фицдуэйн в очередной раз пришел в себя, Кэтлин проверила степень его сознательной ориентировки по шкале Глазго-Кома. Сюда включалась оценка зрения, способность говорить, моторно-двигательные и другие реакции. Тест показал, что нервная система Фицдуэйна не пострадала и что с этой стороны помех выздоровлению не будет.

Между тем пациент снова уснул. Физически его состояние стабилизировалось, однако он по-прежнему оставался неподвижным и безучастным. Это обстоятельство сильно беспокоило сестру из интенсивной терапии.

Фицдуэйн начал вспоминать.

Снова он слышал журчание воды и чувствовал прижимающееся к нему теплое тельце Бутса. Потом в небе вспыхнули красные ракеты, и с ними пришло ощущение неотвратимо надвигающейся беды. Последним, что он помнил отчетливо, — была кровавая рана на затылке сына.

Он всхлипнул. Как в тумане он видел, как пули ложатся в воду вокруг неподвижного тела мальчика, и не мог сдвинуться с места. Он хотел помочь ему, отчаянно хотел сделать хоть что-нибудь, но, придавленный лошадью, был бессилен.

Потом на него снова накатила слабость, закружилась голова и стало саднить в горле. Фицдуэйн открыл глаза, но свет был слишком ярким.

— Папа! — сказал знакомый голос. — Папочка, папа!

— Иду!… — прохрипел Фицдуэйн, вздрагивая, и обмяк.

Линда Фолей с тревогой покосилась на экраны. Похоже, что идея, пришедшая ей в голову, была не из лучших. Кэтлин посмотрела на нее, и женщины обменялись озабоченными взглядами.

Фицдуэйн почувствовал в своей руке маленькую теплую ладошку. Потом к его щеке прикоснулись детские губы, и он ощутил запах шоколада. Он открыл глаза.

Небольшое и, откровенно говоря, довольно грязное лицо сына склонялось над ним.

— Тебе чего-нибудь хочется, папочка? — спросил Бутс и, не дожидаясь ответа, засунул кусочек шоколада в рот отца.

Фицдуэйн почувствовал — на самом деле почувствовал — вкус!

— Бутс в полном порядке, — раздался еще один знакомый голос. — Первая пуля лишь слегка оцарапала его, а так — все отлично. Теперь ты должен поправляться как можно скорее; он совершенно меня замучил.

Мониторы взбесились и… успокоились. Изломанные линии на них стали ровнее, увереннее.

Фицдуэйн улыбнулся и, собравшись с силами, обнял Бутса левой рукой. Мальчик прилег на узкую койку рядом с отцом, нежно обнимая его. Так они лежали несколько минут, потом Килмара осторожно поднял мальчугана.

Фицдуэйн уже спал. Но и во сне он улыбался.

Килмара посмотрел на Кэтлин и на Фолей.

— Вы — чертовски замечательная парочка, — объявил он торжественно. — Не умеете останавливаться на полдороге. Молодцы… — Он улыбнулся. — Можете в любой момент переходить на работу в рейнджеры!

Женщины устало улыбались. Обе считали, что на текущий момент они действительно сделали для раненого все, что могли. Потом переговорное устройство Линды разразилось пронзительным писком, и она ушла отвечать на вызов, смиренно пожимая плечами. Выходя из палаты, она обернулась и подняла вверх растопыренные средний и указательный пальцы.

Кэтлин к тому времени совершенно выдохлась. Она не смотрела больше на экраны мониторов; она смотрела на Фицдуэйна и думала о том, что хотя все это, конечно, было антинаучно и глупо, но все же перемена налицо. Над головой больного не хватало разве что ауры. Фицдуэйн начал бороться за жизнь.

— Сколько времени ему понадобится, чтобы снова вернуться в строй? — спросил Килмара.

— Это очень сложный вопрос, — ответила Кэтлин, возвращаясь с небес на землю. — И преждевременный. Он все еще в критическом состоянии.

— Только его тело, — возразил Килмара. Кэтлин строго посмотрела на него.

— Четыре месяца, полгода, год… — она сверкнула глазами. — Ранение очень тяжелое, и все зависит от конкретного человека. Кстати, кто он такой? Если не считать фермеров, которые, бывает, спьяну наступят на свое ружье, огнестрельные ранения в нашей местности встречаются не часто. И потом, здесь вы и ваши люди…

Она жестом указала на самого Килмару и на вооруженных рейнджеров, которые стояли на часах в коридоре.

— Мне не нравится, когда в моем госпитале бродят вооруженные люди. Хотелось бы верить, что это действительно необходимо. Может быть, вы мне что-нибудь объясните?

Килмара сдержанно улыбнулся.

— Я все вам расскажу, но только за чашкой чая, — сказал он. — Или за бокалом чего-нибудь более существенного. По-моему, вы это заслужили.

Они отыскали небольшой свободный кабинетик рядом с сестринским постом. Сестра принесла им свежий чай, и Килмара достал из кармана свою плоскую набедренную флягу. Кэтлин подумала о Линде: за глоток горячительного анестезиолог, наверное, могла пойти на преступление, но, к счастью, она все еще говорила по телефону.

Килмара тем временем быстро проглотил свой чай, и по комнате поплыл аромат крепкого ирландского виски. Откровенно говоря, полковник никак не мог понять, почему это некоторые предпочитают “Скотч”.

— Ваш пациент — Хьюго Фицдуэйн — настоящий анахронизм, — начал он. — Первый из Фицдуэйнов, высадившийся в Ирландии семьсот лет назад, был норманнским рыцарем. Иногда мне кажется, что у Хьюго гораздо больше общего с ним, чем с людьми из двадцатого столетия. Он все еще живет в своем родовом замке и придерживается старинных понятий о чести и долге. Он готов положить жизнь за то, во что верит, и за тех, кого любит.

Кэтлин перегнулась через стол и, прочитав его имя на нагрудном шевроне, спросила:

— Какое отношение к нему имеете вы, полковник Килмара?

— Он служил под моей командой в Конго, — ответил тот. — Когда сражаешься с кем-то плечом к плечу, начинаешь понемногу узнавать этого человека. Мы подружились. Вскоре Хьюго демобилизовался из армии и стал военным фотокорреспондентом, появляясь то в одной горячей точке, то в другой. Несмотря на это, мы продолжали поддерживать отношения. Несколько лет назад он наконец решил, что с него, пожалуй, хватит, но так получилось, что он столкнулся с одной грязной историей прямо на своем острове. Это была действительно грязная и страшная история, связанная с международным терроризмом. С помощью моих людей, правда, с очень небольшой помощью, он раскопал все эти мерзкие секреты. Помните, была целая серия убийств? После этого он решил обосноваться в замке и заняться семьей. Должен сказать, что в душе он очень мягкий и добрый человек.

Кэтлин кивнула, припоминая отчаяние Фицдуэйна и волшебную метаморфозу, которая произошла с ним, когда он понял, что его сын остался в живых. Свершившееся на ее глазах чудо не могло не тронуть ее, хотя Кэтлин часто казалось, что на своей работе она насмотрелась всякого и стала многое воспринимать гораздо спокойнее.

— Стало быть, он женат? — спросила она. Килмара покачал головой.

— Ничего из этого не вышло, — ответил он. — Хьюго растит Бутса один.

— Ну, вот мы и подошли к самому интересному: почему этот добросердечный рыцарь, живущий в уединении на западном побережье Ирландии, внезапно становится мишенью для пуль террористов. Ведь это же не был просто несчастный случай?

— Нет, это не был несчастный случай, — согласился Килмара. — И никакой загадки, как мне кажется, в этом тоже нет. Мир борьбы с терроризмом состоит в основном из действий и… ответных действий. Стоит только ввязаться — и ты навсегда в опасности. Я почти уверен, что это покушение — месть за то, что произошло три года назад. Месть — очень распространенное явление в этом мире.

Кэтлин вздрогнула.

— Извращенные, больные умы. И все же прошло три года. Почему они ждали так долго?

Килмара пожал плечами.

— Этого мы пока не знаем. Однако отложенная месть все же явление гораздо более обыкновенное, чем вообще никакой. Поначалу жертва предпринимает все возможные меры предосторожности и настороженно относится к каждой, самой пустячной мелочи. Но время идет, человек успокаивается и начинает думать, что ему уже ничего не грозит. Стоит только чуть-чуть ослабить внимание… Тут-то все и происходит. Кроме того, на этот счет есть одна пословица…

— Месть — это вино, которое лучше всего употреблять охлажденным, — закончила Кэтлин.

— Вот именно, — кивнул Килмара.

Кэтлин внимательно рассматривала его. Перед ней сидел человек, который своими глазами видел и пробовал на вкус многое из того, чем богата жизнь. И он, похоже, воспринимал все это совершенно спокойно. Это был человек, который управлял самыми смертоносными силами, человек, который охотился на других людей. И при этом сам был дичью. Какая страшная у него, должно быть, жизнь…

— Как вам удается жить со всем этим? — спросила она. — Жестокость, страх, постоянная готовность к тому, что любой встречный может нанести смертельный удар…

Кэтлин тут же пожалела о сказанном. Вопрос оказался на редкость бестактным, что, впрочем, лишний раз свидетельствовало о том, насколько она устала.

Килмара расхохотался.

— Я не беру конфет у незнакомых мужчин, — сказал он. — Я играю на вероятностях, а все, что я делаю, я делаю хорошо.

— Насколько я поняла, вы подразумевали, что мистер Фицдуэйн не хуже вас, — парировала Кэтлин.

— Кэт, — сказал Килмара, — когда Хьюго обратит на вас свое внимание, вы поймете что он — самый опасный человек из всех, кого вы когда-либо встречали. Просто он иногда слишком долго раскачивается. Его идеалы иногда мешают ему двигаться к своей цели самой прямой дорогой, однако, когда у него есть достаточно веские причины, я по сравнению с ним могу показаться вам просто котенком.

Кэтлин никак не удавалось ассоциировать искалеченного человека на больничной койке с грозной опасностью, о которой со спокойной уверенностью толковал Килмара. Потом ей в голову пришла мысль, расстроившая ее еще больше.

— А вооруженные часовые, которых вы поставили в коридоре… Вы что, ожидаете новых неприятностей? Неужели эти террористы могут повторить свою попытку здесь, в столь людном месте?

Прежде чем ответить, Килмара помедлил. Ему вовсе не хотелось устраивать в госпитале переполох. С другой стороны, медсестра не была похожа на истеричку, и он считал себя обязанным ей за все, что она сделала для Фицдуэйна.

— Люди, с которыми мы имеем дело, таковы, что сделают все, что угодно и где угодно, — с расстановкой сказал Килмара. — Это закон мести. Никаких ограничений. Именно это заставляет меня чувствовать себя молодым, — закончил он неожиданно весело. — Все время приходится напрягать мозги, чтобы перехитрить подлецов.

— Значит, вы считаете, что они попробуют еще раз? — спросила Кэтлин.

— Вероятно, — с неохотой признал Килмара.

— Таким образом, до тех пор, пока ваш друг остается в госпитале, мы все подвергаемся опасности? Килмара кивнул.

— Элемент риска, безусловно, есть, — сказал он, — но давайте не будем охать и ахать по этому поводу. Мы примем все меры предосторожности.

— Господи Иисусе! — воскликнула потрясенная Кэтлин. — Кто эти люди? Почему вы не найдете и не остановите их?

Килмара вылил в свою чашку все, что оставалось во фляге.

— Терроризм как рак, — сказал он. — У нас есть успехи, но наш враг изменяется, мутирует, и поиски лекарства продолжаются. И конца этому пока не видно.

— Мне кажется, что чем скорее мы вылечим и выпишем вашего друга, тем будет лучше, — заметила Кэтлин. Килмара приподнял свою чашку в насмешливом салюте.

— Вот это правильно, Кэтлин! — сказал он. — Наконец вы начинаете понимать.

Кэтлин неуверенно улыбнулась.

Глава 6

Окружной госпиталь “Коннемара”, 18 января

Фицдуэйн открыл глаза.

Что его разбудило? Кто здесь? Нужно немедленно что-то предпринять.

Стоило один раз ослабить защиту, и вот чем все кончилось!

Могучее желание двигаться наполняло все его тело, но ему мешали снотворные и болеутоляющие препараты.

Сигнал тревоги в мозгу продолжал звучать.

На лбу выступил холодный пот. Фицдуэйн попытался сесть; он надеялся, что в этом положении сможет реагировать несколько эффективнее, чем когда он просто лежал, беспомощный и беззащитный.

Движение давалось ему с огромным трудом. Мышцы отказывались ему повиноваться.

Наконец Фицдуэйну удалось справиться со своим непослушным телом; он медленно приподнял голову и забинтованный торс, но оказалось, что он еще слишком слаб. Острая боль заставила его зажмуриться, и с губ его сорвался хриплый стон, болезненный и разочарованный.

Потом он услышал голос. Это был голос друга, и он понял, что опасность ему не грозит. Он и Бутс в безопасности. Внезапно он вспомнил, где он.

Потом он увидел женщину, почувствовал у себя на лбу ее прохладную руку, снова услышал ее голос.

— Все хорошо, Хьюго, не волнуйся… — сказала она. — Лежи спокойно. Не нужно беспокоиться, ты должен отдыхать и набираться сил.

На циферблате настенных электронных часов было два часа двадцать три минуты.

Кэтлин, ласковая темноволосая женщина лет тридцати с небольшим, меняла ему капельницы. По инициативе Линды Фолей ее временно перевели сюда из отделения интенсивной терапии: пациенты Кэтлин Бёрк шли на поправку гораздо быстрее, чем все остальные. Иными словами, у нее была легкая рука.

Покончив с капельницами, Кэтлин взяла его за руку и проверила пульс. К карману ее халата были прикреплены вверх ногами небольшие часы, на которые она сосредоточенно глядела, подсчитывая количество ударов в минуту. Фицдуэйну нравилось прикосновение ее пальцев, нравился чистый и теплый запах ее тела. На безымянном пальце левой руки он заметил след от обручального кольца.

— Могу я что-нибудь для тебя сделать? — очень тихо спросила она.

Фицдуэйн улыбнулся. Боль никуда не девалась, но странным образом он почти не чувствовал ее, словно она была где-то далеко. Он чувствовал себя отдохнувшим и совершенно спокойным. Приподняв руку, Фицдуэйн взял ее ладонь в свою, но жест этот был совершенно платоническим. Проделай он это при свете дня, и все было бы по-другому, однако в два часа ночи, когда весь остальной мир спал, жест этот странным образом казался уместным.

— Расскажи мне об этом… — сонным голосом пробормотал он, и кончики его пальцев нежно погладили вмятинку от кольца.

Кэтлин негромко рассмеялась. Она была очень хороша собой, несмотря на то, что проходящие годы начали оставлять на ее лице свой след.

— Так не пойдет, — сказала она. — Это ты должен рассказывать. Сиделка не должна выбалтывать пациентам все свои маленькие тайны.

— “…Потому что это срывает с нее ореол таинственности и всемогущества, — процитировал Фицдуэйн. — Больные нуждаются в поддержке, в источнике, из которого они могли бы черпать силы. Им нужны решения, а не проблемы. Нельзя устанавливать с пациентом эмоциональной связи…”

Он ухмыльнулся.

— Так или иначе, но мы прогрессируем.

Фицдуэйн начал было смеяться, но боль ужалила его с новой силой, и он замолчал, задыхаясь. Правда, он почти сразу пришел в себя.

— Мы по природе своей очень ненадежный народ.

Теперь уже Кэтлин звонко расхохоталась. Стоявший на часах в коридоре рейнджер услышал этот смех и позавидовал Фицдуэйну: было бы очень неплохо завалиться сейчас на койку за компанию с миловидной сестрой. Потом он припомнил все, что видел своими глазами, все, что слышал о ранениях Фицдуэйна, и рассудил, что он, пожалуй, не поменялся бы с ним местами.

Кэтлин вышла из палаты минут через десять, на лице ее все еще была улыбка. Она выглядела даже спокойнее, счастливее, чем в начале своего дежурства. Тогда, изучая ее лицо на экране монитора, прежде чем пропустить через пост безопасности, рейнджер готов был поклясться, что недавно она плакала.

В его переговорном устройстве прозвучала команда, и он откликнулся на нее, нажимая и отпуская клавишу передатчика в особой, определенной на сегодняшний день последовательности. Затем он сосредоточился на рутинной процедуре, установленной генералом для того, чтобы предотвратить еще одно нападение. Солдату не требовалось лишний раз напоминать, что молния может ударять столько раз, сколько понадобится: три года назад рейнджер был среди тех, кто помогал снимать осаду замка Фицдуэйна, и понимал, что раз уж человек занимается борьбой с терроризмом, значит, он постоянно подвергается опасности.

Проще говоря, либо ты убивал своих врагов, либо рано или поздно они приканчивали тебя.

24 января

Генерал Шон Килмара — а быть генералом (наконец-то!) оказалось исключительно приятно — подумал, что Фицдуэйн выглядит прескверно.

С другой стороны, он выглядел намного лучше, чем три недели назад. Исчезло ощущение того, что глядишь просто на некое вместилище трубок и лекарств или на придаток электронных машин. Фицдуэйн теперь был больше похож на человеческое существо, правда, на человеческое существо, склеенное из кусочков. Иными словами, Хьюго напоминал недоделанного Франкенштейна.

Фицдуэйн был бледен, он страшно исхудал и был сплошь забинтован, залеплен пластырем и подключен к капельницам и прочему медицинскому оборудованию, однако он уже мог сидеть, а в его серо-зеленых глазах снова появился огонек жизни. Это не могло не радовать Килмару. Кроме того, Фицдуэйн начал говорить, а это было уже не так хорошо. Хьюго был довольно сообразительным и расторопным человеком; каждый его вопрос означал много работы. И, как правило, имел последствия.

— Кто и почему? — спросил Фицдуэйн.

— Как насчет “доброго утра”? — поинтересовался Килмара. — Я, между прочим, еще даже не присел.

Он демонстративно пододвинул к кровати кресло и, усевшись в него, принялся рассеянно ощипывать кисть винограда, лежащего на тумбочке у кровати Хьюго.

Килмаре было любопытно, насколько тяжелым окажется разговор с больным человеком. Как правило, генерал встречался и разговаривал с совершенно здоровыми людьми. Тот же самый человек, уложенный на больничную койку по какой-либо серьезной причине, становился совершенно другим. Полностью, до неузнаваемости, менялась система ориентиров и ссылок. То же самое можно было сказать о солдате на поле боя: пока он оставался в строю, он мог оказывать огневую поддержку, и ценился за это. Раненый солдат терял мобильность, превращался в статиста на театре боевых действий, просто в досадную помеху или обузу. Как ни печально, но дело обстояло именно так, и с этим уже ничего нельзя было поделать, как и со многими другими неприятными событиями, которые сплошь и рядом происходят в человеческой жизни.

Казалось, что Фицдуэйн не подпадает под общее правило. Может быть, он и был похож на то, что кошка наложила за диваном, но мозг его продолжал работать ясно и четко.

Килмара считал, что его друг — пожалуй, единственный близкий друг за исключением Эделейн, которая была его женой и которую поэтому можно было не принимать в расчет в этой иерархии ценностей — пошел на поправку. Врачи, между тем, продолжали давать неопределенные прогнозы.

Одно было бесспорно — выздоровление будет медленным. Так всегда бывало после ранения из мощного оружия. Еще во Вьетнаме они говорили, что “проникающее ранение в грудь — это способ, которым мать-природа сообщает тебе, что ты серьезно пострадал”. Хьюго был ранен дважды, и это сказывалось.

— Шон… — сказал Фицдуэйн. В тоне его голоса было что-то особенное.

Его голос настиг Килмару, когда тот набил полный рот винограда: генерал очень любил виноград, особенно переспелый, чуть забродивший. Проглотив ягоды, Килмара категорично сказал:

— Никаких речей, приятель, а то я покраснею. Фицдуэйн некоторое время молчал.

— Похоже, я позабыл упомянуть об этом, — сказал он после долгой паузы. — Спасибо тебе…

— Ты действительно хотел сказать именно это? — недоверчиво осведомился Килмара. — Только это, и ничего больше?

Генерал ухмыльнулся.

— Откровенно говоря, нам повезло. Относительно, конечно, но повезло.

Фицдуэйн приподнял брови.

— Все это вопрос будущего, — заметил он. — А теперь давай-ка вернемся к нашей работе. Мои друзья в белых халатах почти прекратили кормить меня пилюлями и тыкать иглами, поэтому я вполне в состоянии связать воедино одну-две мысли. Но эти мои первые мысли не очень-то приятные. Я хочу знать, кто за этим стоит. Ты, быть может, поймал кое-кого из этих исполнителей-марионеток, и это хорошо, но это не главное. Нам необходимо выследить и взять за хобот того, кто тянет за ниточки.

В палату вошли две сиделки. Они принялись обрабатывать Фицдуэйна прежде, чем Килмара успел ответить. Потом его попросили подождать в коридоре. Когда Килмара вернулся, Фицдуэйн выглядел бледнее, чем раньше, но подушки его были взбиты, и постель выглядела аккуратнее.

Килмара в свое время лежал в госпиталях из-за ранений, из-за малярии, а также в силу еще нескольких причин. В результате у него сложилось впечатление, что медики из персонала частенько путают приоритеты, стараясь щегольнуть перед врачами состоянием своих подопечных. При этом больным подчас некогда бывало даже передохнуть между процедурами. Несмотря на это, Килмара питал слабость к медсестрам; большинству из них он мог простить очень многое.

Его внимание снова переключилось на Фицдуэйна. Накануне ему коротко объяснили, что пациента нельзя волновать и что любой ценой следует избегать стресса. А Фицдуэйн, пользуясь тем, что количество поглощаемых им лекарств наконец-то снизилось до разумных пределов и что он может теперь ясно соображать, буквально рвался немедленно начать расследование.

Да, в сложное положение он попал. Прямо не знаешь, как поступить.

— Хьюго, — сказал Килмара. — Ты уверен, что уже можно?… Все же ты еще довольно слаб.

Фицдуэйн смерил его долгим и жестким взглядом, глаза его блестели.

— Шон, — сказал он, отчетливо выделяя каждое слово. — Они чуть не убили Бутса. Я своими глазами видел, как из раны на его затылке текла кровь. Я подумал, что он убит. В следующий раз так и может оказаться на самом деле. Не надо со мной миндальничать. Ты мой друг. Помоги. Эти… — он замолчал, дрожа от слабости и от чувств, нахлынувших на него. -…Этих мерзавцев необходимо найти и уничтожить. Я сделаю это, с твоей помощью или без тебя, но сделаю.

— Найти и уничтожить.

Чеканная формулировка боевого приказа всколыхнула память Килмары. В Конго Фицдуэйн был молоденьким лейтенантом, но его первое разведзадание закончилось безжалостным уничтожением противника. Потом были другие задания, новые доказательства его сообразительности и умения управлять смертоносной силой. У Хьюго оказался врожденный талант к ведению войны, унаследованный им от предков.

Килмара заговорил, старательно выбирая слова, боясь усугубить возникшее напряжение.

— В ударной группе, которая напала на тебя, было три человека. К сожалению, все они убиты. Документы, которые при них обнаружили, оказались фальшивыми. Одежда была куплена недавно, и ничего нам дать не могла. Никаких особых примет тоже нет.

Фицдуэйн продолжал смотреть на него. В этом взгляде вместились все три недели, прошедшие с рокового дня.

— Единственным довольно необычным обстоятельством было то, что все трое выглядели как азиаты. Если конкретно, то как японцы, — продолжил Килмара.

— Нисеи? — быстро спросил Фицдуэйн, подразумевая японцев американского происхождения.

— Основываясь на том, как запломбированы зубы, а также на кое-каких данных судебной экспертизы, можно с достаточной степенью уверенности предположить, что нет, — сказал Килмара. — Мы уже разослали по всему миру запросы через Интерпол. Особенно — в Японию, в Столичный департамент токийской полиции. Как всегда в таких случаях, когда дело касается международного терроризма, мы перетрясли все наши дополнительные источники, позвонили друзьям и попросили сделать нам небольшое одолжение… Иными словами, устроили небольшой переполох.

— И?… — спросил Фицдуэйн.

— Ответы пришли не сразу. Безусловно, тебе известно, что Интерпол никогда не отличался быстротой реакции, а японцы всегда сначала жуют, а потом глотают. В конце концов, мы выяснили, что эта троица принадлежала к правой экстремистской группировке, которая, как считалось, прекратила свое существование три года назад. Наши трое попали за решетку под каким-то формальным предлогом, но были освобождены месяцев восемь назад.

— Так… время почти точно совпадает, — прошептал Фицдуэйн. Причины, почему на него было совершено покушение, почти наверняка были связаны с его борьбой против некоего Кадара, террориста, известного также под кличкой Палач. Если попытка была предпринята из мести, то Хьюго, конечно, не был готов к тому, что пройдет столько времени. Предполагаемые убийцы тем временем были на время выведены из строя, так что задержкой он был обязан любезности японского правосудия. Но почему все-таки японцы?

— Единственное, что не совсем укладывается в схему, — продолжил Килмара, — это то, что согласно сведениям, полученным из Токио, наши трое друзей никак не могли появиться на твоем острове.

— А почему? — удивился Фицдуэйн.

— Предполагается, что сейчас они на Ближнем Востоке, — охотно объяснил Килмара. — Так сказал компьютер. Но что они знают, эти компьютеры?! Гораздо более существенным мне показался слегка необычный порядок, в каком поступали из некоторых источников ответы на наш запрос. Сначала молчание, потом — самый скупой минимум и только в самом конце настоящий фонтан слухов и домыслов. У меня сложилось впечатление, что кто-то пронюхал, что мы можем внести в их игры свой скромный вклад. Что же до того, кем могут быть эти люди…

Он озабоченно взглянул на Фицдуэйна. Выражение лица друга показалось ему странным, и он тактично спросил:

— Хьюго, ты уверен, что хочешь снова влезать во все это?

— А-аа-а! — Фицдуэйн издал звук, отдаленно напоминающий вздох понимания и признательности.

— Вот и Эделейн иногда говорит то же самое, — заметил Килмара дружески. — И я никогда не знаю наверняка, хорошо это или плохо. Смысл этого восклицания целиком зависит от контекста.

— А-аа-а, — повторил Фицдуэйн. Он полусидел на подушках на госпитальной койке. Лицо его стало пугающе белым. Внезапно он резко наклонился вперед, словно кто-то толкнул его в спину, и его вырвало.

Килмара нажал на кнопку тревожного сигнала, думая о том, что принятые им меры предосторожности могут помешать медицинской помощи поспеть вовремя. Умереть по вине системы собственной безопасности было бы довольно злой шуткой. Хьюго, безусловно, оценил бы это.

Килмара снова посмотрел на друга. Фицдуэйн откинулся назад на подушки, и лицо его было уже не бледное, а какое-то зеленое.

— Прошу прощения, — пробормотал он. Потом глаза его закрылись, и он отключился. На щеках его, как ни странно, появился легкий румянец.

Дверь в палату распахнулась, и комнату заполнили одетые в белое люди. К счастью они, похоже, знали, что делают.

“Все-таки это не очень здорово, когда тебя подстрелят, — подумал Килмара. — Вернее, совсем не здорово, ибо связано с такими вещами, о которых мы даже не любим говорить. А не любим мы говорить о пролитой крови, о гнойных ранах, о раздробленных костях и истерзанной плоти, о времени и о боли”.

В комнате остро пахло лекарствами и рвотой, но не было ни следа того, что вечно сопровождает наступление смерти, напоминая всем и каждому о бренности земного существования. Как ни старался Килмара, он не чувствовал присутствия страха.

Сосредоточившись на Фицдуэйне, дежурная бригада до поры до времени не обращала никакого внимания на Кил-мару, который так и остался сидеть в кресле для посетителей. Именно в этот момент он вдруг окончательно понял, что Фицдуэйн действительно выздоровеет. Надежда превратилась в уверенность. Килмара даже почувствовал легкое головокружение и слабость, когда напряжение этих бесконечных недель оставило его. Ему хотелось засмеяться или заплакать, закричать в голос или просто лечь и заснуть. Тем не менее, выражение его лица нисколько не изменилось.

Один из медиков повернулся, чтобы взять что-то из рук сестры, и неожиданно заметил Килмару. Врач был на дежурстве уже Бог знает сколько времени и смертельно устал; может быть, поэтому он оказался столь раздраженно-немногословен.

— Вон отсюда, — приказал он. — Эй вы там, немедленно убирайтесь!

— Немедленно убирайтесь отсюда, господин генерал, — уточнил Килмара, но послушался.

Ему было ясно, что Фицдуэйн не вышел из игры, однако, чтобы снова стать опасным игроком, ему потребуется время. Зная своего друга, он мог предположить, что времени потребуется немного.

Япония. Токио, 24 января

Чифуни, облаченная в рабочую одежду, чтобы уберечься от характерного запаха пороха, которым могло пропахнуть се уличное платье, в течение сорока пяти минут трудилась во внутреннем тире “Кванчо”, тренируясь в стрельбе при недостаточном освещении.

Ежедневно, в течение всей пятидневной рабочей недели, она выстреливала не меньше чем по сотне патронов, поддерживая форму.

Стрельба требовала полной концентрации внимания. Для проекции на экране Чифуни выбрала пленки, связанные с захватом заложников и тому подобные сложные ситуации, в которых, кроме точной стрельбы, требовалось за считанные секунды или даже меньше разобраться, где преступники, а где их жертвы. Недостаточное освещение осложняло и без того нелегкую задачу, но Чифуни избрала именно эту методику, так как ей казалось, что в ближайшем будущем ее может подстерегать нечто в этом роде.

Практиковалась она как с оптическим прицелом “Эпси”, так и без оного. Сверхминиатюрное устройство английского производства — Британия выпускала первоклассную спецтехнику для борьбы с терроризмом — позволяло вести прицельный огонь, не закрывая левого глаза, и отличалось от обычного прицела особой призматической конструкцией, которая автоматически настраивалась на инфракрасное излучение, отзываясь на него красной точкой в окне визира. Прицел идеально подходил для секретных операций, так как в отличие от лазерного действовал пассивно и не проецировал на цель луч розоватого света. Оптика собирала видимый свет наподобие мощного бинокля, а пули летели туда, куда попадало красное пятно.

Используя этот прицел на своей “беретте”, Чифуни убедилась, что может прицеливаться и вести точную стрельбу, без промаха поражая девятидюймовую мишень на расстоянии двадцати метров за одну третью часть секунды. Стандартный норматив времени был в два раза больше.

Иначе говоря, Чифуни Танабу была превосходным стрелком.

Адачи работал со стандартными опросными листами, которые использовались в расследовании убийств, и поправлял на компьютере личный план оперативной деятельности.

Несколько недель работы показали, что Ходама был в очень многих местах и встречался едва ли не со всеми. К тому же он прожил чертовски длинную жизнь. Если следовать классической процедуре допроса всех друзей и знакомых, а потом проверять и сравнивать между собой их показания, то на это могла уйти целая вечность. Что касается поиска людей, у которых могли быть веские причины разделаться с Ходамой… Проще было найти тех, у кого их не было. Старик интриговал, строил козни, подкупал и хитрил всю свою жизнь. Список его врагов мог оказаться бесконечным.

Где— то должны были быть спрятаны его записи. В доме они ничего не нашли, однако Адачи обнадеживало то обстоятельство, что они не нации также никаких признаков, указывающих на то, что хотя бы один листок бумаги был изъят преступниками. В резиденции Ходамы не было ни пустых полок, ни вскрытых ящиков с досье, ни взломанных сейфов. Адачи считал, что старик держал важные документы где-то в другом месте. Он был чертовски осторожным старым хрычом, и такой поступок вполне вписывался в его характер. Впрочем, не стоило отбрасывать и такой вариант, что в доме, где все же что-то было, поработал настоящий профессионал -мастер своего дела. Это само по себе давало пищу для неприятных раздумий.

В усадьбе Ходамы они обнаружили и видеокамеру, которая записывала на пленку всех входящих и выходящих. Очевидно, Ходаме нравилось вести постоянное видеонаблюдение за своими посетителями, но так, чтобы они об этом не догадывались. Видеозапись была скремблирована и нуждалась в расшифровке. В настоящее время инженеры из техотдела пытались расшифровать пленку, но пока безрезультатно. Адачи же просто не находил себе места. Вполне вероятно, что им в руки попала полная видеозапись нападения, а они не могли ее прочитать! Кстати, почему преступники не забрали и не уничтожили пленку? Не заметили? Во всем остальном они, однако, действовали скрупулезно и предельно аккуратно. Попадутся ли они на этом, или по какой-то, одним им ведомой причине, преступники намеренно оставили запись?

— Босс! — окликнул его Фудзивара. Адачи поднял голову.

Инспектор Фудзивара размахивал телефонной трубкой и приветливо скалился.

— У нас есть прогресс, босс! Мы проверили слуг Ходамы, и в доме у некоего Моринаги обнаружили кое-что любопытное.

— Кто, черт возьми, такой этот Моринага? — нелюбезно откликнулся Адачи. Он изрядно устал, к тому же у него было такое ощущение, что бумажная волна вот-вот захлестнет его с головой. Рапорты на термочувствительной бумаге, которая использовалась в миниатюрных компьютерах со встроенными принтерами, повсеместно распространившимися в японском делопроизводстве, были разбросаны повсюду, перемежаясь со скрученными рулонами свежеполученных факсов. Адачи часто скучал по простой бумаге; мало того, что термобумага стремилась свернуться в руках в тоненькую трубочку, она вдобавок довольно скверно переносила прямой солнечный свет. Буквы на ней начинали бледнеть и исчезали прямо на глазах. Детектив-суперинтендант уже предвидел, как важное сообщение, например “Убийцей является…”, исчезнет со страницы еще до того, как он успеет дочитать его до конца.

— Харуми Моринага был одним из телохранителей Ходамы, — объяснил Фудзивара невозмутимо. — Его застрелили в доме; очередь в грудь и две пули в шею. Ему около двадцати пяти лет, и для своей работы он довольно щуплый…

Адачи быстро просмотрел свое досье. Большинство жертв он знал только по фотографиям, сделанным с трупов. Эти снимки, как ни странно, лучше помогали ему составить свое мнение об убитых. Старые фотографии тех же самых людей, сделанные пока они были живы и собранные оперативниками в процессе расследования, казались ему какими-то нереальными. Самый яркий и запоминающийся образ бывал запечатлен на самом последнем снимке — на снимке фотографа-криминалиста.

Найдя цветной снимок, на котором виднелась кровавая каша, оставшаяся от Моринаги, Адачи кивнул Фудзиваре.

— Его отец, — продолжил инспектор, — служил Ходаме много лет. Похоже, что отношения между сыном и отцом не были самыми теплыми: отец желал, чтобы сын поддержал семейную традицию и начал работать на Ходаму, а молодой Моринаги стремился найти свой путь в жизни. В конце концов, он нанялся на работу в крупную корпорацию. Неожиданно он оставил службу и, подчинившись требованиям отца, стал работать у Ходамы.

Адачи кивнул. С самого начала они подозревали, что кто-то из слуг был подкуплен. В убийствах подобного рода это была обычная практика, к тому же внешние ворота остались целы. Либо кто-то сообщил нападавшим код замка, либо он был им известен заранее.

— Мы обнаружили кое-какие документы, касающиеся финансового положения Моринаги-младшего, — сказал Фудзивара. — Он слишком много покупал на рынке ценных бумаг, гораздо больше, чем мог бы себе позволить со своим Жалованьем телохранителя. Кроме того, в его квартире оказалось больше миллиона йен наличными.

Фудзивара продолжал ухмыляться, и Адачи спросил:

— Что-нибудь еще?

— В одном из его костюмов мы нашли квитанцию из ночного клуба и пару членских карточек. Отправившись по этим адресам и допросив тамошних служащих, требуя чтобы они опознали Моринагу и людей, которые были с ним, мы узнали кое-что любопытное. Моринага встречался с людьми из “Намака Корпорейшн”.

— Эни-бени-рес, квинтер-финтер-жес! — сказал Адачи.

— Что это значит, босс? — поинтересовался инспектор Фудзивара.

— Будь я проклят, если я знаю, — откликнулся Адачи. — Давай прихватим с собой кого-нибудь из наших и сходим попьем пива.

Чифуни лежала на полу, спрятавшись за штабелем упаковочных ящиков на третьем этаже склада, расположенного в глубине района Гинза неподалеку от Рыбного рынка, коротая время за размышлениями о психологии информаторов.

В одном из контейнеров, судя по надписи, находился острый вьетнамский соус “Нуок Мам”, и Чифуни подумала, что одна или две бутылки наверняка разбились при транспортировке: от контейнера разило гнилой рыбой. Морщась от непереносимой вони, Чифуни задумалась, куда девался старый добрый соевый соус, к которому она привыкла. Средняя продолжительность жизни японцев была гораздо выше, чем у любой другой национальности, что лишний раз свидетельствовало о том, что традиционная японская пища не нуждается в улучшениях.

Строго говоря, если оценивать проблему информаторов с точки зрения чистой функциональности — в личных встречах не было никакой нужды. Необходимые сведения можно было получить по телефону, по радио, по факсу или даже по почте, не говоря уже о более экзотических способах передачи информации, которые давно облюбовали шпионы: тайниках, выдолбленных кирпичах, дуплах деревьев и тому подобных. В конце концов, любой мало-мальски подкованный человек мог воспользоваться системой “Компьюсерва”.

Нет, сама по себе передача информации не требовала такой опасной процедуры, как личная встреча. Именно человеческий аспект этой проблемы диктовал необходимость столь непрактичной и функционально излишней детали, как встреча лицом к лицу оперативного работника и его информатора.

В соответствии с принятой в “Кванчо” стандартной системой подготовки Чифуни проходила обучение не только в своей спецслужбе, но стажировалась и в иностранной разведывательной организации. Обычно такой организацией выступало ЦРУ, однако в последнее время экономические успехи Японии породили вполне объяснимое желание добиться определенной независимости и в этих вопросах. Начиная с конца шестидесятых годов, престиж Соединенных Штатов и, соответственно, ЦРУ упал в результате войны во Вьетнаме настолько низко, что “Кванчо” решила предпринять самостоятельные шаги. Многие японцы уже тогда отправлялись за границу, чтобы перенять прогрессивный опыт, и первоначальный толчок, приведший к стремительному прогрессу японской промышленности, был напрямую связан с подобной политикой.

Что касается разведки, то Израиль оказался для “Кванчо” настоящей золотой жилой. Зарубежный период подготовки Чифуни тоже прошел в “Моссаде”, точнее, в его “Институте”, полное название которого звучало как Институт разведки и специальных операций, или “Ха Моссад ле Модийн ве ле Тафкидим Майухадим” на иврите.

Центр специальной подготовки “Моссада”, расположенный к северу от Тель-Авива, выпускал блестяще подготовленных катса, элиту оперативного состава, которые составляли костяк израильской разведки. Бабушка Чифуни была еврейкой, и “Моссад” об этом знал. Отношение израильской разведки к этому факту выразилось в особой заботе и тщательности, с которой Чифуни готовили к дальнейшей деятельности.

Однако именно японская кровь заставляла Чифуни Танабу пойти на личную встречу со своим информатором. Ее израильские инструкторы не раз подчеркивали нежелательность и неизбежную опасность подобных свиданий, настаивая на том, что чистая логика диктует необходимость сведения личных контактов к минимуму. Однако японское воспитание Чифуни и та подготовка, которую она прошла в “Кванчо”, не позволяли ей забыть о ниндо — человеческих чувствах.

Ниндо лежало в основе всех человеческих взаимоотношений, будь это даже отношения между полицейским и якудза, между оперативным работником спецслужбы и его информатором. В Японии, даже в смертельно опасном деле противостояния терроризму, необходимо было уважать чужое гири — чужие обязательства и долг. Сама Чифуни постоянно чувствовала свои обязательства перед информаторами, работавшими на нее. Практика показывала, что люди всегда чувствуют подобное отношение и, как правило, отвечают тем же, а образовавшаяся крепкая связь оплачивалась сторицей, повышая ценность добытой информации.

Цена, которую платила Чифуни, заключалась в том, что ее жизнь нередко подвергалась опасности. Ответом на опасность была ее собственная версия известного принципа “ходи тихо и носи с собой палку”. К каждой встрече Чифуни готовилась загодя и со всеми предосторожностями, а вместо палки брала с собой “беретту” с глушителем.

В отсутствие “железной” легенды, защищенной от всяких случайностей, Чифуни постоянно меняла места встреч, стараясь, чтобы сценарий предстоящего события выглядел наиболее правдоподобно.

В данном конкретном случае ее информатор, женщина под кодовым именем Железная Шкатулка, имела брата, который работал учетчиком в ассоциации импортеров продовольствия, владевшей этим складом. У него был небольшой отгороженный кабинетик на первом этаже, и сестра в любое время могла зайти к нему, не вызывая подозрений. Даже сейчас ее брат все еще работал со своим калькулятором, пытаясь подвести баланс, хотя все складские рабочие давно разошлись. Впрочем, эта работа всегда была неблагодарной, особенно когда дело касалось продуктов: товар упаковывался в компактные коробки и разворовывался чуть ли не со скоростью поступления. Брат Железной Шкатулки был убежден, что у контейнеров с продовольствием внизу растут ноги.

Имя Железная Шкатулка было наугад выбрано компьютером “Кванчо” и нисколько не шло изящной, стройной и довольно симпатичной двадцатисемилетней провизорше из аптеки, которую поджидала Чифуни. Настоящее имя ее было Юко Дои.

Мисс Юко Дои принадлежала к террористической группе, называвшейся “Лезвие меча в правой руке Императора”. Произнести все это было нелегко даже по-японски, поэтому гораздо чаще их называли просто “Яибо” — “Лезвие меча”. Несмотря на свое неуклюжее, выспреннее название и правые взгляды, которые они исповедовали, “Яибо” вовсе не были безобидными или смешными. После японской “Красной Армии”, они были наиболее эффективной террористической организацией, которая специализировалась на убийствах.

Организационно “Яибо” состояла из законспирированных подпольных ячеек численностью по пять человек в каждой, в которые было почти невозможно внедриться. Железная Шкатулка попала в поле зрения Чифуни чисто случайно, в результате крайне удачного стечения обстоятельств, а если более конкретно, то вследствие неприятного обычая “Яибо” проводить регулярные чистки, когда террористы избавлялись от своих собственных людей, заподозренных в утечке информации.

Любовник Юко Дои и стал одной из жертв очередной чистки. Вся ячейка избивала его ногами на протяжении нескольких дней и наконец забила до смерти. Железная Шкатулка даже принимала в этом участие, но в результате ее идеализм сильно пошатнулся. Некоторое время она сомневалась, но потом все же позвонила в “Кидотаи” — отдел полиции, отвечающий за общественный порядок, и который — если верить сообщениям средств массовой информации — находился на переднем крае борьбы с терроризмом. Уже оттуда ее передали в “Кванчо” для дальнейшей разработки.

Двигаясь медленно и осторожно, Чифуни перебралась из-за контейнера с соусом за штабель мешков с рисом; запах тут был, конечно, ни при чем, просто ей пришло в голову, что если начнется пальба, то мешки с рисом защитят ее надежнее, чем стеклянные бутылки с соусом. Хорошо бы это оказался японский рис; благодаря дотациям он стоил в несколько раз дороже мировой цены на этот вид продовольствия, однако каждому добропорядочному японцу было известно, что японскому рису нет равных.

Внезапно ожил и застонал грузовой лифт. Складское помещение было прямоугольной формы, и лестница с лифтом находились рядом, в его дальнем конце. Чифуни, спрятавшись за мешками прямо напротив дверей лифта, была надежно прикрыта, и в то же время в считанные секунды могла добраться либо до лестницы, либо до пожарного выхода. Подготовить путь для быстрого отступления — такова была одна из первых заповедей, которые она усвоила в процессе своей учебы. Бессмысленный героизм среди сотрудников “Кванчо” не поощрялся.

В шахте лифта что-то скрипнуло, застучало и завыло, потом двери открылись.

Взгляд Чифуни был прикован к дверям. Она ожидала появления Железной Шкатулки в ее обычном одеянии — шикарном костюме, туфлях на чересчур высоком каблуке и белоснежной накрахмаленной блузке, однако с тем же успехом это мог быть ночной сторож, обходящий склады и заодно присматривающий, чем бы поживиться. Чифуни уже знала, что он с чисто японской скромностью довольствуется одной коробкой за ночь.

На складе было полутемно, очевидно — из соображений сохранности товара, однако под самым потолком, в местах где сходились штабеля и стеллажи, висело несколько тусклых электролампочек без абажуров. Впрочем, грязный потолок и бурый картон упаковочных коробок поглощали большую часть их слабого света, так что разглядеть что-либо в подробностях было почти невозможно.

Чифуни внезапно пришло в голову, что ей следовало взять с собой приставку ночного видения, однако она прекрасно понимала, что на практике полное совершенство практически недостижимо, и она не стала корить себя. Она решила воспользоваться прицелом своей “беретты”, направив оружие на дверь лифта в тот самый момент, когда маленькая фигурка не то в слаксах, не то в брюках перешагнула через порог и остановилась, растерянно оглядываясь по сторонам.

Это была Юко Дои. Чифуни отметила этот факт совершенно механически, так как ее внимание привлекла неожиданно вспыхнувшая в окуляре красная точка маркера. Она реагировала только на инфракрасное излучение, что в данном случае означало одно: кто-то выщупывал темноту склада при помощи луча инфракрасного света, невидимого простым глазом, но который можно было легко обнаружить при помощи приставки ночного видения или прицела “Эпси”. Значит, кто-то еще, не желающий быть обнаруженным, затаился на складе.

Чифуни проследила, откуда был направлен луч. С помощью прицела это было сделать так же легко, как проследить за лучом обычного, видимого света. В конце концов, взгляд молодой женщины остановился на грубой деревянной клети над шахтой лифта, в которой помещалось машинное отделение. Она сама подумывала о том, чтобы спрятаться там, и теперь не сдержала легкой дрожи. Вторым вопросом, который ее весьма занимал, был такой: как они пробрались туда мимо меня?

На этот вопрос могло быть два ответа: либо соглядатай занял свою позицию до прихода Чифуни и теперь знал, где находится оперативный работник “Кванчо”, либо противник, или противники, проникли в машинное отделение непосредственно через крышу, через люк элеватора. Чифуни попыталась припомнить, видела ли она когда-нибудь такой люк, и решила, что нет. Ничего удивительного в этом, однако, не было; здание склада, безобразное и грубое, было построено, судя по его виду, сразу после войны, в лихорадочной спешке, когда мало кого интересовали стандартное проектирование и правила домостроительства.

Юко Дои нерешительно шагнула вперед как раз в тот момент, когда Чифуни пришла к своим малоутешительным выводам. В следующий миг в окошке машинного отделения сверкнуло пламя, грохнул гулкий взрыв, и штабель ящиков с вьетнамским соусом, за которым совсем недавно пряталась Чифуни, разлетелся в стороны смертоносным дождем шрапнели и стеклянных осколков.

Запасы соуса были уничтожены почти целиком, но стрелявшему этого показалось мало. Не прошло и двух секунд, как гранатомет снова выстрелил, и зловонная лужа с шипением испарилась. Горячие осколки металла с тупым звуком вонзались в мешки с рисом, и Чифуни инстинктивно пригнулась, задыхаясь от вони. С ног до головы она была забрызгана темной жидкостью с запахом гниющей рыбы.

Юко Дои скрючилась на полу, пытаясь найти укрытие за штабелем круглых жестянок с жидким пищевым маслом. Она что-то выкрикивала, а из отверстий, пробитых в жести осколками гранаты, с бульканьем вытекала скользкая жидкость.

Дверь в машинное отделение с треском распахнулась, и оттуда выпрыгнули три темные фигуры в закрывающих лицо лыжных масках. Двое из них, держа автоматы на ремне, схватили Юко Дои, а третий, вооруженный американской винтовкой М-1 6, встал на страже. Чифуни заметила, что винтовка, которую он держал на изготовку, снабжена подствольным гранатометом.

Чифуни поняла, что ее считают мертвой. То, что она уцелела, произошло чисто случайно, а отнюдь не потому, что преступники слабо старались: две гранаты М-79 против одного оперативного сотрудника “Кванчо” и нескольких ящиков рыбного соуса можно было сравнить со стрельбой из пушки по воробьям. Взрывы уничтожили все лампы над тем местом, где пряталась Чифуни, и она еще ниже пригнулась за мешками с рисом, укрытая спасительной темнотой. Один пистолет против трех автоматических винтовок — это были слишком уж неравные шансы. Не было никакого смысла погибать ради спасения информатора.

Несколько мгновений японское гири и еврейский прагматизм боролись между собой, однако в конце концов победило чистое раздражение. Чифуни не желала, чтобы три гусака, хоть и вооруженные до зубов, испортили ей всю обедню. Тем временем до ее слуха донесся испуганный вопль, а выглянув из-за своего укрытия, Чифуни увидела холодный блеск металла. Юко Дои боролась изо всех сил, но один из террористов заставил ее опуститься на колени, а второй занес над ее головой меч. Третий продолжал зорко вглядываться в темноту, поводя во все стороны стволом своей винтовки.

Чифуни навела на него красное пятнышко целеуказателя и выстрелила четыре раза подряд, выбрав момент, когда винтовка была направлена в сторону. На случай, если террорист предусмотрительно надел бронежилет, она целилась ему в голову.

Все четыре пули попали в цель. Подствольный гранатомет выстрелил с характерным двойным звуком, и в дальнем конце склада вспыхнул синим огнем штабель с шотландским виски местного разлива.

Человек с мечом, отвлеченный неожиданным грохотом и внезапностью нападения, отвернулся от своей жертвы, и Юко Дои изо всей силы ударила его локтем в низ живота.

От боли террорист сложился чуть не пополам, и это помогло ему избежать пуль, выпущенных Чифуни.

Чифуни выругалась и нырнула за укрытие как раз в тот момент, когда заговорил автомат последнего террориста, который оставался стоять на ногах.

Рисовые зерна летели из пробитых мешков в разные стороны и осыпали Чифуни словно на свадьбе. Молодой женщине, однако, это показалось несколько преждевременным; она очень высоко ценила свою независимость.

Низко пригибаясь, Чифуни стремительно преодолела расстояние в полдюжины шагов, отделявшее ее от другого укрытия, на бегу перезаряжая свое оружие. На секунду высунувшись в проход между штабелями товаров, она ответила длинной прицельной очередью, как учили ее в “Метсаде” — подразделении израильской разведки, специализирующемся на практических аспектах непосредственного контакта с противником.

Как раз в этот момент преступник, паливший по мешкам с рисом, пригнулся и стал вытаскивать из своей винтовки опустевший “рожок”. Пули Чифуни попали ему в грудь, в шею, в нос и в макушку, обдавая Юко Дои красными брызгами.

Воспользовавшись замешательством последнего уцелевшего врага, Чифуни бросилась вперед, но поскользнулась на разлившемся масле, которого в темноте не было видно на полу. Она упала, и пистолет, вырвавшись из ее руки, отлетел куда-то в темноту, под поддон.

Последний противник Чифуни поднялся на колени и сделал выпад мечом. Молодая женщина успела откатиться в сторону, однако клинок задел ее руку, и она почувствовала неожиданную слабость.

— Не-ет! — раздался отчаянный крик Юко Дои. Потом послышался тупой чавкающий удар. Меч наискосок вонзился в ее шею, рассек верхнюю часть тела и остановился, только наткнувшись на кости таза. Рассеченная чуть не напополам, Юко Дои рухнула на пол, сохраняя на лице выражение застывшего ужаса.

Террорист смотрел на упавшее тело словно завороженный.

Чифуни подобрала выпавшую из рук первого мужчины М-16, перебросила регулятор в положение “автоматического огня” и двумя короткими, перекрещивающимися в форме буквы Y очередями, поставила точку в едва начавшейся фехтовальной карьере последнего своего противника.

Языки пламени облизывали потолок и стены складского помещения. Пол был скользким от масла и пролитой крови, а в воздухе витал запах бойни, горящего спирта и вьетнамского ферментированного рыбного соуса.

Железная Шкатулка должна была рассказать Чифуни об участии “Яибо” в покушении на жизнь ирландца по фамилии Фицдуэйн. Мало кто сомневался в том, что удар нанесен “Лезвием меча”, однако важно было узнать, в чьей руке оказался клинок на этот раз. У Чифуни были свои подозрения, но пока не было доказательств.

К сожалению, Юко Дои уже ничем не могла ей помочь.

Глава 7

Окружной госпиталь “Коннемара”, 31 января

Со временем Фицдуэйн сумел выработать определенный порядок, который, как ему казалось, позволял больничным коновалам делать свою работу и не мешал ему делать свою.

По утрам он превращался в игрушку в руках медиков: его будили спозаранок, мыли, кормили и приводили в полную боевую готовность всеми доступными средствами. После этого начинался врачебный обход.

Его осматривали, как правило, придирчиво и тщательно. Теперь Фицдуэйн знал, что должна чувствовать замороженная курица на прилавке супермаркета. Постепенно он привык к тому, что его ощупывали, тыкали и вставляли во все места всевозможные медицинские приборы, однако довольно часто ему хотелось украсить себя табличкой: “Лекарь, помни! Перед тобой не курица, а человек!”

Однако все попытки убедить врачей обращаться с пациентами как с разумными и сознательными людьми были обречены на неудачу. Возможно, врачу просто необходима была некоторая дистанция, чтобы самому не повредиться рассудком, постоянно пребывая в окружении изуродованных и страдающих человеческих существ. Считая себя особым — совершенно иным или даже высшим — существом, можно было в конце концов таки впасть в спасительный самообман, убедив себя, что уж с тобой-то не может случиться ничего из того, что ты видишь каждый день своими собственными глазами.

Такова была собственная теория Фицдуэйна, довольно приблизительная и построенная на догадках, так как сиделки и прочий младший медицинский персонал нисколько в нее не вписывались, хотя и работали в том же самом окружении. Все они, почти без исключения, были внимательны, заботливы и ласковы даже тогда, когда им приходилось выносить подкладные судна и ночные горшки.

Обед приносили довольно рано. Затем Фицдуэйн, как правило, спал полтора или два часа. После освежающего сна он работал или принимал посетителей почти до самого ужина. Поужинав, он снова засыпал и просыпался в тихую предрассветную рань, которая понемногу начинала казаться ему лучшим временем суток. Все вокруг было спокойно, Фицдуэйна ничто не отвлекало, и он мог спокойно размышлять и строить планы. И еще: по утрам он встречался с Кэтлин, которая с каждым днем нравилась ему все больше и больше.

Настенные часы показывали час ночи. Занавески по просьбе Фицдуэйна были опущены только до половины, и вся комната была освещена серебристым лунным светом. Палата Фицдуэйна находилась на третьем этаже и с земли не просматривалась, и все же окно было самым слабым звеном с точки зрения обеспечения безопасности. Хьюго знал, что с его стороны оставлять окна не занавешенными было не очень мудро, но он любил лунный свет, а замкнутое пространство госпиталя подчас вызывало в нем легкие приступы клаустрофобии.

Бутс спал рядом с ним на раскладушке. Он лежал на спине, разметавшись, закинув одну руку назад, за голову. Длинные ресницы отбрасывали на румяные пухлые щечки темные тени. Некоторое время Фицдуэйн прислушивался к его глубокому и ровному дыханию. По его мнению, в мире не могло быть ничего прекраснее спящего ребенка, особенно если это твой собственный ребенок.

Бутс, конечно, отнюдь не всегда оставался ночевать в госпитале, однако два или три раза в неделю это случалось. Уна сказала Фицдуэйну, что для малыша это было что-то вроде военного похода, и это, несомненно, несло в себе некоторую долю приключенческой романтики. Вот и сейчас на полу рядом с раскладушкой Бутса лежала пластмассовая сабля. Обстановка больницы и раны отца не произвели на него особенно сильного впечатления, однако он был преисполнен решимости не допустить, чтобы плохие люди снова поранили его папочку.

Сам Фицдуэйн стремился к тому же самому, однако предпочел вооружиться несколько иначе.

Килмара оставил ему автомат “калико”. Это американское высокотехнологичное оружие было снаряжено сотней патронов калибра 10 миллиметров, которые помещались в спирально-трубчатом магазине, крепившемся поверх ствольной коробки. Патроны подавались при помощи сложного механизма, отдаленно напоминавшего винт Архимеда и приводившегося в движение пружиной. Автомат был снабжен складывающимся прикладом и благодаря необычному расположению магазина обладал относительно небольшими размерами, сохраняя при этом довольно значительную огневую мощь. “Калико” был настолько компактным и легким, что напоминал скорее игрушку, чем боевое оружие, и помещался в чехле, который отдаленно напоминал седельную кобуру и скрытно прикреплялся к койке Фицдуэйна с правой стороны.

Фицдуэйн услышал в коридоре шаги Кэтлин.

Он уже научился различать звук шагов многих из тех, кто приходил к нему по долгу службы. Походка Кэтлин была нешумной, но уверенной и твердой. Ритм, который отбивали ее ноги, нисколько не напоминал быструю побежку перегруженного работой ординатора или нарочито размеренную поступь консультанта. Походка Кэтлин была походкой человека, знающего себе цену.

Войдя в палату, Кэтлин закрыла занавеси и включила подсветку мониторов. Потом она подошла к Бутсу и подняла его по малой нужде. Мальчик спал в длинной трикотажной майке, разрисованной маленькими медведями. Сделав свое дело, он удовлетворенно покряхтел. Бутс так и не проснулся до конца и был податливо-мягким, румяным, теплым со сна. Кэтлин поднесла его к Фицдуэйну для поцелуя и быстрых объятий, после чего Бутс снова вернулся к себе под одеяло.

Затем она вышла и сполоснула горшок в ванной комнате, смежной с палатой Фицдуэйна, и опустилась на койку рядом с ним.

Их беседа началась с того самого места, на котором прервалась в прошлый раз. Так случалось с ними уже не впервые. Ни один из них не спрашивал себя ни о причинах, ни о том, куда ведет этот разговор. Обоим были дороги простое человеческое тепло и ощущение близости.

Прошлой ночью они говорили о ее неудавшемся замужестве. Это был классический случай сексуальной несовместимости. Теперь настала очередь Кэтлин задавать вопросы.

Фицдуэйн весьма ее интересовал. Всю свою жизнь Кэтлин провела в безопасной Ирландии, занимаясь врачебной работой. Он же был человеком, который объехал весь мир и близко познакомился с опасностью. Кэтлин видела перед собой ласкового и доброго человека, которому случалось убивать.

Фицдуэйн откинулся назад на подушки, и Кэтлин посмотрела на него. У Фицдуэйна было волевое, но чувственное лицо, странным образом сохранившее свою свежесть, несмотря на возраст. Глаза его были необычного зеленовато-серого оттенка, а в самой их глубине плясал и подмигивал веселый огонек. Волосы серебристо-стального цвета были подстрижены “ежиком”.

Раненый и ослабевший, он все равно выглядел довольно внушительно; тело его было крупным, мускулистым и поджарым. Волосы на груди тоже были седыми. Иными словами перед ней был человек, повидавший в жизни все: и хорошее, и дурное.

Кэтлин очень хотелось спросить об Итен, но начала она с другого. Несмотря на возникшую между ними доверительность, она чувствовала, что вопрос о матери Бутса может оказаться запретной темой. Кэтлин решила дождаться, пока Фицдуэйн сам захочет поговорить об этом, и уж тогда она воспользуется благоприятным моментом.

— Как ты познакомился с генералом Килмарой? — спросила она.

Фицдуэйн посмотрел на нее с довольным видом, словно почувствовав, что Кэтлин хотелось задать вовсе не этот вопрос.

— Он был моим командиром, — объяснил Фицдуэйн. — Давно, в начале шестидесятых. С самого начала он показался мне больше похожим на сражающегося солдата, чем на политика, одетого в форму, однако бывают такие времена, когда солдаты тоже нужны.

— Конго? — спросила Кэтлин. Фицдуэйн кивнул.

— Теперь это называется Заир. Знаешь, это даже смешно: когда люди узнают, что ты сражался в Конго, они решают, что ты был наемником. Мало кто знает, что там были и войска ООН и что ирландские солдаты входили в контингент миротворческих сил.

— Конго — давно забытая история, — улыбнулась Кэтлин. — Я тоже почти ничего не знаю об этом.

— Ну а я это не скоро забуду, — негромко возразил Фицдуэйн. — Там погибла моя жена.

Кэтлин взяла его за руку, но молчала. Через минуту или около того Фицдуэйн продолжил; похоже, сегодня он был расположен к разговору.

— Анна-Мария была медсестрой, — сказал он. — Ей хотелось набраться кое-какого жизненного опыта и сделать немного добра людям. То была эпоха идеализма. Я встретил ее в полевом госпитале в районе Камины — она была высока ростом, стройна, рыжеволоса и очень красива. Через несколько недель мы поженились. Пару месяцев спустя после нашей свадьбы группа повстанцев-симба захватила несколько заложников и собрала их в Камине, угрожая убить неповинных людей, если кто-нибудь попытается на них напасть. Их никто не трогал, но нескольких заложников все равно пытали и убили в первые же дни…

Тогда мы организовали спасательную миссию, и нам удалось провести в Камину небольшое разведывательное подразделение. Нас было всего двенадцать человек среди тысяч и тысяч повстанцев, и поэтому строгий приказ, который мы получили, гласил: не открывать огня до подхода основных сил. Отряд разместился на верхнем этаже здания, выходившего на площадь, на которой были собраны заложники. На протяжении восьми часов мы вынуждены были смотреть, как их мучают и убивают одного за другим, и… ничего не могли сделать. В конце концов, какой-то подросток-симба — вряд ли ему было больше тринадцати лет — выволок Анну-Марию на свободное пространство и отрубил ей голову одним ударом. Это случилось милосердно и быстро.

— Я не могу даже описать, что я тогда чувствовал, — продолжал Фицдуэйн. — Нас разделяло всего каких-нибудь пятьдесят метров, а в бинокль я видел все так близко, что казалось, протяни руку — и дотронешься до нее. Помню, меня стошнило, а потом навалилось какое-то отупение. Довольно скоро началась атака главных сил, я убивал и не мог остановиться. Пулемет, автоматическая винтовка, гранаты, удавка, штык — всем этим я без устали работал день напролет, но от этого мне было нисколько не легче.

— Ты ничего не мог изменить, — подсказала Кэтлин.

— Мне говорили это много раз, — ответил Фицдуэйн, — но я никак не мог этого понять. По злой иронии судьбы срок службы Анны-Марии истек; если бы она не вышла за меня замуж и не подписалась на второй срок, чтобы быть рядом со мной, она бы вернулась домой задолго до мятежа симба.

Фицдуэйн задумчиво посмотрел на Бутса, который спал теперь на правом боку, подложив руку под щеку.

— И теперь я продолжаю подвергать опасности тех, кого я люблю.

— Чувство вины не самое конструктивное чувство, — заметила Кэтлин.

Фицдуэйн улыбнулся.

— Я больше не чувствую себя виноватым, — сказал он. — Я достаточно много узнал о том, как соотносятся между собой случайность и смерть, чтобы чувствовать себя лично ответственным за гибель Анны-Марии. Я примирился с се смертью, однако с опасностью, которая грозит моей семье, я смириться не могу. В этом вопросе, вне зависимости от того, есть тут моя непосредственная вина или нет, я чувствую свою ответственность.

— А как тебе кажется, есть ли твоя непосредственная вина в этом случае? — спросила Кэтлин, указывая на Фицдуэйна и Бутса.

— Есть ли непосредственная вина? — ответил ее же словами Фицдуэйн. — Может быть, нет. А может быть, и есть, если рассматривать все случившееся как последствия моих действий и моих поступков.

— Я не совсем понимаю… — начала Кэтлин.

— Примерно три года назад, — сказал Фицдуэйн, — я обнаружил на своем острове тело повешенного юноши. Я мог бы сообщить об этом полиции и на этом остановиться. Вместо этого я попытался разобраться, что же, собственно, случилось. Одно цеплялось за другое, и в конце концов я докопался до сведений о причастности к этому делу некоего террориста. В результате его дальнейшие планы были сорваны, а сам он — убит.

— Это ты убил его? — негромко спросила Кэтлин. Фицдуэйн немного поколебался, но потом кивнул.

— Да, это я убил его.

— Он был террористом, убийцей, — сказала Кэтлин, но в голосе ее прозвучала неуверенность. Для нее это был незнакомый, чужой мир. — Разве ты можешь винить себя за это?

— Дело не в вине, дело в ответственности, — объяснил Фицдуэйн. — То, что я сделал, было необходимо, этого никак нельзя было избежать. Но человек, которого я убил, несомненно, имел сторонников и друзей. Это что касается причин, следствий и последствий. Может быть, я и поступил правильно, однако своим поступком я поставил самого себя и дорогих мне людей на линию огня.

— И ты думаешь, что в тебя стреляли… друзья того террориста? — спросила Кэтлин.

— Ну, мне хотелось бы думать, что это не было дурацким совпадением, — заявил Фицдуэйн. — Я предпочитаю, чтобы в меня стреляли по какой-нибудь веской причине.

— Разве есть какая-то разница? — удивилась Кэтлин.

— Разница заключается в том, хочешь ли ты, чтобы подобное случилось с тобой в следующий раз, — сказал Фицдуэйн назидательно. — А мне что-то не хочется повторять недавний опыт.

До Кэтлин постепенно доходило, что она подвергает себя опасности, даже оставаясь где-то поблизости от этого человека. Несколько мгновений она тщетно пыталась представить себе, как это — чувствовать себя под постоянной угрозой.

Ощущение показалось ей жутким.

Протянув руку, она погладила Фицдуэйна по щеке, затем подалась вперед и поцеловала его. Прежде чем он успел ответить ей, Кэтлин отпрянула. Кончики ее пальцев пробежали по губам Фицдуэйна, потом скользнули по тонкому больничному покрывалу к его чреслам.

— Папочка! Папа! — раздался сонный голосок Бутса. — Где ты?

Фицдуэйн негромко рассмеялся и стиснул ее руку.

— Перенеси его ко мне, — попросил он.

Кэтлин подняла Бутса и уложила рядом с отцом. На узкой койке было не слишком много места, но Фицдуэйн обнял сына и прижал к себе. Через несколько секунд Бутс снова крепко спал.

Ирландия, Дублин, 31 января

Хиро Сасада, чья карта гостя сообщала, что он является вице-президентом торговой корпорации “Ямаока”, сидел на диване в своем номере дублинского отеля “Беркли-Корт” и потягивал шотландское виски, которое он доставал из мини-бара.

Первоначальное потрясение, вызванное исчезновением ударной группы четыре недели назад, выветрилось под воздействием долгого ночного сна, и теперь Сасада был готов приложить все усилия, чтобы выяснить, что же случилось с пропавшими людьми, а также уточнить, где и в каком состоянии находится их предполагаемая жертва. В своем отношении к рабочей этике Сасада-сан был типичным японцем. Неудачи в его системе ценностей никогда не были чем-то серьезным и воспринимались просто как временные сложности, которые можно без особых усилий разрешить более кропотливым трудом.

Его запасной план опирался на использование отколовшейся от ИРА — Ирландской революционной армии — группировки, носившей название “Партия Ирландской революционной армии”. ПИРА была кое-чем обязана японской экстремистской организации “Яибо”, к которой принадлежал и господин Сасада.

Поскольку роль японцев в нападении на Фицдуэйна скорее всего была раскрыта, имело смысл воспользоваться здешней террористической группой, которая могла без труда затеряться среди местного населения.

Местонахождение Фицдуэйна удалось без труда установить в результате непрерывного радиоперехвата на полицейских частотах. Радиосканеры считались в Ирландии незаконными, однако вполне доступными устройствами, которые помогали заинтересованным лицам подслушивать большую часть переговоров “Гарды” — ирландской полиции, — каковые по соображениям безопасности федерального бюджета шли в эфир открытым текстом.

У рейнджеров был собственный бюджет, поэтому они пользовались для радиосвязи и телефонных переговоров засекречивающей аппаратурой, однако их подразделения были слишком малочисленны. Из-за этого они вынуждены были довольно часто обращаться за поддержкой к полиции, и это было самым уязвимым местом. Килмара знал об этой слабости, однако в обозримом будущем он вряд ли сумел бы что-то с этим поделать. Ему отчаянно не хватало личного состава, а взять людей, кроме как у полиции, было неоткуда. Заняв же людей у “Гарды”, он волей-неволей должен был вступать с ними в радиообмен. Именно на этом этапе часть сообщений без труда перехватывалась.

Ирландская революционная армия пользовалась среди населения большим почетом еще в те времена, когда Ирландия боролась за независимость от Великобритании. Для двадцати шести из тридцати двух графств эта цель была достигнута в 1922 году. С тех пор абсолютное большинство ирландцев стремились жить спокойной и мирной жизнью, в которую не вмешивались бы вооруженные боевики. ИРА стала нелегальной. Действуя в подполье, она раскололась на несколько более мелких групп, отличавшихся друг от друга целями и идеологией.

Как и в случае с мафией, различные группировки боролись между собой за контроль над определенной территорией. В отдельных случаях столкновения между фракциями ИРА были столь же ожесточенными, как и борьба с Британией.

Партия Ирландской революционной армии была объявлена вне закона даже временными руководителями ИРА за ряд кровавых эксцессов, которые не вмещались ни в какие разумные рамки, и три лидера ИРАП — Пэдди Мак-Гонигэл, Джим Дайд и Эмон Дули — поспешно перебрались из британской Северной Ирландии на безопасный юг Ирландской республики. За соответствующее финансовое вознаграждение они бы с радостью помогли господину Сасаде справиться со стоявшей перед ним задачей.

Господин Сасада, который несмотря на то, что было написано в его документах, на самом деле являлся одним из руководителей японской террористической организации “Яибо”, познакомился с членами Партии Ирландской революционной армии в Ливии. Он помогал готовить ее боевиков в лагере “Карлос Маригелла”. С его стороны это было не столько любезностью, сколько обязанностью — ливийцы поддерживали немало международных террористических групп со всего мира, охотно принимая постороннюю помощь, словно эти два дела не были взаимосвязаны.

ПИРА была склонна к жестокости и кровопролитию. За время своего существования члены этой группировки прикончили более шести десятков человек, применяя с одинаковой легкостью как взрывчатку, так и огнестрельное оружие, и действуя на территории Северной Ирландии, Великобритании и континентальной Европы. Сасада не сомневался, что они в состоянии позаботиться о деле Фицдуэйна.

Японец налил себе еще одну порцию “Скотча” и снова занялся изучением планов госпиталя, в котором лежал Фицдуэйн. Про себя он подумал, что за изрядную сумму в иенах можно добиться чего угодно.

Это было ему на руку. Организация “Яибо”, насколько это было известно миру, была независимой террористической организацией. На самом же деле они были многим обязаны братьям Намака, и Сасада помнил, что братья становились опасны, когда их желания не выполнялись точно и в срок.

Япония, Токио, 31 января

Кеи Намака, соучредитель и президент могущественной “Намака Корпорейшн”, стоял у окна на верхнем этаже высотного здания “Намака Тауэр” и смотрел сквозь стекло.

Внизу, насколько хватал глаз, расстилался современный Токио — освещенные огнями неоновых реклам здания из железобетона, стали и стекла. Совсем близко повис в воздухе полицейский вертолет — любимая игрушка генерал-суперинтенданта, руководителя Столичного департамента токийской полиции. Оттуда, сверху, полиция рассматривала забитые машинами транспортные магистрали города в тщетной попытке организовать наиболее рациональным образом уличное движение. Рев двигателя вертолета и свист его лопастей едва доносились через синеватое пуленепробиваемое стекло окна.

Намака стоял, широко открыв глаза, ничего не видя и не слыша вокруг. Он не спал, но видел сон.

Для него снова наступило 22 декабря 1948 года.

Ночь была холодна. Они стояли у ворот токийской тюрьмы Сугамо, ожидая казни. Ворота тюрьмы охранялись солдатами в белых шлемах, принадлежащими к военной полиции Соединенных Штатов. Изрытые непогодой стены тюрьмы были ярко освещены прожекторами и сигнальными лампами.

Огромное количество электрического света всегда указывало на то место, где хозяйничали оккупационные силы. Для побежденных в войне японцев все — электричество, вода, продовольствие, осветительный керосин, одежда, жилье — было недоступно. Токио все еще лежал в развалинах, спаленный дотла зажигательными бомбами, сброшенными с американских Б-29. Большинство населения нищенствовало или рылось в развалинах.

Возрождение страны уже началось, но это был медленный и болезненный процесс.

Верховная власть в Японии находилась в руках Верховного главнокомандующего союзными войсками Дугласа Мак-Артура и его двухсоттысячного войска, укомплектованного в основном американцами. Император отрекся от своего богоподобного статуса. Старая Япония была мертва, а новая только рождалась, рождалась в муках и в крови.

Кеи Намака, высокий и тощий подросток, стоял рядом со своей матерью. С другой стороны стоял его брат Фумио.

Даже для своего возраста он казался слишком миниатюрным, а нога его была жестоко искалечена: примерно год назад его ударил по касательной американский джип, заблудившийся в лабиринте токийских улиц и аллей. Фумио отделался сложным переломом, кости срастались очень плохо. Лекарства, перевязочные материалы, просто нормальное питание — все, что требовалось для полного выздоровления, — оставалось совершенно недоступным. В результате физическое развитие Фумио замедлилось, и он на всю жизнь остался калекой.

Суд над военными преступниками в Токио длился два с половиной года. Вели его одиннадцать судей, представляющих три четверти населения земли. Один за другим свидетели рассказывали о геноциде, убийствах, массовой резне, о голоде в лагерях для военнопленных, “маршах смерти”, уничтожении городов и поселков, групповых изнасилованиях, пытках, казнях без суда и следствия, разработке бактериологического оружия и бесчеловечных медицинских экспериментах. Это был весьма впечатляющий и полный перечень преступлений против человечества.

В результате шесть генералов и один премьер-министр были приговорены к смертной казни через повешение.

Казнь должна была состояться в час ночи 23 декабря 1948 года в тюрьме Сугамо.

Одним из приговоренных был генерал Шин Намака, родной отец Кеи и Фумио. Их мать, Ацуко Судаи, на протяжении многих лет была его любовницей, так как официальный брак генерала оказался бездетным и не слишком благополучным. Шин Намака любил Ацуко и заботился о ней и своих детях с величайшей внимательностью.

Свидетельские показания против него были неопровержимы; он был признан лично ответственным за смерть более ста тысяч рабов-китайцев и виновным в проведении запрещенных медицинских экспериментов над военнопленными.

При всем при этом он был хорошим любящим отцом. С его арестом мир Кеи — старшего сына, особенно близкого к отцу — потерпел крушение.

Осужденных содержали в одиночных камерах в блоке 5С. В каждой камере размером восемь на пять с половиной футов было централизованное отопление, стояли стол, таз для умывания и туалет. На пол укладывался футоновый матрас и выдавались одеяла. Чтобы предотвратить самоубийство, свет в камерах не гас даже ночью, и пленники находились под неусыпным круглосуточным наблюдением.

Казнь совершалась в соответствии со стандартной процедурой, принятой в американской армии для подобных случаев.

Каждый из заключенных был заранее взвешен, чтобы можно было рассчитать достаточную высоту падения. Таблица оптимальных соотношений была определена судами, действовавшими методом проб и ошибок, еще в девятнадцатом веке. Генерал Намака весил сто тридцать фунтов и должен был падать с высоты семи футов и семи дюймов, после того как из-под его ног вышибут стул. При падении с большей высоты ему могло запросто оторвать голову петлей. При недостаточной высоте он бы медленно задыхался. В случае, если высота была выбрана правильно, петля лишь мгновенно и безболезненно ломала шейные позвонки. Ничего особо мудреного в этом не было.

Последний свой день в тюрьме осужденные провели за письмами и молитвами. Последняя их трапеза состояла из риса, мелко порубленных пикулей, супа мисо и поджаренной рыбы. Потом они выпили сакэ. За полчаса до официального начала экзекуции всех их перевели в крыло смертников. Каждый из осужденных был прикован наручниками к двум охранникам.

В центре большой камеры был воздвигнут эшафот, куда вели тринадцать ступеней. С перекладины свисали четыре петли, сделанных из манильского троса дюймовой толщины. Скользящий узел был обработан воском. Перед тем как осужденные поднимались наверх, наручники снимали, а руки тут же связывали ремнями.

Пленники поднимались на эшафот мучительно медленно. На помосте каждому из них связывали лодыжки и надевали на шею петлю, так чтобы узел приходился точно за левым ухом.

Потом в помосте открылись люки, и пол ушел у них из-под ног. Сухой резкий треск эхом разнесся по коридорам крыла смертников и был слышен даже во дворе.

Осужденных казнили двумя группами, и генерал Шин Намака оказался во второй. Он вошел в камеру с виселицей в ноль часов девятнадцать минут, а в ноль тридцать восемь старший тюремный врач официально объявил о его смерти.

Все трупы были перевезены в Иокогамский муниципальный крематорий и там сожжены в печи. Их прах развеяли по ветру…

На этом месте сон Кеи Намаки обрывался.

Он помнил, что тогда он ощутил отчаяние и пустоту, на смену которым пришла мрачная решимость выжить любой ценой.

Кеи Намака, рослый, с отлично развитой ежедневными упражнениями в зале для единоборств мускулатурой, выглядевший лет на десять моложе своего истинного возраста, испустил ужасный, исполненный горя крик. Опустившись на колени, он зарыдал, не вытирая с лица слез.

За всю свою жизнь он видел этот сон бесчисленное число раз.

Небоскреб “Намака Корпорейшн” стоял как раз напротив того места, где когда-то располагалась тюрьма Сугамо. Новый квартал, в котором были выстроены гостиница, океанарий, несколько офисов и большой торговый центр, больше не носил названия Сугамо. После открытого конкурса район получил наименование Саншайн-сити, Солнечный город.

Только скромная надпись на небольшом гранитном обелиске, установленном в крошечном скверике у подножия “Намака Тауэр”, воскрешала в людской памяти имена казненных.

Глава 8

Окружной госпиталь “Коннемара”, 1 февраля

Килмара оглядывал палату Фицдуэйна.

Фицдуэйн сидел, опираясь на подушки, в кресле рядом с кроватью. Его забинтованная грудь была прикрыта легкомысленной маечкой, и он был уже мало похож на больного. Конечно, Фицдуэйн заметно похудел и осунулся, однако в последние дни на его щеках начали появляться первые признаки румянца, а взгляд стал настороженным и острым. На майке было нарисовано семейство скунсов с задранными хвостами. Чуть ниже красовалась надпись крупными буквами: “СКУНСОВАЯ АТАКА”.

Фицдуэйн перехватил его взгляд.

— Это Медведь прислал, — пояснил он. Килмара ухмыльнулся.

— Раз уж мы заговорили об этом… как у него дела? Сержант бернской полиции Хайни Рауфман по прозвищу Медведь, огромный и грузный, как настоящий лесной исполин, был хорошо известен обоим вислыми моржовыми усами, грубоватыми манерами и страстью к крупнокалиберному оружию, которым он, как и большинство швейцарцев, превосходно владел. Он и Фицдуэйн сошлись накоротко еще в Берне во время охоты за Палачом, а потом сражались плечом к плечу в осажденном замке Данклив. После этого рано овдовевший Медведь женился во второй раз. В этом отношении Хьюго оказался в более выгодном положении. Фицдуэйн улыбнулся.

— Официально он все еще работает в бернской “Криминалполицай”, однако в последнее время ему поручили нечто поинтереснее. Я понял, что он исполняет обязанности офицера-координатора швейцарских федеральных властей. Нормальную полицейскую работу ему теперь не поручают, как и не платят нормальных денег. Наш друг занимается борьбой с терроризмом и тому подобным.

Услышав эти новости, Килмара не удивился. Медведь только внешне походил на стандартного уличного копа, который достиг своего сержантского потолка. Это был тот самый случай, когда по внешнему виду невозможно оценить умственные способности человека. Учитывая нынешнее направление работы Медведя, это могло даже сослужить ему добрую службу. На самом же деле его мозг представлял собой тонкий и точный инструмент, которым сержант пользовался с большим успехом, так что в том, что его наконец заметили и использовали, не было ничего сверхъестественного.

Может быть, он иногда бывал излишне нетерпелив. Когда Фицдуэйн впервые встретился с ним. Медведь как раз впал в немилость к начальству за то, что прошелся дубинкой по какому-то германскому дипломату, который уж очень сильно буянил в участке. Берн, будучи столицей Швейцарии, кишмя кишел дипломатической братией, хотя делать им здесь было особенно нечего, разве что знакомиться с проститутками, гулять в барах да глазеть на медведей (в зоопарке). Центром политической жизни была Женева, а деловая активность была сосредоточена в Цюрихе.

Потом Килмара вспомнил об улыбке Фицдуэйна. Его друг все еще выжидающе улыбался, и Килмара вежливо поинтересовался, не забыл ли он чего.

— Мне нужно разрешение на ношение оружия, — ответил Хьюго.

— У тебя оно есть, — ответил генерал. — Собственно говоря, его отсутствие никогда тебя особенно не беспокоило.

Килмара довольно прозрачно намекал на обширную коллекцию винтовок и пистолетов, которая хранилась в замке. Если быть до конца откровенным, то не все ее экспонаты были оформлены в полном соответствии с ирландскими законами.

— Мне нужно очень большое разрешение, — продолжил Фицдуэйн. — Или, скажем, нужно разрешение для очень большого ружья.

Килмара наконец понял, и брови его слегка приподнялись.

— Если точнее, то тебе нужно разрешение для очень большого человека.

— Сегодня ты проницателен как никогда, — согласно кивнул Фицдуэйн. — Швейцарцы, похоже, почувствовали, как сильно я нуждаюсь в защите, и решили ссудить мне Медведя.

— Скорее всего, они почувствовали запах крови и мудро предпочли, чтобы горы трупов громоздились где-нибудь за пределами территории, подпадающей под швейцарскую юрисдикцию, — заметил Килмара. — И я не могу их за это винить.

Он поднялся и заглянул в бар, который Фицдуэйн попросил установить в палате для удовлетворения страждущих. Из-за дверцы на него глянула скромная, но со вкусом подобранная коллекция бутылок. В нижней части оказался небольшой холодильник с решеткой для льда.

— Эта тумбочка показалась мне знакомой, — объяснил Килмара свое любопытство. — Тебе плеснуть?

— Пока нет, — покачал головой Фицдуэйн, ожидая, пока Килмара смешает себе хорошую порцию ирландского виски. Генерал отпил и одобрительно крякнул, возвращаясь на свой стул.

— Мне сказали, что алкоголь и пулевые ранения не слишком хорошо дополняют друг друга, — объяснил Хьюго. — Поэтому я пока пью исключительно минеральную воду. Впрочем, надолго меня не хватит.

Килмара был потрясен этой декларацией трезвого образа жизни. Ему пришлось налить себе еще одну порцию, чтобы прийти в себя. Все-таки ничто не в силах было сравниться со старым добрым ирландским виски, несмотря даже на то, что самые крупные винокуренные заводы Ирландии принадлежали теперь французам.

Посмотрев на Фицдуэйна, Килмара указал на стопку документов, лежавших на тумбочке в изголовье кровати. Стопка была толщиной дюйма в три.

— Ты читал дела, Хьюго?

Фицдуэйн кивнул.

— Наконец-то… — ответил он с легкой гримасой нетерпения. — До последнего времени мне не разрешали читать ничего серьезнее, чем приключения кролика Банни.

— Мне очень нравится, — сказал, улыбаясь, Килмара, — что ты принимаешь наши проблемы так близко к сердцу. Оказывается, нужно было тебя подстрелить, чтобы ты на чем-то сосредоточился.

Фицдуэйн едва заметно улыбнулся в ответ.

— Это действительно очень смешно, — сказал он. Затем Хьюго опустил глаза и уставился на желтоватую папку, которую держал в руках.

— Позволь мне начать с выводов. Я тут кое-что надумал…

— Валяй; — кивнул Килмара.

— Удар был нанесен тремя боевиками из японской террористической организации “Яибо” — “Лезвие меча”. Они были бы вполне заурядной компанией, если бы не их потрясающая жестокость и эффективность действий. В то время как большинство террористических организаций девяносто пять процентов своей энергии посвящают пустой болтовне, “Яибо” предпочитают действовать. Секрет их успеха, как мне кажется, таится в личности их руководителя. Это роскошная женщина лет тридцати пяти по имени Рейко Ошима.

Мотивы, двигавшие людьми из “Яибо”, — продолжал Фицдуэйн, — были ясны с самого начала. Между ними и террористической организацией под предводительством Палача, которую мы с тобой, правда, не без помощи остальных, уничтожили три года тому назад, существовала тесная связь. Если говорить о личностях, то у меня есть подозрение, что Палач и Рейко Ошима некоторое время были любовниками. Впрочем, если быть откровенным, то для такого рода предположений мне не хватает фактов.

— Пока все логично, — кивнул Килмара. — Хотя к безвременной кончине Палача было причастно несколько человек, “Яибо” выбрали тебя, поскольку именно ты больше других приложил к этому руку… в прямом и в переносном смысле. Ты, черт тебя возьми, прикончил любовника их предводительницы своими собственными руками! Это уже не просто традиции и обычаи, Хьюго. Она действительно тебя недолюбливает.

Фицдуэйн отпил немного воды.

— Все именно так и выглядело, просто и прямолинейно, но лишь до тех пор, пока я не стал читать дальше, — заметил он. — Весьма вероятно, что “Яибо” отнюдь не неистовая банда кровожадных фанатиков, какими им хотелось бы выглядеть в наших глазах. Оказывается, эта группа была замешана в серии убийств, которые очень выгодны быстро набирающей силу японской корпорации “Намака”. Твои американские друзья в Токио связывают братьев Намака и Палача.

Итак, что мы имеем… Имеем мы внешне респектабельных японских кейрецу, которые для грязной работы пользуются услугами террористической организации. Развивая мысль дальше, мы приходим к выводу, что приказ о нападении исходил из самой “Намака Корпорейшн” и не был просто маленькой прихотью “Яибо”. В лучшем случае это решение было принято совместно.

— Это предположение, — заметил Килмара. Фицдуэйн пожал плечами.

— Может быть, в суде нам бы не удалось доказать существование связи между группами “Намака” и “Яибо”, однако я в этом не сомневаюсь. Что же касается того, кто отдал приказ, я согласен — тут еще нет полной ясности. Это могли быть братья Намака, и это могла быть сама “Яибо”. Так сказать, инициатива снизу.

— А как ты сам считаешь?

— У меня пока нет твердого мнения на этот счет. Я не нашел доказательств ни одной из версии. Больше всего меня сбивает с толку то обстоятельство, что в этих бумагах, — Фицдуэйн потряс в воздухе папкой, — очень многое говорит против “Намаки”. Казалось бы, яснее ясного, что “Яибо” — самые вероятные кандидаты на роль закулисного филиала корпорации, но в большинстве рапортов, где открытым текстом, где скрытно, проскальзывает прямое указание на то, что “Намаку” следует исключить из списка подозреваемых. Черт возьми, это же огромная корпорация, почти такая же, как “Сони”, вот что важно!

Килмара позвенел в бокале кубиками нерастаявшего льда.

— Самые серьезные обвинения против “Намаки” идут из Лэнгли, точнее — от их токийского отделения. Возможно, тебе будет небезынтересно узнать, что руководит им незабвенный Шванберг.

Фицдуэйн растерянно посмотрел на него.

— Давай вернемся назад лет этак на двадцать, — предложил Килмара. — Ты тогда носился с фотоаппаратом по всему Южному Вьетнаму в надежде, что тебя убьют, и тогда ты непременно попадешь на обложку “Тайма”.

— А Шванберг в это время посылал рапорты о победном завершении операции “Феникс”, причем каждого убитого вьетнамца включал в отчет как вьетконговца, хотя большинство из них были просто мирными жителями, — подхватил Фицдуэйн. — Я думал, его вышвырнули из ЦРУ. Он был премерзким типом.

— У него слишком большие связи, — покачал головой Килмара. — К тому же подонки типа Шванберга всегда могут пригодиться. Он работал в Греции во времена “черных полковников”, потом промелькнул в Чили, а оттуда перебрался в Японию в качестве “опытного специалиста” по азиатским проблемам. И это при всем при том, что остальные его подвиги пока не стали достоянием истории! В ЦРУ немало хороших людей, однако, как ты знаешь, накипь всегда всплывает на поверхность, и от нее не всегда просто избавиться.

Фицдуэйн потер подбородок. Внезапно его лицо стало очень старым и утомленным. Килмара, внимательно за ним наблюдавший, подумал, что хотя его друг определенно пошел на поправку, однако до полного выздоровления ему было еще ой как неблизко.

— Значит, Шванберг по какой-то причине точит на “Намаку” зуб, — заявил Фицдуэйн. — И что нам это дает?

— Ты должен немного отдохнуть, а мои мальчики пока немного покопают, — предложил Килмара. — У Шванберга действительно могут быть свои планы относительно “Намака Корпорейшн”, но это не значит, что он ошибается.

— Присмотрись к нему, — попросил Фицдуэйн. — Я помню, как он вырвал язык девчонке, которую счел агентом Вьетконга — Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. А ей было всего тринадцать. Этот Шванберг настоящая сволочь.

Килмара поднялся и допил свое виски.

— Не перегружай себя. Нам важнее, чтобы ты поскорее поправился и набрался сил.

Фицдуэйн улыбнулся. Его бесила собственная слабость. Он закрыл глаза и через несколько секунд уже спал.

Япония, Токио, 1 февраля

Когда Кеи и Фумио Намака только начинали свою предпринимательскую деятельность, управление бизнесом было сравнительно простым делом. Фумио выискивал жертву, а потом Кеи, рослый, сильный, быстрый и чуть туповатым, хотя далеко не глупый, доводил дело до конца. Это была очень простая схема, не требовавшая никакого образования и большого ума. Бумажной работы, разумеется, не было и в помине, а считать вооруженные ограбления и тому подобную деятельность разновидностью финансового планирования и управления кадрами можно было лишь с очень большой натяжкой. Все вопросы братья решали, посоветовавшись между собой.

Никаких проблем между ними не возникало. Братья были преданы друг другу, тем более что оба прекрасно понимали — больше им не к кому обратиться за помощью. Роль, которую каждый из них исполнял, была с самого начала предопределена возрастом и природными данными. Кеи официально считался лидером их небольшого союза, человеком действия, не боящимся принимать решения. Фумио был его верным партнером, изощренным мыслителем, который незаметно, исподволь подсказывал старшему брату наилучшее решение, причем делал это так осторожно, что Кеи ничего не замечал.

В конце сороковых годов братья Намака были всего лишь парой оборванных, но удачливых уличных грабителей, однако за несколько десятков лет упорного труда им удалось создать огромную корпорацию, которая представляла собой сложную сеть взаимосвязанных филиалов и фирм, чьи интересы распространялись не только на территорию Японских островов, но и на большую часть цивилизованного мира, а также на значительное количество стран третьего мира.

Центральным управляющим звеном “Намака Корпорейшн” был вовсе не Совет директоров — Торишимари-якукай, созданный скорее для декорации и для решения стратегических вопросов. Что касается подробностей, то к ним Совет директоров не имел никакого отношения. Истинное планирование и принятие управляющих решений осуществлялись Генеральным департаментом, или Сому Бу.

Сому Бу служил братьям Намака очень хорошо. Через три десятка лет после его создания он состоял из двух братьев и шести отборных и испытанных басе — глав отделов, чья лояльность не вызывала сомнений.

В обычных корпорациях и фирмах ни один басе не обладал статусом вице-президента компании, однако в “Намака Корпорейшн” строгое вертикальное подчинение диктовалось вопросами безопасности.

Тщательно охраняемый, звуконепроницаемый и защищенный при помощи новейших электронных устройств зал заседаний Генерального департамента “Намака Корпорейшн” был обставлен с невиданной роскошью.

Восемь мягких кожаных кресел ручной работы были расставлены вокруг длинного полированного стола, высеченного из одного куска обработанного вручную дерева. Каждое из кресел было украшено золотой эмблемой Намака. Кресла, установленные с торцов стола, с более мягкими подушками и высокими спинками, были больше и удобнее остальных. Стены были обиты шелком, и на них, в стеклянных шкафчиках из пуленепробиваемого стекла с подсветкой, была выставлена часть коллекции старшего брата Намака — древние самурайские мечи и старинное западное оружие. На полу был постелен толстый и мягкий ковер.

Шестеро басе поднялись и низко поклонились вошедшим в комнату братьям. В Японии были приняты поклоны трех видов: неофициальный, официальный и медленный, глубокий сайкейреи — поклон, предназначенный для Императора и наименее демократично настроенных главарей преступного мира.

Поклон, которым руководители отделов обычно приветствовали братьев Намака, был глубоким и почтительным поклоном сайкейреи. Все японское общество основывалось на уважении к стоящим выше на социальной лестнице, а братья были известны приверженностью к строгому соблюдению традиций.

Кеи вошел в зал через специальную двойную дверь, которая вела в роскошный кабинет братьев. Фумио следовал за ним, сохраняя приличествующую случаю дистанцию. Он слегка прихрамывал и опирался на трость. Годы не были к нему столь милосердны, как к Кеи: волосы его совершенно поседели, и выглядел он лет на шестьдесят с лишним. Впрочем, подобный облик придавал ему весьма достойный и авторитетный вид, что никогда не было лишним.

Кеи первым уселся на свое место, и Фумио последовал его примеру спустя несколько секунд. Когда басе заняли свои кресла, Кеи официально объявил заседание открытым и посмотрел на Фумио. Младший брат обычно вел подобные собрания, однако никогда не забывал сделать вид, будто считается с мнением председателя. После убийства куромаку это было первое официальное заседание. Когда случилось это несчастье с Ходамой, Кеи как раз находился в Северной Корее на секретных переговорах и вернулся только недавно.

— Первый вопрос, — сказал Фумио, — касается смерти сэнсея Ходамы. Его кончина означает, что мы потеряли одного из наших самых влиятельных друзей. Обстоятельства его гибели, однако, вызывают у нас немалое беспокойство…

Он поднялся и молча склонил голову. Остальные последовали его примеру.

Минуту спустя он снова сел. Одного упоминания имени Ходамы оказалось достаточно, чтобы завладеть всеобщим вниманием. В последние три десятилетия сэнсей был их тылом, занимаясь устройством всякого рода сомнительных дел и помогая братьям мирно уживаться с властями и конкурентами.

Его несвоевременная смерть могла обернуться настоящей катастрофой.

Куромаку надежно оберегал и защищал их, но он, Фумио Намака, всегда завидовал его беспредельному могуществу и влиянию. Со смертью Ходамы его место осталось пустым; вряд ли кто-нибудь смог бы с ним сравниться. Вместе с тем, несмотря на свой преклонный возраст, Ходама не хотел назначать преемника, а братья, принимая во внимание его болезненное отношение к этому вопросу, не решались настаивать.

Пока Ходама обеспечивал их безопасность, братья чувствовали себя словно плывущими в крепкой лодке по кишащему акулами океану. Теперь лодку из-под них выдернули, предоставив им плыть в недружелюбной, холодной воде наперегонки с акулами. Для того чтобы вновь почувствовать себя уверенно, необходим был некий переходный период, чреватый новыми осложнениями.

Была еще одна проблема, связанная со способом убийства Ходамы. Никто не знал, кто отправится в суп вслед за Учителем. Убийцы действовали решительно, четко и жестоко, по-видимому, нисколько не задумываясь о том, что их жертва занимает в обществе отнюдь не скромное положение. Все вместе выглядело довольно неутешительно и не способствовало крепкому сну.

— Для фирмы было бы полезно, — обратился к собравшимся Кеи, — если бы каждый из вас изложил в письменной форме свои соображения, касающиеся подоплеки гибели Ходамы.

Басе за столом уважительно покивали головами. Они совершенно точно знали, чего хочет от них председатель. Кеи требовал полный отчет с перечнем предположений по поводу всех возможных последствий смерти Ходамы. Подобная процедура носила название ринги сейдо, и результатом ее должно было стать создание письменного циркуляра, который будет подписан участниками заседания только после долгого и неофициального обсуждения за закрытыми дверями. Обсуждение это иногда называлось немаваши, выкапыванием корней.

Система ринги сейдо могла быть долгой и кропотливой, осложненной бюрократическими проволочками, однако в “Намака Корпорейшн”, особенно в ее Генеральном департаменте, она была отработана и доведена до совершенства.

— Переходим к следующему вопросу, — объявил Кеи. Он был одет в темно-синий костюм от Севиля Роу и шелковую рубашку ручной выделки со строгим галстуком. Чуть тронутые сединой, но все еще темные и густые волосы, были зачесаны назад, так что их концы сходились на затылке наподобие крыльев. При первом взгляде на его лицо в глаза бросался высокий лоб, крепкий широкий нос и жесткий волевой подбородок. С ног до головы он выглядел так, как должен был выглядеть председатель Совета директоров компании, и Фумио гордился братом.

— Наши ирландские обязательства, Кайчо-сан, — подсказал Фумио с должным уважением в голосе. В частной беседе он, конечно же, называл брата по имени, однако во время официального заседания необходимо было соблюдать все формальности. Существовало не менее семи способов обращения к людям, различающимся по своему положению в обществе. Это была область, совершенно недоступная абсолютному большинству иностранцев, даже если они и говорили по-японски, что само по себе встречалось не часто. Чего и следовало ожидать. Гайдзины никогда не понимали Японию до конца.

Тоширо Китано, вице-президент Генерального департамента слегка откашлялся. Это был худой, задумчивый мужчина с редкими волосами, напоминавший монаха или жреца. Лет ему было под шестьдесят, и что-то в его облике неизменно наводило на мысли о суровом аскетичном характере этого человека. В этом безусловно была доля истины, так как Тоширо Китано был выдающимся мастером боевых искусств, для которых сила духа необходима даже больше, чем сила физическая.

В департаменте Китано отвечал за безопасность. В структуре, созданной братьями Намака, вопросам промышленной безопасности уделялось гораздо меньше внимания, чем непосредственному применению силы против тех, кто мешал осуществлению их желаний. Китано, сотрудничавший с Кеи и Фумио с самого начала, умел оказывать давление и умел убивать. Теперь он редко выходил на задание сам, занимаясь в основном административно-управленческой работой, и Фумио считал, что он превосходно справляется со своими новыми обязанностями. На своем новом посту он был совершенно неоценим, сочетая в одном лице организаторский талант и солидный практической опыт. Опытные убийцы с административными способностями были необходимы корпорации из-за окружения, в котором она существовала и действовала, а найти такого человека было не просто.

— Да, Китано-сэнсей? — уважительно откликнулся Кеи. Несмотря на то, что Китано был наемным служащим и его подчиненным в иерархии “Намака Корпорейшн”, в зале для единоборств они менялись ролями. Китано был его тренером и наставником, поэтому он и обращался к нему с должным пиететом.

— Несколько лет назад мы имели дело с террористом-гайдзином по имени Палач, — сказал Китано. — У него было много имен, и мы так и не докопались до того, кто за ним стоит. Тем не менее, для решения некоторых проблем мы пошли на то, чтобы действовать сообща. Наше сотрудничество оказалось весьма успешным.

— Я припоминаю, что это он вышел на нас, — заметил Кеи. При этом он умолчал о том, какой это был сокрушительный провал в системе внутренней безопасности — нельзя было унижать Китано на глазах у остальных. В конце концов, оправившись от потрясения, сэнсей справился с ситуацией лучше, чем кто-либо на его месте.

— У него были широкие связи, — объяснил Китано. — Несколько отдельных групп в разных странах, которые казались совершенно самостоятельными, подчинялись ему. Часть его людей готовились вместе с нашими на Ближнем Востоке. Именно после этого он попытался внедриться в нашу организацию, чтобы больше узнать о нас. К несчастью, нам удалось помешать ему только после того, как он узнал больше чем следовало. Положение сложилось не из легких, и выход из него был только один — сотрудничество. Кое-где не знали его людей, в других местах оставались неизвестны наши агенты. Именно благодаря этому обстоятельству нам удалось успешно выполнить ряд заданий.

За столом поднялся негромкий одобрительный шум. Басе прекрасно помнили, что решение далось Китано нелегко, и были рады продемонстрировать ему свою поддержку. Ва — гармония группы — было одним из самых важных условий.

— Я помню, — кивнул Кеи. — Это было превосходное решение, сэнсей.

Китано слегка поклонился в знак признательности. То дело оказалось крайне серьезным. Он так и не смог определить, кто этот проклятый гайдзин, несмотря на то что иностранец внедрил своих людей не только в “Намака Корпорейшн”, но и в ее отдел, занятый непосредственно практическими операциями.

Операции, которые они позднее проводили вместе, принесли им успех, однако все они планировались Палачом и исполнялись на его условиях. Только когда шеф безопасности “Намака Корпорейшн” уже готов был сдаться, вконец истощив свои мыслительные способности, в дело вмешался слепой случай. Палач исчез. Впоследствии они выяснили, что Палач был убит. Лично для Китано это была лучшая из новостей за последний десяток лет.

Увы, со смертью Палача ничто не кончилось. Он был прирожденным игроком, человеком с извращенным чувством юмора. После себя Палач оставил послание на видеокассете, которое было послано только Китано.

Если его захватят, Китано должен был его освободить. Если его убьют, Китано должен был отомстить. Если его требование будет оставлено без внимания, последует единственное предупреждение, после чего подробный компромат на “Намака Корпорейшн” попадет в руки властей, что повлечет за собой самые неблагоприятные последствия. Кроме всего прочего, глава безопасности будет дискредитирован перед своими коллегами и перед самими братьями.

— Гайдзин погиб три года назад, — сказал Фумио резко. На уме у него были более серьезные проблемы, и оттого он заговорил более прямо, чем было принято во время официальных заседаний. — Меня удивляет, почему вопрос о наших ирландских обязательствах встал только сейчас.

— Это действительно мелкий вопрос, — сказал глава безопасности потупившись, — и не заслуживает того, чтобы мы задерживались на нем. Что касается прошедших лет, то оказалось довольно трудно установить, кто повинен в смерти Палача. Потом нужно было подготовить группу, которая претворила бы наш план в жизнь. Торопиться нам было абсолютно некуда. Операцию поручили “Яибо”, но их группу арестовали сотрудники секретной службы. Именно вследствие совокупности перечисленных обстоятельств и произошла задержка. Если бы задание было срочным, мы несомненно действовали бы гораздо быстрее.

Кеи готов был перейти к следующему вопросу повестки заседания. Шеф безопасности безусловно обладал достаточным опытом, и событие, которое должно было произойти на расстоянии тысяч и тысяч миль от Токио, относилось к рутинным вопросам, не заслуживая того, чтобы уделять ему особое внимание во время важного заседания. В конце концов, Кеи мог поручить это кому-нибудь другому, пока сам он будет решать действительно важные вопросы. И все же он колебался. Шеф безопасности неспроста включил этот вопрос в повестку заседания.

— Вы что-то хотели добавить, Китано-сэнсей? — спросил он.

— Операция развивалась точно по плану, — ответил шеф безопасности. — К сожалению, она пока не увенчалась успехом. Наша группа, по всей видимости, погибла, а жертва — всего лишь ранена, хотя и довольно серьезно. Отсутствие полного успеха достойно всяческого сожаления.

Сидящие за столом дружно и с облегчением вздохнули. Конечно, всем им было важно узнать о потере ударной группы, однако причин для беспокойства не было. Огромное количество молодых японцев горели желанием проявить себя в действии. Потери же, связанные с тем, что подразделения по борьбе с терроризмом набирались опыта, были неизбежны. К тому же группа погибла, и это было лучше, чем если бы террористы были захвачены. Мертвецы вряд ли являлись подходящими объектами для следствия и суда.

— Спасибо, что поставили нас в известность, Китано-сэнсей, — кивнул Кеи. — Мы уверены, что вы успешно справитесь с этой проблемой и доведете дело до конца.

Китано кивнул.

— Кстати, как зовут человека, против которого направлены ваши действия? — поинтересовался Фумио. — Не может ли так случиться, что он имеет для нас какое-либо значение?

— Этого человека зовут Хьюго Фицдуэйн, он ирландец, Намака-сан, — ответил Китано. — Для нас он не имеет никакого значения. Эта проблема гири, наших обязательств. Мы уже готовимся довести это дело до конца.

— Переходим к следующему вопросу, — объявил председательствующий.

Западная Ирландия, 1 февраля

Национальная полиция Ирландской республики “Гарда Сиохана” — “Стражи мира” в дословном переводе — была не вооружена, за исключением нескольких подразделений.

Некоторые люди, которых нетрудно провести, поражались тому, насколько милы и патриархальны эти полицейские, хотя даже они не могли не заметить, что силы охраны порядка подчас бывают, мягко говоря, медлительны.

С другой стороны, гардаи, абсолютное большинство которых происходило из сельской местности, умели неплохо справляться со своей работой, главным образом благодаря тому, что каждый из них в совершенстве владел ситуацией на своем участке и знал в лицо большую часть местных жителей.

В городах дело обстояло не так. В сельскохозяйственных районах Ирландии, особенно когда туристский сезон оставался позади, каждый незнакомец был виден как на ладони. Рано или поздно, если, конечно, сержант полиции правильно строил свою работу и знал, как работать с местным населением, а не против него, сведения о появившемся в округе подозрительном незнакомце обязательно достигали полицейского участка.

В случае если незнакомец говорил с акцентом уроженца Северной Ирландии, — а жители Ирландской республики очень чувствительны к такого рода подробностям, — информация попадала в полицию очень быстро. Разумеется, существовала и горстка сочувствующих северянам — меньше одного процента населения, если верить избирательным спискам — однако в районе, где располагался мемориальный госпиталь “Коннемара”, их практически не было.

Рутинный радиообмен шел открытым текстом. К разведывательно-информационным сообщениям, впрочем, относились с большим трепетом, передавая их по защищенному от перехвата факсу в Дублин, в штаб-квартиру “Гарды”, и только после этого они ложились на стол генерала Килмары, командующего “Ирландскими рейнджерами” — подразделением для борьбы с терроризмом.

Как это часто случается, Килмары не было на месте, когда пришла одна такая разведывательная сводка. Генерал находился в Западной Ирландии.

Отец Кэтлин, Ноэль Флеминг, довольно долгое время занимался строительством и работал в Дублине, прежде чем вынужден был обосноваться на западе Ирландии. Его преждевременный уход от дел был обусловлен очередным экономическим спадом, которые происходят в Ирландии довольно часто.

В свободное время он любил рисовать маслом, а световые контрасты и пейзажи Западной Ирландии никому не могли надоесть. Его жена Мэри, местная уроженка, любила лошадей, и таким образом жизнь их текла спокойно и празднично.

В нескольких милях от города они выстроили себе довольно большой дом, и когда брак Кэтлин рассыпался, казалось только естественным, что дочь вернется к родителям и поживет некоторое время с ними. Кэтлин была единственным ребенком в семье. Районный госпиталь “Коннемара” находился совсем близко, она обратилась туда с просьбой о месте, и ее приняли.

Кэтлин вышла замуж за дублинского юрисконсульта. Он был молод, полон грандиозных планов и поэтому не захотел заводить детей. Кэтлин продолжала работать, так что когда стало окончательно ясно, что их семейная жизнь не сложилась, ей было довольно легко решиться на развод.

Дублин она покидала без всякого сожаления. У городской жизни были свои плюсы, однако Кэтлин не покидало такое чувство, будто здесь она утрачивает те духовные ценности, которые делали отнюдь не зажиточную Ирландию таким особенным краем. Может быть, именно поэтому друзья мужа — в основном это были адвокаты, банкиры и бухгалтеры — казались Кэтлин узколобыми “яппи”, сосредоточившимися на карьере и не замечающими ничего вокруг. По ее мнению, всем им недоставало глубины восприятия и широты взглядов.

Направление, в котором медленно, но верно развивалась современная Ирландия, было Кэтлин не по душе. Во всей Европе это была, пожалуй, наименее мобильная в социальном отношении страна. Ежедневно в своей работе Кэтлин сталкивалась с вопиющей несправедливостью существующих общественных структур. Если человек рождался в бедной семье, то все шансы были за то, что и умрет он таким же неимущим, каким был всю жизнь. Богатые и влиятельные граждане, коих было меньшинство, ревностно оберегали сложившееся статус-кво. Большинству же населения едва удавалось сводить концы с концами, чудом удерживаясь на грани полной нищеты. Одна пятая часть всего населения не имела работы, и эмиграция давно стала для молодежи единственной возможностью добиться чего-то в жизни.

“И это — плоды нашей независимости, — с горечью думала Кэтлин. — За это мы боролись, за это положили жизни столько патриотов…”

Единственным, что, по мнению Кэтлин, искупало все, были природа и земля Ирландии. Они были настолько красивы и щедры, что нигде в мире нельзя было сыскать ничего подобного. Самым живописным районом Ирландии был запад, где казалось, будто сам воздух насыщен магией и волшебством.

И это не было связано исключительно с красотой пейзажа; просто сама страна порождала в человеке это чувство, навевая легкую романтичную печаль. Ирландия была землей сильных духом людей и древних героев, великих дел и великих трагедий, и это не могло не тронуть человеческой души.

После ночной смены Кэтлин села в свой маленький “форд-фиеста” и выехала на узкую полоску дороги, которая вела к дому ее родителей. Она думала о Фицдуэйне. Принятые меры безопасности были столь строгими, что большинство персонала даже ни разу не видели его толком, однако о нем много говорили: время от времени в госпиталь попадал буйнопомешанный или преступник, которых содержали и лечили под охраной, однако впервые в стенах госпиталя находилась жертва террористического акта, которую охраняли от возможности повторных покушений. Да и охрана на сей раз была гораздо серьезнее, чем скучающий невооруженный гардай, коротающий время за беспрерывным чаепитием.

В данном случае без гардаев тоже не обошлось: именно они охраняли подступы к госпиталю, однако внутри несли караул рейнджеры, вооруженные устрашающего вида винтовками, каких Кэтлин никогда не видела.

Это было одновременно и тревожно, и восхитительно. Если бы не ужасные раны Фицдуэйна, то все это могло показаться увлекательной игрой, чем-то нереальным. Раны, однако, существовали, и Кэтлин не переставала мрачно удивляться тому, какую разрушительную работу могут проделать два крошечных кусочка металла.

На повороте Кэтлин притормозила и увидела перед собой на дороге стадо коров, загородивших всю проезжую часть. Пришлось остановиться.

Коровы шли по шоссе, а за ними следовали фермер с собакой. Он перегонял коров с огороженного каменной изгородью участка в коровник, на утреннюю дойку. Коровник находился в полумиле дальше по дороге.

Кэтлин понимала, что, пока коровы не пройдут, дорога останется блокирована. Она могла потихоньку ехать следом, но боялась напугать коров, которые неторопливо шагали с полным выменем.

Она никуда не спешила и могла переждать. Сельские районы Ирландии обладали собственным, размеренным и неторопливым ритмом жизни, который выгодно отличался от муравьиной суеты Дублина. Воздух был тяжел от влажного утреннего тумана, но первые лучи солнца уже прорвались сквозь его тающую дымку и засверкали в каплях воды, нанизанных на нити паутин на живой изгороди. Слева от шоссе располагалось озеро, а вдали розовели призрачные тени гор.

С правой стороны горы подступали к дороге гораздо ближе. Небольшие поля с каменистой почвой, обнесенные сложенными всухую каменными стенами, чередовались с болотистыми низинами, а дальше начинались заросшие вереском и лишайниками каменистые распадки. Чуть выше, уже на склонах гор, паслись овцы, пощипывая редкую травку. В голубом небе парила крупная птица, похожая на пустельгу.

“Трагедия Ирландии, наверное, в том, — подумала Кэтлин, — что мы никак не научимся жить среди всей этой красоты”.

Действительно, за границей ирландцы процветали. В Америке насчитывалось около сорока миллионов выходцев из Ирландии. В соседней Великобритании ирландцев — иммигрантов во втором и третьем поколениях — было больше, чем в самой Ирландской республике. В родной же стране все новые и новые поколения ирландских женщин и мужчин не видели выхода из катастрофического положения, страдая от ограниченных перспектив, от коррупции, взяточничества, убогой системы образования, жестоких налогов, запущенной инфраструктуры и неизменно некомпетентного правительства.

На память Кэтлин пришла цитата из Джеймса Джойса:

“Ирландия — как старая свинья, которая жрет своих поросят”. Насколько ей было известно из собственного опыта, при всем своем грубом цинизме это высказывание довольно точно отражало сложившуюся ситуацию.

Потом она снова подумала о Фицдуэйне.

Он нравился ей больше, чем любой другой мужчина, которого она когда-либо встречала. В отличие от большинства ирландцев своего поколения ее родители были весьма терпимыми и образованными людьми, и благодаря этому у Кэтлин образовался кое-какой сексуальный опыт. Еще до своего неудавшегося замужества она переспала с несколькими мужчинами, среди которых встречались такие, к которым се влекло и которые возбуждали ее физически.

Что касается Фицдуэйна, то он привлекал ее сочетанием внутренней силы и сексуальности с острым умом, а также непривычным подходом к жизни, который казался Кэтлин удивительно свежим. Кроме того, косные традиции и приличия, из-за приверженности к которым ирландское общество зачастую выглядело чрезмерно консервативным и смешным, казалось, не имеют над ним никакой власти. Ум Фицдуэйна был острым, пытливым, и над ним не довлели никакие рамки приличий.

Несмотря на репутацию людей разговорчивых и дружелюбных, ирландцы создали свою сложную культуру, в которой принято было говорить то, что собеседник хочет услышать. Таким образом, внешнее дружелюбие в значительной степени превращалось в маску, нежели в проявление истинных чувств, основанных на глубоком взаимопонимании. Фицдуэйн же предпочитал говорить прямо и сугубо по делу, хотя его способ выражать свои мысли и время, которое он для этого выбирал, ничуть не выглядели оскорбительными. Несмотря на это, на первый взгляд Фицдуэйн не был поверхностно остроумен или боек на язык, что могло снискать ему популярность и любовь в ирландских забегаловках-пабах, однако Кэтлин сразу угадала в нем доброго и приятного в общении человека. К тому же человека чертовски интересного внешне!

Она желала его и нуждалась в нем, но у нее не было уверенности, что Фицдуэйн в конце концов достанется ей. Тем не менее, кое-какие возможности у нее еще оставались, и это было довольно увлекательно само по себе. Во всяком случае, у нее никогда не было таких приятных ночных дежурств.

Прямо перед ней последняя корова в стаде задрала хвост и, прежде чем свернуть с шоссе на скотный двор, оставила на асфальте несколько наименее привлекательных примет ирландской сельской жизни, которые не очень-то вписывались в идиллию, разрекламированную в туристских проспектах. Мыть машину в сельской местности было бы совершенно бесполезно.

Кэтлин медленно тронулась с места и на малой скорости перебралась через коровьи лепешки. Фермер, затворявший за стадом ворота, взмахнул рукой в знак приветствия. Кэтлин небрежно помахала в ответ, выпустив на мгновение рулевое колесо и повернувшись в его сторону. В этой части Ирландии друг с другом здоровались даже незнакомцы, и это было приятно, хотя и не всегда благотворно сказывалось на безопасности дорожного движения.

Пока Кэтлин стояла, пропуская стадо, сзади се нагнал белый “Воксхолл Кавалер”. Разглядывая от нечего делать его пассажиров, Кэтлин механически отметила, что в машине сидят двое… нет, трое мужчин, которые не были похожи на местных жителей. Когда она тронулась дальше, белый “Кавалер” последовал за ней и не отставал на протяжении двух с половиной миль, которые оставались до уединенного бунгало ее родителей. Даже когда Кэтлин свернула с шоссе в тенистую аллею, ведущую к дому, чужая машина в точности повторила ее маневр.

Кэтлин остановилась на площадке и вышла из машины. В воздухе пахло дымом — должно быть, ее мать готовила завтрак. Кэтлин очень устала, но ей хотелось поболтать с родителями о том о сем за чашечкой утреннего чая, прежде чем отправиться спать.

Развернувшись, она направилась к белой машине. Здешние дороги почти не были снабжены указателями, так что не удивительно, что эти трое заблудились. Извилистые проселки были запутаны как лабиринт.

Когда она приблизилась к “Кавалеру”, обе передние дверцы распахнулись и двое мужчин шагнули навстречу Кэтлин. У того, что сидел за рулем, были жесткие как проволока рыжеватые волосы и приятное, открытое лицо. Водитель улыбнулся ей, потом полез рукой во внутренний карман куртки. Когда рука вынырнула обратно, Кэтлин увидела нацеленный на нее автоматический пистолет.

Кэтлин в ужасе уставилась на пистолет и жуткий, всеохватывающий страх овладел ею. Она готова была закричать, и в это время улыбающийся водитель изо всей силы ударил ее ногой в живот. Кэтлин упала, но он грубым рывком поставил ее на ноги и ударил по лицу.

— Пошли внутрь, Кэтлин, — сказал он. — Нам нужно перекинуться парой слов с твоими родителями.

Килмара был не очень-то расположен к тому, чтобы использовать столь редкие и дорогие ресурсы, как его рейнджеры, для несения обычной караульной службы.

Он любил владеть инициативой и был уверен, что, занимаясь охраной, его люди попусту теряют время. Рейнджер на посту превращался еще в одну мишень, не имея почти никаких возможностей в полную силу применить свои навыки и уникальную подготовку. Ждать, пока что-нибудь случится, было не в его характере, к тому же этим он предоставлял террористам полную свободу нанести удар когда и где им будет угодно. Такая свобода маневра, в свою очередь, означала, что противник получит возможность сосредоточить на решающем участке максимум огневых средств и добиться преимущества, в то время как в открытом бою сила была бы не на их стороне.

За подтверждением всех этих соображений далеко ходить было не нужно. Достаточно было взглянуть на то, что творилось в соседней Северной Ирландии. Несколько сотен боевиков ИРА держали в постоянном напряжении тридцать тысяч британских войск вкупе с вооруженными полицейскими формированиями, и все же убийства продолжались.

Однако для Фицдуэйна Килмара готов был сделать исключение. Официальным оправданием этого могло служить то обстоятельство, что Фицдуэйн до сих пор числился среди действующего резерва “Ирландских рейнджеров” и имел чин полковника. Таким образом, рейнджеры просто охраняли одного из своих. На самом же деле все объяснялось дружбой и долгим знакомством. Килмара очень не хотел, чтобы его друг погиб. На протяжении его долгой и не слишком гладкой военной карьеры это случалось уже несколько раз, его друзья гибли, и от этого Килмара еще больше ценил тех, кто оставался в живых.

Фицдуэйна охраняли шестеро рейнджеров. С учетом сменных дежурств это означало, что в любое время двое из них находились на дежурстве, и двое, в полной боевой готовности, готовы были подстраховать своих товарищей, пока оставшаяся пара отдыхала. Охрану подступов к госпиталю Килмара доверил переодетым детективам из местной полиции: один из них дежурил под окном палаты Фицдуэйна, а второй неотлучно находился в регистратуре на первом этаже, наблюдая за ведшей на третий этаж лестницей и лифтами.

Внутренняя безопасность основывалась на созданной в частном крыле госпиталя, в котором располагалась палата Фицдуэйна, контрольной зоне. Коридор здесь был перекрыт парой специально установленных дверей, причем обе двери невозможно было открыть одновременно. Посетителей и персонал проверяли и пропускали через одну дверь, запирали ее за ними, и проверяли во второй раз, прежде чем открыть вторую. В контрольной зоне между дверьми был установлен металлоискатель. Медицинский персонал, получивший право доступа к Фицдуэйну, получил специальные пропуска и, в дополнение к ним, пользовался паролем, который ежедневно изменялся. Их фотографии были приколоты к стене на посту охранника, однако к этому времени рейнджеры уже знали в лицо всех, кто регулярно приходил лечить и ухаживать за раненым.

Сразу за вторыми дверями в коридор выходили шесть палат. В самом начале четыре из них были заняты, однако после эпической битвы с больничной администрацией Килмаре удалось освободить их через неделю после того как Фицдуэйн попал в госпиталь. Теперь в одной палате лежал раненый, в другой ночевали свободные от дежурства рейнджеры, а в третьей было организовано нечто среднее между караулкой и солдатским магазинчиком. Остальные три комнаты так и остались пустыми.

Система безопасности выглядела достаточно надежной” и полиция была бесконечно довольна этим обстоятельством, однако Килмара продолжал нервничать. Двойные двери и контрольная зона способны были противостоять обыкновенному убийце, однако террористы представляли более серьезную угрозу. В их распоряжении было мощное оружие армейского образца, они использовали гранаты, взрывчатку и безоткатные орудия. Бывали случаи, когда экстремисты применяли вертолеты, индивидуальные аэропакеты и тому подобные экзотические технические средства. Кроме всего прочего, их специально обучали штурмовой тактике.

В случае неожиданного диверсионного рейда или простого обстрела из всех видов оружия защитникам госпиталя, вне зависимости от наличия контрольной зоны, пришлось бы не сладко. Да что там говорить! Одна-единственная граната, выпущенная из гранатомета в окно палаты Фицдуэйна, могла помочь террористам добиться цели. Конечно, они укрепили на окне раму с бронированным стеклом, однако кумулятивная граната, выпущенная из РПГ и разработанная для борьбы с танками, прошла бы сквозь него как сквозь масло. В Ирландии же этого оружия было предостаточно: в свое время полковник Каддафи прислал Ирландской революционной армии несколько кораблей с автоматами, взрывчаткой, тяжелыми пулеметами и гранатометами. В Ирландию даже попали несколько переносных зенитно-ракетных комплексов. Подпольные склады и тайные арсеналы были разбросаны по всей территории страны. Некоторые из них были раскрыты полицией и ликвидированы. Некоторые — нет.

Килмара пытался утешить себя мыслью, что в большинстве случаев ничего страшного так и не происходит. Из всех угроз очень небольшой процент в конце концов воплощался в дела. Большинство потенциальных жертв террористов в итоге умирали в своих постелях от старости или от излишеств. Эти и им подобные мысли, однако, служили ему утешением только до тех пор, пока он не начинал прикладывать их к Фицдуэйну. Тут уж вся его интуиция и его инстинкты начинали бурно протестовать. Этот парень притягивал к себе беду, словно магнит железо.

На вторую неделю пребывания Фицдуэйна в госпитале, когда все основные меры предосторожности были приняты, а сам он вернулся из отделения интенсивной терапии, Килмара связался со штаб-квартирой рейнджеров в Дублине и возложил эту проблему на них. Одна группа специалистов начала разрабатывать возможные сценарии того, как террористы могут взломать систему безопасности и добраться до Фицдуэйна. Вторая группа анализировала тактику и методы террористических групп прошлого и настоящего и вырабатывала рекомендации по противодействию.

Их открытия были сведены воедино, а наиболее вероятные версии несколько раз проработаны. Выводы получились настолько интересными и убедительными, что Килмаре пришлось принять еще кое-какие меры. Больше всего ему хотелось увезти Фицдуэйна в какое-нибудь другое место, однако с этим необходимо было подождать. Несмотря на то, что раненый поправлялся, он все еще нуждался в специализированном госпитальном уходе. По сравнению с тем, что могло случиться, останься Фицдуэйн без квалифицированной врачебной помощи, новое нападение террористов представлялось гораздо менее опасным. Во всяком случае, именно так сказал компьютер.

Килмара с отвращением посмотрел на экран, где, сменяя друг друга, появлялись материалы и выводы аналитиков штаба. При виде их ему вспомнилась игра, в которую он часто играл подростком со своими подружками. Нужно было обрывать по одному лепестки ромашки и считать:

“Любит — не любит, плюнет — поцелует”. Последний лепесток и решал проблему.

— Я верю компьютерам не больше, чем гаданию по ромашке, — сказал Килмара, обращаясь к экрану. Желтый курсор обиженно подмигнул.

— Нет, я не имею ничего против тебя лично, — тут же поправился генерал.

Первое заключение штаб-квартиры гласило, что наиболее уязвимым элементом системы безопасности госпиталя были отнюдь не двери и окна, а персонал.

— Строго между нами, — сказал Килмара экрану компьютера, — я знал это и без них.

Потом он погладил себя по седеющим волосам и почесал отросшую бороду, в которой тоже появились серебряные пряди.

— Жизнь, видишь ли, это такая штука, которая не устает раз за разом повторять именно этот урок.

Компьютер продолжал подмигивать ему. Эти разумные бестии нравились Килмаре; к тому же они иногда были довольно полезными. Просто время от времени они начинали действовать ему на нервы.

Килмара нажал выключатель и с удовлетворением лицезрел, как монитор в последний раз мигнул и на время умер.

Они отперли дверь ключом Кэтлин и вошли в прихожую, толкая ее перед собой.

Родители ее были в это время в большой кухне в глубине дома; мать стояла у большой плиты и помешивала овсянку, а отец сидел за столом и читал вчерашний номер “Айриш таймс”. Включенное радио передавало шоу Пата Кении.

В кухне было два больших панорамных окна без жалюзи. Один из напавших на Кэтлин мужчин сразу бросился к ним и попытался задернуть занавески, но главарь преступников, рыжеватый человек, который не переставал улыбаться, покачал головой.

— Это будет выглядеть неестественно, — сказал он. — Отведите их лучше в переднюю комнату.

Он подтолкнул Кэтлин и схватил ее мать. Та продолжала мешать кашу и никак не могла понять, что происходит. Кастрюля свалилась на пол. В кухню вбежал третий человек.

Выдернув стул из-под отца Кэтлин, он тычками и пинками погнал старика в коридор.

В сельских районах Ирландии вся домашняя жизнь вращается вокруг кухни. Передняя комната или гостиная предназначается только для приема гостей и тому подобных торжественных случаев, поэтому она, как правило, не отапливается и выглядит не жилой. В этом отношении гостиная в доме Флемингов не была исключением: там было довольно холодно, а венецианские шторы были наполовину опущены. На каминной полке стояли семейные фотографии, а дрова в очаге были аккуратно сложены, дожидаясь только огня. За стеклянной дверцей небольшой горки стояли бокалы и несколько бутылок. Почетное место в комнате занимали диван и два мягких кресла, но у стены выстроились несколько стульев на случай, если гостей окажется непредвиденно много. Написанная маслом картина, изображавшая Кэтлин в одежде сиделки, а также ее родителей — Ноэля и Мэри, висела над камином.

Родителей Кэтлин террористы толкнули на диван, и отец, пытаясь успокоить мать, обнял ее за плечи. Кэтлин усадили в одно из кресел, а бандит, который казался главарем преступников, занял второе. Откинувшись на спинку, он порылся в одном из карманов куртки и достал какой-то цилиндрический предмет, который стал навинчивать на ствол своего пистолета.

— Проклятье! — воскликнул он. — Здесь чертовски холодно. Эй, Джим, включи отопление или сделай еще что-нибудь.

Джим, крепкий, грубо сколоченный мужчина лет двадцати восьми с черными волосами и запущенной черной щетиной на подбородке, повернул переключатель масляного радиатора и поджег дрова в камине. Сухие щепки, положенные для растопки, сразу занялись, затрещала лучина, и язычки пламени шипя поползли по более толстым поленьям. Этот звук всегда ассоциировался у Кэтлин с домом, уютом и безопасностью.

Однако при виде глушителя, навинченного на ствол пистолета, ее затошнило от ужаса. Ни один из террористов не потрудился надеть маску. Казалось, их нисколько не беспокоило, что кто-то сможет опознать их потом… Выводы были очевидны и неутешительны.

— Меня звать Пэдди, — заявил главарь и представил остальных:

— Вон тот малый — Джим…

Джим прислонился к радиатору отопления, жадно впитывая распространявшееся от него тепло. На слова своего командира он никак не отреагировал.

— А вон тот, лысый, — это Эмон.

Эмон кивнул. На вид ему было двадцать с небольшим, но его лысый череп блестел от выступившей на нем испарины. В руках он держал автомат, и Кэтлин без труда узнала АК-47. Некоторое время назад по поводу этой модели автомата Калашникова поднялся большой шум, когда во Франции задержали корабль, битком набитый этим оружием. Судя по всему контрабандные автоматы были сделаны в Ливии.

Пэдди наклонился вперед и уперся локтями в колени. Кисти обеих рук, небрежно сжимающие пистолет, свисали между ними так, что глушитель смотрел в пол. Посмотрев на Кэтлин, главарь заговорил негромко и почти что ласково, так что при других обстоятельствах можно было подумать, что он разговаривает со своей любимой.

— Кэтлин, дорогая моя, — сказал он. — Мне нужна твоя помощь…

В горле у Кэтлин мгновенно пересохло. Ее продолжало подташнивать, живот болел от удара ногой, а страх был настолько силен, что она чувствовала себя словно парализованной. Несмотря на все это, мозг ее работал лихорадочно быстро.

Должно быть, все это связано с Фицдуэйном. Такова была грубая реальность его мира, о чем он не раз рассказывал Кэтлин. Однако теперь, когда она сама столкнулась с этой реальностью, все оказалось гораздо страшнее, чем она могла себе представить. Что ей делать? Как помочь? Чего хотят от нее эти страшные люди?

Кэтлин решила сопротивляться им когда сможет и в чем сможет. Если бы каждый противостоял подобным людям изо всех своих сил, они давно уже были бы побеждены.

Пэдди Мак-Гонигэл заглянул ей прямо в глаза. Он был достаточно проницателен, чтобы прочесть во взгляде жертвы вызов и боль. “Как мало они знают, эти людишки, — подумал он. — Как малы и незначительны их жалкие жизни в установившемся порядке вещей.

Стоит мне шевельнуть пальцем, и она умрет. Это простое физическое действие не будет мне стоить никаких усилий. Раз — и все! А они-то воображают, будто что-нибудь значат, и пытаются сопротивляться, всегда пытаются, особенно сначала. Вот дураки…”

Он почувствовал нарастающий в нем гнев. Ну почему никто из них не понимает, как чертовски мало значат все они, вместе и по отдельности, эти маленькие людишки, игрушки в руках судьбы?!

— Я хочу все узнать о госпитале, — сказал Мак-Гонигэл. — Там лежит один мой приятель, Хьюго Фицдуэйн, и я хочу его навестить. Ты должна рассказать мне, где он лежит.

Ты должна рассказать мне о системе безопасности. Мне нужно знать, как все организовано, все детали и пароли.

Сдав дежурство, Кэтлин сняла свою сестринскую косынку, но под плащом она все еще была в белом халате. Плащ цвета морской волны с изнанки был ярко-алого цвета; сейчас он распахнулся, и сочетание трех этих цветов выглядело потрясающе.

Пэдди Мак-Гонигэл впервые посмотрел на Кэтлин как на женщину и понял, что она довольно привлекательна. Особенно хороши были глаза, полные груди, длинные изящные ноги. Заметил он также, что платье ее застегивается спереди на пуговицы, и что юбка задралась выше колен.

— Мне очень жаль, — сказала Кэтлин, покачивая головой, — но боюсь, вы обратились не по адресу. Я не знаю человека, о котором вы говорите.

Мак— Гонигэл приподнял стволом пистолета с глушителем подол юбки и расстегнул свободной левой рукой нижнюю пуговицу. Затем его рука переместилась чуть выше, к следующей пуговице, и стала се расстегивать. Под пальцы ему попалось что-то вроде кружев.

Ноэль Флеминг вскочил на ноги в тот же самый момент, когда Кэтлин изо всех сил хлестнула Мак-Гонигэла по лицу. Главарь почувствовал во рту вкус крови. Джим, оторвавшись наконец от своего радиатора, прыгнул вперед и прикладом автомата сбил отца Кэтлин с ног. Старик упал обратно на диван.

Мэри Флеминг вскрикнула и обхватила своего мужа обеими руками. На голове у него появилась длинная глубокая ссадина, и кровь потекла по седым волосам, капая на блузку Мэри. Оглушенный ударом и страдая от боли, старик прильнул к ней с растерянным и недоумевающим лицом.

Главарь приложил руку к губам. Когда он отнял ее, на пальцах осталась кровь. Он облизал губы и несколько раз сглотнул слюну, но противный металлический привкус во рту остался. Левая сторона лица горела и саднила. Пленница оказалась довольно сильной, но все же — весьма уязвимой.

— Кэтлин, — сказал Мак-Гонигэл как можно спокойнее. — Ты красива и отважна, но ты глупа. Чего ты добьешься, если рассердишь меня? Отвечай лучше на мои вопросы.

Кэтлин затрясла головой. После того как она ударила сидевшего перед ней человека, парализующий страх куда-то пропал и она не чувствовала себя совершенно беспомощной. Она вспомнила, что ей никто не звонил из госпиталя, и теперь ей нужно было выиграть время.

Мак— Гонигэл поднялся. Переложив пистолет в левую руку, он достал из кармана некий предмет, который на первый взгляд напоминал большой перочинный ножик. Щелкнула пружина, и длинное тонкое лезвие тускло сверкнуло в лучах солнца, пробивающихся сквозь жалюзи. Главарь посмотрел на портрет.

— Какая чудесная у тебя семья, — сказал он, глядя на Кэтлин сверху вниз. — Крепкая и дружная, так; кажется, говорят… — он снова посмотрел на картину и, подняв руку с ножом, быстро провел им крест-накрест по изображению Кэтлин. Холст, расходясь под ножом, негромко, но угрожающе затрещал. Кэтлин мельком подумала, что это просто грязная и дикая выходка.

— Я мог бы порезать и тебя, Кэтлин, — сказал Мак-Гонигэл, — но чего я этим добьюсь? Ведь именно тебя я хотел бы выслушать…

Он снова повернулся к портрету.

— В жизни постоянно приходится что-то выбирать, — заметил он. — Получить все практически невозможно.

Он снова взмахнул ножом, но заколебался. Обернувшись через плечо, он покосился на родителей Кэтлин и кивнул самому себе. Взгляд его снова вернулся к портрету.

— Меня вовсе не удивит, — сказал он, поднимая нож, — если окажется, что ты немножко влюбилась в Хьюго. Раненый герой и все такое… Романтика пышным цветом цветет у постели раненого, но умирает в кровати здорового.

Он хохотнул.

— Но вся штука в том, моя красавица, что придется выбирать что-нибудь одно.

Клинок рассек изображенное на холсте лицо отца, и Кэтлин вскрикнула. Страх, оставивший ее, вернулся с новой силой.

Ее мать, Мэри, зашевелилась.

— Нет! Нет! — пролепетала она. — Это… это неправильно. Все неправильно. Уходите! Вы не можете этого сделать…

Лицо Мак-Гонигэла вспыхнуло от гнева. Круто развернувшись, он сунул свой автоматический пистолет в руки лысого Эмона и схватил отца Кэтлин за испачканные кровью седые волосы. Сильным рывком он заставил Ноэля подняться на ноги.

— Хрен с вами! — прорычал он. — Хрен с вами, маленькие людишки. Вы все равно ничего не знаете!

Он прижал острие ножа чуть ниже уха старика и резко нажав вниз, потянул на себя, разрезав его горло от уха до уха.

Послышался страшный звук, напоминающий треск рвущейся парусины. К счастью, он был очень негромким и непродолжительным. Кровь хлынула фонтаном из перерезанных артерий, заливая Кэтлин и Мак-Гонигэла.

Когда кровь почти перестала извергаться из страшной раны на шее старика, главарь выпустил его волосы, и мертвое тело медленно осело на пол. Мэри Флеминг потеряла сознание, а Кэтлин смотрела на труп отца в сильнейшем потрясении. Главарь ударил ее по лицу.

— У меня мало времени, — сказал он. — Твоя мать будет следующей. Выбирай.

Но прошло несколько минут, прежде чем Кэтлин смогла заговорить. Мак-Гонигэл за это время успел немного отмыть одежду от крови и разложить на столе чертежи и схемы госпиталя. Кэтлин рассказала ему почти все, что она знала.

Двигая по бумаге пальцами, на которых еще не высохла кровь отца, она указала на чертеже местоположение постов, описала порядок прохождения через контрольную зону и планировку третьего этажа, на котором находилась палата Фицдуэйна. Мак-Гонигэл допрашивал ее снова и снова, и наконец остался удовлетворен. Все, что он узнал, прекрасно дополняло то, что ему уже было известно. Кэтлин Бёрк не врала. То, что она раскололась, было не удивительно. Все они рано или поздно ломались.

Когда допрос был окончен, он забрал у Эмона свой пистолет и прижал его к голове Мэри Флеминг. Только в последний миг он передумал и убрал палец со спускового крючка. В их работе всегда могли понадобиться заложники. Избавиться от них как от нежелательных свидетелей можно было и после операции.

Кэтлин тем временем сняла испачканный плащ и верхнюю одежду, закутавшись в пушистый банный халат. Ее всю трясло. Ладони стали холодными и липкими, а взгляд рассеянно блуждал по сторонам.

Мак— Гонигэл мысленно раздевал ее догола, когда неожиданно зазвонил телефон.

Япония, Токио, 1 февраля

Фумио Намака, младший брат Кеи, поймал себя на том, что чем старше он становится, тем чаще он вспоминает те послевоенные дни.

Они были исходным пунктом всех их успехов и достижений. А добились они очень многого, хотя вначале у них было так мало. Они сделали очень многое практически из ничего. Конечно, тогда их подгоняло отчаяние, потому что краткий послевоенный период сам по себе был отчаянным временем отчаянных людей.

Фумио очень хорошо помнил, откуда взялся их первоначальный капитал.

Стоял конец января 1949 года, со дня казни отца прошел всего месяц. Многие и многие бывшие знакомые отвернулись от их маленькой семьи, опасаясь навлечь на себя гнев оккупационных властей. Мать была серьезно больна, и все трое чуть не умирали от голода. Тогда они жили в заброшенном бомбоубежище, которое напоминало скорее простую дыру в земле, а крышу они смастерили из расплющенных жестянок от полевого рациона американской армии.

Мысли их были примитивно просты. До войны и во время ее многие японцы были одержимы вопросами стратегии и патриотизма, социальным положением и карьерой. Но к 1949 году все свелось лишь к одному — выживанию.

Ради того, чтобы выжить, они изо дня в день делали все, что могли. Они одевались в лохмотья, они ковырялись в развалинах и местах еще более страшных, они ели все, что удавалось найти. Гордость была неуместна. Социальное положение превратилось в злую шутку. Моральные и этические нормы превратились во что-то абстрактное и далекое.

Они делали все, что приходилось делать, и — жили. Останься они верны принципам, и их судьба могла быть куда трагичнее. Если нужно было убить человека, они убивали. Через некоторое время они привыкли даже к этому; они убивали, потому что срабатывал запущенный на полную мощь механизм самосохранения. Чужая смерть приносила им результаты, и подчас совсем неплохие.

Среди бывших военных японской императорской армии процветала торговля. Двести тысяч солдат оккупационных войск жаждали военных сувениров, а несколько миллионов ветеранов императорской армии хотели есть. Сделки совершались на уличных рынках в окрестностях Токио и особенно в Гинзе.

Майор, которому братья были обязаны своим первоначальным капиталом, происходил из старинного самурайского рода и в результате стремительной и плодотворной карьеры сначала в Манчжурии, а потом — в Бирме, оказался в Генеральном штабе императорских вооруженных сил. Во время бирманского вторжения он лишился левой руки, отнятой выше локтя после того, как пуля английского триста третьего “бура” раздробила ему плечевую кость.

После этого случая медалей у него на груди прибавилось, к тому же именно тогда он попал в штаб, где его высоко оценили. Медали и ордена сыпались на него как из рога изобилия, а следующее повышение по службе оставалось реальностью вплоть до Хиросимы и Нагасаки, после которых пронзительный голосок Императора, никогда прежде не выступавшего по радио, призвал войска к капитуляции.

Майор жил благодаря тому, что одну за другой продавал свои медали. В тот пронизывающе-холодный день в январе 1949 года медалей у него уже не осталось, и единственной драгоценностью, которой он еще владел, был длинный самурайский меч-катана, который хранился в его семье с восемнадцатого столетия. Редкостной красоты клинок с клеймом мастерской Тамаки Кийомаро приобрел за ничтожную часть его истинной стоимости один из телохранителей Дугласа Мак-Артура.

Продав меч, майор почувствовал, как какая-то частица его души умерла, однако другого выхода у него не было. Он сам и его семья уже давно голодали, а все остальные ценности майор давно продал или обменял. Его жена добывала кое-какую еду и выпускаемые оккупационными властями бумажные деньги тем, что спала с офицерами американских войск, однако она уже не блистала красотой, а конкуренция в этом виде бизнеса была жестокой. Семья голодала, и другого выхода они найти не могли, как ни старались. Майору пришлось расстаться с последней ценной вещью, которой он владел.

Покупатель катаны был не чужд сострадания и заплатил за клинок довольно щедро по стандартам того времени. К несчастью, сделка и выплаченная сумма привлекли внимание Фумио Намака. Небольшой, щуплый, припадающий на одну ногу подросток был идеальным разведчиком; на него обычно либо вообще не обращали внимания, либо не принимали всерьез.

Между тем братья вот уже несколько дней подыскивали достойную жертву. Щедрость американца решила дело. Майор получил за свой меч не оккупационные бумажки, которые к тому же можно было потратить только в определенных магазинах, а полновесные американские доллары, “зеленые”, которые в 1949 году были самой твердой и самой желанной валютой в мире.

Кеи Намака, тощий, но довольно высокий для своего возраста, все еще крепкий и сильный несмотря на голод, пошел за майором по узким и темным улочкам. Когда майор остановился в пустынном переулке, чтобы облегчиться, Кеи ударил его камнем.

Майор упал на землю, и из-за угла показался Фумио. Братья переглянулись, а потом Фумио перерезал горло лежавшему без сознания человеку подвернувшимся под руку осколком стекла. Они заранее договорились не оставлять живых свидетелей. Раньше у них был нож, но с ним пришлось расстаться, чтобы купить немного еды. Битое стекло резало человеческую плоть с таким же успехом, только довольно медленно. Это была грязная работа, но братьям было плевать. Теперь у них было больше денег, чем они когда-либо видели в своей жизни.

Совершенно неожиданно у братьев Намака оказалось не просто достаточно денег, чтобы купить еду; у них появился капитал. Правда, он не был очень большим, но оба понимали, что это только начало. Теперь им не требовалось лезть из кожи вон только для того, чтобы выжить. Они могли строить планы. И Фумио, искалеченный и физически более слабый, чем его рослый брат, оказался прирожденным финансовым гением. Природа щедро одарила его способностью к перспективному мышлению, хитростью и способностью манипулировать своими компаньонами. Короче говоря, в голове у него были мозги, а не солома.

Когда братья вернулись в свое бомбоубежище с чашкой вареного риса и полбутылкой сакэ, чтобы отпраздновал свою удачу, они обнаружили, что их мать умерла.

Глава 9

Окружной госпиталь “Коннемара”, 1 февраля

Фицдуэйн с любовью уставился на своего гостя. Он очень любил этого швейцарского полицейского. Медведь слегка похудел после того, как познакомился с Катей — его первая жена погибла в автомобильной катастрофе — однако теперь вернулся к своим нормальным размерам.

Глядя на него, Фицдуэйн чувствовал облегчение. Катя была очень красивой женщиной и не желала Медведю ничего плохого, однако ему самой природой не было предназначено быть худым и стройным, а ростки фасоли три раза в день были ему попросту противопоказаны. Медведь действительно был крупным, скорее даже массивным, однако, несмотря на внешнюю грубоватость манер и хриплый голос, сердце у него было из чистого золота. Он был отличным товарищем, а своих друзей Фицдуэйн ценил.

Войдя в палату, Медведь нежно и по-дружески обнял его. В тот день Фицдуэйн не успел еще надеть свою майку со скунсами, и поэтому все его бинты были видны. Возможно, именно это спасло его от новых увечий, заставив Хайни быть предельно осторожным. Впрочем, даже “нежное” объятие гиганта заставило его слегка поморщиться от боли. Наибольшую опасность для грудной клетки Фицдуэйна представляла огромная наплечная кобура, из которой торчало что-то очень большое.

— В Ирландии не принято обниматься, — заметил Фицдуэйн, которому культурные различия между Швейцарией и Ирландией были весьма по душе. — Мы, знаешь ли, такой народ, который не склонен ко всем этим вещам. Подозреваю, что в душе моих соотечественников это ассоциируется с церковью, сексом и чувством вины. Что это у тебя за пушка?

Медведь достал из кобуры самый большой автоматический пистолет, который Фицдуэйн когда-либо видел.

— Вся Европа словно помешалась на девятимиллиметровых стволах, ими пользуются буквально все. Производители срочно перестраивают поточные линии. Да и боеприпасы относительно дешевы, так как позволяют экономить на отходах. Стрелять довольно просто, так как пуля летит далеко и обладает отличной пологой траекторией при слабой отдаче. В магазин влезает по пятнадцати штук и больше, так что, имея такую игрушку, обеспечиваешь себя серьезной огневой мощью. Короче, все счастливы.

Дело, однако, в том, — продолжил Медведь, — что у девятимиллиметровых боеприпасов недостает убойной силы. Анализ всех случаев применения оружия в Штатах показывает, что попадание девятимиллиметровой пули в жизненно важный орган выводит противника из строя в пятидесяти процентах случаев, в то время как сорок пятый калибр дает девяносто процентов гарантии.

Фицдуэйн подумал о том, что их беседе некоторым образом не хватает обыкновенного такта. Лично он все время помнил о том, как совсем недавно его самого подстрелили. Медведю же их разговор, похоже, доставлял удовольствие.

— Так пользуйся сорок пятым калибром, — порекомендовал он.

— Вот! — торжествующе провозгласил он. — Многие так и думают. Но… — он сделал многозначительную паузу.

— Но?… — спросил Фицдуэйн.

— Но… — Медведь снова замолчал. Фицдуэйн не мог отделаться от ощущения, будто играет в теннис под водой, где мяч движется через сетку медленно-медленно. Не в силах отказать себе в удовольствии, он вопросительно произнес:

— Но?…

— Какое выражение есть в английском языке по поводу важности деталей? — осведомился Медведь.

Фицдуэйн подумал, что если кому-то и было дело до важных деталей, так это швейцарцам.

— Дьявол в деталях, — подсказал он.

— Вот-вот, — Медведь светло улыбнулся и вытащил из кобуры свой огромный пистолет, чтобы наглядно продемонстрировать эти самые детали.

Дверь в палату отворилась и вошла сестра, держа в руках эмалированную кювету в форме почки. С этими посудинами у Фицдуэйна были связаны самые неприятные ассоциации. В такие кюветы его рвало, в таких кюветах приносили клизмы и спринцовки, после использования которых кювета опять-таки шла в дело. В последнее время Фицдуэйна совсем отключили от капельниц и любезно объяснили, что именно в таких кюветах уносили то, что от него отрезали. Куда уносили, Фицдуэйн спросить не решился. То, что он узнал, и так было достаточно неприятно.

Сестра вскрикнула и выронила ненавистный тазик.

Медведь и ухом не повел.

— Главный недостаток сорок пятого калибра заключается в том, — пробасил он, — что ему недостает пробивающей способности. Это тяжелая пуля с большой ударной мощью, но ей не хватает скорости.

Дверь с треском распахнулась и на пороге возник один из рейнджеров с автоматом “аугштайр” на изготовку. Медведь проигнорировал и его.

Фицдуэйн неожиданно с беспокойством обнаружил, что находится на линии огня. Было бы нелепо и смешно погибнуть от пули слишком рьяного часового, пытающегося спасти ему жизнь. Кроме того, Фицдуэйн считал, что ранений с него, пожалуй, довольно, особенно за столь краткий промежуток времени.

— НЕ ВЗДУМАЙ СТРЕЛЯТЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! — заорал он.

— ПОЧЕМУ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НЕТ?! — раздался ответный рев рейнджера.

Фицдуэйн недоуменно уставился на солдата, не в силах придумать подходящего ответа. Ему всегда казалось, что уж эту-то проблему обсуждать не следует. Некоторое время он молча смотрел на рейнджера, и только потом слегка расслабился. Солдат ухмыльнулся. Это был Грейди, который знал Медведя довольно хорошо.

— Так вот, — с довольным видом продолжил швейцарец. — Я стал искать патроны, которые соединяли бы достоинства девятимиллиметрового и.45 калибров и в то же Время были лишены их недостатков. Мне нужна была убойная сила, пологая траектория, дальнобойность, высокая пробойная сила и удобство в обращении. Кроме того, неплохо было бы иметь вместительный магазин.

Он вынул из своего пистолета обойму и продемонстрировал.

— “Дезерт игл”, калибр — 10 миллиметров. Евреи знают толк в оружии!

Только потом он заметил в кобуре, пристегнутой к койке Фицдуэйна, автомат “калико”.

— Что это у тебя? — осведомился он.

Фицдуэйн с готовностью продемонстрировал оружие.

— А калибр? — спросил Медведь подозрительно.

— Я вовсе не собираюсь отнимать твою пушку, — успокоил его Фицдуэйн. — Калибр — 10 миллиметров. Но он не смог сдержать улыбки.

— О-о-о… — немного печально протянул швейцарец. Входная дверь отворилась в третий раз, и в комнату вошел Килмара. Он был мрачен.

— Рад видеть тебя, Хайни, — кивнул он. — Но у нас, похоже, начинаются неприятности.

Присев на стул, он рассказал о самых последних событиях.

Когда он закончил, Медведь поднялся.

— Мне кажется, я могу помочь, — заявил он. Фицдуэйн молчал, думая о Кэтлин и о том, что она и ее семья подвергаются сейчас смертельной опасности просто из-за того, что она ухаживала и лечила его. Это был настоящий кошмар, а он был бессилен.

Килмара посмотрел на Медведя и некоторое время молчал. Потом улыбка тронула его губы.

— Иди, займись, — предложил он. — Мне просто было любопытно, насколько ты привык к таким раскладам. Оказывается, я кое-что позабыл.

Медведь кивнул.

— Ты вооружен? — на всякий случай уточнил Килмара. Медведь скромно улыбнулся.

Кэтлин, вконец измотанная и обессиленная, дремала в кресле, когда зазвонил звонок входной двери.

Она проснулась с ощущением тошноты, однако знакомый звук ассоциировался в ее сознании с надеждой на помощь, с хорошими новостями и с переменами к лучшему.

Гости появлялись в бунгало Флемингов с завидной регулярностью. Соседа, заглянувшего на чашечку чая, всегда ожидал самый теплый прием. Даже телевидение не в силах оказалось повлиять на традиционное ирландское гостеприимство. Фактически, в здешних местах и не было никакого телевидения. Правда, убеждения и консерватизм жителей были ни при чем; просто близкие горы делали уверенный прием невозможным.

Ковер и кресло, в котором она сидела, были красными, липкими от подсыхающей крови. Лежащее на полу тело, наполовину прикрытое газетой, принадлежало се отцу. Значит, это не был кошмарный сон… Кэтлин снова почувствовала позывы к рвоте.

— Заткнись, ты, корова недорезанная, если не хочешь неприятностей! — грубо оборвал ее стоявший у окна террорист.

Из прихожей донеслись звуки оживленного разговора, который продолжался несколько минут. Потом дверь гостиной отворилась, и в комнату вернулся главарь, Пэдди. Шагнув в сторону, он жестом пригласил следовавших за ним людей войти.

В гостиной появились еще двое незнакомцев, судя по внешности — такие же террористы, как Мак-Гонигэл и его шайка. Следом за ними вошел еще один мужчина, который в этой компании казался лишним. В отличие от небрежно одетых ирландцев он выглядел изысканно и даже шикарно в темно-синем строгом костюме, белой сорочке и клубном галстуке. Ботинки на ногах сверкали как зеркало, а черты лица выдавали восточное, японское или китайское происхождение.

— Это та сестра? — спросил он.

— Та самая, — кивнул Мак-Гонигэл.

— И вы удовлетворены ее информацией? — поинтересовался японец. По-английски он говорил довольно чисто, хотя и с небольшим акцентом.

— О, да! — улыбнулся Пэдди. — Наша маленькая девочка поняла, что будет, если она…

Он протянул руку и схватил Мэри Флеминг за волосы. В руке его снова сверкнул нож.

— В наших руках есть еще один ключик, который поможет ей развязать язычок.

Кэтлин с трудом подавила крик.

— Ты ведь все нам рассказала, правда? — обратился главарь к Кэтлин.

Та слабо кивнула.

— А телефонный звонок? — настаивал японец.

— Она сама ответила на него, — объяснил Мак-Гонигэл. — А я слушал. Звонила сестра-хозяйка из госпиталя, она спрашивала, сможет ли наша милашка выйти в дневную смену на следующей неделе.

Кэтлин проглотила скопившуюся во рту желчь и неуверенно заговорила:

— Мы работаем по расписанию. Когда кто-нибудь заболевает или просто необходим выходной, тогда сестра-хозяйка звонит по домам и договаривается о подмене.

Прежде чем снова открыть рот, японец долго смотрел на нее. Что-то в этом телефонном звонке ему не нравилось.

— Во сколько она звонила? — спросил он у Мак-Гонигэла.

— В двадцать минут десятого или около того, — припомнил главарь. — Но в чем дело? Повторяю: я слышал весь их разговор, в нем ничего не было. Все именно так, как говорит девчонка.

Японец продолжал пристально рассматривать Кэтлин. Ему предстояло решить, начать ли операцию немедленно или отложить. В этот раз он сам отправлялся на дело с террористической группой, и этим объяснялась его осторожность; он вовсе не стремился подставлять себя под пули, если что-то пойдет наперекосяк. С другой стороны, задание необходимо было выполнить, это был вопрос долга.

— Это небольшой госпиталь, а сестра только что пришла с ночной смены, — задумчиво сказал японец. — Сестра-хозяйка должна знать это и понимать, что Кэтлин, скорее всего, уже спит… — он неожиданно сильно ударил молодую женщину по лицу.

— Или это не так? Отвечай!

Кэтлин сплюнула кровью. Ей было ясно, что узкоглазый ублюдок никогда не работал в госпитале и не понимал, что значат в больничных условиях обстоятельства и необходимость сделать что-то немедленно, не откладывая. И конечно, он не знал сестру-хозяйку из “Коннемары”…

Кэтлин внутренне улыбнулась. Япошка был не дурак, но сейчас он напал не на тот след.

— Недоспать в нашей работе — вполне обычное дело, — сказала она. — Люди заболевают когда им вздумается, а не строго с девяти до пяти.

— Звонившая извинилась, — вставил Мак-Гонигэл. — Она сказала, что собиралась просто передать все необходимое через мать. Наша маленькая подружка… — он указал на Кэтлин, — ничего особенного не говорила, все больше “Ничего страшного”, “Да”, “Хорошо”, и тому подобное.

Пытаясь придать своему голосу выразительность, он заговорил с особенно сильным северным акцентом. Напряжение в гостиной достигло предела.

— Почему вы не заставили мать подойти к телефону? — спросил Сасада, указывая на Мэри Флеминг, которая неподвижно сидела на диване. Лицо ее ничего не выражало, а рассеянный взгляд блуждал.

— Иисус, Сасада, ты только посмотри на нее внимательно! — в сердцах воскликнул Мак-Гонигэл. — Она и двух слов-то не связала бы! Да ее ни в коем случае нельзя было подпускать к телефону.

Слова Мак-Гонигэла убедили японца. В этих вопросах Партия Ирландской революционной армии была гораздо опытнее, чем господин Сасада. На протяжении почти целого поколения боевики ИРА воплощали в жизнь свои кровавые планы почти без осечек. Молодое пополнение этой экстремистской организации буквально с молоком матери впитало культ насилия и жестокости. Они были воспитаны на этом и не знали ничего иного. Практике террора они обучались с младых ногтей, так же просто и естественно, как в цивилизованных странах молодые люди учатся водить машину.

Сасада вытащил из-под пиджака нож. Его лезвие было лишь слегка искривлено, а кончик был срезан под острым углом. Это был настоящий самурайский меч в миниатюре.

“Он хочет убить меня, — в панике подумала Кэтлин. — Я знаю его имя — Сасада, знаю, как он выглядит, и могу опознать их всех. Они никого не оставят в живых, ни меня, ни маму…”

Огромная печаль и грусть охватили ее с такой силой, что даже страх отступил. Кэтлин подумала о Фицдуэйне, вспомнив его улыбку и его израненное тело, которое она так хотела любить и прикосновений которого она так жаждала. Она подумала о своей матери, которая, должно быть, именно сейчас нуждается в ней больше, чем когда-либо. Мысль о боли и смерти от рук этих ужасных людей заставила ее снова ослабеть от страха. Пытаясь скрыть страх, Кэтлин закрыла глаза. Если ей суждено умереть, она умрет с достоинством.

Потом она почувствовала у основания шеи прикосновение холодной стали, и по коже побежала щекочущая струйка горячей крови.

Килмара изучал карту, разложенную на полу в одной из пустующих палат на том же этаже, где лежал Фицдуэйн. Про себя он на чем свет стоит клял британцев и их дорожно-строительную доктрину вековой давности. Большинство здешних дорог были узкими и извилистыми, но их было чересчур много. Блокировать их не представлялось возможным, и Килмара вынужден был подумать о других вариантах.

Он со своими людьми оказался в уединенном госпитале в отдаленном районе страны, а человека, которого он охранял, во-первых, нельзя было перевозить, а во-вторых, поблизости не наблюдалось ни одного хоть сколько-нибудь надежного укрытия. Количество способных к обороне людей, которыми он располагал, если не принимать в расчет невооруженных полицейских-гардаев, было прискорбно мало. К госпиталю же вело слишком много дорог и проселков, которые он не мог даже держать под наблюдением, не говоря уже о засадах. Самым неутешительным было то, что он понятия не имел, как и откуда будет нанесен удар.

Наверняка он не знал ничего, но многое мог подозревать и о многом догадываться. Ему, занимавшемуся борьбой с терроризмом несколько десятков лет, слишком часто приходилось иметь дело с обрывками информации и непроверенными сведениями, чтобы растеряться теперь. Полные разведданные были роскошью, которую Килмара редко когда мог себе позволить. Если уж лопухнешься, то лопухнешься. Люди могли погибнуть, но мир продолжал существовать и развиваться; на этой работе только в философии и можно было искать утешения. В конце концов, то, что люди иногда убивали друг друга, представлялось не таким опасным, как разрушение озонового слоя. Это было нормально и даже естественно, хотя тонкого это непосредственно касалось, не всегда успевали высказать свою точку зрения.

Килмаре очень не хотелось привлекать к этому делу еще и Фицдуэйна, который, как предполагалось, должен был выздоравливать после серьезного ранения и вообще всячески бездельничать, однако, с другой стороны, все происходящее имело к нему самое непосредственное отношение. К тому же Хьюго обладал выдающимся тактическим чутьем. На протяжении двух десятилетий он вел свою войну и прикрывал других; он знал, как поступить правильно, и повидал много неправильных решений; он учился на своем опыте как никто другой.

Возвращаясь в палату Фицдуэйна, Килмара посмотрел на часы. На часах было начало одиннадцатого. Фицдуэйна как раз осматривали врач и две сиделки, поэтому генерала попросили подождать в коридоре. Прошло еще десять минут, прежде чем врач вышел из комнаты.

Килмара сунулся было в палату снова, но сиделки без церемоний вытолкали его. Наконец и они закончили. В руках у одной из сиделок была кювета в форме почки; она была наполовину прикрыта клеенкой, на которой Килмара разглядел несколько кровавых пятен. Другая сиделка держала такую же кювету с клизмой.

Килмара вдруг подумал о том, что Фицдуэйн, который явно пошел на поправку и который снова мыслил четко и ясно, на самом деле все еще тяжело болен и слаб. Мысль эта заставила его на несколько мгновений задержаться перед дверью. Потом ему пришло в голову, что если они двое сейчас ничего не придумают, то друг его, очень возможно, вскоре будет мертв.

Фицдуэйн полусидел на кровати, сверкавшей ослепительной белизной. Глаза его были закрыты, а по лицу разливалась крахмальная бледность. Килмара мельком подумал, что утром, до прихода этого зануды-врача и процедурных сестер, Фицдуэйн выглядел намного бодрее. С другой стороны, его кровать была в образцовом порядке, и на нее было приятно взглянуть. Хрустящие простыни благоухали чистотой. Одеяла — выглаженные, плотные, без единого пятнышка — заставили бы подпрыгнуть до потолка даже самого строгого сержанта-строевика из морской пехоты.

Фицдуэйн открыл глаза. Теперь он меньше походил на умирающего, и Килмара приободрился.

— Что-нибудь новенькое стряслось?

— Поступила новая информация, — сказал Килмара и замялся.

— И ты хочешь мне об этом рассказать? — подбодрил его Фицдуэйн.

— Должен сказать, что меня не балуют хорошими новостями, — заметил Килмара. — У тебя снова есть отличный шанс погибнуть в расцвете лет от пули злодея.

— Меня снова хотят убить? — слабо улыбнулся Фицдуэйн. — Честное слово, эти люди становятся навязчивы.

— Их намерения, пожалуй, и в самом деле таковы, — кивнул Килмара. — Было бы неплохо тебя куда-нибудь спрятать, но вот куда? Может быть под кровать?

— Выкладывай все, — приказал Фицдуэйн, и в его голосе уже не слышно было веселости. Килмара тоже посерьезнел.

— Примерно сутки назад или около того к нам поступили сведения, что в округе появились боевики Партии ИРА. Ничего серьезного, хотя сами по себе это отъявленные мерзавцы. Сегодня рано утром полиция задержала двоих местных из числа сочувствующих этой организации — с радиосканером. Они еще не заговорили, но при них нашли список паролей и твое описание. Кроме того — Кэтлин. Прежде чем начать действовать, ИРА, как правило, пытается подкупить или иными путями склонить к сотрудничеству кого-нибудь из сотрудников учреждения, которое они атакуют. Поэтому я установил следующий порядок: весь имеющий доступ в контрольную зону персонал, приезжая домой после смены и выезжая на работу, обязан отзвониться и назвать пароль. Сегодня утром Кэтлин этого не сделала.

— Ты не сказал мне об этом, — ровным голосом заметил Фицдуэйн.

— Мне не разрешили приставать к тебе со всякого рода делами, — ответил Килмара, напуская на себя виноватый вид. — В конце концов, это была просто-напросто рутинная процедура. Я не хотел чтобы ты беспокоился из-за того, с чем ни черта не можешь поделать.

— Кэтлин могла просто позабыть, — предположил Фицдуэйн.

— О таких вещах не забывают, — покачал головой Килмара. — Это вопрос жизни и смерти, и я знаю, как привлечь к нему внимание людей. Кроме того, каждый день, когда персонал отправляется со службы по домам, каждому из них напоминают об этой обязанности. В любом случае, если человек не звонит, мы можем сделать контрольный вызов. Кэтлин… она была какая-то подавленная. Про пароль она и не вспомнила.

— Так вот как ты узнал… — сказал Фицдуэйн. Килмара кивнул.

— Собственно говоря, я не знаю. Но у меня есть сильное подозрение.

— Дерьмо! — выругался Фицдуэйн.

— Что у ПИРА за зуб против тебя? — поинтересовался генерал.

— Никакого, насколько мне известно, — ответил Хьюго. — Я никогда и ни в какой форме с ними не сталкивался и старался держаться подальше от Северной Ирландии.

Килмара протянул Фицдуэйну свернувшийся в трубочку факс.

— Примерно час назад я связался с Дублином, и они прислали мне это.

На бумаге был отпечаток фотоснимка — японец садится в такси перед дверями дублинского отеля, показавшегося Фицдуэйну смутно знакомым.

— Ты меня озадачил… — Фицдуэйн пожал плечами.

— Это маленькая страна, к тому же расположена она на острове, — терпеливо объяснил Килмара. — Население Ирландии немногочисленно и однородно, а проблема терроризма, если можно так выразиться, стоит у самого порога. Исходя из всего этого, службы безопасности могли бы — и они на самом деле это делают — особенно пристально следить за всеми выезжающими и прибывающими иностранцами. Должен признать, правда, что пока особое внимание мы уделяем только большим отелям.

Фицдуэйн кивнул. Терроризм, как правило, ассоциировался с чистой идеологией, однако на сцене на удивление часто появлялись и крупные суммы денег. Террористы любили роскошную жизнь, аргументируя это тем, что раз они рискуют своими жизнями, значит, заслуживают обеспеченного существования. Еще одной причиной, которой террористы любили оправдывать свое пристрастие к большим и дорогим гостиницам, была забота о безопасности, ибо именно в большом отеле, среди множества постояльцев, было меньше шансов привлечь к себе внимание. На самом же деле именно эта модель поведения помогала службам безопасности сосредоточить свое внимание на постояльцах, которые появлялись в их поле зрения чересчур часто.

Большие и шикарные отели было на удивление легко держать под контролем. Администрация, как правило, стремилась не портить отношения с властями, и номера в гостиницах можно было оборудовать “жучками”, телефоны можно было ставить на прослушивание, а телекамеры и так торчали под потолком в каждом коридоре. В конце концов, с персоналом большого отеля было довольно легко договориться, тем более что горничные, портье и носильщики были предельно внимательны и замечали каждую мелочь. Собственно говоря, это было важной составной частью их профессии: чем внимательней они относились к нуждам клиентов и чем быстрее на них откликались, тем больше были их чаевые. Секретные службы за полезную информацию платили еще щедрее.

— Человек с акцентом северянина осведомлялся в “Барлингтоне” об одном из постояльцев — японском бизнесмене. Клерк за стойкой регистрации отреагировал на акцент — прозвенел тревожный звоночек! — и служба безопасности сфотографировала незнакомца — уж больно необычным был интерес северянина к японцу. Впоследствии его удалось идентифицировать как Пэдди Мак-Гонигэла — одного из лидеров ПИРА. Японец же, назвавшийся Хиро Сасада, на самом деле принадлежит к экстремистской группировке “Яибо”. В переводе с японского это значит что-то вроде “разящего лезвия меча”.

— Ты все собирался рассказать мне кое-что про японцев, — напомнил Фицдуэйн. — Да так и не собрался.

— Те ребята, которые подстерегли тебя на острове, тоже принадлежали к “Яибо”, — объяснил Килмара. — Эта группировка напоминает японскую “Красную Армию”, только ведут они себя еще хуже. Больше я тебе ничего не скажу, во всяком случае, сейчас — нет времени. Только одна информация к размышлению: мы знаем, что ПИРА готовит своих людей в Ливии, как и некоторые японские группировки. А действовать совместно умеют не только хорошие мальчики.

Фицдуэйн молчал, пытаясь разобраться в новостях, которые он только что узнал. Мысль о том нелегком положении, в которое из-за него попала Кэтлин, заставила его особенно остро почувствовать свою вину и бессилие. Физически он все еще чувствовал себя гораздо слабее, чем обычно. Помнится, один из врачей даже прочел ему целое наставление, чтобы он воспринимал это не так болезненно и поменьше загружал себя работой.

— Какие новости от Медведя? — снова спросил он у Килмары.

— Никаких, — коротко ответил генерал. — Медведь не может выйти на связь по радио из-за холмов. Он взял с собой одного вооруженного детектива в гражданском и двух невооруженных полицейских. Медведь отправился на разведку, но, если ПИРА попытается взять заложников, он не сможет ничего сделать, разве что в меру сил контролировать ситуацию до тех пор, пока не прибудет подкрепление. К несчастью, подкрепления не будет еще довольно долго.

— Сколько? — спросил Фицдуэйн.

— По меньшей мере, два-три часа, может быть, дольше, — ответил Килмара. — И только после того как они убедятся, что мы в нем действительно нуждаемся. Дело в том, что полиция проводит серьезную операцию по борьбе с преступностью, а ближайшее армейское подразделение занято прочесыванием границы — прошлой ночью там была перестрелка. Так что, как видишь, в список особо нуждающихся мы не попали, и наш номер пятнадцатый. В конце концов, у нас на руках нет никаких доказательств, только подозрения, а они заняты текущими операциями.

Ирландским службам безопасности постоянно не хватало людских ресурсов. Армия и полиция, в большинстве своем не вооруженная, вместе составляли не больше двадцати тысяч человек. Из этого числа лишь ничтожный процент был надлежащим образом экипирован и обучен противостоянию вооруженным до зубов террористам. Вполне естественно поэтому, что основные полицейские силы были сконцентрированы в городах и в наиболее беспокойных районах, например на границе. Из-за плачевного состояния дорог быстрое перемещение войск на автомобилях было затруднено, а вертолетов хронически не хватало, но даже теми машинами, что имелись в наличии, воспользоваться было практически невозможно, ибо их прибрали к рукам политики, полюбившие добираться до самых отдаленных избирательных округов по воздуху. Таким образом, в реальном мире погоня за голосами избирателей оказывалась гораздо важнее, чем борьба с терроризмом.

— Если Кэтлин попала к ним в руки, они заставят ее говорить, — сказал Фицдуэйн. — Они узнают все, что знает она, им станет известна расстановка и количество охранников, их вооружение и все остальное. Они смогут выбрать для удара самое слабое место.

— Они будут знать только то, что Кэтлин видела, — поправил его Килмара. — А это не одно и то же. Я принял кое-какие меры предосторожности, которых посторонний человек просто не заметит.

— Но основное-то им известно, — продолжал настаивать Фицдуэйн, одновременно лихорадочно соображая. — И поэтому они не станут медлить с атакой. Я считаю, что они попытаются пробиться в здание — такую задачу, которая перед ними стоит, гранатой брошенной в окно, не решишь. Им нужно знать наверняка, а для этого потребуется мощный огневой налет. Собственно говоря, применение мощного оружия в стиле ПИРА.

Килмара почувствовал, как сердце у него упало. На севере было принято захватывать заложников за полдня до операции или около того, и он основывался именно на этой тактике, когда оценивал запас времени, остающегося на подготовку. Теперь он понял, что Фицдуэйн может быть прав. Если учесть время, которое могло потребоваться преступникам, чтобы “разговорить” Кэтлин и выработать на основе полученных от нес сведений оптимальный план нападения, и если прибавить к нему время, которое понадобится террористической группе на дорогу и разведку объекта, то нападение могло начаться каждую минуту. С другой стороны, скорее всего преступники дождутся окончания врачебного обхода. Если это будет штурм — стремительный прорыв в здание и молниеносный отход, то террористы постараются избежать толпы посетителей, которые будут путаться под ногами и могут невольно им помешать. Значит, все произойдет еще до начала приемных часов.

На подготовку оставалось самое большее — час.

На протяжении еще нескольких минут Килмара занимал Фицдуэйна этим вопросом, а потом быстро проинструктировал своих людей. В систему обороны были внесены некоторые важные изменения, а Фицдуэйна перенесли из палаты № 2, расположенной с левой стороны коридора, в палату № 4 — угловую комнату справа.

Килмаре очень не хотелось открывать пальбу в госпитале, но он не мог придумать никакого другого убежища, в котором Фицдуэйн был бы в относительной безопасности. К счастью, кроме него, в этом крыле больше не было пациентов. В качестве одного из вариантов часть атакующих можно было попытаться блокировать на автостоянке, но для этого у Килмары не хватало людей. Кроме того, вне стен госпиталя постоянно шла какая-нибудь работа, и таким образом количество возможных жертв среди ни в чем не повинных сотрудников госпиталя увеличивалось.

Террористы могли выбирать время, силы и средства для атаки, зато Килмара выбирал позиции для обороны. Неожиданно ему пришло в голову, что подобной тактики придерживался прославленный ирландец герцог Веллингтон. Этот полководец никогда не ввязывался в битву на незнакомой местности без ее предварительной разведки, и никогда не проигрывал. Правда, иногда успех доставался ему ценой жесточайших потерь.

Килмара не сомневался, что его небольшой отряд сумеет противостоять нападению, но не обманывал себя в отношении цены.

На протяжении сорока пяти минут Сасада допрашивал Кэтлин с ножом в руке. Он снова и снова задавал ей одни и те же вопросы, и это продолжалось до тех пор, пока дерзкий огонек не погас в глазах молодой женщины. Только после этого Сасада поверил, что Кэтлин рассказала все, что ей было известно.

Каждый свой вопрос Сасада сопровождал аккуратным и точным движением ножа. Когда он закончил, все плечи и грудь Кэтлин были липкими от крови, а сама она находилась в глубоком шоке. Клинок был настолько острым и тонким, что каждый новый разрез казался поначалу неглубоким и безболезненным, но потоки горячей крови и страх, который вызывал в ней этот человек, заставили Кэтлин почти полностью потерять надежду.

Мак— Гонигэл наблюдал за допросом со все возрастающим раздражением. Ему редко случалось проводить операцию вдали от его родных торфяников, и теперь он чувствовал себя неуютно в этом незнакомом окружении. Будучи жителем Северной Ирландии, Мак-Гонигэл хорошо знал повадки и методы британцев и королевских констеблей Ольстера -северо-ирландской полиции. “Гарду Сиохану” — ирландскую республиканскую полицию, а также ирландскую армию Пэдди почти не знал и потому не мог предвидеть их действий.

Когда Сасада закончил свое неаппетитное занятие, он приказал, чтобы обеих женщин привязали и заклеили рот пластырем. Когда это было исполнено, и Кэтлин с матерью швырнули на пол в гостиной, террористы отодвинули от стены раздвижной стол, расставили вокруг него стулья и принялись в последний раз уточнять детали предстоящей операции.

Инструктировал своих людей Мак-Гонигэл. То, что он все еще был жив-здоров, продолжая при этом оставаться на стезе терроризма, говорило о его немалых способностях и высоком профессионализме. Каждую операцию он готовил скрупулезно и во всех деталях, но все его боевики были готовы импровизировать при встрече с неожиданностями. На этот раз Пэдди особенно подчеркнул важность дисциплины и расчета времени, уточнил порядок ведения огня и движения, пытаясь добиться того, чтобы ни один из его людей не двигался вперед без прикрытия со стороны своих товарищей. По иронии судьбы Мак-Гонигэл в юности служил в Британской армии, а затем проходил специальную подготовку в Ливии, где специализировался на вооружении, используемом в армиях стран Варшавского Договора.

— Это небольшой госпиталь, — говорил он, указывая на привезенные Сасадой схемы и чертежи. — Имеет форму прямоугольника. В центре — вход, слева от входа — регистратура и приемный покой. Дальше, прямо напротив входных дверей, располагается лестница, которая ведет наверх. На площадке каждого этажа есть выходы налево и направо. Коридор, который нам нужен — они называют его “частное крыло”, — расположен налево от площадки третьего этажа. Хотя третий этаж — последний, лестница продолжается вверх еще на один пролет: там расположены туалеты и складские помещения.

В качестве указки Мак-Гонигэл использовал вязальную спицу. Вязальная корзиночка Мэри Флеминг напомнила Пэдди о его собственной матери, которая тоже любила вязать. Она и умерла со спицами в руках, когда шальная пуля британского парашютиста попала ей в голову.

— Девчонка говорит, что с тех пор, как наш клиент появился в госпитале, у основания лестницы постоянно дежурит гардай или, иногда, вооруженный детектив в штатском.

Этот пост наблюдает за всеми, кто поднимается наверх, и передает сигнал охраннику на третьем этаже, если посетитель или врач идет туда. Коп в форме не вооружен, но у него есть рация.

Джим, черноволосый молодой парень из первой группы, перебил главаря.

— А что за человек стоит на третьем?

— Третий этаж — “частное крыло” — охраняется только рейнджерами. При входе в коридор они установили нечто вроде контрольной зоны. Снаружи стоит рейнджер, который охраняет первую из бронированных дверей. Он впускает посетителя в зону. В зоне стоит металлодетектор. Если ты чист, то перед тобой открывается вторая дверь, за которой стоит еще один рейнджер. Кстати, обе двери никогда не открываются одновременно, и я подозреваю, что это просто невозможно — должно быть, на них установлены электронно взаимодействующие замки.

— А видеонаблюдение? — спросил еще один террорист. Мак-Гонигэл кивнул.

— На стене установлена камера, которая располагается прямо над дверями. С ее помощью площадка просматривается до самой лестницы. Там были двери пожарного выхода, но рейнджеры их убрали. Любой, кто поднимается по ступенькам или выходит из лифта, расположенного рядом с лестницей, попадает в поле зрения камеры с того момента, как ступает на площадку третьего этажа.

В гостиной воцарилась тишина. Террористы обдумывали услышанное. Справиться с полицейским в регистратуре не составит труда, но как подняться вверх на третий этаж так, чтобы не насторожить рейнджера на посту у первой двери? У Мак-Гонигэла была одна идея — в этом отношении он всегда отличался изворотливостью и находчивостью.

— Пожарные выходы? — предложил Джим, которому нелегко давалось чтение строительных чертежей. В любом случае он предпочел бы свежую фотографию или даже набросок, сделанный от руки. Кроме того, Джим всегда с подозрением относился к древним чертежам: строго придерживаться намеченных планов было не в обычае ирландских строителей. Каковы бы ни были установленные порядки, но здания сплошь и рядом ремонтировались и реконструировались без внесения соответствующих изменений в первоначальные чертежи и регистрационные документы. Подумав об этом, Джим мельком взглянул на проставленную в уголке листа дату. Чертеж не был самым первым, но и ему было больше сорока лет. Интересно, насколько изменился за это время госпиталь?

Мак— Гонигэл кивнул головой.

— Пожарные лестницы расположены с обоих торцов здания и ведут на плоскую крышу. Я, однако, уверен, что рейнджеры законопатили тот, через который можно попасть в их крыло…

Террористы продолжали отрабатывать свой план. Кэтлин, лежавшая связанной на полу и на время позабытая преступниками, с ужасом прислушивалась к страшному сценарию, помешать осуществлению которого казалось невозможным. Оружие, вынутое из брезентовых чехлов, повергло се в полное отчаяние; она увидела не только автоматические винтовки, но и гранаты с гранатометами. Даже Кэтлин понимала, насколько это мощное оружие.

Лишь одна мысль служила ей слабым утешением. Она рассказала террористам все, и только номер комнаты, в которой лежал Фицдуэйн, Кэтлин указала неправильно. Чтобы эти ублюдки не смогли ни о чем догадаться, Кэтлин продолжала твердить, что Фицдуэйн лежит в четвертой палате, хотя на самом деле это была палата номер два. Кэтлин цеплялась за эту ложь так самозабвенно, что, похоже, начала верить в нее сама.

Прошло совсем немного времени, и пятеро террористов, включая Сасаду, уехали, оставив одного охранять пленниц на случай, если вдруг потребуются заложники. Если нападение пройдет как планировалось, то последует телефонный звонок, и обе беспомощные женщины будут убиты. Они могли опознать нападавших, а никакой пользы принести не могли. Собственно говоря, Сасада настаивал на том, чтобы расправиться с ними сразу, но Мак-Гонигэл убедил его потерпеть хотя бы еще час или около того.

Услышав, как мало ей осталось жить, Кэтлин неслышно заплакала. Оставшийся с ними в качестве тюремщика лысый Эмон слушал радио, изредка бросая на женщин равнодушные взгляды. АК-47 лежал у него на коленях, но он собирался умертвить пленниц с помощью ножа; на его счету было уже немало смертей, но Эмон еще никогда никого не убивал этим особенным способом.

Некоторое время он подумывал о том, чтобы изнасиловать молодую женщину, но она, изрезанная и окровавленная, нисколько не возбуждала его. Ждать же просто так было невыносимо скучно. Уезжая, главарь наказывал Эмону сидеть в гостиной с опущенными жалюзи на окнах, но это было глупо. Кто бы ни посмотрел в сторону дома, то увидел бы за окнами лишь темную тень, по которой невозможно отличить даже мужчину от женщины. Да и кто станет заглядывать в чужие окна в этом унылом и безлюдном районе?

Эмон встал, потянулся и прошел на кухню, чтобы согреть себе чай.

Для поездки решили воспользоваться автомобилем Медведя, который привлекал к себе гораздо меньше внимания, чем полицейские машины — без опознавательных знаков, но все равно известные каждому жителю здешних краев. К тому же, на ветровом стекле автомобиля швейцарца красовалась наклейка “Авис”, служившая в Ирландии главным опознавательным знаком зеваки-туриста.

Дороги были извилисты и узки, к тому же Медведь никак не мог приноровиться к езде по левой стороне. Каменные мосты были еще уже, и Хайни не раз думал, что еще до захода солнца он обязательно украсит несколько памятников здешнего каменного зодчества эмалью с крыльев или с борта своего автомобиля.

Когда, примерно за милю до дома Кэтлин, Медведь пытался вписаться в один из крутых поворотов дороги, навстречу ему неожиданно выскочили два автомобиля. Швейцарец заметил передний из них в самый последний момент и принялся отчаянно рулить, чтобы избежать лобового столкновения.

От резкого маневра его занесло, машина соскочила с полотна и забуксовала в глинистой канаве. Напрасно Медведь пытался выехать обратно на дорогу, действуя сцеплением и включая самую низкую передачу — ирландская глина держала его крепко. Мало того, когда он попытался выбраться, оказалось, что водительскую дверцу заклинило.

Медведь чувствовал себя полным идиотом и был крайне сердит на самого себя. Ему, конечно, следовало доверить руль одному из полицейских. В родной Швейцарии он считался неплохим водителем, однако для того чтобы привыкнуть к ирландским дорогам, ему всегда требовалось несколько дней. К тому же дороги в западных районах страны были хуже, чем в других ее частях.

Тем временем полисмен, сидевший рядом с ним на переднем сиденье, вышел из машины, и Медведь, покряхтывая, не без труда выбрался наружу через правую дверцу. Откровенно говоря, он не был создан для маневров в такой тесноте.

Четверо мужчин в течение пятнадцати минут пытались вытолкнуть автомобиль обратно на дорогу, однако все их усилия ни к чему не привели, несмотря на то, что швейцарец несколько раз падал в грязь. Как назло, они находились в долине, и их рации ничего не принимали.

Кончилось тем, что четверка отправилась к дому Кэтлин пешком. Медведь, который не слишком любил пешие прогулки, мог, однако, в случае крайней необходимости поддерживать довольно высокий темп. Вооруженный ирландский детектив замыкал шествие; он достал свой “узи”, который обычно держал в дипломате, и повесил через плечо.

Через пять минут ходьбы небо почернело, набежали облака, и полил настоящий ливень. Вдали над холмами сверкали молнии и рокотал гром.

С усов Медведя закапало. Когда начался дождь, он мгновенно промок от редеющих волос на макушке до самых мысков своих дорогих и стильных ботинок, и теперь, уже не в первый раз, он задумывался о капризах ирландской погоды. Обычно он предпочитал более просторную и простую обувь, но эта пара была подарена ему Катей.

Потом он удивился про себя, почему, оказываясь поблизости от Фицдуэйна, он терял всякую осторожность и начинал действовать не так, как действовал бы в Швейцарии. Очевидно, этот чертов ирландец будил в нем дух авантюризма.

Выпрямившись и расправив плечи, Медведь принялся насвистывать швейцарский походный марш. Двое местных гардаев, которым хватило опыта и здравого смысла захватить с собой форменные клеенчатые фуражки, длинные дождевики и резиновые сапоги, переглянулись между собой и, прислушавшись, подхватили мотив”. Шедший последним вооруженный детектив проверил, надежно ли закреплен на стволе автомата презерватив, предохранявший оружие от суровых погодных условий, на которые оно вряд ли было рассчитано, и принялся отбивать ритм, хлопая ладонью по магазину.

Довольно скоро все четверо шли в ногу, лихо разбрызгивая грязь. За поворотом дороги перед ними открылся вид на бунгало Флемингов.

В задней комнате горел свет.

Глава 10

Окружной госпиталь “Коннемара”, 1 февраля

В мире военных существует эмпирическое правило, которое гласит, что для достижения успеха атакующая сторона обязана иметь трех-пятикратное превосходство в численности над обороняющимися.

Как ни парадоксально, но в мире терроризма и антитеррористической деятельности справедливым часто оказывается обратное. Небольшие группы нападающих, отлично вооруженные и оснащенные по последнему слову техники, наносили подчас урон, несоизмеримый с их скромными размерами. Это обстоятельство, однако, ни в коем случае не обесценивает традиционной военной доктрины; террористам просто нет необходимости захватывать и удерживать новые территории. Как правило, перед ними стоит задача более простая: нанести врагу максимальный ущерб в строго ограниченный отрезок времени. На стороне нападающего и фактор неожиданности: он может выбирать когда, где и как нанести удар, обеспечивая себе решающее преимущество в огневой мощи и в численности в точке соприкосновения с противником.

Килмара, чья военная карьера была целиком связана со службой в войсках специального назначения и борьбой с терроризмом, прекрасно знал правила игры. Именно поэтому он очень не любил выступать в роли обороняющегося. Инициатива для него означала все. Даже в душе он не очень верил в боеспособность подразделений и частей с чрезмерно раздутым штатом, полагаясь в основном на тщательное планирование, выбор подходящего момента, дерзость замысла и огневую мощь современных средств поражения.

Но он же был и прагматиком. Во время боевой операции или накануне ее Килмара никогда не позволял себе предаваться мечтам о том, как хорошо было бы, если бы он мог сделать то-то и то-то. Опираясь исключительно на реальные факты, которые диктовала ему реальная обстановка, он действовал в полном соответствии с требованиями текущего момента и только бранился больше обычного, если что-то ему не нравилось, и принимался работать с повышенной самоотдачей. Что бы Килмара ни делал, он всегда полагался на рабочую этику своего загадочного мира войск специального назначения. Единственное, чего он не понимал, так это почему все военные не следуют тем же принципам, что и он, тем более что все остальное — и это случалось не так уж редко — могло закончиться гибелью людей.

Килмара знал, что основу боевой единицы ПИРА составляют тройки, однако для выполнения особо важных заданий эти тройки иногда разбухали до небольших отрядов. Просматривая на своем компьютере, подключенном к компьютерной сети штаб-квартиры “Рейнджеров” в Дублине, краткие сводки о последних операциях Партии Ирландской революционной армии, Килмара обратил особое внимание на то, что в некоторых случаях в операциях этой группировки принимало участие до двух десятков человек и что в некоторых случаях вооруженные тяжелым оружием террористы с успехом обороняли свои позиции, даже противостоя подразделениям регулярной армии.

Бытующее мнение, будто террористы подкладывают бомбы, стреляют из засады и быстро убегают, не всегда соответствовало истине. В частности, ПИРА предпочитала серьезные игры. Мак-Гонигэл, один из ее главарей, был жестоким убийцей со склонностью к психопатии, однако ни дерзости, ни отваги ему было не занимать. Очевидно, что его покровители считали Мак-Гонигэла героем.

В ожидании того, как будут разворачиваться события, Килмара сидел в частном крыле госпиталя, в палате № 4, и глядел на расположенные перед ним телевизионные экраны. Каждый из них был подключен к миниатюрным телекамерам, которые позволяли наблюдать одновременно за всеми ключевыми позициями как внутри, так и вне госпиталя.

Мерцающие экраны служили единственным источником света в комнате, погруженной во мрак. Окна были занавешены плотной черной материей, кнопками прикрепленной к рамам. Килмара распорядился, чтобы то же самое сделали и в остальных пяти палатах отдельного крыла.

В углу комнаты, утомленный долгим разговором со своим другом, крепко спал Фицдуэйн.

Судя по всему, Мэри Флеминг очень любила готовить домашнюю выпечку.

В кухонном буфете Эмон отыскал свежевыпеченные булочки, полфунта сливочного масла и банку домашнего малинового джема. Положив свой автомат на крышку посудомоечной машины, он порылся в посудном ящике в поисках ножа и принялся готовить себе бутерброды.

Он был на седьмом небе от счастья. Для него этот маленький пир был все равно что для обычного человека — рецепты из французской поваренной книги. Вершиной кулинарного искусства для Эмона всегда был и оставался хлеб с вареньем, которым по праздникам баловала его мать, и теперь в нем пробудились самые приятные воспоминания.

Погода снаружи стояла ужасная. Было так темно, что Эмону пришлось включить на кухне свет, чтобы что-нибудь видеть. По оконным стеклам неслись потоки воды, и для того чтобы рассмотреть, что делается на улице, приходилось напрягать зрение и прищуриваться. С тем же успехом можно было смотреть сквозь вазелин. С другой стороны, можно было быть уверенным, что в такую собачью погоду никто не станет прогуливаться пешком, а подъехавшую машину Эмон наверняка бы расслышал: перед въездом на дорожку была уложена расхлябанная металлическая решетка, которая отчаянно лязгала, когда по ней проезжал автомобиль. Не расслышать этого шума даже за барабанным боем дождя, посвистом ветра и раскатами далекого грома было невозможно.

Подумав об этом, Эмон позволил себе включить стоящее в углу радио, правда негромко. Ему на самом деле было очень хорошо сидеть здесь, в тепле и уюте, пока снаружи бушевала стихия.

Когда он утолил голод, в нем проснулись и другие инстинкты. Теперь, когда он не смотрел на Кэтлин, ее прелести снова стали волновать его. Позабыв о залитом кровью теле, о ножевых ранах на шее и на груди, Эмон рисовал себе ее узкие бедра и длинные ноги. Он помнил, что на медичке надеты теперь только трусики и купальный халат. Если он…

Эмон почувствовал в паху легкую судорогу. Пожалуй, он съест еще пару бутербродов, а потом пойдет и обслужит девочку. Все равно это ничего не решает — очень скоро обе женщины будут мертвы, а он никогда не испытывал влечения к трупам. Это считалось дурным тоном.

Доску для хлеба он оставил на столике у окна. Стоило ему, однако, взяться за хлебный нож, как за окнами вспыхнула ослепительная молния. Раздался громкий треск, и свет в доме погас.

Он поднял голову и посмотрел на мертвую трубку дневного света, потом обратил внимание, что радио тоже замолчало. Либо авария на линии, либо вылетели предохранители. Что бы ни случилось, это уже не имело значения. То, что Эмон собирался сделать, с одинаковым успехом можно было проделывать как при свете, так и в темноте. Учитывая теперешнее состояние девчонки, без света, пожалуй, будет даже сподручнее.

Он повернулся к окну, чтобы нарезать хлеб, и вскрикнул. Словно в кошмарном сне сквозь серое от воды стекло на Эмона смотрело человеческое лицо, огромное и мрачное, сплошь залепленное грязью, с огромными мокрыми усами. Незнакомец был настоящим гигантом и смотрел на Эмона сверху вниз. Одет он был в какое-то грубое подобие плаща, также испачканного мокрой глиной.

Оконное стекло взорвалось сотнями острых осколков, толстая, как ствол дерева, рука протянулась внутрь, схватила Эмона за воротник и едва не сбила с ног резким рывком.

Террорист в отчаянии взмахнул ножом и почувствовал, что попал. Железная хватка ослабла, Эмон дернулся и почувствовал себя на свободе.

Со стороны гостиной послышался треск, и в коридоре засвистел сквозняк. Кто-то ворвался в дом с той стороны, но сейчас Эмона это не волновало. Его автомат лежал на крышке посудомоечной машины в каком-нибудь футе от него. Террорист прыгнул за ним, схватил за ремень и сдернул на пол.

Перекатившись по полу, Эмон нащупал оружие и повернулся к окну. Прямо в лицо ему смотрел самый большой пистолет, какой он когда-либо видел. В следующий миг Эмон увидел вспышку пламени, и что-то с огромной силой ударило его в правое плечо. Автомат выпал из рук, а самого Эмона бросило на стену, так что в конце концов он оказался сидящим на полу у газовой плиты.

В полутьме Эмон видел текущую по плечу кровь, но не мог пошевелиться. Он вообще ничего не чувствовал. Снова раздался звон разбиваемого стекла, и в дверях кухни появилась массивная фигура. Человек пинком отшвырнул подальше его автомат и остановился, глядя на Эмона.

Террорист обнаружил, что не может даже поднять голову. Он заметил только, что гигант обут в мокрые и грязные, но очень дорогие ботинки. Эмон припомнил, что это швейцарское производство, но марку их он позабыл.

Одетый в штатское детектив вошел в кухню. Его дед когда-то сражался против британцев за свободу и независимость своей страны еще в старой ИРА, а сам он несколько лет служил на границе в Дюндалкс. То, что творили нынешние террористы, заставляло его всякий раз чувствовать тошноту. Между тем экстремистским группировкам сплошь и рядом удавалось ускользнуть от отрядов сил безопасности, причем пользовались они либо совершенно легальными лазейками в законодательстве, либо просто-напросто натравливали своих противников на кого-нибудь другого.

Он просто не представлял себе, как можно успешно бороться с безжалостными и свирепыми террористическими организациями, оставаясь при этом строго в рамках существующих законов, разработанных для цивилизованного общества и для мирного времени.

Дверь выбивал один из гардаев, одетый в форму, но вооруженный детектив, как более опытный в таких делах, первым проник в дом. Гостиная была справа от него, и пока второй полисмен прикрывал его сзади, детектив пинком отворил дверь, держась в стороне от входа и ожидая очереди из автомата. Но никто не выстрелил, и детектив порадовался за себя — тонкая перегородка вряд ли могла служить надежным укрытием от пуль.

Быстрым прыжком он проник в комнату и покатился по полу в поисках надежного прикрытия. Он мало что мог видеть: жалюзи были наполовину опущены, а свет не горел. Дождь снаружи прекратился так же внезапно, как и начался, однако небо все еще было затянуто черными тучами. В комнате витал сладковатый металлический запах, и детектив почувствовал, как напряжены его нервы. Это был запах крови, сырого мяса и страха — запах бойни.

Понемногу его глаза привыкли к полумраку. Детектив осторожно встал, огляделся по сторонам и поднял жалюзи. На полу, на мебели и на стенах — везде видны были пятна крови. На полу лежало что-то большое, наполовину прикрытое газетой. Детектив поднял бумагу, и горло его перехватило: на горле мертвеца зияла глубокая рана, а на лице застыло выражение смертельного ужаса.

В гостиную вошел один из гардаев в форме.

— Иисус и Божья Матерь… — пробормотал он, отшатываясь и крестясь. Справившись с собой, он прошел в угол, где скорчились на полу две связанные фигуры. Вынув из кармана складной нож, гардай перерезал веревки.

Это оказались две женщины. Та, что была помоложе, пыталась что-то сказать. Ее лицо и вся верхняя часть туловища была в крови, а от халата пахло рвотой. Полисмена самого едва не стошнило, но он справился с собой и наклонился к женщине.

— Мне пришлось, — повторяла она. — Пришлось… Полисмен ничего не понял. Он хотел сказать что-нибудь утешительное, но женщина схватила его за руку с такой силой, что ему стало больно.

— Они заставили меня все рассказать, — прошептала она. — Они убили папу…

Она принялась всхлипывать:

— Они убили отца… убили моего папочку. Полицейский был добрым человеком, привыкшим иметь дело с фермерами, не зарегистрировавшими свои автомобили, или с браконьерами, которым чужая лососина не давала спокойно спать по ночам. Убийства были настолько редки в его практике, что полисмен почувствовал, как слезы подступают к горлу. Обняв девушку за плечи, он попытался ее утешить, но она лишь крепче стиснула его руку.

— Теперь они поехали за Хьюго, — прошептала она. — В госпиталь…

Женщина замолчала, явно собираясь с силами. Следующие слова она буквально выкрикнула:

— Они все знают! — воскликнула она. — Все! Где стоят охранники, сколько их, как пройти внутрь…

Сделав над собой последнее усилие, женщина закончила:

— Я назвала им не ту комнату, я сказала, что он — в номере четвертом…

Второй полисмен тем временем дозвонился до “Скорой помощи” и вызвал карету с врачами, после чего занялся Мэри Флеминг. Машина должна была прийти из госпиталя “Коннемара”, но вот куда отвезти раненых, чтобы это было безопасно — над этим следовало подумать.

Вооруженный детектив, отец четверых детей, опытный сержант, наполовину седой в свои сорок с небольшим лет, известный если не благодаря блестящему уму, то благодаря своей исключительной надежности, вышел на кухню и увидел распростертого на полу Эмона.

— Один из них? — спросил он Медведя.

Тот кивнул и указал на лежащий на полу АК-47. Из длинной раны на тыльной стороне его руки капала кровь, но он, казалось, не замечал этого.

— Взгляни-ка, что там делается по соседству, — предложил детектив, направляя на Эмона ствол своего “узи”.

Медведь опустил пистолет и направился в гостиную, а детектив подошел поближе к Эмону. Террорист нервно улыбнулся ему. Человек, который его ранил, ушел, а полицейский, сменивший его, был более понятным и не таким страшным. Полицейский всегда полицейский, его узнаешь даже в гражданской одежде. Сейчас приедет “скорая”, его перевяжут и отвезут в больницу. Пока он поправляется, возле его постели будет дежурить полиция. Потом, после следствия и суда, его направят в тюрьму строгого режима. Он либо убежит, либо будет жить среди таких же террористов, каким был и сам. Это не так плохо. Собственно говоря, угроза тюрьмы маячила перед ним постоянно, была частью его профессии.

Детектив слегка надавил на спусковой крючок, глядя прямо в глаза Эмону, и тот внезапно понял, что сейчас умрет.

Он закричал. Детектив выстрелил и продолжал стрелять, пока в магазине оставались патроны.

Медведь вынес Кэтлин из гостиной, которая больше напоминала разделочный цех на мясокомбинате, и уложил ее на большую кровать в главной спальне. Молодая женщина ненадолго потеряла сознание, но открыла глаза, когда швейцарец накрывал ее одеялом. Медведь присел рядом и взял ее за руку.

В глазах Кэтлин сверкнул огонек. Этого человека она никогда не видела, но она его знала.

— Вы… -она замолчала, и швейцарец кивнул, подбадривая ее.

— Вы — Медведь, — сказала Кэтлин. — Хьюго мне о вас рассказывал.

Медведь знал о своем прозвище, но никто никогда не называл его так в глаза. В этих вопросах он был весьма щепетилен, да и имя, данное ему родителями, — Хайнрих, для краткости — Хайни, — ему нравилось. Для тех же, кто знал его не слишком хорошо, вполне достаточно было обращения “сержант”.

Но сейчас перед ним была раненая, мужественная женщина, к тому же для долгих объяснений не было времени.

— Да, я Медведь, — сказал он и кивнул своей огромной головой.

Кэтлин принялась плакать и смеяться, а Медведь, сидя на краешке кровати, обнимал се своими огромными ручищами до тех пор, пока не прибыла карета “Скорой помощи”.

Мак— Гонигэл взял на операцию людей из своей тройки -Джима Дайда и Тима Пата Майли, а также Джерри Демпси и Сасаду.

Из них из всех только Сасада был темной лошадкой, остальных Пэдди знал по совместным операциям. Поэтому было решено, что Сасада останется возле машин до тех пор, пока они не закончат налет. Основным аргументом против участия Сасады была его восточная внешность, которая привлекала бы к группе слишком много внимания.

Мак— Гонигэл, впрочем, не был в этом совершенно уверен. В последнее время в мире не было такого места, куда бы, преследуя свои интересы, японцы не сунули свой нос.

Они подъехали к госпиталю вскоре после полудня. Врачебный обход к этому времени уже закончился, вот-вот должен был начаться обед. До того как к больным начнут пропускать посетителей, оставалось еще часа два с половиной. Иными словами, все должно быть тихо и спокойно как ночью.

По правде говоря, они рассматривали вопрос и о ночном нападении, однако этот вариант был отвергнут. Это было чересчур предсказуемо. Стоянка машин будет пуста, а предосторожность удвоена — люди всегда бывают настороже в ночные часы. Кроме всего этого, в темноте будет очень непросто удирать по незнакомым дорогам.

Стоянка автомашин около госпиталя окружала здание с трех сторон. Сзади располагались навесы для разгрузки продуктов и лекарств; тут же находились подсобные строения, включая бойлерную и мертвецкую. Мак-Гонигэл решил было пройти через черный ход, но там дежурил грузчик, наблюдающий за доставкой и заодно приглядывавший за больничным добром.

Вторым недостатком пути через кухонный блок было то, что он был намного длиннее. Кухни располагались в протяженной одноэтажной пристройке, и террористам пришлось бы пройти ее всю, прежде чем они достигли бы главного здания.

Места на стоянке непосредственно перед входом в госпиталь были зарезервированы для врачей и старшего медицинского персонала; кроме того, сохранялся свободный проезд для машин “Скорой помощи”. Госпиталь был старый и не очень большой, поэтому и пациенты и посетители попадали внутрь через главный вход. Собственно приемный покой располагался напротив регистратуры, прямо рядом со входными дверями. В городской больнице это было бы невозможно, но в сельских районах Ирландии с их спокойным ритмом жизни подобная организация была более чем уместна.

Террористы припарковали свои машины с правой стороны от госпиталя, так что из фасадных окон здания их не было видно. Зато от пожарной лестницы их отделяло всего несколько ярдов. По этой лестнице можно было подняться на третий этаж и попасть в коридор, который располагался напротив частного крыла. Мак-Гонигэл и его люди были одеты в синие рабочие комбинезоны.

Выбравшись из машин, они вскрыли свои дорожные саквояжи. Спрятанное внутри оружие было завернуто в грубую холстину.

Когда они въезжали на стоянку, Мак-Гонигэл почувствовал, как все его чувства обострились. В этом состоянии он мог заметить малейший признак опасности, но все было спокойно.

Здание госпиталя, выглядевшее уродливым и в сухое время года, а теперь, после дождя, напоминавшее трехэтажный коровник, не возбуждало никаких подозрений. Ухабистая площадка автомобильной стоянки была почти пуста. Дождь прекратился несколько минут назад, однако повсюду дождевая вода собралась в широкие лужи. Небо все еще было затянуто плотными облаками, сквозь которые не проникал ни один солнечный луч. Прохладный и влажный воздух нисколько не способствовал улучшенному настроению, однако капризная погода и сырость сразу напомнили Мак-Гонигэлу Белфаст. Он почувствовал себя так, будто вернулся домой.

Главарь кивнул Джиму Дайду.

Джим вошел в госпиталь через центральный вход и попросил позволения воспользоваться туалетом. Женщина в окошке регистратуры не обратила на него ни малейшего внимания. Дайд огляделся по сторонам и увидел, что никакого полицейского у подножья лестницы нет, хотя в раздевалке приемного покоя висел на крюке клеенчатый плащ полицейского образца.

— Прошу прощения, — вежливо обратился Джим к регистраторше. Женщина не ответила, и террорист слегка откашлялся.

— Прошу прощения, — повторил он еще раз. — Я ищу своего брата.

Регистраторша, женщина средних лет с обширным бюстом и нелегкой жизнью за плечами, с трудом оторвалась от книги, которую она читала. Дерзкий пришелец побеспокоил ее в самые спокойные часы, и она была в немалой степени этим раздосадована. Героиня книги, молодая и привлекательная женщина, с которой регистраторша, конечно же, отождествляла себя, как раз занималась любовью с не менее привлекательным героем.

Возвращаться с небес на землю, в реальную жизнь, было не слишком приятно.

— Кого-кого? — спросила регистраторша не слишком любезно.

— Брата, — пояснил Джим. — Полицейского. Мне казалось, что он как раз сейчас должен быть тут, на дежурстве.

В подтверждение своих слов он кивнул в направлении плаща.

Регистраторша раздраженно дернула плечами.

— Только что был тут. Может быть, пошел на обед, может — в сортир. Я за ним не слежу.

Посмотрев на нее, Джим понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны. В туалете он только что побывал и никого там не обнаружил. Если коп ушел обедать, значит, в любую минуту он может вернуться, что было бы нежелательно.

Потом он вспомнил, что республиканские полицейские не носят оружия. Убрать его заранее было бы гораздо благоразумней, но в данном случае это, по-видимому, не имело значения.

Дайд развернулся и вышел к Мак-Гонигэлу. Главарь некоторое время раздумывал; отсутствие полицейского обеспокоило его, но поворачивать назад было слишком поздно.

— Вперед! — приказал он Тиму Пату и Джерри Демпси. Оба террориста схватили брезентовые сумки, напоминающие сумки с инструментами, и принялись взбираться по пожарной лестнице.

Эта металлическая конструкция была разработана с таким расчетом, чтобы в случае пожара больные и престарелые могли спастись. Несколько десятков лет назад это было немаловажное нововведение. Теперь же лестница проржавела и частично разрушилась, пав жертвой скудного финансирования, нераспорядительности и капризного ирландского климата, однако для ловкого человека подняться по ней не составляло труда. Двое боевиков оказались напротив пожарного выхода третьего этажа в считанные секунды.

За пожарной дверью располагался длинный коридор общественного крыла госпиталя, в дальнем конце которого находилась деревянная дверь и лестничная площадка, где перед двойными дверями контрольной зоны должен был стоять часовой. За контрольной зоной начиналось отдельное, или “частное” крыло.

Один из террористов достал из сумки аккумуляторную ручную дрель, просверлил в двери маленькое отверстие и вставил в него длинный щуп. Через несколько секунд замок поддался и дверь отворилась. Первый террорист скользнул в коридор. Второй чуть промедлил; повернувшись к стоянке машин, он показал Мак-Гонигэлу поднятые вверх большие пальцы рук — знак того, что все идет по плану — и только потом последовал за своим напарником.

— Шестьдесят секунд, Джим, — сказал Мак-Гонигэл, нажимая кнопку наручного секундомера.

Оба прошли через главный вход, невнятно пробормотали на ходу “Нас ждут”, обращаясь к безразличной женщине за стойкой регистрации, и стали подниматься вверх по лестнице. На площадке между первым и вторым этажами они расстегнули свои брезентовые сумки, но оружия пока не доставали.

Мак— Гонигэл снова сверился со своим секундомером. Подразделения по борьбе с терроризмом были не единственными, кто умел рассчитывать время. Террористы понимали, что рейнджер, стоящий на посту на третьем этаже, непременно заметит их, но двое ремонтников навряд ли могли его насторожить. Пока же он будет их разглядывать, двое ребят из коридора напротив должны без хлопот его пристрелить.

После этого им оставалось только пробиться сквозь бронедвери с помощью гранатомета, но в случае осложнений они были готовы применить и пластиковую взрывчатку.

Ливийцы снабдили их оружием на все случаи жизни.

Большинство людей представляют себе камеру видеонаблюдения в виде укрепленной на стене и довольно заметной, хотя и небольшой по размерам металлической или пластмассовой коробки с оптической линзой на передней панели.

Камера наблюдения действительно выглядит довольно грозно. Она следит за вами своим единственным строгим глазом и поворачивается на своем кронштейне с легким жужжанием, а мощный объектив в состоянии разглядеть вас с какого угодно расстояния, в то время как сам оператор остается в укрытии. В общем, эта техника кажется не слишком дружелюбной, однако следует учитывать, что ее назойливость и отталкивающие манеры намеренно таковы, ибо они способствуют выполнению главной задачи: камеры видеонаблюдения устанавливают главным образом не для того, чтобы наблюдать, а для того, чтобы отпугивать.

Килмара отчасти использовал штатные видеокамеры госпиталя, однако основную работу он возложил на крошечные устройства, которые, казалось, пришли скорее из арсенала микрохирургии, нежели из мира телевизионной техники. Эти камеры были настолько малы, что могли свободно разместиться внутри человеческой артерии, а заметить их было практически невозможно, даже если специально задаться такой целью. Полученное изображение со скоростью света передавалось по оптико-волокнистым световодам, которые для непосвященных — в тех редких случаях, когда световоды пролегали где-нибудь на виду — выглядели как обычные провода.

Но то, что он видел на экранах мониторов, Килмаре совсем не нравилось.

Вместо шести рейнджеров, которые были в его распоряжении с самого начала, ему приходилось начинать только с пятью, так как один из солдат был накануне отпущен им в увольнительную в связи с чрезвычайными домашними обстоятельствами. Один их этих пяти — солдат, которого Килмара в качестве снайпера посадил в трехстах ярдах от госпиталя на вершине силосной башни, чтобы он прикрывал вход, — оказался теперь практически бесполезен. Килмара ожидал, что машины нападающих остановятся прямо перед входом, чтобы после налета можно было поскорее удрать, однако террористы припарковались сбоку. Это было довольно неожиданное решение, благодаря которому противник убрался с линии огня, и теперь к тому времени, когда снайпер смог бы вступить в дело, основные события были бы уже позади.

Вторым обстоятельством, которое обеспокоило Килмару, было вооружение, которое продемонстрировали террористы пробравшиеся в госпиталь по пожарной лестнице. Миниатюрная камера, укрепленная в коридоре, была снабжена сверхширокоугольным объективом, и изображение было недостаточно четким, однако Килмара без труда определил, что, кроме автоматов, каждый из террористов вооружен ручным противотанковым гранатометом. Перед этим оружием бронедвери контрольной зоны были бессильны.

Килмара порадовался, что успел убрать безоружного полицейского с поста возле регистратуры и поставить рейнджера, который обычно нес службу на площадке третьего этажа. Террористы, правда, могли что-то заподозрить, не обнаружив часового в известном им месте, однако генерал надеялся, что к тому времени их уже возьмут в оборот.

Килмара взялся за свой портативный микрофон и что-то коротко сказал. В ответ послышались такие же короткие слова подтверждения. Его четвертый и пятый номера — сержанты Грейди и Моллой — спрятались в кладовке с бельем, расположенной на пролет выше площадки третьего этажа. Оттуда при помощи электронного устройства, отдаленно напоминающего перископ, они могли наблюдать за лестничной площадкой, разделявшей отделение гериатрии и контрольную зону, а также почти весь лестничный пролет между вторым и третьим этажами.

Это была неплохая позиция, лучшая из доступных, но она не была идеальной. Для того чтобы вести огонь, им пришлось бы открыть дверь кладовки, но и тогда сектор огня был бы ограничен перилами лестницы. Другой ее недостаток состоял в том, что любой человек на лестничной площадке, уцелевший после первого залпа, мог отступить в коридор гериатрии и оказаться в полной безопасности, так как площадка была совсем невелика.

В остальном, однако, обстановка была почти идеальной. Элитные войска специального назначения не зря тренировались на своем учебном объекте в постоянно меняющихся условиях.

Эти постоянные, изматывающие, изнурительные тренировки “Рейнджеров” — специального подразделения по борьбе с терроризмом, куда попадали лишь лучшие из лучших, были единственным, что могло помочь солдатам уцелеть в условиях, когда вопрос жизни и смерти решали доли секунды. Способность выбирать цели, представляющие наибольшую опасность; сноровка в обращении с оружием; автоматизм при смене пустого магазина и умение в мгновение ока справиться с заклинившим затвором вкупе со способностью почти инстинктивно оценивать рельеф местности в поисках максимально надежного укрытия и умением предвидеть возможные действия противника — все эти и многие другие навыки были основой основ в их специфической работе.

Подразделения специального назначения были укомплектованы в основном солдатами и сержантами в возрасте от тридцати до сорока — сорока пяти лет. Это было совершенно необходимо, так как одной лишь физической подготовки и юношеской быстрой реакции для службы в спецподразделениях было явно недостаточно. Кроме этого, настоящий рейнджер должен обладать немалым боевым опытом и рассудительностью, а эти качества способно выработать в человеке только время.

В идеале, каждый рейнджер, готовящийся к отражению атаки, должен был бы иметь перед глазами мониторы наблюдения. Практически же информацией в полном объеме владел один Килмара, да и тот видел лишь тех нападающих, которые попали в поле зрения камер. Так, в настоящий момент он потерял из виду двоих, которые проникли в госпиталь через пожарный выход. К счастью, укрепленная над дверью камера показывала, что, кроме них, с этой стороны никто не пытается проникнуть в общественное крыло.

Меньше всего Килмаре хотелось затевать стрельбу в коридоре, где было полным-полно пациентов. Применение автоматического оружия в этом ограниченном пространстве могло кончиться гибелью многих ни в чем не повинных людей, не говоря уже о том, что в случае осложнений террористы принялись бы хватать заложников направо и налево. Необходимо было дождаться, пока оба ирландца окажутся на площадке. Там, как и в коридоре Фицдуэйна, можно было позволить обоим делать все, что им вздумается — Кил-мара уже расставил своих людей и был волен поступать по своему усмотрению.

Приблизительно в центре коридора отделения гериатрии была установлена еще одна камера, направленная в сторону лестничной площадки. Террористы как раз появились в поле ее зрения.

Навстречу им пожилая сиделка катила тележку, уставленную тарелками с едой, — в госпитале в самом разгаре был обед.

Не замедлив шага, один из террористов отшвырнул тележку к стене, а второй ударил сиделку в лицо, отчего она без единого звука рухнула на пол. Теперь было ясно видно, что каждый из террористов вооружен автоматом АК-47 и гранатометом РПГ. Тот, что шел впереди, держал наготове автомат; второй террорист нес автомат на ремне, но его гранатомет был готов к бою.

— Первый пост, — сказал Килмара в микрофон, обращаясь к Грейди и Моллою. — Двое приближаются к вам слева по коридору. Передний вооружен автоматом, у второго — базука.

Неожиданно Килмара оказался перед выбором, и обе альтернативы были не из приятных. Он мог приказать солдатам стрелять в коридор гериатрии, что могло привести к человеческим жертвам, а мог дождаться, пока террористы выстрелят из гранатометов по дверям контрольной зоны, открыв доступ в коридор, где находились он сам, двое других рейнджеров и Фицдуэйн, которого они охраняли. Все остальные пациенты стараниями Килмары были эвакуированы из этого крыла давным-давно.

Тим Пат крепче сжал в руке автомат и посмотрел на свой секундомер. В тяжелой деревянной двери перед ним, ведущей из коридора на площадку, было вставлено стекло, но он не осмеливался даже украдкой бросить на него взгляд, чтобы не насторожить рейнджера, дежурящего на лестнице. Неожиданность решала все. Дверь висела на специальных петлях и могла открываться в обе стороны. Он резко толкнет ее от себя и откроет огонь. Как бы блестяще ни был обучен солдат, отреагировать он не успеет.

В поле зрения камеры, установленной на лестничной площадке, показались два человека в рабочих спецовках и пластмассовых масках чудовищ, какие надевают на маскарад накануне дня Всех Святых. Оба поднимались по лестнице снизу. На глазах Килмары они достали из своих больших сумок автоматы, а сами сумки, довольно тяжелые на вид, забросили за спины. “Дьявол! — подумал Килмара. — Должно быть, у них там гранаты”.

Тим Пат толкнул дверь и выскочил на площадку, паля из автомата. Пули с визгом рикошетировали от бронированной двери.

Никакого рейнджера здесь не было.

Мак— Гонигэл и Джим Дайд в два прыжка одолели оставшиеся ступени. Оба были слегка удивлены и встревожены тем, что до сих пор им не встретился никто из охраны. Впрочем, первая дверь контрольной зоны располагалась налево по коридору, ярдах в десяти от лестничной площадки, так что ее невозможно было увидеть не поднявшись наверх и не завернув за угол.

Но за углом около двери никого не было! Не было охранника, растянувшегося на полу в луже собственной крови, и вообще никого. Мак-Гонигэл мгновенно понял, что здесь что-то не так.

Из дверей в коридор гериатрии появился Демпси с гранатометом на плече и выстрелил. Граната выбила первую дверь зоны безопасности и разнесла на мелкие кусочки раму металлодетектора.

Мак— Гонигэл бросился на живот, лихорадочно оглядываясь по сторонам в поисках укрытия.

— Первый пост, ПЛИ! — рявкнул в микрофон Килмара, заметив, что оба террориста оказались на площадке в секторе огня его людей.

Тим Пат сдернул с плеча свой гранатомет и выстрелил во вторую бронедверь. Раздался грохот, стальная дверь вылетела из креплений и завалилась набок. Резко запахло пороховой гарью.

Мак— Гонигэл заметил открывающуюся дверь кладовки в тот самый момент, когда оттуда появился Моллой, и дал длинную очередь навскидку, почти не целясь. Пули попали сержанту в грудь и в лицо, прикончив его на месте и отшвырнув тело назад, на Грейди. Главарь тем временем вскочил на ноги и ринулся в коридор частного крыла, поливая пространство перед собой огнем. Мак-Гонигэлом овладела жажда битвы; он был преисполнен решимости во что бы то ни стало сделать то, зачем пришел, а заодно -утащить с собой в могилу еще нескольких человек из числа ненавистных рейнджеров.

Ощущая легкую тошноту от близости тела Моллоя и проклиная себя на чем свет стоит за неповоротливость, сержант Грейди оттолкнул труп в сторону и открыл огонь.

В руках у него было особое ружье с дисковым магазином на двадцать патронов, которое стреляло заершенными иглами. Эта разновидность боеприпасов была известна как “умножитель силы”, так как позволяла одному человеку в первые же, решающие секунды боя, подавить противника мощью огня. Каждый огромный патрон был снаряжен двенадцатью длинными стальными дротиками, почти бесполезными на дистанции свыше ста пятидесяти метров, но на близких расстояниях они буквально сметали все живое.

Коридор частного крыла был освещен утопленными в стены и потолок флуоресцентными лампами и призрачным светом, который просачивался в него сквозь вентиляционные отверстия над каждой из шести выходящих в коридор дверей. Кроме этого, в госпитале было предусмотрено аварийное освещение на случай выхода из строя электросети. Несколько газоразрядных трубок было уничтожено взрывом, однако уцелевших ламп вполне хватало, чтобы освещать длинное узкое пространство коридора.

Мак— Гонигэл припал к земле за искореженной рамой металлодетектора. Сзади к нему подбежал Джим Дайд и плюхнулся на пол, изготовившись к стрельбе. Главарь быстро оглянулся через плечо. Тим Пат занял позицию около искореженных остатков первой бронедвери, а Демпси как раз собирался присоединиться к нему. Его люди не пострадали, а рейнджер, некстати появившийся из засады, был убит.

Мак— Гонигэл почувствовал, как к нему возвращается уверенность.

Впереди был коридор: три комнаты слева, три комнаты справа. В обычных условиях, продвигаясь вперед, Мак-Гонигэл непременно принял бы надлежащие меры, чтобы обезопасить себя от нападения сзади, забрасывая комнаты гранатами и поливая их из автоматов, однако сейчас это его почему-то не беспокоило. Он точно знал, где находится его цель. Он вместе с Демпси направится прямо к палате № 4. Один удар ногой или выстрел в замочную скважину — а потом они ворвутся внутрь, паля во все стороны из обоих стволов.

Все будет кончено за несколько секунд. В других комнатах, должно быть, поджидают их рейнджеры, которые как раз и рассчитывают на то, что Мак-Гонигэл и его люди начнут по очереди проверять комнаты одну за другой. Что ж, пусть подождут! А если они попробуют высунуться, то — Мак-Гонигэл был уверен в этом — Тим Пат и Демпси сумеют прикрыть их огнем.

Резким движением руки он подал сигнал Джиму Дайду и приготовился броситься вперед. Для начала они кинули по гранате; несмотря на то, что коридор казался пустым, они мало что видели из-за своего укрытия.

Гранаты взорвались со страшным грохотом, и взрывная волна повредила двери комнат, расположенных в дальнем конце коридора.

Палаты третья и четвертая были откупорены взрывом, и сначала Мак-Гонигэл решил, что это ему только на руку.

Потом он подумал, что оба темных дверных проема как-то уж слишком выжидательно уставились на него. Что-то было не так. Неожиданно он понял — что.

День был в самом разгаре, но он не видел ни единого проблеска дневного света.

Сержант Грейди выбрался из кладовки и стал спускаться по лестнице на площадку третьего этажа. Один из террористов заметил его движение и повернулся. Грейди дал короткую очередь.

Тридцать шесть стальных дротиков пронизали воздух, и по стене поползло вниз неаппетитное месиво из окровавленного мяса и осколков костей.

Тим Пат повернулся и в ужасе увидел, как град завывающих стальных дротиков срывает с костей Джерри Демпси плоть и кожу. Это было страшное зрелище; впечатление было такое, будто Демпси в мгновение ока изрубили невидимыми мечами.

Пат повернулся в ту сторону, откуда исходила угроза, и открыл огонь. Он увидел высокую фигуру в черной полевой форме и округлом шлеме, снабженном микрофоном и странной формы защитным щитком.

Грейди дал еще одну, более длинную очередь.

Стоявшего перед ним человека буквально разорвало на мелкие кусочки, и во все стороны, словно подхваченные страшным ураганом, полетели красные брызги и клочья окровавленной одежды. На краткую долю секунды Грейди увидел перед собой белеющие кости, а потом полуосвежеванный скелет завалился на пол.

Килмара выключил свет и нажал на кнопку.

Раздался металлический лязг, и с потолка опустилась специально установленная там складывающаяся кулиса. По своей конструкции она напоминала жалюзи, какие используются для защиты окон магазинов, но которые позволяют видеть все, что выставлено в витрине. Только эта кулиса была выкрашена в матово-черный цвет. Принцип был стар как сама война: на случай если противник прорвет переднюю линию обороны, необходимо заранее оборудовать в тылу надежную позицию.

Теперь конец коридора, в котором помещались четыре из шести комнат, был изолирован и отрезан.

Двух оставшихся террористов окружила почти полная тьма. Секунду назад они готовы были совершить последний, решительный бросок вперед, но такой неожиданный поворот событий озадачил их, и они заколебались.

Мак— Гонигэл дал короткую очередь.

Вспышки пламени показались ему ослепительно-яркими, но все же он успел кое-как сориентироваться. Когда же Мак-Гонигэл попытался повторить свой опыт, автомат не отозвался — магазин был пуст.

Действуя на ощупь, главарь перезарядил оружие. В этом не было ничего сложного — он делал это тысячи раз, в том числе и с завязанными глазами.

Потом Мак-Гонигэл обернулся через плечо, надеясь на то, что хоть какой-то свет проникает в коридор с лестничной площадки, но не увидел ничего, кроме слабого мерцания стекла в двери гериатрического отделения.

И это мерцание исчезло у него на глазах. Наступила кромешная темнота. Слишком поздно Мак-Гонигэл припомнил, что, когда они поднимались по лестнице, плотные шторы на окнах лестничной клетки были опущены. День был довольно мрачным, на лестнице горел яркий свет, и он не обратил на это обстоятельство никакого внимания.

Гнев охватил его. Так глупо попасться! Они же атаковали днем, и он не предвидел, что может наступить темнота.

Мак— Гонигэл протянул руку и коснулся Джима Дайда. Почувствовав его прикосновение на своей руке, Джим вздрогнул.

— Спокойно, дружок, — шепнул Мак-Гонигэл. — Пойдем вдоль стены, и плевать на их штучки. Сделаем дело и выберемся.

Он пересек коридор и, прижимаясь к его правой стене, медленно пошел вперед. Джим Дайд следовал за ним. Насколько Мак-Гонигэл помнил, с этой стороны коридора располагались комнаты номер пять и четыре.

Наконец он наткнулся на первую дверь и задумался, не заглянуть ли ему внутрь, чтобы открыть окно — тогда в коридор попадет немного света. Поразмыслив, он отказался от этой мысли: темнота могла быть полезной и ему.

Грейди и еще двое рейнджеров наблюдали за террористами из-за жалюзи сквозь свои приставки ночного видения. Все трое привели в действие лазерные прицелы своего оружия. Тонкие розоватые лучи были не видны человеческому глазу, если только не надеть специальные очки. Таким образом рейнджеры прекрасно видели обоих и держали их на мушке. Но никто из них не стрелял.

Килмара быстро оценил ситуацию. Оба террориста сняли свои маски, чтобы лучше видеть в темноте, и теперь он мог рассмотреть кто есть кто. Ему нужен был пленник, который хоть что-то знал. Конечно, вряд ли кто-нибудь из них знает действительно много, так как эту работу они выполняли на заказ, но попытаться стоило.

— Опустить фильтры, — приказал Килмара в микрофон, и в коридоре вспыхнул и погас ослепительный свет.

Мак— Гонигэл и Дайд моргнули, однако каждый из них мысленно зафиксировал местоположение прожектора. Когда свет снова зажжется, они выстрелят и разобьют его.

Свет вспыхнул снова, затем погас, затем принялся мигать с чудовищной скоростью, словно взбесившийся стробоскоп на дискотеке. Оба террориста выстрелили, однако вспышки яркого света сбивали их с толку. Как ни трудно им это было, они сосредоточились и стали бить прицельными короткими очередями по источнику света, однако ничего не происходило. Рикошетирующие пули с визгом разлетались во все стороны, и Мак-Гонигэлу пришло в голову, что прожектор, должно быть, забран бронированным стеклом или одним из этих новых прозрачных пластиков, которые способны противостоять пулям. Потом его стало тошнить, голова закружилась, и он затрясся. Автомат выпал из рук главаря, и он забился на полу в припадке, похожем на приступ эпилепсии.

Он пал жертвой устройства, которое было разработано в качестве полицейского средства для контроля за поведением толпы. Его действие основывалось на том, что некоторые люди под воздействием стробоскопического эффекта теряются и становятся беспомощными. Разработчики увеличили мощность источника света и частоту вспышек, и результат превзошел все их ожидания. Достаточно было нескольких минут воздействия, чтобы у человека начался эпилептический припадок. Технология была доступной, дешевой и эффективной, и вскоре стробоскопические установки попали на вооружение полиции в качестве “спецсредств, не приводящих к смертельному исходу”. Килмара, повидавший на своем веку немало таких игрушек — звуковых лучей, рвущих барабанные перепонки, лазерных установок, которые воздействовали на сетчатку и ослепляли человека на расстоянии, — считал, что название для этой категории оружия выбрано не совсем удачно. Вместе с тем он не мог не признать, что “Мегалуч” был намного предпочтительнее огнестрельного оружия, которое разило насмерть.

К несчастью, Джим Дайд, заслоненный спиной Мак-Гонигэла, подвергся воздействию стробоскопа не в такой степени, как главарь. Он тоже был сбит с толку яркими вспышками, но автомат жег ему руки, и он сумел в отчаянном броске достичь дверей палаты Фицдуэйна.

Пули впились в расщепленное дерево двери, вскрытой взрывом гранаты. Сдерживая тошноту, Дайд ввалился внутрь, вслепую паля из автомата.

Последним, что он увидел в своей жизни, была почти что материальная огненная молния, которая мотнулась из дальнего, темного угла и ударила ему в грудь. Хрустнули кости, из дюжины ран хлынула кровь, и огромная сила выбросила безжизненное тело обратно в коридор, где катался по полу и что-то невнятно бормотал Мак-Гонигэл.

Зажужжал электромотор, и кулиса поползла вверх. Рейнджеры бросились вперед.

Вся операция, начиная с того момента, когда террористы принялись карабкаться по пожарной лестнице, заняла две минуты и двадцать три секунды.

Почти все это время Фицдуэйн проспал и проснулся только когда взорвались гранаты. Проснувшись, он первым делом схватился за свой “Калико”. Пользоваться этим оружием было удивительно легко и просто, а для того чтобы снять его с предохранителя, достаточно было легкого прикосновения пальцем. Во время стрельбы пустые гильзы выбрасывались в нейлоновый мешочек, прикрепленный снизу, так что это оружие было одновременно экологически безопасным, не загрязняя отходами окружающую среду. Баланс у автомата оказался превосходным. Магазин был снаряжен красными трассирующими пулями, поэтому Фицдуэйну оставалось только навести и стрелять.

Что он и сделал.

— Черт тебя побери! — взорвался Килмара включая свет. — Чтоб тебе пусто было, Хьюго! Какого дьявола тебе понадобилось убивать моего “языка”? Неужели ты не мог его просто ранить?! Нам необходимо допросить хоть одного, чтобы узнать, кто за этим стоит. Нам нужен пленник, нам нужны ответы хотя бы на несколько вопросов.

Фицдуэйн сидел на кровати, и из ствола его автомата поднимался легкий дымок. Он выглядел как грозный бог войны, зачем-то облачившийся в пижаму.

— Все очень просто, — проворчал Фицдуэйн. — Мне хотелось жить. К тому же, — добавил он, — я и сам был ранен, а в этом, можешь мне поверить, нет ничего приятного.

Сасада услышал донесшиеся со стороны госпиталя приглушенные взрывы, и сердце его подпрыгнуло. “Получилось, — подумал он. — Дело сделано”.

Потом Сасада поглядел на часы и представил себе, как Мак-Гонигэл и его люди, отстреливаясь, сбегают вниз по лестнице. Он завел мотор белого “Кавалера” и стал смотреть на угол госпиталя. Теперь террористы могли показаться оттуда в любую минуту.

Прошло несколько секунд, и из-за угла действительно показался человек в голубой рабочей спецовке и в маске. Он подбежал к машине и рванул на себя правую переднюю Дверцу.

Судя по клыкастой маске вампира, это был Мак-Гонигэл. Он махал остальным своим людям, которых Сасада пока не видел, однако у него появился повод с облегчением вздохнуть. Он начал было сомневаться, что все прошло гладко, и только Мак-Гонигэл мог рассеять его опасения.

Вампир тем временем наклонился к открытой дверце и направил на Сасаду свой АК-47. Японец недоуменно уставился на своего сообщника.

— Новые правила, — сказал ему Грейди. — Я не сажусь, а ты — вылезаешь.

Сасада медленно потянулся к ручке водительской дверцы и внезапным резким движением выбросился из машины. К его удивлению, Грейди не выстрелил. Сасада, скрывшись за передним колесом, вытащил свой пистолет.

— Ну ладно, дорогуша, — терпеливо сказал Грейди. — Считаю до десяти.

Сасада стремительно выпрямился, чтобы выстрелить на звук, и почувствовал, как кто-то, подкравшись сзади, выбивает оружие из его руки. В следующую секунду он оказался лежащим вниз лицом на капоте машины, в то время как на его заведенных за спину руках кто-то сноровисто застегивал наручники.

Затем наручники прикрепили к крепчайшему ремню, сделанному из того же волокна, что и бронежилеты. Лодыжки Сасады тоже оказались связаны, но не так крепко: пленник мог ковылять, но не мог ходить. Сильный рывок поставил японца на ноги.

Сасада стоял в окружении нескольких человек в черной боевой форме, в бронежилетах со вшитыми подсумками, в радиофицированных шлемах и со странным оружием в руках, которое словно сошло с экранов фантастических боевиков. Сасада, во всяком случае, не сумел опознать ни одну из винтовок.

Представительный бородатый мужчина в таком же шлеме, как у остальных, и в черном комбинезоне подошел к нему. На плече у него висела какая-то из новейших разновидностей автоматического оружия, а на поясе болтался в кобуре пистолет. Он не носил никаких знаков различия, но было ясно, что он в них попросту не нуждается.

Он не сказал ни слова до тех пор, пока двое солдат не обыскали Сасаду тщательнейшим образом. Только потом он заговорил.

— Ты и я, — сказал он. — Мы узнаем друг друга достаточно близко. Обычно такими, как ты, занимаются полиция и тюремные службы, однако на сей раз придется сделать исключение. Ты будешь нашим гостем… — голос его прозвучал негромко, почти дружелюбно. -…И ты у нас заговоришь.

Сасада почувствовал слабость и испуг. Пока на него надевали наручники, он тешил себя надеждой, что им будут заниматься полиция и гражданские власти. В этом случае он ничего бы не сказал и ничего не открыл, как требовала от него его клятва. Уверенность, прозвучавшая в голосе бородача, поколебала его решимость.

В черных глазах командира, — а Сасада уже понял что этот человек здесь главный, — была неумолимая жестокость, хотя голос его звучал довольно спокойно, чуть ли не ласково.

— По ирландским законам ты имеешь право молчать, и я уверен, что именно этого от тебя ждут твои хозяева… — он помолчал, и Сасаде показалось, будто этот человек с легкостью читает его мысли.

— Однако, — продолжал бородач, — с тобой случай особый. Ты ввязался в очень непростую игру, где общие правила и законы не действуют.

Сасада захотел сделать что-нибудь, чтобы разозлить своего врага, но во рту слишком пересохло, и он не мог плюнуть, а говорить он не желал, чтобы проклятый полицейский, или кто он там, не воображал, будто одержал первую победу.

— А тебе известно, что говорят мои друзья в Великобритании, — я имею в виду СВДС — специальную воздушно-десантную службу, — о нашей с тобой весьма специфической деятельности?

Сасада почувствовал, что на лбу у него выступил пот. Что-то кольнуло его в левое предплечье. Резко повернув голову вбок, он увидел шприц для подкожного впрыскивания, воткнутый в его руку. Сасада попытался бороться, однако рейнджеры крепко удерживали его на месте. Перед глазами японца все поплыло, а ноги вдруг ослабли настолько, что стали не в состоянии поддерживать его тело.

Разум, казалось, медленно плыл куда-то. Сасада понимал, что ему говорят, но не мог ответить. Он был в отчаянии: его миссия провалилась. К тому же японец понимал, что этот страшный человек прав.

Он будет говорить. Захватившие его люди не остановятся ни перед чем, чтобы развязать ему язык, и он бессилен им помешать. Он не мог даже сопротивляться.

— Какая игра, такие и правила, — сказал безжалостный голос.

Глаза Сасады закатились, он напрягся в последней отчаянной попытке преодолеть действие наркотика, и обмяк.

При мысли о том, что ему предстоит сделать с этим человеком и с теми, кого он захватил или еще захватит, Килмара почувствовал легкий приступ тошноты, однако дело зашло слишком далеко и требовало решительных мер. Смерть сержанта Моллоя также оказалась в числе причин, почему Килмара решился на крайнюю меру.

Террористы заговорят, их решимость ничего не говорить ничего не изменит. Напротив, она может им даже повредить, поскольку от сильных психотропных наркотиков можно было окончательно свихнуться. Промывка чужих мозгов была грязным делом, но альтернатива была еще хуже.

Тело сержанта Моллоя вынесли из госпиталя в специальном мешке, и Килмара провожал товарища, пока его несли в морг, расположенный с задней стороны госпиталя. Генерал помнил, что сержант был женат и что у него осталось трое детей. Самый младший из них родился всего несколько месяцев назад, л Килмара даже был приглашен на крестины.

Какова игра, таковы и правила.

“У меня еще нет ответов, — подумал Килмара, — но мне нужно очень многое сделать”.

Япония, Токио, 1 февраля

Вертолет летел над центральными районами японской столицы, держа курс на юг.

Ночная темнота сгустилась над Токио, скрыв унылое бетонно-серое однообразие современной архитектуры. Теперь над городом сверкали и переливались тысячи и миллионы живых огней, и упирались в облака недавно выстроенные небоскребы Ниси Шинджуку.

Редко кому удавалось добиться разрешения на полеты над центральной частью города, однако Ходама-сэнсей договорился обо всем еще пять лет назад, когда частные вертолеты только-только входили в моду среди японской деловой элиты. Зато теперь президент “Намака Индастриз” мог совершить путешествие от самой “Намака Тауэр”, расположенной в Саншайн-Сити, до “Намака Стил” всего за сорок минут вместо обычных двух с половиной часов. Кроме того, что этот маршрут был короче, он частично пролегал над морем, что было особенно приятно после суеты урбанистического мегаполиса.

Откровенно говоря, иного выхода и не было. Уличное движение Токио могло подстроить — и подстраивало — самые неожиданные каверзы. Использовать же более скоростное сочетание подземки и пригородного поезда не представлялось возможным как из соображений безопасности, так и из соображений престижа. Вертолет был единственным средством сообщения, которое снимало сразу все проблемы. Одновременно он же служил одним из наглядных свидетельств могущества и успеха, которого добились братья. Глядя на город сверху вниз, Кеи Намака вспоминал безысходность и отчаяние первых послевоенных лет, голод, страх и — прежде всего — унижение, которое они испытывали, не имея ничего и будучи никем и ничем.

Вертолет пролетел над портовыми доками, в которых еще кипела жизнь, над темными и грязными водами Токийского залива, которые традиционно становились последним пристанищем для жертв якудза. Залив был все еще популярен, хотя в последнее время появились более научные способы заметать следы.

Глядя вниз на неподвижную воду, Кеи Намака вспоминал огромное количество самых разных лиц, искаженных страхом. Восхождение на вершину было для братьев нелегким и кровавым, но и удержаться наверху оказалось совсем непросто. Приходилось постоянно принимать меры, чтобы соответствовать своей репутации. Для этого необходимы были наглядные примеры.

Впереди показались огни Кавасаки, и вскоре вертолет повис над градирнями и индустриальным лабиринтом, который воплощал в себе мощь “Намака Стил”.

Завод был велик и не прекращал работу круглые сутки, выплавляя все виды и сорта стали. Предметом особой гордости братьев был прекрасно охраняемый внутренний цех “Намака Спешиал Стилз” — длинное, ультрасовременное здание бежевого цвета, в котором выплавлялись специальные сорта металла. Здесь готовились высокотехнологичные сплавы с заранее заданными свойствами для аэрокосмической промышленности, а заодно и кое-какие изделия для японских Национальных сил самообороны. Благодаря этому последнему обстоятельству цех считался совершенно секретным, и его охрана получила от правительства официальное разрешение на ношение оружия. В этом цеху работали лишь отборные, неоднократно проверенные служащие “Намака Корпорейшн”.

Этот цех идеально подходил для целей, которые преследовал Кеи Намака. В грубой мощи многочисленных производственных процессов он черпал вдохновение и решимость, а некоторые из приспособлений, кроме всего прочего, были удивительно удобны. Из оборудования цеха ему особенно нравились ковочный пресс, который формовал раскаленные добела сорокатонные стальные болванки с такой легкостью, словно они были из мягкой глины, а также закалочные печи. Эти печи, размерами своими превосходящие размеры товарного железнодорожного вагона, использовались для изменения молекулярной структуры металла путем его разогрева и могли развивать температуру в 1400 градусов Цельсия. Их приоткрытые створки, пышущие непереносимым разрушительным жаром, напоминали собой ворота в огненный ад.

На одном из верхних этажей здания “Спешиал Стил” Кеи Намака оборудовал себе небольшой зал для занятий боевыми искусствами. Одна из стен этого зала была целиком сделана из стекла с односторонней прозрачностью и занавешена циновками. Их можно было приподнять словно шторы, и тогда прямо из зала открывался величественный вид на закалочные печи и ковочный пресс. Целый ряд телевизионных мониторов и один огромный настенный экран позволяли в подробностях рассмотреть всевозможные технологические процессы, не спускаясь вниз.

Стремление Кеи изучить боевые единоборства родилось из стремления выжить в равнодушном и жестоком мире, каким были токийские трущобы в 40 — 50-х годах. Конечно, даже тогда большинство его противников были неуклюжими головорезами, с которыми Кеи справлялся без всякого труда благодаря лишь своей природной ловкости, силе и быстроте реакции. Однако столкновение с якудза старой школы, закаленным бойцом, в совершенстве владевшим боевым искусством, научило Кеи, что молодости и грубой силы бывает недостаточно.

Седой гангстер, почти старик, без труда обезоружил Кеи и наверняка убил бы его, если бы Фумио не поразил его выстрелом в бедро. В то время огнестрельное оружие было редкостью, и его мало кто применял, однако Фумио постоянно носил с собой ствол, который хотя бы отчасти компенсировал его физические недостатки. Стрелял он превосходно.

Кеи сбил раненого с ног быстрым ударом в живот и, глядя, как старый якудза корчится в пыли, поклялся, что больше никто и никогда его не одолеет. Потом он отрезал своему противнику голову и отправился на поиски самого лучшего учителя, которого только можно было тогда найти, предоставив брату заметать следы.

Фумио проделывал подобные дела чисто, с выдумкой и никогда не упускал случая обратить мелкие неприятности к обоюдной пользе. Обезглавленное тело якудза, залитое бетоном, отправилось на дно Токийской бухты, а голова, залитая сакэ для лучшей сохранности и упакованная в лакированную шкатулку, была отослана боссу якудза в качестве подарка.

“Это были совсем неплохие дни, — подумал Кеи. — По-своему совсем неплохие”. Их шутка с лакированной шкатулкой была довольно типичным примером того, какими способами братьям приходилось добиваться признания и авторитета в самом начале своей карьеры. Мощная правая Кеи и мозг Фумио прокладывали им путь все выше, и наконец их заметил и взял под свое крыло Ходама-сэнсей. После этого подъем к богатству и власти намного ускорился, но и окружавший мир становился намного сложнее.

Теперь уже Фумио очутился в своей стихии, а Кеи все чаще терялся перед неожиданными трудностями, не зная, как их разрешить. Предоставив брату и куромаку заниматься этими вопросами, он посвятил максимум своего времени будзюцу — системе боевых единоборств, особенно — йайдо, искусству фехтования. И хотя большую часть своего времени Кеи по-прежнему носил строгий деловой костюм и, в меру необходимости, пользовался всеми современными удобствами, в сердце своем и в мечтах он был самураем, бесстрашным воином и солдатом, каким был отец, какими были их предки.

Вертолет опустился на крошечную посадочную площадку на крыше “Намака Спешл Стилз”, и Кеи спрыгнул на ярко освещенную дорожку. Пока он шел к своему персональному лифту, вооруженные охранники вытягивались и отдавали ему честь, и только их аккуратная форма трепетала в потоке воздуха от вертолетной турбины. Лифт соединял крышу с залом для единоборств и с расположенным в самом низу кабинетом.

Оказавшись в спортивном зале, Кеи быстро принял душ и переоделся в костюм для кендо. По его мнению, кендо было довольно приблизительной имитацией настоящего боя на мечах, однако это был отличный вид спорта сам по себе, дававший и немалую физическую нагрузку, особенно с таким учителем и спарринг-партнером, каким был его начальник отдела безопасности Китано-сэнсей.

Как правило, они сражались в полном облачении для кендо: в кейкоги — свободной ватной куртке, которая защищала тело от слишком сильных ударов и превосходно впитывала пот; в хаками — длинной разделенной юбке; тори, многослойном тряпичном поясе, который защищал от ударов живот и бедра; а также в нагруднике до, сделанном из толстых бамбуковых палок, расположенных вертикально и прикрытых лакированной кожей. Голова у каждого из бойцов была повязана мягкой тканью, похожей на полотенце, которая не давала поту заливать глаза и служила подшлемником. Шлем — мэн — состоял из маски и собственно каски, сделанной из стальных прутьев и плотных ватных прокладок. Рукавицы-коте с длинными раструбами защищали их руки и предплечья. Сражались они босиком.

Тренировка длилась больше полутора часов. По залу разносились лишь шорох босых ног, быстро переступающих по полированному деревянному полу, скрип доспехов, сдержанное ровное дыхание и треск сталкивающихся бамбуковых шестов шинаи. Примерно в середине тренировки в зал вошли еще четыре человека: двое из них были служащими “Намака Корпорейшн” и подчинялись непосредственно Китано. Двое гостей, которых они сопровождали, принадлежали к интери-якудза — так называемым “интеллектуальным” гангстерам, которые специализировались на финансовом рэкете. Конкретно эти двое занимались махинациями с недвижимостью на Гавайях. В последнее время, в связи с падением курса доллара, отдача инвестиций в том регионе существенно понизилась.

Гостям подали чай со льдом, и они, оставив около порога ботинки и надев предложенные тапочки, с интересом наблюдали за боем, разражаясь одобрительными восклицаниями и вежливо хлопая в ладоши, когда кто-то из бойцов зарабатывал очко. Служащие компании, напротив, отступили назад и стояли неподвижно, сложив руки перед собой.

Один из гостей, оябун интери-якудза, подумал, что Кеи Намака выглядит великолепно. Его доспехи для кендо были малиново-красного сочного цвета, а кожаный нагрудник украшала эмблема фирмы. Сейчас он действительно казался настоящим самураем, каким ему всегда хотелось быть. По сравнению с ним Китано-сэнсей в своих тускло-черных доспехах выглядел фигурой малозначащей и невыразительной, несмотря даже на безупречное техническое мастерство.

Тренировка закончилась весьма зрелищным тсуки — ударом в горло — и негромким смехом Китано.

— Вы скоро будете сэнсеем, Намака-сан, — сказал он. Кеи поклонился учителю.

— Успех ученика зависит от мастерства учителя.

Кеи и Китано поприветствовали своих гостей и отправились в душевую, чтобы помыться и переодеться. Пока они отсутствовали, служащие подняли циновки на окнах, и якудза с благоговением рассматривали все, что происходило в цехе внизу. Увиденное произвело на них сильное впечатление. Железо и сталь всегда ассоциировались в их понятии с твердостью и неподатливостью. Здесь же, буквально на их глазах, железо формовалось и плющилось с такой легкостью, будто для этого требовались совсем пустяковые усилия. Зрелище этого неземного могущества потрясало до глубины души, а динамика технологических процессов завораживала настолько, что оторваться от их созерцания было нелегко.

Кеи и Китано вернулись через двадцать минут. Оба были в традиционной домашней одежде самураев, и у каждого за поясом кимоно торчало по два меча. Ношение двух мечей было отменено указом Императора больше века назад, однако, находясь в уединении собственных домов, многие традиционалисты продолжали блюсти этот обычай.

Хозяева и гости устроились скрестив ноги на соломенном татами за низеньким столиком, на котором словно по волшебству появилось сакэ и суши. [6] Кеи и Китано в знак гостеприимства наполнили чашки гостей. Атмосфера встречи была теплой, уютной и располагала к отдыху, хотя собравшимся предстояло обсудить несколько деловых вопросов, прежде чем они смогли бы перейти к приятной застольной беседе.

Оябун почувствовал облегчение. Совесть его была не совсем чиста, но он, пожалуй, ни разу еще не видел главу корпорации в лучшем настроении.

— Оябун-сан, — обратился к нему Кеи с легкой улыбкой. — Должен признать, что я слегка озабочен состоянием наших дел. Мы инвестировали в эти прекрасные острова несколько миллиардов йен, однако прибыль оказалась не такой высокой, как мы рассчитывали. Не объясните ли, в чем тут дело? Я не столь опытен в финансовых вопросах, как мой брат, но думаю, что с вашей помощью мне удастся понять суть проблемы. Откровенно говоря, все эти хитроумные комбинации слишком часто выходят за пределы моего понимания. Я предпочитаю простоту борцовского зала.

Он негромко засмеялся, и двое посетителей рассмеялись вместе с ним. Оябун был рад, что у него есть немного времени, чтобы обдумать ответ. Китано не смеялся, он лишь слегка улыбнулся, но оябун ничего не заметил. Все его внимание было сосредоточено на Кеи Намака.

Глава корпорации заново наполнил глиняные рюмки и улыбнулся.

— Доллар упал довольно неожиданно и на много пунктов, Намака-сан, — заговорил оябун. — Это означает, что, когда мы переводим платежи в Японию в йенах, как мы и договаривались, наша прибыль как будто несколько сокращается. Что касается прибыли, выраженной в долларах, то она в точности совпадает с запланированными объемами. Сокращение прибыли кажущееся, и происходит это из-за курсовой разницы между долларом и йеной.

Председатель кивнул и замолчал, как будто обдумывая слова оябуна.

— Коль скоро мы продолжили инвестировать в йенах, задействовав свежие резервы, то более сильная йена должна была помочь нам сделать более значительные приобретения. Норма прибыли должна была повыситься.

Оябун согласно кивнул.

— Это так. Вернее, было бы так, если бы никто в Японии не инвестировал в недвижимость крупные суммы. К сожалению, многие фирмы поступают точно так же, как и мы, а раз растет спрос, значит — растут и цены на гавайскую недвижимость. Соответственно, наши приобретения обходятся нам несколько дороже, чем мы предвидели вначале.

Оябун слегка вспотел. В тренировочном зале стояли мощные установки кондиционирования воздуха, однако жар от металлургического производства, расположенного внизу, все равно ощущался. А может, это просто разыгралось его воображение.

Оябун попытался выбросить из головы номерной банковский счет на Каймановых островах. Все деньги он получал только наличными, и за ними не тянулся никакой бумажный след. К тому же всю свою незаконную деятельность он окружил плотной завесой тайны.

— Китано-сан, — заговорил Намака, указывая рукой на своего шефа безопасности, — переговорил с шестью бывшими владельцами недвижимости, чья собственность перешла в наши руки. Все они подтвердили, оябун-сан, что ваши слова соответствуют истине. Спрос подстегнул цены.

При первых словах председателя сердце оябуна неспокойно забилось, однако теперь он испытал облегчение. Потом заговорил Китано.

— Господин председатель говорит о первых наших контактах с ними, — сказал он, тонко улыбаясь. — Однако моя должность требует от меня скрупулезности и внимания. Дальнейшее расследование, со тщанием проведенное моим штатом, вскрыло довольно любопытную причину внезапного повышения цен.

Он извлек из рукава сложенный пополам листок бумаги, развернул и аккуратно положил на столик перед оябуном. На бумаге значился номер секретного банковского счета на Каймановых островах, и были перечислены все утаенные суммы, вплоть до последней йены. Оябун сам настоял на выплатах в японской валюте, не доверяя стабильности доллара. Да и как можно доверять стране, которая ради прибыли готова пустить на продажу все и вся? Беспринципные американцы уже продали половину Гавайских островов и изрядный кусок Калифорнии. На очереди, судя по всему, была статуя Свободы.

Внимание оябуна было сосредоточено на листке бумаги. Он знал, что эта бумажка станет его смертным приговором, если только он не будет действовать решительно и быстро…

Оябун почувствовал страх, сжимающий его сердце, и покосился на своего спутника. Второй интери-якудза дрожал от ужаса, и на его помощь рассчитывать не приходилось.

Потом он глянул вперед. Намака-сан сидел неподвижно, словно в трансе. Может быть, удастся выхватить у него из-за пояса меч и пустить его в ход. Перед глазами его что-то сверкнуло, и оябун почувствовал острую, мучительную боль в животе. Председатель по-прежнему сидел перед ним, но теперь он держал окровавленный меч в левой руке. Но ведь Намака-сан — правша!…

Намака обманул его. Он сумел выхватить меч левой рукой и совершил им из сидячего положения безупречный горизонтальный удар, который рассек обоим гостям нижнюю часть груди.

Оябун поглядел вниз, на свой глубоко рассеченный живот. Он видел часть своей идзуми, татуировки, изображающей дракона и покрывавшей большую часть его тела. Татуировка была символом, знаком принадлежности к клану якудза. Теперь дракон — это произведение древнего искусства — был перерезан пополам.

Второй интери-якудза рухнул лицом вперед. Волна боли растеклась по его телу, но оябун все еще сидел, слегка раскачиваясь и ожидая добивающего удара. Кровь свободно текла из раны, но он не обращал на это внимания. Выдвинув вперед подбородок, оябун ждал ритуального обезглавливания.

— Намака-сан… — умоляюще прошептал он и захлебнулся кровью, которая хлынула горлом.

Намака не двигался, не поднимал меча. Последнего удара так и не последовало.

— Ты обокрал клан, — сказал он спокойно. — Твоя смерть, равно как и способ казни, не принесут мне удовольствия, но другие должны видеть, что их ждет. Ты умрешь в печи.

Последние крохи самообладания и выдержки оставили оябуна. Он попытался крикнуть, но снова захлебнулся кровью. Пока его привязывали к длинным бамбуковым носилкам и несли вниз, в цех, он пытался сопротивляться, но вскоре ослабел и затих.

Страшная смерть двух интери-якудза была во всех подробностях видна на огромном настенном телеэкране. Жар закалочных печей был столь силен, что через считанные секунды от обоих не осталось и горстки пепла.

В йайдо, искусстве извлечения меча из ножен, Кеи Намака почти достиг совершенства. Удар, который он только что продемонстрировал, плавным и быстрым движением выхватив меч и с ходу перейдя в нападение, считался классическим. Случаи, когда столь сложный удар был выполнен так безупречно, сам Китано мог бы пересчитать по пальцам одной руки.

Кеи тем временем завершил чибури — ритуальное очищение меча от крови, — с силой взмахнув клинком над головой, и теперь принялся чистить и полировать его сверкающую поверхность куском мягкой ткани и истолченным в пудру песчаником. Ему приходилось действовать предельно осторожно как ради себя самого — оружие было острым как бритва и могло причинить серьезные увечья в случае небрежности, так и ради самого клинка.

Слишком усердная чистка могла повредить поверхность меча. Оптимальная процедура — сорок пять легких, поглаживающих движений — вырабатывалась веками, но Намака был предельно осторожен и консервативен. Ограничившись сорока двумя движениями, он покрыл мерцающую поверхность меча тончайшим слоем гвоздичного масла и убрал его в ножны.

Глава 11

Окружной госпиталь “Коннемара”, 8 февраля

В телефонной трубке слышалось шумное дыхание, потом кто-то хихикнул.

Сложившиеся правила игры были таковы, что до тех пор, пока Фицдуэйн не клал трубку решительно и окончательно, Бутс резвился вовсю, причем проделывал он это, как правило, когда ему пора было отправляться в постель. Каждый раз, когда Бутс не ночевал в госпитале, он и Фицдуэйн подолгу беседовали по телефону, пока малыша не отправляли спать. Бутс пока еще не очень ловко обращался с аппаратом, однако осваивал незнакомую технику с искренним жаром и интересом.

Стоило Фицдуэйну услышать веселый голосок сына, и сердце его наполнялось радостью. Он чувствовал особую уверенность от того, что знал: Бутс в безопасности. В замке Данклив за ним присматривала Уна, да еще прилетел на несколько недель Кристиан де Гювэн, любезно протянувший Фицдуэйну руку помощи. Кроме того, на острове постоянно присутствовал кто-нибудь из рейнджеров.

— Спокойной ночи, маленькое чудовище! — рассмеялся Фицдуэйн. — Крепко обнимаю тебя, уже в пятый раз. А теперь — марш в постель!

Бутс снова сдавленно захихикал, но Фицдуэйн расслышал на заднем плане далекий голос Уны.

— Спокойной ночи, папочка!… — донесся до него удаляющийся голосок сына, которого решительно уносили от телефона. Чем бы его ни пичкали, он оставался в дьявольски хорошей форме.

— Хьюго? — Это был голос де Гювэна.

— Да, я слушаю, — откликнулся Фицдуэйн.

— У нас все в порядке, дружище, — сказал де Гювэн довольным голосом. — Единственная опасность, которая нам грозит, исходит от твоего сыночка.

Фицдуэйн рассмеялся.

— Я слышал.

Потом он заговорил более серьезным тоном:

— Поверь, Кристиан, я очень благодарен тебе за то, что ты взялся поддерживать огонь в моем семейном очаге.

Де Гювэн пробормотал что-то маловразумительное, и Фицдуэйн улыбнулся. Его друг обладал внешностью голливудского киногероя, располагающими к себе манерами и умел вгонять в краску всех знакомых парижан при помощи одних лишь жестов и телодвижений. Бывший парашютист, а ныне — один из парижских банкиров, де Гювэн познакомился и сблизился с Фицдуэйном на почве интереса, который оба питали к средневековому оружию и приемам обращения с мечом и шпагой. Оба они — и Фицдуэйн, и де Гювэн — были опытными фехтовальщиками. Несмотря на то, что в конце двадцатого столетия это искусство не считалось самым полезным в практическом отношении, для обоих это было чем-то вроде семейной традиции.

Их дружба чуть было не кончилась после нападения террористов на замок, происшедшего три года назад. Эта трудная и кровавая осада в немалой степени повлияла на всех, кто выжил, но она же и крепко-накрепко связала их между собой. Услышав от Килмары о новом нападении на Фицдуэйна, де Гювэн немедленно прилетел в Ирландию в полной уверенности, что его отсутствие пойдет только на пользу его банку, жене и любовнице. В самом деле, все три эти вещи были социально зрелыми элементами упорядоченной общественной структуры, и де Гювэн испытывал твердую уверенность, что они примут его обратно с распростертыми объятиями. Таковы были его твердые убеждения и жизненное кредо.

— А как твои дела, Хьюго? — поинтересовался француз и добавил: — Перехожу на красное.

Едва заметное падение уровня сигнала и безличный голос, которым заговорил вдруг де Гювэн, подсказали Фицдуэйну, что его собеседник переключился на защищенный канал связи.

— Я не думаю, что эти люди отправятся восвояси, — мрачно заявил Фицдуэйн. — А я, в свою очередь, не собираюсь сидеть и ждать, что они придумают в следующий раз.

— Япония? — спросил де Гювэн. — Ты уже решил?

— Япония, — подтвердил Фицдуэйн. — Допрос Сасады подтвердил, что во всем этом непосредственно замешаны братья Намака. Его инструктировал сам шеф безопасности “Намака Корпорейшн”, член внутреннего, самого высшего круга руководителей компании. Ну а Китано, как говорят, никогда и ничего не делает без приказа самих братьев.

— Есть ли хоть какой-нибудь шанс привлечь Намака к суду? — осведомился де Гювэн, нисколько, впрочем, не надеясь на утвердительный ответ. — Может быть, если мы используем Сасаду в качестве свидетеля…

— Шансов не больше, чем у снеговика в адском огне, — ответил Фицдуэйн. — Китано, шеф безопасности, это их предохранительный буфер, на котором все и остановится.

Что касается Сасады, то после допросов он чувствует себя… не слишком хорошо. Килмара все-таки сломил его, однако самому японцу это дорого обошлось.

— Merde! [7] — с чувством выругался де Гювэн. Еще молодым человеком он служил лейтенантом воздушно-десантных войск в Алжире. Это была довольно грязная война, и в некоторых случаях Женевская конвенция о статусе военнопленных была просто неприменима. Мало кому это нравилось, однако в борьбе с терроризмом то и дело приходилось сталкиваться с неприятными альтернативами и выбирать меньшее зло.

— Хьюго, — продолжил он. — Если ты собираешься начать с Японии, тебе потребуются друзья. Иностранец в одиночку многого не добьется. Японцы…

— …Это японцы, и они отличаются от нас, европейцев, — сухо перебил его Фицдуэйн. — Да, я слышал об этом. Ходят слухи, что они говорят на своем собственном языке и едят деревянными палочками.

Де Гювэн рассмеялся.

— Теперь я ясно вижу, что ты пошел на поправку, Хьюго, и надеюсь, что ты прекрасно понял, что я имел в виду. Действуя в Японии, очень важно иметь высокопоставленных друзей. Если ты собираешься пойти против таких влиятельных людей, как Намака, тебе просто необходимо будет привлечь на свою сторону игроков с таким же, если не с большим, влиянием и авторитетом. Поверь мне, я знаю, что говорю. У нас там действует отделение банка.

— Принимается, — буркнул Фицдуэйн. — Килмара говорил мне то же самое. Сам он берется заручиться поддержкой тамошних служб безопасности — у этого парня везде есть свои каналы, — но он считает, что этого будет недостаточно. Мне потребуется поддержка на самом верху.

Прежде чем продолжить, он немного помолчал.

— Поддержка человека, о котором мы с уверенностью сможем сказать, что он не связан с Намака.

Де Гювэн прекрасно понимал, в чем состоит главная проблема. Японское общество напоминало пирамиду с широким основанием, на самой верхушке которой находилось сравнительно небольшое количество людей и организаций, которые на самом деле руководили этой строго иерархической структурой. Большинство из немногочисленной правящей верхушки были тесно связаны между собой. О некоторых подобных союзах было известно, но большинство продолжали оставаться тайной за семью печатями — Япония, как известно, не могла похвастаться репутацией открытого общества.

— Йошокава, — сказал де Гювэн. — Это очевидный выбор.

— Это мой единственный выбор, — мрачно поправил его Фицдуэйн. — Среди японцев у меня есть еще кое-какие связи, но все это — эмигранты. Йошокава-сан — мой единственный высокопоставленный союзник, но я не знаю, связан он с братьями Намака или нет.

— Я понимаю, Хьюго, — откликнулся де Гювэн. — Через пару дней я возвращаюсь в Париж, и там я наведу для тебя справки. И все же мне кажется, что Йошокава — наш человек. Он обязан тебе очень многим — ты спас его сына.

— Йошокава не предаст меня, — с нажимом сказал Фицдуэйн другу, — однако в данном случае это вопрос, лояльность к кому перевесит. Если Йошокава оказался в одной лодке с Намака, то он попытается отойти в тень и спокойно пересидеть события, ни во что не вмешиваясь. Может быть, это и благородный поступок, но лично мне от него будет мало пользы.

Де Гювэн расхохотался.

— Я тут кое-что копну поглубже, — пообещал„он, — и расспрошу своих друзей, но, помяни мое слово, Йошокава — наш человек.

На этом их разговор закончился. Фицдуэйн опустил трубку на рычаги и рассеянно смотрел, как мигнул и погас красный огонек — индикатор включенной аппаратуры засекречивания.

Потом он откинулся на подушку и подумал о своем маленьком сыне, о своем доме и о своих друзьях — Килмаре, де Гювэне и Медведе. Как ни посмотри, жизнь была нелегкой штукой, она была полна неприятных неожиданностей и случайностей, однако Фицдуэйн продолжал считать себя счастливым человеком. Он был уверен, что даже ранение, которое, в общем-то, нельзя было рассматривать как радостное событие, будет уравновешено в его жизни какой-то большой удачей.

Де Гювэн, несомненно, звонил из Большого зала замка. При мысли о своем доме Фицдуэйн почувствовал легкий приступ ностальгии, смешанный с нетерпеливым желанием поскорее выбраться из осточертевшего ему госпиталя. Потом он припомнил, как он впервые встретил Йошокаву.

Японский промышленник обставил свое появление с небывалой помпой.

Основной постройкой в замке Фицдуэйна была массивная каменная башня четырехугольной формы, выстроенная еще в тринадцатом веке первым сэром Хьюго Фицдуэйном. Впоследствии, в процессе многочисленных усовершенствований, к Башне, — она так и звалась: Башня — было пристроено еще целое крыло, протянувшееся в направлении морского побережья. Крыло это получило название Биг-хаус.

К несчастью, три года назад, во время осады замка Фицдуэйна подручными Палача, Биг-хаус сгорел почти дотла.

Сначала Фицдуэйн горел желанием восстановить это крыло в его первоначальном виде, в Данкливе он вырос, и ему были небезразличны внешний облик его жилища и его традиции.

Несмотря на свою привязанность к почерневшим от времени балкам и стропилам, дубовым панелям облицовки, старинным гобеленам, семейным портретам, скрещенным алебардам и мечам на стенах, а также многочисленным охотничьим трофеям со стеклянными глазами и проплешинами на пыльных шкурах, Хьюго Фицдуэйн обладал широким и гибким умом. Он стремился воссоздать первоначальный внешний облик Биг-хауса, так, чтобы он продолжал гармонировать с архитектурой Башни, с куртиной, внешними пристройками и привратной сторожевой башней, однако предпочел, чтобы изнутри комнаты стали просторнее и светлее.

Иными словами, Фицдуэйн придерживался убеждения, что его общественное положение и принадлежность к определенному социальному классу отнюдь не принуждают его коротать свой век в окружении источенного червями дерева, в пыльном коконе архитектурной традиции, где он сам с неизбежностью покрывался плесенью. Перед глазами его было несколько примеров того, как равные ему по положению аристократы стремительно закосневали, приходя в полное соответствие со своим музейным окружением.

Кроме всего прочего, Фицдуэйн так планировал оборудовать Большой зал — огромный зал на верхнем этаже постройки, который на протяжении веков являлся главной ареной светской жизни так, — чтобы оттуда открывался вид на море.

Это было величественное и чарующее зрелище, особенно при характерном для Западной Ирландии рассеянном дневном свете, на которое Фицдуэйн мог смотреть бесконечно долго. К сожалению, раньше он практически не имел такой возможности, так как наблюдать за морем он мог единственно сквозь узкие бойницы, прорезанные в стене специально для низкорослых — не выше пяти футов — норманнских арбалетчиков. Рост самого Фицдуэйна равнялся шести футам и двум дюймам, и ему приходилось сгибаться в три погибели, чтобы выглянуть наружу, однако он никак не мог решиться предпринять какие-то решительные шаги и улучшить обзор.

Именно об этом он раздумывал, сидя во внутреннем дворе на позеленевшей и холодной бронзовой пушке, когда прибыл Йошокава-сан.

Японец был председателем Совета директоров и фактическим главой “Йошокава Электрик”, огромной компании, основанной его дедом и занимавшейся производством электроники и промышленных товаров.

Сын Хидео Йошокавы Аки был одним из тех, кого Фицдуэйн спас от террористов, что косвенным образом и привело к осаде замка и сожжению Биг-хауса. После этого случая Йошокава-сан уже связывался с Фицдуэйном по телефону, чтобы выразить ему свою благодарность, но теперь он прибыл на остров собственной персоной, чтобы лично засвидетельствовать уважение и заодно осмотреть место сражения.

Через четыре недели после визита промышленника на остров высадился его личный архитектор с командой своих помощников, чтобы, оценить нанесенный ущерб. Прошло еще два месяца, и Йошокава-сан снова появился у Фицдуэйна и привез с собой масштабную модель замка, чтобы наглядно продемонстрировать, что, собственно, он предлагает.

Десять месяцев спустя отряд японских строителей закончил реконструкцию замка и после грандиозной попойки, организованной Фицдуэйном в новеньком Большом зале, отбыл восвояси, а сам хозяин остался с удовольствием и некоторой долей благоговейного трепета взирать на результаты их трудов.

Да, он подождет сообщения Кристиана де Гювэна, но интуиция подсказывала Фицдуэйну, что его друг прав.

Хидео Йошокаве можно доверять.

Япония, Токио, 8 февраля

Сидя в своем кабинете на одном из верхних этажей “Намака Тауэр”, Фумио изучал меморандум, составленный господином Гото, инспектором-управляющим корпорации.

Перед ним лежал не просто финансовый документ, а настоящее произведение искусства. Авуары и имущество корпорации были расположены в форме кейрецу, отражающей сложную корпоративную структуру, которой придерживались большинство японских компаний. Гото-сан сократил финансовые показатели дюжин мелких фирм, входивших в “Намака Корпорейшн” таким образом, что нижняя строка отражала лишь приток наличных денег — и ничего больше.

Истина, заключенная в этих столбцах цифр, была предельно проста. На бумаге прибыль росла, но объем циркулирующей внутри кейрецу наличности сокращался. Фумио был достаточно проницателен, чтобы увидеть за этими показателями неприятную правду: если не последует мощного денежного вливания, то меньше чем через год корпорация рухнет подобно выстроенным в ряд костяшкам домино.

Гото— сан был первым человеком, обладающим высокой профессиональной квалификацией, которого наняли братья Намака. Раньше он работал управляющим у одного из крупнейших производителей автомобилей, но это продолжалось до тех пор, пока не выплыло на свет одно крупное мошенничество. Чтобы сохранить лицо, Гото вынужден был подать в отставку. Так бы он и жил, тихо и спокойно наслаждаясь своим свежеприобретенным богатством, но Фумио, действуя посулами и обещаниями, сумел уговорить его вернуться к делам. Обратиться к Гото ему порекомендовал Ходама -у куромаку определенно был нюх на способных и талантливых людей.

О том, что ситуация серьезная, Фумио было известно уже довольно давно, но пока Ходама оставался в живых, он считал, что ему не о чем беспокоиться. У куромаку всегда был под рукой дружески настроенный банк, а влияние, каким Ходама пользовался в министерстве финансов, было поистине легендарным. Стоило ему шепнуть пару слов на ухо кому следует, уронить мимоходом пару замечаний, касающихся административной политики и национальных интересов…

Так это делалось раньше, и система раз за разом срабатывала. Именно за это политикам и виртуозам типа Ходамы платили такие большие суммы.

Смерть куромаку все изменила. Через несколько дней после его похорон атмосфера поддержки и всеобщей доброжелательности, которая окружала корпорацию “Намака” на протяжении длительного времени, разительно изменилась.

Конечно же, никто ничего не говорил, не делал никаких заявлений. Никто, насколько было известно Фумио, не предпринял никаких шагов, однако со всех сторон корпорацию вдруг окружили недружелюбие и холодность. Впечатление было такое, словно кто-то, какая-то могущественная группа людей, начала активное противодействие братьям Намака, однако все попытки выяснить, кто же конкретно за этим стоит, оканчивались ничем.

В недавнем прошлом они без промедления обратились бы к Ходаме. Теперь же сэнсея больше не было, и место его по-прежнему пустовало. Все попытки найти нового, столь же могущественного покровителя провалились.

Их сотрудничество с могущественным куромаку основывалось на продолжительных и довольно тесных отношениях. В случае, если братьям Намака приходилось решать сложные и трудные вопросы, им часто приходилось действовать на грани законности. Чтобы избегнуть судебного преследования, приходилось идти на то, чтобы доверять куромаку. Подобные отношения с кем-то другим, естественно, невозможно было установить в короткий срок. Кроме того, большинство наиболее влиятельных политиков уже состояли в своих собственных, вполне сложившихся группировках и были связаны многолетними связями и обязательствами. Людей же подобных Ходаме были считанные единицы, если они вообще еще остались.

Непринужденная свобода, с которой Гото разговаривал с Фумио, явилась следствием долгого сотрудничества и взаимного доверия, которое они испытывали друг к другу. Вне стен корпорации Фумио и Гото были близкими друзьями, но на работе они продолжали соблюдать формальный этикет.

— В положении, в каком мы оказались, есть своя ирония, Намака-сан, — сказал Гото своему патрону. — Наша нелегальная деятельность остается все такой же прибыльной. Все трудности коренятся в нашей официальной деятельности. Во-первых, мы слишком много вложили в доллары, а курс неожиданно упал. Во-вторых, мы опростоволосились с золотом, которое постоянно росло в цене, но теперь цены на золото заморожены. В-третьих, мы приобрели и модернизировали “Намака Стил”. Откровенно говоря, это металлургическое производство лежит в основе всех наших неурядиц. Во всем мире сейчас перепроизводство этой продукции. Наши же вложения в “Намака Спешл Стил” стали последней соломинкой.

Фумио вздохнул. Он очень любил своего старшего брата, а завод “Намака Стил” был его любимой игрушкой. Благодаря ему Кеи ощущал себя настоящим промышленником. Что касается вложений в новый цех “Спешл Стил”, то Намака пошли на это в расчете на стратегическое решение считавшегося непогрешимым министерства внешней торговли и промышленности. МВТП разработало план, в случае реализации которого еще в начале 70-х годов Япония заняла бы лидирующее положение в мировой аэрокосмической промышленности. Ключевым звеном этого престижного проекта стал цех специальных сплавов “Намака Корпорейшн”, о чем говорилось в многочисленных речах, произнесенных рядом министров и политиков.

Но план этот ни к чему не привел. Несмотря на то, что налицо были некоторые успехи, правда довольно скромные, американцы по-прежнему оставались монополистами в космосе. Европа, традиционно считавшаяся довольно отсталой в этой области, на самом деле наступала им на пятки и прочно занимала второе место.

Иными словами, то, что для МВТП было всего лишь крупным разочарованием, для “Намака” означало настоящую катастрофу. Несколько оборонных контрактов могли продлить агонию, но спасти завод они были бессильны.

Прорыв этот невозможно было ликвидировать путем легальных коммерческих операций. Единственный шанс, который видели Гото и Фумио, заключался в продаже наиболее секретной продукции, выпускавшейся “Намака Спешл Стил”. Проект “Цунами” был связан с производством оборудования для заводов, на которых можно было бы изготавливать ядерное оружие. Продажа его Северной Корее была незаконной и полностью противоречила принятым соглашениям, однако сулила небывалый приток наличности.

После смерти Ходамы сделка с Северной Кореей оказалась единственным, что могло спасти от гибели империю Намака. Дело обстояло именно так.

— Мне кажется, не стоит огорчать председателя нашими подсчетами, — сказал Фумио. — У него голова и так слишком занята.

Гото согласно кивнул. Он понимал, как важно, чтобы Кеи Намака ни о чем не догадывался и не беспокоился. Его уверенный динамизм в качестве председателя Совета директоров корпорации был как нельзя более кстати, когда приходилось иметь дело с институтами власти. Пока не стоило подрывать его уверенность и расстраивать его неприятными подробностями. Да и в любом случае для Кеи Намака, который с трудом мог прочесть мангу — комикс для взрослых о приключениях ниндзя, бухгалтерский баланс и прогноз движения наличных денег были непостижимы.

Гото никогда не принадлежал к якудза в полном смысле этого слова, поэтому перед ним не вставал вопрос о том, чтобы покрыть все свое тело соответствующей татуировкой. Тем не менее, еще в молодости он открыл для себя одну простую истину, которую он вытатуировал на груди японской азбукой канджи. Скромный дизайн татуировки казался весьма необычным; отчасти потому, что для удобства самого Гото девиз этот был расположен так, что прочесть его можно было только глядя в зеркало.

Изящно вытатуированные буквы гласили: “НАЛИЧНЫЕ ПРАВЯТ МИРОМ”.

Глава 12

Западная Ирландия, 17 февраля

Килмара медленно ехал на “лендровере” по грунтовой дороге, направляясь к побережью. Наконец машина подъехала к поросшему травой откосу и остановилась. Дальше пролегала лишь короткая и крутая тропка, которая огибала торчащие скалы и вела к узкому песчаному пляжу у самого моря. На фоне высоких гор побережья песчаная полоса у самой воды казалась бесконечно длинной и извилистой.

Килмара и Кэтлин вышли из машины. Еще вчера на побережье бушевал ветер ураганной силы, достигавший скорости восьмидесяти миль в час. Сегодня же легкий атлантический бриз едва дул, и волны казались ленивыми и спокойными.

У самой воды влажный песок был достаточно плотным, и идти по нему было приятно. Время от времени они останавливались, рассматривая кучи принесенного штормом плавника, любуясь необычными камнями или яркими раковинами. По небу быстро плыли белые облака, и яркое солнце то появлялось, то снова пряталось. Прохладный свежий воздух бодрил.

Килмара остановился и оглянулся назад. Они прошли примерно около полумили, но никто из них не нарушил молчания. Две цепочки следов, протянувшихся до самых скал, где Килмара оставил машину, были хорошо видны на влажном песке. Кроме них, на пляже никого не было; позади виднелись только отпечатки их ног, и впереди побережье было пустынным и безлюдным.

— Я побывал в половине стран мира, — с чувством сказал Килмара, — я видел удивительную природу и волшебные пейзажи, но мне почему-то кажется, что ничто не может сравниться с Ирландией. Эта страна проникает в самую душу, очаровывает тебя, и потом ты не можешь забыть ее всю жизнь. Даже если приходится куда-то уезжать, какая-то чувствительная струна внутри тебя зовет вернуться обратно. В здешней природе есть что-то уникальное, незабываемое. И конечно, самая красивая часть Ирландии — запад.

Кэтлин посмотрела на Килмару с легким удивлением. Она никак не ожидала, что генерал может быть романтиком в душе. Она не часто сталкивалась с ним, но он всегда казался ей олицетворением власти и силы, грозным и иногда пугающим, особенно когда Килмара надевал форму и появлялся в коридорах госпиталя в окружении своих вооруженных до зубов рейнджеров.

Сейчас, когда они были вдвоем, Килмара, одетый в простой гражданский костюм, казался Кэтлин более доступным. Он выглядел совсем как обычный человек, с которым можно говорить обо всем; генерал перестал существовать, и рядом с ней шагал по песку приятный мужчина, который — она чувствовала это — мог стать ей надежным товарищем.

— Генерал-романтик, — сказала Кэтлин с улыбкой. — Один наш общий знакомый — тоже романтик — как-то говорил мне нечто подобное.

Килмара мягко засмеялся.

— Я не всегда такой, — сказал он. — Со мной это случается довольно редко. По природе своей я — скучный практик, я вижу мир таким, каков он есть, и не рассчитываю, что мне удастся его изменить. Хьюго — вот кто настоящий романтик. Он даже еще хуже, чем просто романтик, он к тому же еще и идеалист. Он верит в то, что многие вещи можно и нужно изменить к лучшему, он верит в честь, верность и долг. Именно поэтому он так часто попадает в беду. И все же я иногда завидую ему. Иногда он может быть смертельно опасным и безжалостным сукиным сыном, но, в сущности, он — добрый человек.

— А вы — нет?

Килмара ответил не сразу. Он думал о Сасаде, о наркотиках, сенсорной ампутации и прочих страшных методах допроса, о том, что они сделали с японцем, чтобы заставить его говорить.

Сасада заговорил, но лишь ценой полной потери рассудка.

Теперь он пускал слюни, похрюкивал и бессвязно бормотал и ходил под себя, превратившись в полного идиота.

— Нет, — сказал Килмара. — Мир, в котором я живу, требует от меня иных качеств, и, сдается мне, они у меня есть. Увы, доброта среди них отнюдь не на первом месте.

У Кэтлин появилось такое ощущение, как будто все, что она только что выслушала, относится к чему-то другому и является не просто высказанными вслух сомнениями, которые время от времени посещают любого чловека. Казалось, Килмара сокрушается по поводу чего-то неприятного, что он сделал недавно или вынужден делать до сих пор.

Кэтлин чуть заметно вздрогнула. Мир Килмары был жестоким и страшным, а он прожил в нем всю свою жизнь. Насилие извращало все человеческие ценности и заменяло их чем-то неприятным и жутким. Как мог человек жить в таком мире и не поддаться ему?

А потом Кэтлин подумала о том, что она, скорее всего, не права. Насилие и жестокость были реальностью современного мира, и большинство людей жили в относительном покое лишь благодаря таким людям, как ее сегодняшний немногословный спутник. “Без таких людей, как Медведь и Килмара, — напомнила она себе, — меня бы тоже не было в живых”.

Кэтлин дружеским жестом взяла Килмару за руку.

— Вы добрый человек, — сказала она задумчиво. — И лучший друг Хьюго.

Кэтлин не виделась с Фицдуэйном со дня побоища в госпитале. На время расследования ее перевезли в другую больницу и через неделю выпустили. Ее раны оказались несерьезными и теперь уже почти зажили. Потом были похороны отца, потом Кэтлин некоторое время ухаживала за матерью, которая теперь осталась одна и очень нуждалась в присмотре. И конечно, осталось сильное потрясение, которое — Кэтлин знала — пройдет не так скоро. Возможно, понадобится несколько лет, чтобы она полностью оправилась.

По правде говоря, ей трудно было разобраться в чувствах, которые она испытывала к Фицдуэйну теперь.

Пусть косвенно, но это он был причиной всех этих страшных событий. Она понимала, что он в этом не виноват, но, вспоминая о смерти отца, она по ассоциации вспоминала Фицдуэйна и наоборот. Если бы она никогда с ним не встречалась, то и отец ее был бы все еще жив, и мать не страдала бы от нервного срыва.

— Как он там? — спросила она. Несмотря ни на что, она скучала по Фицдуэйну, и теперь ее охватило сильнейшее желание быть рядом с ним. Одновременно она пребывала в растерянности. У Фицдуэйна был сын от другой женщины, и вся его жизнь протекала под знаком такой опасности, от которой любой здравомыслящий человек бежал бы как от чумы.

С другой стороны, Фицдуэйн был наиболее привлекательным мужчиной из всех, кого Кэтлин когда-либо встречала, поэтому избегать его она бы не смогла. Тем не менее, она боялась быть с ним, боялась той боли, которую могло причинить ей тесное общение. Опасность, которая грозила Фицдуэйну, страшила и ее: воспоминания о Сасаде и Мак-Гонигэле еще не потускнели в ее памяти. Бывало, что Кэтлин засыпала с трудом, и ей не всегда удавалось сосредоточиться, а иногда Кэтлин ловила себя на том, что обливается потом и дрожит без всякой видимой причины.

— Ворчит, — с удовольствием ответил Килмара, но тут же посерьезнел. — В последние два года Хьюго занимался исключительно тем, что воспитывал Бутса и отстраивал свой замок. Иногда он выполнял кое-какую работу для рейнджеров, однако ни во что не углублялся серьезно. Во всяком случае, казалось, что ни одно дело не способно было увлечь его с головой. Наверное, ему просто необходим был небольшой отдых, прежде чем подвернется что-то новое. Когда-то он покончил с войной, повесил на гвоздь свои фотоаппараты, однако никакой замены этому он так и не смог найти. Мне даже казалось, что ему не хватает цели в жизни.

— Разве строить дом и растить сына не цель? — с некоторым раздражением перебила Кэтлин. Килмара рассмеялся.

— Туше! — сказал он.

Кэтлин остановилась и принялась рассматривать пучок водорослей-ламинарий, выброшенных бурей. Водоросли были буро-коричневого цвета, с длинными, словно резиновыми стеблями и небольшими шариками на черенках, которые лопались при прикосновении. Запах йода напомнил ей о том, как она с родителями проводила летние каникулы на побережье. Она вспомнила надежное прикосновение отцовской руки, и ощущение отчаяния и невосполнимой потери с новой силой охватило ее. Слезы сами собой навернулись ей на глаза, и она часто-часто заморгала.

Килмара искоса поглядел на нее, заметил катящиеся по щекам слезы и, ни слова не говоря, обнял ее за плечи. В молчании они пошли дальше, и прошло довольно много времени, прежде чем они снова заговорили. Берег казался бесконечным, а далекий мыс был скрыт легкой туманной дымкой, и Кэтлин воображала, будто двое гуляют по облакам.

Когда Кэтлин решилась заговорить, она продолжила с того же места, на каком остановилась.

— А то, что его ранили… — спросила она. — Разве это не изменило его?

— Ранения и прочие серьезные увечья, как правило, помогают человеку сосредоточиться, — мрачно ответил Килмара. — Ты сама это увидишь. Некоторые падают духом и умирают, а некоторые, напротив, собирают все свои силы и возвращаются к жизни с новой энергией, словно осознав, как мало времени отпущено человеку и как важно сделать все то, что он должен.

— Да, Хьюго настоящий боец, — с нажимом произнесла Кэтлин.

— И в этом есть своя ирония, — подхватил Килмара. — Он прилагает титанические усилия, чтобы вернуться в мир живых, делает все возможное, насколько это в человеческих силах при его ранениях, но…

Он не договорил и неожиданно рассмеялся.

— Что? — нетерпеливо спросила Кэтлин.

— Когда случается что-то такое, в чем он ну просто никак не может винить себя — например, налет на госпиталь, — Хьюго испытывает сильнейший приступ подавленности и хандры. Такой, что в течение пяти дней он не в состоянии делать ровным счетом ничего, — пояснил Килмара и посмотрел на Кэтлин. — Мне кажется, он скучает без тебя.

Кэтлин долго не отвечала. Щеки ее слегка пощипывало от дувшего с моря ветра и соленой морской влаги. Ей стало жаль Фицдуэйна, и она подумала, что Килмара был намеренно жесток.

— Он чувствует свою ответственность, — сказала она наконец. — Террористы целились в него, но погибли другие люди. Это не может не причинять ему бель.

— Ну, сейчас-то он вполне оправился, — откликнулся Килмара. — И злится на себя за то, что потратил столько времени даром. Поэтому я и сказал, что он в ворчливом настроении.

Кэтлин засмеялась, и ее смех оказался настолько заразительным, что вскоре оба они смеялись, продолжая рука об руку брести по бесконечному песчаному берегу.

По мнению Фицдуэйна, самым неприятным последствием его ранений — а он считал, что именно его мнение самое квалифицированное, ведь пострадало-то его тело — был внешний фиксатор, который бригада хирургов-ортопедов решила использовать, чтобы излечить раздробленную бедренную кость. К счастью, это было временной мерой.

В кость бедра вставили крест-накрест четыре титановые спицы — две над переломом, и две — под ним. Спицы эти торчали прямо из ноги, что само по себе было неприятно. Концы спиц скрепили между собой перекрещивающимися растяжками, и вся конструкция напоминала Фицдуэйну строительные леса, выстроенные вокруг ноги. Нога его стала похожа на механическую конечность робота из фантастического боевика, а Фицдуэйн предпочитал оставаться человеком.

Хирурги между тем были исключительно довольны и откровенно гордились делом своих рук.

— Преимущество внешней фиксации перед фиксацией внутренней заключается в том, что она практически исключает возможность заражения, — сказал Фицдуэйну их глава, разглядывая рентгеновский снимок Фицдуэйновского бедра с таким интересом, с каким нормальный мужчина мог бы рассматривать центральный разворот журнала “Плэйбой”.

— Все это замечательно, — возразил Фицдуэйн, — но из-за этой штуки я становлюсь похож на недостроенную Эйфелеву башню. А как это выглядит со стороны?

Хирург успокоительно осклабился.

— Это всего лишь небольшое неудобство, — заверил он Фицдуэйна. — Вам совершенно не о чем беспокоиться.

Довольно скоро Фицдуэйн обнаружил, что понятие “небольшого неудобства” имеет весьма относительный характер. Внешняя фиксация была в высшей степени неудобна. Во-первых, несмотря на регулярные перевязки и уход, те места, где вонзались в его плоть спицы, постоянно болели, отчего Фицдуэйн пребывал в неизменно раздраженном настроении. Стоило ему неосторожно зацепить фиксатор, как кожа лопалась и начинала саднить. Во-вторых, якобы для того чтобы помочь ему уснуть, на ночь вокруг его ноги устанавливалась специальная клеть, чтобы он не запутался в одеяле всеми этими спицами и винтами.

— Вы сможете начинать ходить сразу после того, как мы установим внешний фиксатор, — сказал ему хирург. — Регулярные упражнения чрезвычайно важны.

Фицдуэйн же, богатое воображение которого было его настоящим проклятием, живо представлял себе свое раздробленное бедро чуть не во всех анатомических подробностях и поэтому поначалу ему было страшно даже подумать о том, чтобы встать на искалеченную ногу. Впрочем, в этом вопросе ему не было предоставлено свободы выбора.

На четвертый день он приступил к динамическим упражнениям.

На пятый день ему помогли подняться с кровати, и он, опираясь на четырехколесный каркас, к своему восторгу, сделал первые двадцать шагов.

Поначалу ему было страшно, потом он начал чувствовать себя неуклюжим и неловким. Из груди у него все еще торчали дренажные трубки. Врачи сказали Фицдуэйну, что его осторожные передвижения пока что не ходьба, а видимость ходьбы. Но что бы они ни говорили, начало было положено.

В конце первой недели дренаж из груди убрали: На вторую неделю Фицдуэйн оставил свою тележку и освоил костыли. К началу третьей недели он уже мог преодолевать расстояние в пятьдесят ярдов за один присест, и с каждым днем его настроение улучшалось.

Через два с половиной месяца Фицдуэйна снова посетил хирург, который при виде рентгеновского снимка бедра Фицдуэйна пришел в совершенно неприличный восторг.

— Вам очень повезло, Хьюго, — заявил он, — что покушавшиеся использовали дозвуковые боеприпасы. Ваша бедренная кость пострадала довольно сильно, но могло быть намного хуже. Учитывая все обстоятельства, могу сказать, что нога заживает весьма удовлетворительно. По-моему, мы прекрасно поработали!

— Откуда я, черт побери, знаю? — на редкость добродушно отозвался Фицдуэйн. — Если бы я регулярно получал такие пробоины, может быть, тогда у меня была бы возможность сравнивать.

Хирург привык к тому, что во время его обходов и сестры, и пациенты обращаются к нему как к высшему существу, однако Фицдуэйн ему нравился.

— Ирландия — это остров за большим островом, — сказал он, — а вас ранили даже не в Ирландии, а на крошечном островке, который находится еще дальше. Считайте, что вам очень повезло, что вас не вымазали зеленкой и не отпустили на все четыре стороны. Так что вам придется поверить мне на слово. Что касается непосредственно вашей ноги, то кровообращение достаточно хорошее, а вокруг перелома появился келоидный нарост — это разрастается новая костная ткань. Именно поэтому я собираюсь снять ваши фиксаторы в самое ближайшее время.

И через три дня Фицдуэйн вернулся в Данклив. Все торчащие наружу железки были удалены, и его нога была подвергнута внутренней фиксации. Вместо сложных “строительных лесов” на бедре остался только широкий металлический обруч, который, во-первых, принимал на себя часть нагрузки, а во-вторых, напоминал Фицдуэйну, что на первых порах ему следует щадить свою поврежденную конечность. Теперь Фицдуэйн мог ходить при помощи только одного костыля. Довольно скоро он отказался и от него, а затем и от обруча.

С каждым днем он становился все крепче и здоровее.

Кэтлин приехала на остров вместе с ним. Она, конечно, не была врачом-физиотерапевтом, но она была хорошо подготовленной медсестрой, и коллеги проинструктировали ее, что и когда следует делать. Кроме того, ее пациент и сам знал многое из того, что ему следует делать, чтобы скорее прийти в норму. Даже физические нагрузки Фицдуэйн наращивал постепенно, тренируясь по часу сначала два раза в день, потом три, а потом и четыре раза.

Его физическое состояние улучшалось не по дням, а по часам, и даже легкая хромота вскоре прошла.

За это время Кэтлин и Фицдуэйн стали близкими друзьями. Они вместе обедали и ужинали, допоздна беседовали, подолгу гуляли в окрестностях замка. Что касается физической близости, то вопрос об этом пока не вставал: слишком сильное впечатление произвело на Кэтлин нападение террористов и гибель отца. Фицдуэйн же все еще не чувствовал себя полностью здоровым, к тому же ему было нелегко примириться с утратой Итен.

Фицдуэйну очень многое предстояло сделать: замок существенно перестраивался и переоборудовался.

Он готовил ответный удар со всей тщательностью и профессионализмом, которые были присущи ему и всем его предкам.

Зазвонил телефон, и Фицдуэйн осторожно взял трубку.

Бутс очень любил играть с телефонными аппаратами, и трубка была вся измазана овсянкой и медом. Как бы там ни было, но это служило Фицдуэйну лишним напоминанием о том, что он вернулся домой, в Данклив.

— Тебя слышно как-то издалека, — сказал де Гювэн, звонивший из Парижа. С тех пор как он приобрел контрольный пакет акций своего банка, Кристиан был сам себе хозяин, однако считал нужным время от времени интересоваться делами, даже несмотря на наличие прекрасного управляющего.

Фицдуэйн держал трубку достаточно далеко от уха, стараясь на прислоняться к ней. Он только что обнаружил на ней совершенно свежие следы малинового варенья — очевидно, сегодняшним утром Бутс был особенно голоден. Крошки от тостов были настолько неистребимы, что на них Фицдуэйн давно перестал обращать внимание. Свободной рукой он пошарил вокруг себя в поисках салфетки.

— Я и есть далеко, — ответил он. — Ты во Франции, а я — в Ирландии.

Наконец ему под руку попала какая-то тряпочка. Он протер трубку телефона и поднес ее поближе.

— Как твои дела?

— Семья благоденствует, банк приносит прибыль, — отозвался де Гювэн. — Все нормально, я веду размеренную и предсказуемую жизнь. Кстати, у меня есть новости относительно наших зарубежных друзей.

— Это не защищенная линия, — предупредил Фицдуэйн.

— Я помню, mon ami, — слегка обиделся де Гювэн. — Я хотел только сказать, что ты вполне можешь положиться на строителя, о котором мы говорили. Он не связан с нашими конкурентами. Мои друзья в этом уверены, а я уверен в них.

“Друзьями” де Гювэн называл своих однокашников, товарищей по военной службе и банкиров, с которыми он был тесно связан благодаря своему теперешнему бизнесу. Среди них были сотрудники разведывательной службы и департамента иностранных дел. Даже если оставить в стороне его аристократическое происхождение, Кристиан был, что называется, enarques. Это означало, что он учился в одним из немногих привилегированных учебных заведений, откуда, как правило, выходило большинство действительных руководителей Франции. Это был узкий, но очень влиятельный круг людей с неограниченными возможностями, так что Фицдуэйн мог быть уверен, что последняя проверка прошла удачно. Йошокаве можно было доверять.

— Позаботься и о себе, мой друг, — сказал Фицдуэйн, совершенно неожиданно почувствовавший смутную тревогу. Впрочем, это было лишь неясное предчувствие, не больше. — Ты был вместе со мной, когда убили Палача. Прошу тебя, прими меры предосторожности.

Де Гювэн рассмеялся.

— Я подвергаюсь опасности только когда приезжаю к тебе, Хьюго, — беззаботно откликнулся он. — А что, ты что-нибудь узнал?

— Нет, — сказал Фицдуэйн. — Ничего. Просто какое-то тревожное чувство.

— В этом нет ничего удивительного, — отозвался де Гювэн. — После двух покушений подряд ты можешь позволить себе Нечто вроде паранойи. Немудрено, что тебе повсюду мерещится опасность.

Де Гювэн положил трубку и задумался.

Все действительно было прекрасно, как он и сказал, кроме одного: две ночи назад кто-то проник в его квартиру. К счастью, ничего не было украдено, но де Гювэн твердо решил модернизировать систему сигнализации и переговорить с сотрудниками службы безопасности банка.

Япония, Токио, 2 марта

После двух месяцев, в течение которых он занимался расследованием убийства Ходамы, Адачи стаж” ясно, что это дело станет для него чем-то вроде испытания на выносливость.

Ничто, даже самый скромный прогресс, не давалось ему быстро и легко, хотя в расследовании случаев насильственной смерти надежные ниточки появлялись, как правило, в самые первые дни, после чего следовал быстрый арест. Случай с Ходамой был совсем иного рода, и Адачи приготовился к испытанию своей выдержки и терпения.

После первых двух недель работы стало ясно, что Адачи и его отдел стоит перед перспективой многих месяцев, возможно — лет, тяжелого и кропотливого труда. Возможно, в конце концов его даже отстранят от расследования и передадут дело кому-нибудь другому, но вплоть до этого момента Адачи обязан был отдавать работе все свои силы. Ходама слыл слишком крупной рыбой, чтобы его дело можно было без шума прикрыть. Это было не просто убийство, а убийство фигуры весьма значительной, заметного и влиятельного члена политического истэблишмента. Если можно безнаказанно убивать таких людей, как Ходама, значит — никто из властей предержащих не мог чувствовать себя в безопасности.

Крупные правительственные чиновники, высокопоставленные гражданские служащие и политические деятели постоянно проявляли свою персональную заинтересованность в том, как идет расследование. Звонки из канцелярии премьер-министра раздавались в полицейском департаменте с завидной регулярностью, а министр юстиции уже дважды собирал у себя специальные совещания.

К счастью, большую часть давления приняли на свои плечи Генеральный прокурор и заместитель генерал-суперинтенданта, начальника Столичного департамента полиции. Адачи была предоставлена относительная свобода действий, однако начальство, не переставая выражать уверенность в его способностях, не преминуло довести до его сведения, насколько большое значение в высших кругах власти придается успешному расследованию.

Адачи не обольщался. Подобная “поддержка” заставляла его чувствовать себя не в своей тарелке, так как в результате на линии огня оказывался он сам, и никто другой. Он не сомневался, кто будет мальчиком для битья, и кого принесут в жертву, если таковая потребуется. Кроме того, он по личному опыту знал, что публичная похвала, как правило, предшествует публичной же обструкции. Иногда он вспоминал о том, что самые теплые слова о себе людям приходится слышать, как правило, на свадьбах, на похоронах, при увольнении и при проводах на пенсию.

Пожалуй, эти мысли не слитком его бодрили. Иногда он задумывался о том, может ли свадьба быть причислена к подобным прискорбным событиям, во время которых человек переходит из одного состояния в другое. В конце концов, он пришел к заключению, что так оно и есть, хотя, вне всякого сомнения, большинство участников свадебных торжеств полагали себя исключением из общего правила.

Инспектор Фудзивара вошел в рабочий зал с видом чрезвычайно довольного собой человека. За ним два взмокших детектива волокли огромный и, судя по всему, довольно тяжелый предмет, аккуратно упакованный в плотный материал, которым пользовались в отделе судебных экспертиз. Огромный сверток был опечатан и снабжен ярлыком. В упаковке было также оставлено небольшое окошко, сквозь которое при взгляде с близкого расстояния можно было разобрать цвет и фактуру поверхности загадочного предмета.

Адачи подумал, что кто бы ни заворачивал эту штуку, он, безусловно, руководствовался высокими эстетическими стандартами универмагов “Мицукоши”. Иногда он просто не знал, гордиться ли ему странной манией своих соотечественников, стремившихся сделать все по правилам, даже когда в этом не было необходимости, или же считать их слегка спятившими. Мысль была еретической, однако Адачи никак не мог с ней расстаться.

Он бросил взгляд на настенные часы. Они показывали почти восемь вечера, и большинство столов в зале были заняты сотрудниками его отдела. Если же стол был свободен, то это скорее всего означало только одно — их хозяева в городе, выполняют свою работу.

“Мы все спятили, — подумал Адачи. — Все мы, японцы, — спятившая нация. Нам всем следовало бы давно быть дома и наслаждаться жизнью, вместо того чтобы сидеть здесь, усугубляя свое безумие. Лично я мог бы давно лежать в постели с Чифуни и наслаждаться медленным и долгим сексом, возможно даже — с некоторыми ее изысками, но вместо этого я сижу в своей конторе на дурацком вращающемся стуле, у меня красные глаза и одежда пропахла потом. Мало того, я с нетерпением и интересом жду, какого кролика достанет мой инспектор-сан из своего черного цилиндра, то бишь из своего таинственного ящика”.

Сверток действительно походил на ящик или скорее на гроб.

— Мне кажется, инспектор, что у вас в этом ящике спрятана женщина, и что вы сейчас начнете ее пилить пополам, — сказал Адачи. — Вы очень похожи на фокусника. Ну что ж, приступайте. Учитывая скорость, с какой продвигается вперед наше расследование, все мы, я полагаю, соскучились по эффектным зрелищам и развлечениям.

Инспектор Фудзивара кивнул с серьезным видом и вытянул вперед руки, словно фокусник, отвлекающий внимание толпы, потом повернулся и быстро снял с предмета его упаковку. Адачи увидел прекрасно сохранившийся курама нагамоши девятнадцатого века — тяжелый деревянный ларь, окованный по углам железом, в котором когда-то хранили постельное белье и одежду.

— Превосходный экземпляр, — заметил Адачи. — Между прочим, у него внизу есть колеса — такие маленькие круглые штучки…

Он посмотрел на раскрасневшихся, потных детективов.

— Почему вы, лучшие из лучших сотрудников Токийского департамента полиции, не подумали о том, что его можно катить?

— В отделе экспертиз его упаковали вместе с колесами, босс, — отозвался Фудзивара. — Они так часто делают — им показалось, что, если завернуть его со всех сторон, он будет выглядеть гораздо аккуратнее. К тому же мы хотели сделать вам сюрприз — в последнее время вы что-то приуныли.

— Ox, — только и сказал Адачи. Он не знал, чувствовать ему себя польщенным или наоборот. Его любопытство между тем достигло высшей точки.

— Мивако Чиба, — объяснил Фудзивара, — дьявольски привлекательная женщина пятидесяти с небольшим лет. Изящная фигура, правильные черты лица, серые глаза и бесконечное сексуальное обаяние. Выглядит она великолепно — не знал бы, дал бы лет на двадцать меньше.

— Это ее ты приволок в ящике? — перебил Адачи. — Мне просто не хочется открывать…

— Она живет в Таканаве, — продолжал рассказывать Фудзивара. — У нее чудесный домик, две комнаты в японском стиле, остальные — вполне современные. Денег у нее, судя по всему, полно. Не то чтобы это были действительно большие деньги, но на то, чтобы жить с комфортом, хватает. И она реально смотрит на вещи.

— Значит, здесь внутри — мистер Чиба? — спросил Адачи. Он понемногу начал понимать, в чем дело.

— Нет, — покачал головой Фудзивара.

— Тогда их дети?

— Нет, — ответил Фудзивара. — Судя по документам, у нее нет детей, и я не заметил никого, кто бы мог сойти за мужа.

— Ага, — сказал Адачи. — Чем она занимается?

— У нее есть бар в Риппонге, но управляет делами кто-то другой. Госпожа Чиба склонна к сибаритству.

— Чья она любовница или бывшая любовница? — поинтересовался Адачи, хотя он уже знал ответ. В полицейской работе ему слишком часто приходилось иметь дело со стандартными ситуациями.

— Теперь она без работы, — сказал Фудзивара, — какими бы ни были их отношения в прошлом…

— Ходама — старый козел, — сказал Адачи. — Что бы он ни сделал, я хотел бы иметь хоть каплю его здоровья. По всем признакам, он продолжал вести активную половую жизнь вплоть до того, как его сварили. Подумать только — восемьдесят четыре года, а он все еще в строю! Пожалуй, Ходама был живым свидетельством преимуществ японского образа жизни.

— Да, это его любовница, — подтвердил Фудзивара. Неожиданно Адачи осознал, насколько он устал. Наклонившись вперед, он вежливо сказал:

— Инспектор, будьте так добры, скажите, что там, в этом гребаном ящике?

— То, что можно было оставить у человека, которому доверяешь, — ответил Фудзивара. — Если, конечно, ты сам такой же проныра, каким был Ходама. Здесь — маленькие сувениры с переговоров, секретных консультаций и прочее…

— Бр-р-р… — Адачи поежился. — Уже много времени, и я смертельно устал. Что ты имеешь в виду?

— Пленки, — поспешно ответил Фудзивара. — Как у президента Никсона. Километры пленки.

— Банзай! — воскликнул Адачи и осекся. Ему в голову пришла страшная мысль: свидетельства на магнитных носителях могли исчезнуть неуловимо быстро. Пленка не была такой надежной, как бумага или кровавые отпечатки — достаточно было нескольких пассов сильным магнитом, и вся запись канула бы в небытие.

— Вы проверяли их? Там что-нибудь записано?

— Расслабьтесь, босс, — улыбнулся Фудзивара. — Это действительно что-то!…

Генеральный прокурор всегда одевался хорошо, хотя и несколько консервативно.

Адачи иногда казалось, что прокурору нравится неброский серый цвет — цвет шкуры серебристой лисы. В этих случаях все внимание непроизвольно сосредоточивалась на лице прокурора, в особенности на его глазах. На протяжении десятилетий, день за днем, эти глаза с неизменным успехом читали людские души, как страницы раскрытой книги.

Стоило прокурору пристально взглянуть на кого-то, и человек сразу понимал, насколько бессмысленно будет врать и выкручиваться. От этого взгляда нельзя было скрыть ничего. Казалось, прокурору нет никакой нужды спрашивать, и дело было даже не в его способности читать чужие мысли. Он как будто просто знал, знал о человеке все с самого начала.

“Дым и зеркала, — подумал Адачи. — Интересно, был ли это каприз природы, который подтолкнул его к определенной деятельности, потому что он внешне был пригоден для нее, или его облик стал следствием его работы? В обоих случаях успех огромного большинства его дел довольно часто можно было объяснить именно тем, как он в тот момент выглядел”.

Этим вечером прокурор был одет как для ответственной работы и выглядел не столько преданным слугой общества, сколько важной общественной фигурой — как крупный бизнесмен или даже министр. Темно-синий шелковый костюм был итальянского производства” а белая рубашка сияла словно на рекламе стирального порошка. Галстук был украшен затейливым рисунком ручной работы. Сверкающие черные ботинки носили следы отеческой заботы, граничащей с навязчивой идеей.

“Интересно, кто доводит их до такого совершенства? — подумал Адачи. — Может быть, госпожа прокурорша колдует над ними с полирующей насадкой на электродрели, или господин прокурор сам полирует свои башмаки мягкой замшей?” Почему-то последний из возможных сценариев казался ему наименее вероятным. Некоторые человеческие привычки были интересны как раз тем, о чем можно было по ним догадаться.

То, как прокурор был одет сегодня вечером, расстроило Адачи и слегка выбило его из колеи. Ему казалось, что шикарный дорогой костюм нисколько не соответствует характеру этого человека, которого он знал довольно хорошо. Впрочем, может быть, он просто устал. Светлые мысли приходили Адачи в голову, как правило, когда уровень сахара в крови был невысоким.

Пленка закончилась.

— В несгораемом сейфе, который хранился в бельевом сундуке госпожи Чиба, мы обнаружили больше двухсот кассет с записью, — пояснил Адачи. — Все они были аккуратно надписаны, и каждой был присвоен шифрованный индекс. В некоторых записях упоминаются уважаемые люди, но самая интересная пленка — та, которую вы только что прослушали. Качество, правда, недостаточно высокое, однако то, что можно разобрать, звучит достаточно убедительно.

— Двое беседующих — это сам Ходама и Фумио Намака, — сказал прокурор.

Адачи кивнул утвердительно.

— Собеседники упоминают оба этих имени; кроме того, мы и другими способами убедились, что это именно они. Кстати, вы заметили, что у Ходамы довольно характерный, пронзительный голос? Голос Фумио тоже слышен весьма неплохо. Судя по всему, третьего с ними не было.

— Значит, Ходама сказал, что прекращает поддерживать братьев Намака, мотивируя это финансовой слабостью корпорации и ее связями с “Яибо”, — подвел итог прокурор. — Несмотря на долгое и плодотворное сотрудничество, Ходама не хочет скандала, не хочет пойти ко дну вместе с тонущим кораблем.

— Во всяком случае, это звучит именно так, — подтвердил Адачи. — Беседа продолжалась тридцать пять минут, и они несколько раз касались одного и того же вопроса под разными углами, как это часто бывает во время столь важных переговоров. Тем не менее, суть от этого нисколько не изменилась. Ходама ясно дал понять, что он, хоть и с великим сожалением, но покидает своих подопечных в беде и что даже длительное сотрудничество его не останавливает.

— Это не поддельные пленки? — неожиданно спросил прокурор.

— Наша техническая служба клянется, что — нет, — медленно сказал Адачи. — Но полной уверенности у меня пока нет. Дело в том, что они проверили всего двадцать кассет из двух сотен. Их чудо-техника показала, что проверенные пленки не подделаны. Кроме того, подделать двести пленок — это адский труд. Исходя из этого можно заключить, что, скорее всего, все они — подлинные.

Несмотря на свой уверенный тон, Адачи был не совсем спокоен. Магнитозапись была достаточно надежным средством только в том случае, если ты сам использовал ее, например, в качестве одного из звеньев в цепи доказательств. Когда же в дело вмешивалась третья сторона, он был за то, чтобы перестраховаться. Современная электроника позволяла проделывать все что угодно. То, что несколько пленок оказались подлинными, еще не означало, что все они являлись таковыми. Абсолютное их большинство могло быть совершенно нормальными, однако трудно было придумать более подходящий способ всучить кому-нибудь фальшивую запись, чем подсунуть ее вместе с огромным количеством подлинников.

Именно поэтому Адачи твердо решил про себя проверить все записи. Правда” на это потребовалось бы немало времени, пока же им можно будет работать с тем, что у них уже есть.

Прокурор прикрыл глаза и погрузился в размышления. На лацкане его пиджака Адачи заметил булавку с двумя скрещенными серебряными метелками, символизирующими очищение от коррупции. В сознании детектива суперинтенданта эта эмблема ассоциировалась с теми, кто пытался избавить от коррупции политический мир Японии. Правда, до сих пор они оставались в прискорбном меньшинстве. Средний японский избиратель прекрасно знал, что вся политическая система насквозь порочна, однако не мог и оставить без внимания грандиозные экономические успехи страны, с которыми был напрямую связан неуклонный рост личного благосостояния ее граждан. Пусть система далека от идеала, но ведь она работает. Зачем же что-то менять? Власть всегда была и будет азартной игрой на деньги, и это заложено в человеке самой природой.

— Средства, возможность и мотивы, — сказал прокурор. — Мне трудно поверить, что Намака способны были восстать против своего куромаку.

— Однако у нас есть улика… — осторожно вставил Адачи.

— Верно, — кивнул прокурор. — И весьма убедительная.

— Вызвать и допросить? — спросил детектив. Прокурор покачал головой.

— Я уверен, что так или иначе, но довольно скоро нам придется побеседовать с братьями, — сказал он. — Но не сейчас. Посмотрим, что нам удастся раскопать в ближайшие несколько недель. У нас есть ясные указания, в каком направлении работать, однако для успеха нам понадобится гораздо большее количество веских доказательств.

— Мы работаем над этим, — скромно потупился Адачи. Несмотря на некоторое беспокойство, которое он изо всех сил старался подавить, он чувствовал, что крепкий орешек, которым оказалось для него это дело, начинает потихоньку поддаваться его усилиям. Его ощущения были сродни восторгу и охотничьему азарту. Отправить братьев Намака за решетку было бы для него величайшим наслаждением.

— То, чего вы достигли, обнадеживает, — сказал на прощание прокурор.

Адачи поклонился и вышел. Несмотря на усталость, он чувствовал себя отлично.

Через три дня научно-техническая лаборатория наконец справилась с кодом, который позволял просмотреть видеозапись, сделанную камерами наблюдения, установленными в доме Ходамы.

Технология кодирования сигналов была точно такой же, какая используется на студиях кабельного телевидения, чтобы никто из посторонних не смог смотреть их программы без декодера. Принцип этот было установить довольно просто. Совсем другое дело — определить, каким именно кодом воспользовался Ходама. Количество комбинаций казалось бесконечным. Иными словами эта задача была по плечу только суперкомпьютеру, например такому, каким пользовалось Управление национальной безопасности США для того, чтобы подслушивать телефонные и радиопереговоры во всем мире.

В конце концов, по зрелом размышлении, было решено использовать старомодную, но все еще достаточно эффективную полицейскую методику. Подробное изучение состояния дел Ходамы показало, что он владел пакетом акций одной электронной фирмы, которая специализировалась на производстве декодеров. После этого оставалось только достаточно убедительно побеседовать с ее президентом. Поначалу он, правда, не горел желанием сотрудничать, однако непродолжительное путешествие в штаб-квартиру полицейских сил и ознакомительная экскурсия в ту часть здания, где были расположены комнаты для гостей, остающихся на ночь, совершили настоящее чудо.

Вскоре лаборатория выдала несколько копий расшифрованной видеозаписи, которую можно было просматривать на обычном видеомагнитофоне. В первый раз Адачи ознакомился с записью в рабочем зале, а затем взял одну из копий к себе домой, чтобы прогнать на досуге еще разок. Кроме того, он хотел знать мнение Чифуни и хотел ее самое.

Как ни удивительно, но Чифуни была свободна и сразу же согласилась. Ее всегда было довольно непросто застать на работе и дома, а если это даже удавалось, то она, как правило, бывала занята. Чифуни не раз говорила Адачи, что непредсказуемость стимулирует влечение, однако сам он считал, что его влечение к ней ни в чем таком не нуждается. Стоило ему подумать о Чифуни Танабу, как его желание становилось непереносимо сильным. Самое неприятное заключалось в том, что другие женщины перестали его интересовать вовсе. С тех пор как Адачи начал спать с Чифуни, он несколько раз пытался экспериментировать с другими женщинами, но все они оказались весьма бледным подобием Танабу-сан. Все это было чертовски досадно.

Адачи давно привык к интенсивной и незамысловатой сексуальной жизни, и она приносила ему такое же физиологическое удовольствие, как и занятия кендо. Теперь же в любовных переживаниях стало принимать активное участие все его существо. Это было непередаваемо прекрасное, иногда пугающее чувство, и Адачи часто досадовал на то, что расследование убийства требовало от него полной самоотдачи и внимания, тем более что дело Ходамы было гораздо большим, чем заурядный случай умышленного нанесения тяжких телесных повреждений с летальным исходом.

В доме Ходамы к регистрирующей аппаратуре были подключены камера видеонаблюдения, установленная перед воротами, и камера перед главной приемной. Собственно говоря, камер было гораздо больше, но все они, за исключением двух упомянутых, были соединены с мониторами наблюдения и ничего не записывали. Лаборатория смонтировала пленки из этих двух камер таким образом, чтобы воссоздать события в их хронологической последовательности, однако ни одного кадра вырезано не было, и от этого при ее просмотре впечатление мрачной документальности усиливалось. Изображение шло без звука и в черно-белом цвете, но от этого фильм не выглядел менее убедительным.

Увы, помочь в расследовании он почти ничем не мог.

— Темные деловые костюмы и лыжные маски, — сказал Адачи почти весело. — И хирургические перчатки. Эти люди ни капли о нас не заботились. Заметь, даже номерные знаки на машинах закрыты темной тканью или чем-то в этом роде. Это довольно характерно для профессиональной работы.

Голос его звучал при этом довольно спокойно и расслабленно. Не успела Чифуни войти в его квартиру, как он тут же увлек ее на татами, хотя вполне возможно, что это она повалила его. С Чифуни никогда и ничего нельзя было знать наверняка. Теперь же она сидела рядом с ним на полу совершенно голая и держала в руке пульт дистанционного управления от его видео. Оба пили охлажденное белое вино и опирались спинами на мешки с фасолью.

Адачи мимоходом подумал, что вести расследование иногда бывает чертовски приятно.

Сам он был не совсем гол; в процессе борьбы с Чифуни Адачи лишился почти всех своих одежд, однако на шее у него все еще болтался галстук, строгий галстук Столичного департамента полиции, в котором он ходил на работу. Галстук был безнадежно измят, и Адачи, сняв его через голову, метнул последнюю остававшуюся на нем деталь туалета в направлении дверной ручки, словно кольцо. Бросок был точен, и галстук повис на двери, слегка раскачиваясь.

— Мы узнали модель машины, количество нападающих, а также получили сведения об их телосложении и марках оружия, — возразила Чифуни. — Для начала это не так уж мало. Не ленитесь, суперинтендант. Вам, наверное, хотелось бы, чтобы они носили на лацканах таблички с именами.

— Отмотай назад, — попросил Адачи. Он был очень доволен своей видеоустановкой и даже слегка гордился ею. “Мацушита Электрик” собрала в ней все свои последние достижения, отнюдь не последними из которых могли считаться повышенная разрешающая способность, несколько скоростей замедленного воспроизведения и стоп-кадр. Если на пленке хоть что-то есть, они непременно это увидят.

Чифуни запустила пленку с самого начала, потом еще раз и еще. Потом она заметила, что Адачи снова способен ответить ей любовью, и на некоторое время оба отвлеклись от расследования.

Затем они прогнали запись еще два раза, сосредоточившись на одном из нападавших, который, судя по всему, отдавал приказания остальным. Его лицо и шея были полностью закрыты, а обычный деловой костюм не давал им в руки ни единого ключа, разве что не скрывал того факта, что главарь был рослым и сильным человеком.

Когда он вытянул руку, приказывая своим сообщникам окружить, дом, его пальцы попали в фокус камеры, и оба следователя сразу заметили одну любопытную деталь. Через тонкую хирургическую перчатку на левой руке просвечивали очертания массивного перстня.

— Кеи Намака? — спросил Адачи. — Фигура очень похожа, движения и жесты — тоже. Намака носит перстень, похожий на этот. Пожалуй, я свяжусь с лабораторией, чтобы они сделали снимок покрупнее. Но, черт возьми, неужели Кеи сам возглавил нападение на Ходаму? Если да, то он, должно быть, сошел с ума. Такие люди, как он, никогда не делают грязную работу своими руками, это — не для них.

— Но смерть Ходамы тоже была не слишком обычной, — возразила Чифуни. — В этом есть что-то личное. Кроме того, мне кажется, здесь могла быть замешана политика, что достаточно интересно само по себе.

— Что ты хочешь сказать?

— Обычное убийство расследовать тем труднее, чем больше проходит времени, — пояснила Чифуни. — Дело Ходамы совсем иного свойства. После его смерти тот, кому это было выгодно, должен непременно вылезти из своей Щели в полу. Мы же пока не слишком задумывались над вопросом, кому это выгодно. Подумай об этом, Адачи. Власть не терпит пустоты. Убей куромаку и посмотри, кто появится на поверхности.

— Другой куромаку, — медленно сказал Адачи. — Другой кукловод и другие марионетки.

— Убийство Ходамы могло быть актом мести, — высказала свое мнение Чифуни, — но я думаю, что основным вопросом был вопрос о власти. Нужно искать, к кому перешло влияние Ходамы.

Адачи внимательно посмотрел на нее.

— Ты что-нибудь знаешь?

— Больше, чем ты, — ответила Чифуни, — но ни один из нас не знает достаточно много. Я работаю в этом направлении.

— Политика! — с отвращением воскликнул Адачи.

— Не только, — поправила его Чифуни. — Не все так просто.

Она погладила Адачи по щеке и поцеловала его.

— Интересы влиятельных лиц, коррупция, крепкие исторические корни и терроризм — вот что это такое. Это опасное и кровавое дело, любимый. Поэтому не забывай носить с собой свою игрушку.

— Любимый? — переспросил Адачи, зардевшись как школьник. Выглядел он при этом очень довольным Чифуни взъерошила ему волосы.

— Это просто оборот речи, — сказала она. — Не обольщайся и не давай увлечь себя идеям, которые не имеют под собой почвы.

Однако прошло еще несколько секунд, прежде чем до сознания Адачи дошло все, сказанное ею.

— Терроризм? — переспросил он. — Я, черт возьми, не понимаю, что происходит. Куда девалось обычное старомодное убийство?…

Он помолчал, а потом добавил:

— Может быть, у нашего убийцы просто немного странное чувство юмора? Может быть, он просто попытался извлечь максимум удовольствия из факта, что когда он явился убивать Ходаму, то застал его в ванной? Лично я так не думаю. Это не просто политическое убийство. Ходама с самого начала должен был умереть в мучениях. Так что хотя это убийство могло быть политическим — должно было быть политическим, учитывая, кем был Ходама, — я продолжаю считать, что главенствующим мотивом была месть.

— Тем не менее, — ровным голосом посоветовала Чифуни, — приглядись к политикам. Посмотри, какие новые связи появились, какие новые союзы возникли. Иными словами, куда тянется веревочка.

Адачи просвистал несколько строк из старой битловской песенки. “Битлз” в Японии чтили. Сам Адачи, будучи еще ребенком, однажды ходил на их концерт в “Ниппон Будокан”. Для него это был незабываемый вечер, и теперь Адачи недоумевал, почему нынешнее поколение унылых поп-звезд, едва достигших подросткового возраста, может считаться прогрессом по сравнению с теми временами. Большинство японских певцов обладали слишком малым запасом прочности и к двадцати годам считались уже чуть ли не стариками. Иногда Адачи даже казалось, что их, словно роботов, собирают где-то на огромном заводе и заменяют новыми по мере морального и физического износа. Это был известный принцип “гибкого” производства: сначала появились автомобили на одну поездку, за ними — управляемые неясной компьютерной логикой звезды-однодневки. Все нужды человека обеспечивались государством и полудюжиной крупных корпораций. А впрочем, были ли государство и бизнес чем-то отдельным?

Эта мысль испугала Адачи тем, что слишком многое в ней было от реальности. Он не имел ничего против единообразия и однородности японского общества, но как еде необходима соль, так и общество нуждалось в полезных и решительных индивидуальностях.

Кстати об индивидуальностях.

Адачи повернулся к Чифуни и, опираясь на руки так, чтобы видеть ее лицо, медленно погрузился в ее лоно. Чифуни согнула колени, чтобы принять его как можно глубже в себя, и ответила на его взгляд прямым, открытым взглядом. Некоторое время она не шевелилась. Потом, прежде чем двинуться ему навстречу, Чифуни подняла руку и погладила его по щеке.

Секретное совещание состоялось в Токио, в двадцатиэтажном здании электронно-технической компании. Головная контора этой кейрецу официально находилась в Осаке, председатель Совета директоров и непосредственный представитель владельца фирмы работали вне Токио, так как содержать помещения еще и в столице было бы расточительно.

На первом этаже располагался демонстрационный зал, в котором были выставлены последние достижения электронной промышленности, начиная от рисоварки, которую можно было включить, подав ей команду голосом, и кончая телевизорами с высочайшей разрешающей способностью. Чтобы поглазеть на эти сказочные сокровища Аладдина, сюда ежедневно являлись толпы посетителей. Впрочем, в некотором отношении все здание было наглядным показателем могущества и возможностей корпорации.

На двадцатом этаже располагались офис председателя и помещения для членов Совета директоров. Здесь же проходили демонстрации самых высших достижений корпорации в разработке охранной техники, поэтому специальный зал был оборудован совершенной системой электронной безопасности.

За столами, составленными в форме буквы V могли сидеть двадцать один человек. Всю стену, к которой эта буква била обращена, занимали гигантские экраны и табло, на которых могла появляться необходимая информация. Информационными компьютерами управлял из своего служебного помещения секретариат председателя, состоявший из трех человек. По требованию заседающих, они должны были проецировать на экраны любую необходимую информацию, а также осуществляли множество других вспомогательных операций. Все протоколы и записи зашифровывались и никуда, кроме этой комнаты, не попадали. Никаких других записей или заметок не разрешалось делать даже участникам совещаний, не говоря уже о том, чтобы брать их с собой.

Эти двадцать один человек были руководящим советам тайного общества “Гамма”, которое в основном сосредоточилось в столице, хотя его члены, общее число которых превышало пять тысяч человек, были разбросаны по всей Японии. Членами этого общества могли состоять только высокопоставленные чиновники, влиятельные бизнесмены и представители научно-преподавательской элиты, да и то лишь при наличии солидных рекомендаций и после длительного испытательного срока.

Каждый из членов руководящего совета носил на лацкане пиджака по две булавки — одну со значком своей корпорации или учреждения, а вторую — со значком общества “Гамма”. Последняя была выполнена в форме одноименной греческой буквы, и в случаях, когда ее обладатель по небрежности появлялся с этим значком на людях, ассоциировалась с булавками, которые носили члены общества охраны окружающей среды — “Гайя”. На самом деле булавка “Гаммы” имела определенное отношение к японскому слову “гири”, что означало обязанность и долг. В данном случае члены тайного общества считали своей обязанностью борьбу за благосостояние и чистоту японского общества и государства.

Общество “Гамма” было основано небольшой, но весьма могущественной группой людей, которые были озабочены стремительно возрастающим влиянием союза между коррумпированными политиками и организованной преступностью. В противном случае, считали они, японское общество довольно близко приближалось бы к идеалу. Поначалу основатели намеревались сражаться с оппозицией публично, например, создав новую, ничем себя не запятнавшую политическую партию, чтобы путем лоббирования некоторых проектов добиться изменений в существующих структурах. Довольно скоро они, однако, поняли, что те силы, с которыми они намеревались бороться, имеют слишком сильные позиции. Прямая атака на них не принесла бы успеха, и даже напротив, могла принести вред. Тогда и было принято решение уйти со сцены и действовать тайно, в основном через подставных лиц. И эта стратегия очень скоро дала свои первые плоды.

Одной из самых значительных своих удач “Гамма” добилась, применив основополагающий принцип всех боевых искусств — принцип, согласно которому сила и инерция противника оборачивались против него самого. Секрет же заключался в том, чтобы в нужном месте и в нужное время приложить минимально необходимые усилия и средства.

Изображение одного из этих “средств” как раз появилось на огромном центральном экране. Перед руководящим советом была фотография иностранца-гайдзина — высокого, добродушного на вид человека с коротко подстриженными серебристо-стальными волосами и мягкими глазами на волевом жестком лице. На вид ему было лет сорок с небольшим, может бить, даже меньше.

Фотография была снабжена подписью крупными буквами: “ХЬЮГО ФИЦДУЭЙН”.

Один из собравшихся, зажав в кулаке лазерную указку, открыл заседание. Досье Фицдуэйна оказалось огромным.

Глава 13

Ирландия, остров Фицдуэйн, 28 мая

После двух месяцев, проведенных в Данкливе, отъевшись и отдохнув, восстановив физическую форму постоянными упражнениями и прогулками по своему живописному острову, Фицдуэйн снова почувствовал себя человеком и был готов к следующему превращению. Он ждал только приезда своего друга.

Килмара прилетел на самолете и сел на новенькую взлетно-посадочную полосу, которую по распоряжению Фицдуэйна построили в центральной части острова. Полоса была довольно короткой, но зато с твердым покрытием и отличной дренажной системой” вполне пригодной как для самолета, которым пользовался генерал рейнджеров, так и для новенькой машины, которую приобрел Фицдуэйн. Оба самолета были марки “Пилат-Норман Бриттен Айлендер” — крепкие рабочие лошадки воздуха, способные поднять в воздух до девяти пассажиров или свыше тонны груза.

Фицдуэйн сразу же затолкал Килмару в свой черный вертолет “Хьюи” и взлетел так быстро, словно они находились в перегруженном международном аэропорту.

— Иногда бывает очень полезно иметь много денег, — сказал Фицдуэйн через интерком. — Все это я задумал на вторую неделю пребывания в госпитале. Сейчас я устрою тебе показательную экскурсию по острову. Ты увидишь, какие я произвел изменения.

Они как раз пролетали над замком, и Фицдуэйн указал вниз. Килмара без труда разглядел на крыше привратной башни белую тарелку антенны.

— Вообще-то я люблю уединение, — пояснил Хьюго. — Однако недавние события показали мне, что у него есть и отрицательные стороны. Без средств сообщения в наши дни бывает очень трудно, поэтому я установил спутниковую антенну телефонной связи и провел несколько дополнительных линий. Теперь в случае необходимости можно поговорить с любым человеком, где бы он ни был, минуя местную раздолбанную сеть. Кроме того, при помощи быстродействующих модемов по этим линиям можно перекачивать компьютерную информацию.

Второй проблемой, которую мне хотелось решить, была проблема быстрого перемещения людей и всякой полезной всячины. Этот вертолет и мой “Айлендер” означают, что меньше чем за два часа я могу оказаться в Дублине. Кроме того, и самолет, и вертолет оснащены модулями инфракрасного наблюдения и соответствующим оборудованием и способны передавать все увиденное на землю.

Вертолет продолжал кружить над Данкливом, и Килмара посмотрел на экран инфракрасного наблюдения. Изображение оказалось настолько четким, что он разобрал даже ряды металлических столбов, отстоящих друг от друга на порядочное расстояние.

— Микроволновая ограда, телекамеры и тому подобное, — объяснил Фицдуэйн, широко улыбаясь. — Удивительно, насколько это оборудование стало доступным в наши дни. Конечно, никакая система не дает стопроцентной гарантии, однако к замку теперь почти невозможно приблизиться незамеченным, а для наблюдения за воздушным пространством у меня есть радарная установка.

Пилот развернул вертолет в сторону моря и повел его вдоль побережья к приземистому зданию-замку в стиле викторианской готики, где когда-то размещалась частная школа под названием “Дракер Колледж”. Когда Килмара видел его в последний раз, здание выглядело заброшенным, однако теперь оконные переплеты поблескивали свежей краской, площадки вокруг были приведены в порядок, а во дворе стояли несколько автомобилей. Замок Дракер также был обнесен микроволновой загородкой и прочей техникой.

— Ты, помнится, положил глаз на мой остров, чтобы тренировать здесь своих ребят, — сказал Фицдуэйн. — Что же, у тебя есть шанс. Предлагаю сделку: тебе необходим полигон, а я нуждаюсь в охране. Можешь занять целое крыло Дракера и тренироваться на западной оконечности острова.

— Как насчет арендной платы? — поинтересовался Килмара, который никогда не забывал о бюджете.

— Самая незначительная, во всяком случае, до тех пор, пока ты во главе рейнджеров. Мои условия самые простые. Во-первых, расторжение договора с месячным предуведомлением. Потом я хочу кое-что тут благоустроить, и твои ребята должны будут восстановить все, что они случайно разрушат… Ах да, чуть не забыл! Весь остров должен быть объявлен военной базой с ограниченным доступом. Я, видишь ли, затеял кое-какое строительство, и мне неохота, чтобы оно откладывалось из-за того, что мне придется заполнять всякие разрешения и тому подобные бумажки.

Фицдуэйн произнес в интерком несколько слов, и вертолет, развернувшись, пошел к Данкливу на малой высоте.

— Потом поговорим, — сказал он Килмаре. — Наши гости вот-вот прибудут.

Вертолет приземлился во дворе замка. Довольно скоро со стороны посадочной полосы показался “рейнджровер”, из которого вышли трое японцев.

Первым был Йошокава. Второй — невысокий, но довольно представительный мужчина — Фицдуэйну был незнаком. Третьим гостем была исключительно привлекательная, красивая женщина.

Йошокава представил Фицдуэйну гостей. Низкорослого японца, заместителя начальника Столичного департамента токийской полиции, он представил его полным именем — Сабуро Иноки, хотя своим подчиненным он был известен под кличкой Паук.

Женщину звали мисс Чифуни Танабу. Она как раз доставала свое удостоверение, когда ирландские небеса разверзлись и на беззащитных японцев хлынули потоки воды. Все пятеро поспешно направились в замок.

Большой зал в замке Фицдуэйна был специально оборудован для совещаний. Здесь имелись все необходимые аудиовизуальные технические средства, а у стены стояли специальные доски на колесиках, к которым можно было кнопками прикреплять всевозможные схемы и графики.

Небо потемнело, и упругие косые струи дождя в бессильной ярости хлестали по высоким стеклам прозрачной стены. Фицдуэйн предложил было опустить жалюзи, чтобы заслонить прекрасную, но вместе с тем несколько подавляющую своей мощью картину безумства стихий, однако его гости вежливо улыбнулись и покачали головами.

— Мы слишком привыкли к ограниченным перспективам нашего урбанистического ландшафта, — объяснил Йошокава. — Созерцание открытого моря для нас — редкое удовольствие вне зависимости от погоды.

Собравшиеся расселись за столом, и Йошокава заговорил.

— Сегодняшняя встреча — исключительна, — сказал он, — потому что вопросы, которые мы будем обсуждать сегодня, в обычных условиях никогда бы не обсуждались между людьми, столь различающимися между собой. Здесь затронуты национальные интересы, но ни одна нация не стала бы выставлять напоказ свои недостатки и упущения. Тем не менее, мы уверены, что имеем дело с людьми, на которых можно положиться. Кроме того, нас связывают и взаимные интересы. А теперь позвольте мне передать слово господину Иноки, заместителю генерал-суперинтенданта токийской полиции.

Паук встал и говорил стоя. Его английский оказался безупречным, хотя Фицдуэйн с удивлением отметил сильный американский акцент. Его речь была медленной и негромкой, однако было ясно, что она заранее хорошо обдумана.

— Мы, японцы, имеем немало оснований гордиться своей страной, — сказал Паук, — но, как и любое другое государство, мы порой сталкиваемся с такими ситуациями и явлениями, которые нас серьезно тревожат. Естественно, мы не любим говорить о наших недостатках публично, однако в данном случае все указывает на то, что сотрудничество было бы более чем продуктивным. К сожалению, для того чтобы прийти к этому заключению, нам потребовалось некоторое время. Я искренне сожалею о потерянном времени и могу заверить вас, что в будущем подобного не будет. Сейчас же нам предстоит подвергнуть сей сложный вопрос анализу и прийти к приемлемому решению. Поэтому я передаю слово генералу Килмаре. Генерал вел расследование здесь и может наиболее квалифицированно и полно изложить все то, чего мы достигли к настоящему моменту. Но прежде… — Он низко поклонился Фицдуэйну. -…Прежде я хотел бы от лица моих соотечественников принести вам, Фицдуэйн-сан, наши извинения в связи с увечьями, которые вы получили. Поверьте, что деятельность этой кучки отщепенцев является для нас источником бесконечного огорчения. Мы крайне сожалеем…

Фицдуэйн, сидевший во главе стола, принял его поклон кивком головы и улыбнулся. Глубоко внутри он начинал чувствовать легкое нетерпение. Кое-что он уже знал, но ему хотелось узнать все целиком. Банальные фразы японца раздражали его, и он искренне надеялся, что его гости совершили свое двадцатичасовое путешествие, вовсе не затем, чтобы принести ему свои изящные извинения. Килмара тоже встал.

— То, что я сейчас скажу, будет чистой выжимкой, голыми выводами из пятимесячной работы, проделанной моим подразделением во взаимодействии с некоторыми разведывательными службами. Не могу не упомянуть при этом, что наибольшую помощь в этом мне оказали мои японские друзья. По причинам, которые, я думаю, понятны, для них это расследование носит особенно деликатный характер. В этом деле затрагиваются не только вопросы безопасности, но и политические вопросы высшего уровня, поэтому я еще раз подчеркну конфиденциальность всего того, о чем мы сегодня будем говорить.

— А говорить мы будем о коррупции на высшем государственном уровне, — с улыбкой вставил Паук. — Я бы сказал, что напрашиваются определенные параллели с Уотергейтским скандалом. Тем не менее, я считаю, что нам нет смысла настаивать на отставке президента; наш вопрос так просто не решишь.

В ответ на его реплику за столом раздался смех, и атмосфера в Большом зале стала менее принужденной и натянутой.

Килмара повернулся к Фицдуэйну.

— Примерно три с половиной года назад ты, Хьюго, участвовал в операции против террориста, известного под многими именами, но которого мы прозвали между собой Палачом. Покушение на жизнь твою и Бутса было подготовлено японской экстремистской организацией “Яибо”. Налет на госпиталь, в результате которого погибли отец Кэтлин и один из моих людей, также был инспирирован “Яибо”, хотя участвовали в нем боевики ИРА. В настоящее время нами установлено, что между Палачом и “Яибо” в течение по меньшей мере десятка лет существовала прочная связь. В результате допроса одного из уцелевших террористов, некоего мистера Сасады, мы получили подтверждение, что твоя смерть была исключительно актом мести, событием не слишком значительным в их плане действий. Просто они были связаны определенного рода обязательствами. Ты был для них, если угодно, всего лишь одним из пунктов в длинном списке всевозможных поручений. Твоя смерть не имела особого значения для тех, кто взялся отправить тебя в лучший мир. Лично их это не касалось и к тому же осуществление этой акции не казалось им слишком сложным.

— Сасада, — продолжил Килмара, — не должен был бы принимать непосредственного участия в нападении на больницу, но он превысил свои полномочия. Он был ревностно и фанатически предан своей фирме. Его добросовестность сослужила ему плохую службу, но для нас она оказалась как нельзя кстати. Благодаря ему мы получили первое неопровержимое свидетельство тесной связи между “Яибо” и “Намака Корпорейшн”. Корпорацией этой руководят два брата, Кеи и Фумио, а шефом безопасности у них работает некий Китано. Сасада показал, что именно Китано приказал убить тебя, но вместе с тем известно, что Китано никогда ничего не делает без одобрения братьев.

Паук жестом показал, что хотел бы кое-что добавить, и Килмара передал слово ему. Японцы были на редкость самолюбивым народом, и генерал понимал, как трудно им выслушивать, когда посторонние обсуждают их внутренние неурядицы. Несмотря на это, он чувствовал, как крепнет взаимное доверие между участниками совещания, и был рад, что заместитель начальника полиции сумел преодолеть свою официальную сдержанность.

Иноки-сан рассказал Фицдуэйну и Килмаре о происхождении братьев Намака, о силах, которые могли за ними стоять, подробно осветил японскую политическую систему и их влияние на нее.

— Мы уже довольно давно подозревали, что Намака и “Яибо” связаны между собой. Понимание этого пришло в результате анализа того, кому были прямо или косвенно выгодны убийства, которые совершала эта группировка. Как бы там ни было, но деятельность “Яибо”, взятая в целом, не была непосредственно направлена исключительно к выгоде братьев Намака. У нас не было твердых доказательств. Скажу больше: Намака обладали значительным политическим влиянием вплоть до министерского уровня, поэтому мы никогда не могли, да и сейчас не можем просто так прижать их к стене и начать выжимать из них правду. Хотя, должен признаться, искушение такое было.

В своей речи Паук не стал ссылаться на методы, которыми пользовались рейнджеры во время допроса Сасады, вследствие чего он стал бесполезен в качестве свидетеля. Когда он услышал об этом впервые, он рассердился, однако господин Иноки был прагматиком и понимал, что методы допроса диктовались чрезвычайностью ситуации. Он не сомневался, что в противном случае Сасада продолжал бы молчать. Как бы там ни было, но связь “Яибо” и братьев Намака можно было теперь считать доказанной, хотя они по-прежнему не имели ни одного доказательства, которое можно было привести в суде.

— Изменилось ли положение Намака? — спросил Фицдуэйн.

Сабуро Иноки кивнул.

— Изменилось и продолжает меняться, — ответил он с легкой улыбкой. — Особенно после убийства Ходамы — куромаку, который в течение десятилетий поддерживал их. Во-вторых, мы наблюдаем подвижку общественного мнения. Экономика нашей страны, видите ли, устроена довольно хорошо, и нам хотелось бы, чтобы политическая система ей соответствовала. Все больше и больше обычных японских граждан начинают чувствовать, что они сыты по горло коррупцией и политикой денежных мешков. Появляются группы, которые путем лоббирования пытаются добиться изменения существующего положения. В последнее время коррумпированным политикам и высшим чиновникам становится все труднее чинить препятствия расследованиям незаконных действий и совершать свои махинации безнаказанно.

— Кто убил Ходаму? — спросил Фицдуэйн. Японец поджал губы.

— Это довольно странно, — сказал он. — В результате его смерти позиции Намака ослабли, однако материалы, которыми мы располагаем, косвенно указывают на то, что убит он был по приказу братьев. Наша теория состоит в том, что Ходама намеревался публично отречься от Намака, так как, по его мнению, они вскоре должны были оказаться финансово несостоятельны. В этом случае его смерть для братьев стала меньшим из двух зол.

— У вас веские доказательства против братьев? — снова поинтересовался Фицдуэйн.

— К сожалению, нет, — ответил заместитель руководителя департамента полиции. — На протяжении нескольких месяцев мы уверенно разрабатывали их, но сейчас расследование зашло в тупик. Все имеющиеся у нас материалы указывают на Намака, но доказать мы ничего не можем. Расследование продолжается, его ведет один из наших лучших людей, но практически мы… — он замолчал, подыскивая слова.

— Застряли, — подсказал Фицдуэйн.

— Совершенно верно, — кивнул Паук.

Последовало долгое молчание. Килмаре хотелось кое-что сказать, однако он предпочел бы, чтобы японец продолжал. Склонить его на свою сторону было чертовски нелегким делом, но это было необходимо: генерал намеревался вынудить этого полицейского оставить свою позицию стороннего наблюдателя и использовать его возможности в оперативной работе.

Килмара знал, каким должен быть следующий шаг, однако предложить его должна была японская сторона. Было бы лучше всего, если бы эта идея исходила от Паука. Он сам станет относиться к ней трепетнее, если будет считать ее своей. Конечно, Фицдуэйн поедет в Японию в любом случае, однако в политическом отношении было бы предпочтительнее, чтобы инициатива принадлежала японцам.

Именно эту стратегию Килмара предложил Фицдуэйну уже довольно давно, и пока Фицдуэйн поправлялся, он и Йошокава некоторое время работали в этом направлении, подготавливая подходящую почву.

Но клюнет ли Паук? Килмара считал это весьма вероятным, учитывая тот факт, что обе стороны зашли довольно далеко. Тем не менее, когда речь шла о человеческой психологии, Килмара никогда не был уверен на сто процентов. Если внешний вид Фицдуэйна не покажется Иноки достаточно здоровым и цветущим, все полетит к черту.

— Фицдуэйн-сан, — осторожно спросил Паук. — Как вы считаете, когда вы будете полностью здоровы? Фицдуэйн сердечно рассмеялся.

— Очень скоро, — ответил он. — Я очень благодарен вам за заботу, но скажите, почему вы спрашиваете об этом?

Паук посмотрел сначала на Килмару, потом — на Йошокаву. Килмара улыбнулся, а Йошокава кивнул, и японский полицейский выпрямился в своем кресле.

— Фицдуэйн-сан, — сказал он официальным тоном. — Для нас было бы большой честью, если бы вы приехали в Японию и присоединились к нашему расследованию.

“Есть!” — подумал Килмара радостно. В следующую секунду он чуть не задушил Фицдуэйна.

— Ваше предложение для меня — это тоже большая честь, господин заместитель генерал-суперинтенданта, — торжественно ответил Хьюго. — Но, к сожалению” я не говорю на вашем языке и не являюсь профессионально подготовленным следователем. Позвольте мне усомниться в том, что смогу принести вам много пользы.

Слушая предложение японца, Фицдуэйн испытывал прилив радости оттого, что ему наконец-то удастся сойтись с противником вплотную, однако Йошокава порекомендовал ему проявить немного вполне уместной скромности.

— Господину Иноки известна ваша репутация, — сказал Йошокава. — Он знает, что вы сделали в Берне. Он в курсе эпопеи с Палачом. Ему известно, что вы спасли жизнь моему сыну. Так что, Фицдуэйн-сан, это предложение обдуманное и взвешенное.

— Кроме того, — вступил Килмара, которому не сиделось на одном месте, — мы все равно не сможем полностью обезопасить тебя здесь. А раз так — значит, нужно перехватить инициативу и вступить в схватку с врагом. Господин заместитель уверен, что твое появление в Японии заставит противника решиться на активные действия и таким образом выдать себя.

— Фицдуэйн-сан, — раздался с противоположного конца стола женский голос, которого Хьюго пока не слышал. — Я немного колебалась, прежде чем представить дело таким образом, однако у вас действительно есть выбор: вы можете либо оставаться мишенью, либо действовать в качестве приманки.

Фицдуэйн посмотрел на Чифуни Танабу с удивлением и удовольствием.

— Танабу-сан, возможно, слишком прямолинейна, однако по сути она права, — снова заговорил Паук. — Разумеется, вас будут хорошо охранять, и с вами неотлучно будут находиться наши лучшие люди. Впрочем, я должен добавить к этому, что вам не разрешат носить огнестрельное оружие. Даже учитывая все обстоятельства, это будет невозможно.

Фицдуэйн рассмеялся так громко, что у него даже заболела нога. Он встал, но не смог остановиться. По щекам его потекли слезы. Так хорошо Хьюго не чувствовал себя вот уже несколько месяцев. Его смех несколько смутил Паука, но вскоре смеялись уже все.

Немного успокоившись, Фицдуэйн достал напитки, и в совещании, таким образом, произошел некоторый перерыв. Про себя Хьюго благодарил Бога — или кто там у него вертит этими вопросами — за то, что природа наделила его чувством юмора. Ситуация в его представлении выглядела так, словно он отправился на охоту за человеком, не имея для самозащиты ничего, кроме способности говорить убедительно. Между тем ему казалось, что в контексте всех обстоятельств его ораторского искусства может оказаться недостаточно.

И все же он и Килмара предвосхитили эту проблему.

Фицдуэйну не разрешат иметь огнестрельное оружие, но это не значит, что он будет безоружен.

Франция, Париж, 28 мая

Поскольку “Яибо” так и не смогли прикончить шарманщика — Фицдуэйна, да еще понесли при этом существенные потери, Рейко Ошима решила свести счеты с его обезьянкой-французом.

Репутация госпожи Ошима была известна и соперничала даже с репутацией Карлоса-Шакала.

Репутация ее основывалась не только на жестокости ее террористических групп, но и на ее внешних данных. Ее нежная красота резко контрастировала с увечьями, которые Рейко наносила своим жертвам. Для средств массовой информации она была настоящей находкой, и они же наградили ее кличкой Ангел Смерти.

Ее досье постоянно находилось в центре внимания всех антитеррористических организаций, а ее фотография стала непременным атрибутом всех центральных постов паспортного контроля во многих странах, однако ей по-прежнему удавалось без труда путешествовать по всему земному шару. Рейко Ошима была не просто генератором идей и лидером своей организации. Она любила риск и часто выступала в качестве исполнителя собственных планов. Ей нравилось чувствовать кровь на своих руках. К тому же Ошима-сан знала, что любой инцидент с ее участием будет раздут и преувеличен прессой до неправдоподобия.

Секрет ее способности пересекать государственные границы без затруднений со стороны служб безопасности заключался, как ни странно, в ее внешности.

Власти разыскивали красавицу японку тридцати пяти — тридцати восьми лет, и поэтому никто не обращал внимания на дородную, располневшую матрону с огромными кроличьими зубами и седыми волосами, выглядевшую на пятьдесят с небольшим, которая в составе группы школьных учителей свободно путешествовала по Европе.

К японским туристам в Европе успели привыкнуть. Твердая валюта, которой они расплачивались, нигде не была лишней, а никакого беспокойства и неприятностей они не причиняли. Учитывая силу йены как твердой валюты, японцы могли позволить себе особую склонность к предметам роскоши европейского производства, в частности — к произведениям Гуччи и Кардена. Вдобавок, несмотря на то, что деятельность японской “Красной Армии”, “Яибо” и других экстремистских организаций постепенно становилась в европейских странах широко известной, японцев в силу инерции мышления, как правило, никто не связывал с международным терроризмом. В представлениях европейцев типичный террорист происходил с Ближнего Востока или на худой конец из Ирландии. Японцев же, в частности благодаря их скромности и законопослушанию, мало кто рассматривал как угрозу.

Ошима, со специальным поясом вокруг талии, в старушечьих высоких ботинках на шнуровке, с искусственной сединой в волосах, в сильных очках, со специальными подушечками за щеками и фальшивыми зубами, которые надевались на настоящие, въехала в пределы Франции со своими коллегами-учителями на арендованном микроавтобусе и направилась прямо в Париж.

Никто не обратил на группу особого внимания.

По мнению Рейко Ошима, центральная Европа с ее высокой плотностью населения, среди которого было легко затеряться, и с ее фактическим отсутствием государственных границ, была наиболее благоприятной для ее целей. В некоторых других странах, таких, например, как расположенная на острове Великобритания, они вряд ли бы имели такую свободу передвижения. Израиль, несмотря на самые строгие меры маскировки, представлял нешуточную опасность; израильтяне, серьезно озабоченные проблемами борьбы с терроризмом, всегда были настороже и тщательно проверяли даже малейшее подозрение.

Самые большие трудности, с которыми столкнулись Ошима и ее люди, начались при въезде в Париж и были связаны с дорожным движением и парковкой автобуса. Им пришлось совершить почти полный круг по Периферик — многополосной автостраде, которая окружает французскую столицу — прежде чем они нашли нужный поворот и сумели попасть в черту города.

За это время почти у всех у них глаза стали круглыми, ибо они заподозрили, что парижские водители — поголовно отъявленные маньяки и сумасшедшие.

Во время движения по узким и извилистым улочкам, когда каждый француз считал своим долгом посигналить автобусу при любой попытке остановиться или просто замедлить ход, подозрение это только окрепло. Когда же японцы попробовали найти стоянку, оно превратилось в уверенность.

Рейко Ошима подумала, что хотя Ливия и служила вполне безопасным полигоном для подготовки ее людей, однако с ее обилием пустых пространств и далеко не оживленным дорожным движением эта страна вряд ли могла дать верное представление о том, что творится в перенаселенной Европе.

Перспектива отведать доброй французской кухни несколько утешила группу, но на свою беду они приехали в Париж именно в те часы, когда все его обитатели одновременно устремляются в кафе и бистро, чтобы плотно и хорошо поесть. Это был профессиональный спорт, и жалкие любители, особенно иностранцы, не имели никаких шансов. В какие бы рестораны они ни сунулись, все было переполнено. После восьмого безразличного отказа японцы сдались и пообедали гамбургерами, жареной картошкой и молочными коктейлями в “Макдоналдсе”.

Эта еда напомнила им Токио.

Франция, Париж, 29 мая

Эта фехтовальная школа была основана в конце шестнадцатого века, примерно в то время, когда фехтование тонким стальным клинком стало во Франции одной из главных форм досуга. Пионерами этого развлечения, правда, были итальянцы, однако с тех пор — с несколькими непродолжительными перерывами — фехтование как искусство продолжало существовать и развиваться во Франции.

Во время Великой французской революции, когда искусство обращения со шпагой считалось признаком гнилого аристократизма, здание школы было на время превращено в публичный дом. Во время нацистской оккупации Франции здесь помещался офицерский клуб. Все же остальное время, примерно, четыреста лет, фехтовальная посола продолжала функционировать в качестве учебного заведения, где один человек мог научиться изящно протыкать другого человека заостренным стальным прутом.

Кристиан де Гювэн считал школу прекрасным памятником человеческому характеру.

Здание школы было довольно удобно расположено в Шестнадцатом округе Парижа, неподалеку от казарм Буа де Винсенс, и в нескольких минутах ходьбы от банка да Гювэна, от дома его любовницы, от его собственной квартиры и любимого ресторана. Таким образом, Кристиан без особого труда мог поработать” плотно пообедать, пофехтовать, удовлетворить свои сексуальные желания и вовремя быть дома, чтобы уложить детей спать и, если его вдруг посещала подобная прихоть, посмотреть с женой телевизор. По мнению де Гювэна, его жизнь была устроена наиболее цивилизованным образом.

Предупреждение Фицдуэйна он принял близко к сердцу, хотя надо сказать, что и без особого рвения. Его черный “ситроен” был бронирован, а за рулем сидел вооруженный телохранитель. Второго он посадил на переднее пассажирское сиденье. Стекла салона были тонированы, чтобы затруднил опознание. Кроме того, де Гювэн регулярно менял машины и маршруты следования и перестал фехтовать в те часы, когда школа была относительно доступна доя любого пришедшего с улицы. Теперь он занимался этим в необычное для себя время и только с одним-двумя постоянными партнерами, которых он давно знал. Перед каждым посещением зала он принимал кое-какие дополнительные меры безопасности.

Тем не менее, в его жизни сохранялись и некоторые стереотипы. Три или четыре раза в неделю — несмотря на то, что это происходило в разные дни и часы, — де Гювэна можно было застать в фехтовальной школе. Он был преисполнен решимости отточить свое мастерство настолько, чтобы в конце концов одолеть Фицдуэйна. В последнее время он овладел арбалетом и, таким образом, оказался впереди ирландца. Оставалось только превзойти его в обращении со шпагой. И дело здесь было не только в характере де Гювэна, любившего соревнование; ему просто нравился этот быстрый и элегантный вид спорта.

Его черный “строен” свернул на улицу Жарнак и остановился напротив здания школы, сложенного из серого, грубо отесанного камня. Телохранитель, сидевший на переднем сиденье, вышел наружу я набрал код цифрового замка. Ворота отворились, и “ситроен” въехал во внутренний двор школы. Тяжелые створки за ним закрылись, и де Гювэн почувствовал себя в безопасности. В сопровождении телохранителей он поднялся по стершимся от времени каменным ступенькам наверх, в зал.

Длинная комната для занятий имела высокий сводчатый потолок и деревянный паркетный пол. Стены были украшены старинной резьбой и оружием. Вдоль всего фриза, который обегал помещение чуть выше деревянной облицовки стен, были высечены имена великих мастеров прошлого.

Для де Гювэна этот зал был квинтэссенцией эго Франции: он давал ему ощущение огня, порыва, славы, верности традициям, непрерывности истории и привилегий, а также могущества и силы.

Сейчас огромный зал был пуст.

— Располагайтесь, ребята, — сказал де Гювэн телохранителям. — Я пошел переодеваться.

Он направился к раздевалке, где его должен был ждать Шали. Пьер, один из телохранителей, попытался опередить его, чтобы проверить раздевалку, но де Гювэн нетерпеливым жестом остановил его. Второй охранник, Винсент, улыбнулся и сел на стул у стены. Он не был таким дотошным.

Де Гювэн подумал, что когда-нибудь все эти предосторожности выйдут ему боком. Он и так уже подумывал о том, чтобы вовсе от них отказаться: меньше всего ему хотелось бы обделывать кое-какие свои делишки при свидетелях. Одному Богу известно, что может появиться через несколько лет в каком-нибудь журнале с глянцевитой обложкой. Например, воспоминания, озаглавленные “Частная жизнь парижского банкира глазами его телохранителя”…

Де Гювэн вздрогнул. Во Франции, правда, были законы, направленные на охрану частной жизни, однако в других странах было полным-полно журнальчиков, которые с радостью ухватятся за подобную тему.

Раздевалка — просторное и светлое помещение, выкрашенное белой краской, была разделена тремя рядами высоких деревянных шкафчиков, сделанных еще в начале столетия. Пол был выстлан каменной плиткой, а высокий потолок поддерживали мощные стропила. Едва войдя в раздевалку, де Гювэн услышал стук падающих на пол капель и подумал, что кто-то опять не выключил душ. Впрочем, ему показалось, что звук доносится не из душевой.

Потом да Гювэн почувствовал запах, и по коже его пробежали мурашки. Наверное, ему не забыть этот запах до самой смерти. Он как будто вернулся на десятилетия назад, в Алжир, к своим парашютно-десантным войскам, к изувеченным телам и горам свежих трупов. Потом он вспомнил резню на острове Фицдуэйна.

Это был запах крови и смерти. Недавней смерти…

Помощь была совсем рядом, но в горле у де Гювэна мгновенно пересохло, и он не смог позвать охрану. Потом что-то необычное привлекло его внимание, и он поднял голову. С одного из стропил свисала тонкая, туго натянутая альпинистская веревка, словно к ее свободному концу был подвешен какой-то значительный груз, но до Гювэн не мог его видеть, потому что веревка была привязана к потолочной балке над соседним проходом между шкафчиками.

Де Гювэн облизал пересохшие губы. Что-то словно потянуло его вперед, и он прошел вдоль шкафчиков и завернул за угол, чтобы заглянуть в соседний проход, где висела эта странная веревка. Из фехтовального зала между тем донесся какой-то сухой кашляющий звук, но он не обратил на него никакого внимания, так как все его чувства сосредоточились сейчас на одном — на том, что он увидит.

По кафельному полу растекалось большое, неправильной формы кровавое пятно, которое одним своим краем уже скрылось под шкафами. В самой середине этой страшной лужи кучей лежали окровавленные человеческие внутренности. Де Гювэн невольно поднял глаза. К веревке был подвешен за ноги обнаженный труп Шали, его партнера по фехтованию. Обескровленное тело казалось почти белым. Весь перед, от паха до горла, был рассечен одним страшным ударом, и кишечник свисал до земли.

От страха и неожиданности де Гювэн остолбенел. Затем он издал отчаянный вопль — больше похожий на звериный, чем на человеческий, и выбежал из раздевалки в зал.

Но спасения не обрел. Оба телохранителя — Пьер и Винсент, исполосованные и изорванные в клочья автоматными очередями, валялись на полу.

Перед ним стояли полукругом пять человек. У четверых из них в руках были автоматы с глушителями. Пятой была женщина, очень красивая японская женщина.

В руке она держала меч.

Ирландия, остров Фицдуэйн, 29 мая

Кэтлин была в Башне, в комнате Бутса, когда до слуха ее донесся негромкий горестный крик, однако она не поняла, что это такое, и не обратила на него внимания.

Крик не повторился, а Кэтлин знала, что когда живешь в старом замке, то усталый мозг иногда выкидывает подобные номера, тем более что снаружи продолжал бушевать шторм. Она ясно слышала свист ветра в щербинах древней каменной кладки и легкий треск старых стропил, и на фоне этих сверхъестественных звуков даже крик совы или другой ночной птицы звучал по-человечески обыденно.

Время было далеко за полночь. Все гости давно отправились отдыхать, и Кэтлин тоже выполняла свою последнюю обязанность — навещала Бутса. Мальчуган ей очень нравился, и они очень подружились. Во сне он выглядел особенно милым. Постель Бутса была сухой, укрыт он тоже был как надо. Все оказалось на редкость в порядке.

На лестнице, однако, дул необыкновенно сильный сквозняк, и занавески на застекленных бойницах колыхались под ветром. Воздух был сырым и холодным. Кэтлин тщательно проверила все окна, но они оказались запертыми. Входные двери она заперла раньше, и теперь лишний раз удостоверилась в этом, взглянув на репетир охранного устройства.

Оставалась только дверь, ведущая на крышу Башни, на дозорную площадку.

Проходя мимо комнаты Фицдуэйна, Кэтлин заметила, что дверь ее приоткрыта, и что внутри никого нет. На полу возле двери валялся ворох скрученных факсов. Кэтлин механически подобрала их, оглядываясь по сторонам в поисках места, куда их можно было бы убрать. Взгляд ее упал на один из документов, и… кровь застыла в жилах Кэтлин.

Она стала читать дальше. Это была записка, сделанная от руки почерком Килмары, перевод заключения парижской полиции. Очевидно, Килмара прислал этот документ вместе с фотографиями сразу после телефонного разговора с Фицдуэйном. Полицейские снимки были переданы с высокой четкостью, и хотя они попали к Фицдуэйну в черно-белом исполнении, основные и самые важные детали запечатлелись на них совершенно ясно. Кэтлин почувствовала подступившую к горлу тошноту. Бумаги вывалились у нее из рук, Кэтлин зашаталась, привалилась к дубовому косяку двери, и ее вывернуло наизнанку.

Немного придя в себя, она наконец поняла, что значил этот крик горя, который послышался ей некоторое время назад. Чувствуя нечто вроде паники, Кэтлин повернулась и побежала вверх по стертым каменным ступеням.

Стоило только ей показаться на дозорной площадке, как по лицу ее хлестнули холодные капли дождя, подхваченные пронизывающим ветром, который дул со скоростью шестидесяти миль в час. Кэтлин мгновенно промокла и замерзла, к тому же мокрые волосы залепили ей глаза, и она почти ничего не видела. Усталость, ужас от прочитанного и неистовая ярость бури заставили молодую женщину растеряться.

Ничего не соображая, она попятилась назад и сильно ударилась спиной о зубец стены. Порыв сильного ветра, смешанного с дождем, снова толкнул ее, и Кэтлин взмахнула руками в поисках чего-нибудь подходящего, за что она могла бы схватиться. Только сейчас она осознала, где находится, и что этому бешеному ветру вполне по силам столкнуть ее в промежуток между зубцами стены вниз, в темноту, на острые скалы или в бушующий прибой.

Гранитные зубцы, огораживающие дозорную площадку, были пронизывающе холодными и скользкими на ощупь, однако только опираясь на них Кэтлин сумела выпрямиться и обрести равновесие.

Потом Кэтлин отвела с глаз волосы. Она попыталась позвать Фицдуэйна, но ее слабый крик утонул в безумной ярости бури. Шум ветра и моря, гром и шелест дождя сливались в невообразимой какофонии звуков, способной заглушить и артиллерийскую пальбу.

Темнота на площадке была почти полной. Кэтлин удалось разглядеть только тусклое пятно света, который вырывался из двери на лестницу, но все остальное было скрыто непроницаемо-плотной пеленой дождя и ночной темнотой.

Фицдуэйн был где-то здесь. Больше ему некуда деться. Именно сюда он любил подниматься, чтобы подумать о чем-то, причем на погоду он никогда не обращал внимания. Сюда он приходил любоваться восходами и закатами, и здесь наслаждался неукротимой мощью стихий. Кэтлин чувствовала, что Данклив и эта дикая земля вокруг него въелись в плоть и кровь не одного поколения Фицдуэйнов.

Как— то раз она даже спросила его об этом, и Фицдуэйн честно попытался ей объяснить, однако обоим было понятно, что слова могут лишь примерно отобразить то, что он чувствовал.

— Эта невозможно описать, — сказал он ей тогда с легкой улыбкой. — Мне нравится дерзкая агрессия ветра, одновременно жестокая и восхитительная, нравятся удары мельчайших брызг и йодистый запах моря, мне нравится ощущать свое единение с этой неприрученной и прекрасной сизой. Это — часть моего детства и часть меня самого. Больше я, пожалуй, ничего сказать не смогу.

Он был совершенно удивительным человеком, обладающим душой поэта и снедаемым неутоленной жаждой приключений, но Кэтлин понимала, насколько опасным может быть подобное сочетание в мире, который относится к живому с пренебрежением и без жалости.

И все же она любила его, каким бы глупым и невозможным это ни было с ее стороны. Кэтлин любила его, но любовь была для нее бременем. Она была почти уверена в том, что ее чувство ни к чему не приведет, но продолжала чувствовать свою ответственность за него. Пока у нее остается хоть немного времени, она будет делать для него что сможет. Все, что сможет.

Именно сюда Фицдуэйн пришел бы, если бы чувствовал печаль, горе, отчаяние, обиду… все это вместе, потому что его друг — Кристиан де Гювэн — был мертв, и смерть его была ужасной. По-настоящему ужасной и страшной.

Но на площадке никого не было.

Никого.

Снова налетел ветер, налетел с другой стороны, и дверь на лестницу с треском захлопнулась.

Ночная темнота стала кромешной.

Кэтлин опустилась на одно колено, наклонила голову и сжала маленькие кулачки, стараясь побороть панику и трезво разобраться в ситуации.

Она твердила себе, что это смешно, что у нее нет никаких причин для страха. Темнота сама по себе никому не могла причинить вреда, а на дозорной площадке Кэтлин побывала уже несколько десятков раз. Это место нисколько не напоминала угрюмый подвал, где по углам шарахаются грозные тени — это была просто плоская крыша, дозорная площадка Фицдуэйновского замка, где все безопасно и хорошо знакомо.

Но Кэтлин словно ослепла и ничего не видела вокруг. Шторм достиг такой силы, что мог запросто сдунуть ее с площадки, если она не примет мер предосторожности.

Какое-то твердое, мокрое, похожее на змею тело метнулось из темноты и обернулось вокруг шеи Кэтлин. Молодая женщина вскочила на ноги и подняла руки к горлу, стараясь освободиться, но новый шквал толкнул ее назад, петля на шее затянулась туже, и Кэтлин поняла, что задыхается.

Но тут кончики ее пальцев нащупали “змею”, и Кэтлин с облегчением поняла, в чем дело. Это был линь флагштока, который отвязался и свободно полоскался на ветру. Каждое утро на флагштоке поднимался, а вечером опускался штандарт Фицдуэйна. Как правило, этим занимался Бутс, но Кэтлин часто помогала ему справиться с веревкой. Теперь веревка чуть не справилась с ней.

Тем не менее, даже в темноте, на ощупь, веревка была знакомой, и Кэтлин почувствовала себя увереннее.

Она ничего не видела, но могла думать и осязать.

Кэтлин размотала мокрую веревку и добралась по ней до флагштока, который был укреплен в углу четырехугольной площадки. Нащупав крашеное дерево мачты и металлическую шину громоотвода, которая была укреплена с одной ее стороны, Кэтлин смогла сориентироваться. Вскоре она нащупала рукой кожух рубильника внешнего освещения.

Она опустила вниз одну за другой все четыре рукоятки, не пытаясь даже вспомнить, какой именно переключатель включает фонари на крыше. Тут же весь замок осветился, и у нее словно пелена с глаз спала, а отупляющая мозг темнота съежилась и отступила куда-то далеко-далеко. Зубцы стены стали видны отчетливо и ясно, а внутренний двор замка превратился в настоящее озеро света и огней.

Это захватывающее зрелище было достойно древних ирландских саг. Бесчисленные капли дождя засверкали, словно драгоценные камни, и казалось, что огромная мерцающая громада замка плывет в небе среди звезд, плывет бесшумно и быстро. Это волшебство, способное явиться только во сне, никак не могло быть настоящим.

Фицдуэйн стоял на противоположном краю площадки и моргал от яркого света с таким видом, словно только что проснулся. Он был одет в домашнюю одежду и вымок до нитки.

Кэтлин бросилась к нему и обхватила Фицдуэйна руками. Он весь дрожал, а тело его было холодным как лед. Лицо Фицдуэйна, по которому потоками стекала вода, было искажено гримасой отчаяния.

Кэтлин вдруг почувствовала себя сильной и уверенной. Она своими глазами видела, как день за днем, мужественно преодолевая боль и страдания, этот человек возвращался к жизни. За это время Кэтлин ни разу не уловила ни малейшего признака отчаяния и растерянности, однако полученные им известия, по-видимому, оказались сильнее его собственной боли, и Фицдуэйн оказался не в состоянии справиться со свалившимся на него несчастьем. Он нуждался в помощи больше чем когда-либо.

И Кэтлин была рядом с ним.

Она увела его с дозорной площадки, закрыла за ними тяжелую дверь, и яростные раскаты грома звучали теперь приглушенно, едва слышно.

Потом она отвела Фицдуэйна в его спальню, раздела его и разделась сама и долго стояла рядом с ним под горячим душем, прижимаясь к нему в ожидании, пока тепло возвратится в их тела. Потом она уложила его в кровать и разожгла в старом очаге огонь, так что очень скоро в комнате стало тепло. Но Фицдуэйн продолжал дрожать, несмотря на жару и уютную тяжесть шерстяных одеял. Тогда Кэтлин, все еще обнаженная, обняла его снова и прижала его лицо к своей груди, словно ребенка. Фицдуэйн заплакал, и Кэтлин плакала вместе с ним до тех пор, пока оба не заснули.

Кэтлин проснулась перед рассветом. Огонь в камине погас, но самое толстое полено еще тлело красными угольями. Фицдуэйн все еще спал, однако сон его стал беспокойным и неглубоким.

Кэтлин погладила его по спине, потом ее рука опустилась ниже, к бедрам. Почувствовав возбуждение Фицдуэйна, она взяла в ладонь скипетр наслаждения и несколько раз провела вдоль него пальцами, до тех пор пока он не напрягся и на ее ладонь не упала первая горячая капля.

Тогда Кэтлин согнула колени и, раздвинув ноги, приняла его в себя. Ее лоно показалось Фицдуэйну жарким и влажным, а желание обожгло почти физически.

Фицдуэйн проснулся окончательно, проснулся с ощущением необычайно сильного приступа страсти, которая захватила его целиком. Длинные стройные ноги обхватили его, полные груди прижались к его коже и мягко ласкали ее, теплые ладони трепетно касались самых чувствительных мест его тела. На лице своем Фицдуэйн почувствовал ее дыхание, и запах его был сладким и свежим.

Его губы нашли губы Кэтлин, их языки соприкоснулись в глубоком лобзанье, и Фицдуэйн почувствовал на коже ее твердые и острые соски. Он сделал первые выпады, сначала медленно и равномерно, потом, по мере того как страсть Кэтлин разгоралась, все быстрее и быстрее. Ее язык змеей скользнул в ухо Фицдуэйна, а дыхание стало частым и шумным.

Он не думал ни о чем постороннем и не владел собой. Во всем мире для него перестало существовать что бы то ни было, кроме всезатопляющей нежности и любви, обладающих целебной силой для тела и утоляющих боль его исстрадавшейся души.

Кэтлин первой подошла к вершине наслаждения: и ее тело сотрясла судорога страсти, а из горла вырвался хриплый стон. Она крепко стиснула Фицдуэйна в своих объятиях, и он атаковал ее мощно, во всю силу, вкладывая в движения все то, что не хотел и не мог сказать словами. Кэтлин казалось, что его оргазм никогда не кончится.

Но и его извержение страсти подошло к концу.

Потом они снова уснули. На этот раз первым проснулся Фицдуэйн. Он разжег в камине огонь, потом спустился на кухню и приготовил чай со свежим апельсиновым соком. Попивая чай, они долго лежали в постели и разговаривали.

Ни один из них не заговорил о том, что случилось между ними — они нарушили негласную договоренность, совершив то, чего делать ни в коем случае не намеревались. Никто из них не говорил о том, что они были не любовниками, а друзьями, и что теперь все запуталось еще сильнее, чего, пожалуй, нельзя было допускать. Несмотря на то, что все это было верно, оба были уверены, что происшедшее между ними было только к добру.

В конце концов, очень неохотно, они заговорили о де Гювэне. Фицдуэйн сел на постели прямо и рассказывал, глядя в огонь, а Кэтлин лежала рядом, обняв его за бедра и поглаживая его рукой. Он рассказал о том, как они с де Гювэном встретились и познакомились, как вместе упражнялись в фехтовании, рассказал о семье своего друга и о том, как славно они проводили время. В конце концов, он рассказал о том, какой страшной смертью погиб Кристиан де Гювэн. Это было настолько жуткое повествование, что Кэтлин хотела остановить его, но потом ей показалось, что Фицдуэйну необходимо выговориться, услышать страшное известие облеченным в слова, чтобы потом легче было принять страшную правду.

— В общем-то, в протоколе французской полиции и в их снимках отражены все важные моменты, — мрачно закончил Фицдуэйн. — Единственное, что они пропустили, это способ, которым он был убит. По иронии судьбы Кристиан мог бы это объяснить. Мы оба изучали рубящее оружие и связанные с ним традиции и часто спорили, сравнивая эффективность западного оружия и японских мечей. Японские катана многими считаются высшим достижением искусства оружейников. Чтобы достичь этого, пришлось существенно увеличить их длину.

В средние века в Японии меч должен был с одного удара рассекать самые толстые металлические и кожаные доспехи, которые надевали на себя воины, и наносить смертельную рану. Для этого, конечно, требовался клинок, обладающий выдающимися качествами. Именно поэтому самурайские мечи были штучным товаром, которые отдельные умельцы подолгу ковали вручную. Испытание готового клинка тоже было немаловажным делом. Меч, который успешно проходил испытания, надписывался именем того, кто его испытывал, золотом на деревянной накаго — рукоятке. Мечи, которые не выдерживали испытания, пускали в переплавку, на наконечники для копий, которые были оружием низшего сословия.

Иногда для испытаний использовали свернутые рулоном толстые соломенные маты, однако человеческое тело было гораздо предпочтительнее, и одно время это была обычная практика. Часто самураи, которые испытывали мечи, получали разрешение Сегуна, чтобы казнить приговоренных преступников. Таким образом, испытание на живых людях превратилось в официальную церемонию. Приглашались свидетели, заказывалась специальная одежда, использовались разные удары, и даже выписывалось специальное свидетельство. Клинок, который испытывался во время таких “показательных выступлений”, снабжался специальной рукояткой, сделанной из двух кусков твердого дерева, стянутых металлическими кольцами. Подобная конструкция рукоятки позволяла нанести испытательный удар с максимальной силой.

Довольно часты были случаи, когда после нескольких первых ударов тело разваливалось на куски, которые приходилось складывать вместе снова и снова, до тех пор пока от тела не оставались просто куски мяса величиной с ладонь.

Именно в таком виде и нашли Кристиана. Мерзавцы, должно быть, хотели запугать меня, так как не постеснялись оставить на месте преступления свою визитную карточку:

“Яибо” — “Лезвие меча”…

Фицдуэйн опустил голову. Ярость, отвращение, тошнота и печаль одолевали его. Действие и ответное действие — этот проклятый мир, имя которому было терроризм, не имел конца.

Но сдерживать его было можно и должно. Отдельную группу экстремистов нетрудно было выследить и уничтожить. Правда, на ее месте неизбежно возникала другая, но это была бы уже битва завтрашнего дня.

Фицдуэйн сосредоточился на том, что ему необходимо было сделать в ближайшее время. Потом посмотрел на Кэтлин.

— Что касается нас…

Кэтлин ответила ему твердым и прямым взглядом. Лицо ее раскраснелось, а глаза сияли.

— Не надо о будущем, Хьюго, — сказала она со спокойной настойчивостью. Потом она улыбнулась, и Фицдуэйн почувствовал у себя на пояснице ее горячие и сухие губы.

— Это касается нас… сейчас. Люби меня, Хьюго.

От ее прикосновения Фицдуэйн снова почувствовал в паху растущее напряжение. Кэтлин посмотрела на него снизу вверх.

— Нет, пожалуй, теперь моя очередь любить тебя…

И она приникла к нему.

Глава 14

Ирландия, остров Фицдуэйн, 5 июня

Йошокава и Паук уехали на следующее утро, расстроенные известиями о смерти де Гювэна. Чифуни задержалась еще на неделю, чтобы познакомить Фицдуэйна с делами, которые она привезла с собой, и подготовить его к тому, что касалось подробностей.

В первые два дня Фицдуэйн был напряжен и с трудом мог сосредоточиться, однако сумел переломить свое настроение и взять себя в руки.

Разумеется, он не забыл о смерти своего друга, однако на людях предпочитал не говорить об этом, отдавая предпочтение воспоминаниям о днях и часах, проведенных вместе с де Гювэном.

Ему казалось, что Кристиану это было бы больше по душе.

Печаль, разумеется, время от времени накатывала на него вопреки всем его усилиям, однако Фицдуэйну большей частью удавалось скрыть это. Одновременно он продолжал планировать предстоящее возмездие.

Закончив подготовительную работу, Фицдуэйн и Чифуни вылетели в Дублин на “Айлендере”, а затем перебрались в Лондон на самолете компании “Эйр Лингус”. В лондонском аэропорту “Хитроу” они пересели на самолет до Токио. Полет через Хельсинки и Санкт-Петербург должен был занять больше двадцати часов.

Фицдуэйн обычно летал вторым классом, однако на этот раз он решил, что ему понадобится немного больший простор, чтобы можно было хотя бы вытянуть ноги, и заказал первый класс. Теперь в их с Чифуни распоряжении было не-большое уединенное купе. Обслуживание было неназойливым и приятным: принесли шампанское и оставили их в покое.

Летать Фицдуэйн не любил — слишком часто он оказывался в различных самолетах, которые шли на вынужденную посадку, — однако если уж ему приходилось летать, то он предпочитал делать это наиболее цивилизованным образом.

— Чифуни, — сказал Фицдуэйн, но японка подняла палец и остановила его.

— Должно быть, Ирландия, даже в большей степени, чем Америка, является страной, где даже в формальном общении с легкостью употребляются имена, — сказала она. — Япония — совсем другое дело. Соблюдение всех формальностей имеет гораздо большее значение. Я бы сказала, что они совершенно необходимы.

— И вы согласны с этой традицией, Танабу-сан? — с улыбкой спросил Фицдуэйн. Вопрос был, вне всякого сомнения, провокационным, но его одолевало любопытство. Чифуни неизменно уступала остальным японским гостям, всякий раз соглашаясь с их мнением, и они воспринимали такое поведение как нормальное, продолжая тем не менее, относиться к молодой женщине с должным уважением.

Чифуни ответила ему улыбкой. Она была миниатюрной, хрупкой, элегантной и очень красивой, однако ее красота имела мало общего со стандартами, принятыми в западном мире. По сравнению с Итен, которая была длинноногой блондинкой, и даже по сравнению с темноволосой чувственной Кэтлин Чифуни выглядела созданием почти эфирным. И все же, если посмотреть на нее без предубеждения, нельзя было не заметить ее тонкого очарования, каковое казалось почти совершенным. В Чифуни чувствовалась внутренняя сила, которая лишь выгодно оттеняла ее внешние данные. Между тем, несмотря на то, что со дня их первой встречи прошла целая неделя, Фицдуэйн почти ничего о ней не знал.

— На территории, величиной примерно со штат Монтана, живет сто девяносто миллионов японцев, — сказала Чифуни. — Некоторые формальности и соблюдение традиций, таким образом, необходимы, чтобы все эти люди смогли выжить в такой тесноте. Этому же служат татемаи и хонни.

— Татемаи? -повторил Фицдуэйн. — Я не совсем понимаю.

— Ну, если говорить в общем, — пояснила Чифуни, — то татемаи — это общественный фасад, официальная позиция общества. Хонни, что в дословном переводе означает “честный голос”, — это реальность, которую каждый отдельный японец предпочитает держать в секрете. Татемаи и хонни не существуют одно без другого и действуют только вместе. Слишком много хонни могло бы породить обман и нарушить гармонию сообщества людей. Татемаи, таким образом, — это вежливая ложь, которая помогает сглаживать неприятности.

В Японии, если правда неприятна или может повлечь разрушительные последствия, вы непременно столкнетесь с татемаи. На Западе многие считают это проявлением коварства и двуличия, но на самом деле все гораздо сложнее. Tare-май — общественный договор, важность которого сознают все японцы. Только гайдзины испытывают с этим определенные трудности.

Произнеся последнюю фразу, Чифуни озорно улыбнулась. У нее были безупречные белые зубы, а в глазах плясали золотые искры.

— Гайдзин? — переспросил Фицдуэйн. — Иностранец?

— Это может быть одним из значений, однако подлинный смысл этого слова гораздо сильнее и шире. Важно, в каком контексте оно употребляется. Гайдзин может означать “чужой”, “посторонний”, “варвар”, “инородец”.

— То есть если ты гайдзин, то дальше порога тебя не пустят? — уточнил Фицдуэйн.

Чифуни кивнула и отпила немного шампанского.

— Но вы можете оказаться и весьма желанным гостем, — негромко сказала она.

Фицдуэйн удивленно поднял брови.

— Мы, японцы, считаем себя особенными людьми, — сказала молодая женщина. — Не обязательно высшими, просто другими, более одинаковыми, с более высокими жизненными ценностями и более совершенным общественным устройством. Некоторые японцы — впрочем, их довольно много — считают, что одни лишь японцы человечны и разумны на самом деле. О гайдзине они могут думать с добротой, даже с любовью, однако всего лишь как о невиданной диковине или о домашнем зверьке, вроде комнатной собачки.

Фицдуэйн чуть не подавился шампанским.

— В моей части света за такое сравнение можно получить по морде, — сказал он грубовато. — В Техасе вас могли бы пристрелить, причем я не сомневаюсь, что, знай судья подробности, это сошло бы убийцам с рук.

Чифуни рассмеялась.

— Я вовсе не хотела вас оскорбить. Просто я пыталась объяснить: восприятие иностранцев большинством японцев объясняется тем, что они… мы совсем другие и непохожи на вас. Вы не являетесь настоящими людьми в том смысле, в каком являются, например, соседи по дому. Другая внешность, другой язык, другие обычаи, разное поведение, отличные мотивы и побуждения. Все это вместе взятое создает барьер, преодолеть который очень трудно. Почти невозможно в абсолютном смысле. Гайдзин может жить в Японии, может даже жениться на японке, но все равно остаться гайдзином.

Фицдуэйн улыбнулся.

— Мой род существует в Ирландии вот уже семьсот лет, но нас не считают коренными ирландцами. Мы — англо-ирландцы, совсем другой, пришлый народ.

Чифуни понимающе кивнула.

— В нашем случае может быть полезен взгляд на историю. Японский народ живет на тысяче островов, отделенных от материка и от всего остального мира. Конечно, мы не были полностью закрыты от внешнего влияния, в частности от китайского, однако с начала семнадцатого столетия и до конца девятнадцатого наши правители придерживались политики изоляции. В то время как Запад обращался вовне, открывал Америку и основывал новые колонии по всему земному шару, Япония обращалась вовнутрь, сосредоточившись исключительно на собственном внутреннем развитии. За исключением нескольких случаев, которые легко пересчитать по пальцам, контакты с иноземцами были запрещены и карались смертью. — Чифуни снова улыбнулась. — И воспоминание о тех временах до сих пор сохраняется в памяти народа.

— Но ведь везде полным-полно японских товаров, — возразил Фицдуэйн. — Уж сейчас-то, наверное, многое изменилось.

— Многое изменилось, — согласилась Чифуни. — И многое, к сожалению, изменилось слишком быстро, однако впереди лежит еще долгий путь, который нам предстоит пройти, особенно в области сознания. Об интернационализации сейчас много говорят, но истинное понимание необходимости этого еще не наступило. И в этом нет ничего удивительного. Всего лишь сто двадцать лет назад моя страна была закрытым средневековым государством. Меньше пятидесяти лет назад Япония лежала в руинах и страдала от голода. Все внимание было сосредоточено на одном — восстановлении. США направляли нашу внешнюю политику. Только в последние десять с небольшим лет мы начали самостоятельно оглядываться по сторонам, держась по-прежнему особняком от всего мира из-за своего, географического положения, из-за языковых и культурных различий. Особенно сложен языковой барьер, так как для владения японским языком необходимы глубокие знания традиций и обычаев.

— Насколько мне известно, во всех японских школах изучают английский, — заметил Фицдуэйн. Чифуни деликатно засмеялась.

— Мы очень гордимся своей образовательной системой, — сказала она. — И похоже, что она действительно неплоха, когда речь заходит о квалифицированных рабочих для нашей промышленности. Однако на деле наше преподавание английского — это не больше чем фикция. Проблема заключается в том, что большинства наших учителей не умеет говорить на нем правильно, так что в данном случае ситуация напоминает ту, когда слепой вызвался быть поводырем слепых. Гайдзины называют нашу версию английского “джаплиш”. И это довольно-серьезная проблема.

— Поменяйте или переучите своих учителей, — предложил Фицдуэйн.

— Но это будет означать признание трудностей и выльется в грандиозную потерю престижа для тех, кого это непосредственно касается, — покачала головой Чифуни. — Этот будет немилосердно и поколеблет сложившуюся в обществе гармонию. Это будет не по-японски. Вместо этого продолжает существовать и процветать татемаи, согласно которому наше преподавание английского настолько хорошо организовано, насколько это только возможно. Хонни же заключается в том, что все те, кому действительно необходимо знать английский, прибегают к дополнительному обучению. Между прочим, этот вопрос обсуждается, и в конце концов положение изменится, но без общественного потрясения, которое могли: бы вызвал, решительные меры.

— Судя по всему, японцы избрали самый медленный способ продвижения к цели, — вздохнул Фицдуэйн. — И все же у меня сохраняется впечатление, которое я почерпнул из новостей, слышанных по радио и из газет, что японцы умеют поворачиваться исключительно быстро, когда они этого захотят.

— Время необходимо для того, чтобы подготовить почву, — сказала Чифуни. — Мы прилагаем немалые усилия, чтобы прийти к единству мнений. После этого, когда каждый соглашается с необходимостью или как минимум договаривается об условиях, на которых он обязуется сделать то-то и то-то, мы беремся за дело всем миром, и тогда действительно все получается очень быстро, так как в этом случае нет ни оппозиции, ни скрытого сопротивления переменам. Мы всегда работаем сообща. На Западе же необходимые решения всегда навязываются кем-то вопреки воле других, так что порой ожесточенная борьба не прекращается даже тогда, когда процесс идет полным ходом.

Она улыбнулась.

— Так какой из способов лучший, Фицдуэйн-сан?

Появился стюард, который принес еще шампанского. Пока он наполнял бокалы, Фицдуэйн подумал о том, что его собственные семейные традиции отнюдь не всегда основывались на единстве мнений. Фицдуэйны правили своей вотчиной и своими поместьями, не заботясь о соблюдении демократических принципов. И все же у них не переводились вассалы-последователи, что означало все-таки наличие некой договоренности. А заодно — сильных, волевых людей, которые возглавляли род. В конечном итоге, если отбросить в сторону языковые и культурные различия типа поклонов и прочего, так ли уж по-другому обстояло дело в Японии?

Чифуни взглянула на него поверх своего бокала.

— Мы говорили с вами о различиях, Фицдуэйн-сан, — сказала она. — Но есть вещи, которые нас объединяют. Японское мышление не логично, оно интуитивно, чувствам и ощущениям мы придаем больше значения, чем фактам. Отношения между людьми, основывающиеся на шиньо — доверии, являются для нас основными. Я уверена, что это у нас — общее.

Напитки, еда и видеофильмы сменяли друг друга с завидной регулярностью.

Реактивный лайнер пролетел над Копенгагеном и Петербургом и теперь пересекал Сибирь на высоте 350 тысяч футов. Шторки на иллюминаторе были закрыты, и большинство пассажиров, в том числе и Чифуни, мирно спали. Ее дыхание было глубоким и ровным. Стюард принес одеяла, и Фицдуэйн накрыл одним из них свою спящую попутчицу. У нее были длинные ресницы и безупречная кожа. Волосы она распустила, и они красивыми волнами обрамляли се округлое лицо.

Фицдуэйн откинул назад кресло и закрыл глаза. Рана в груди совершенно зажила, а нога почти полностью пришла в норму. Бесконечные упражнения и тренировки принесли свои плоды: Фицдуэйн был в лучшей форме, чем когда-либо за последние несколько лет. В том, что он задумал, ему могли потребоваться все его силы и возможности. Фицдуэйну придется полагаться на людей, которые обещали охранять его, однако он чувствовал бы себя гораздо спокойнее, если бы ему позволили иметь при себе что-нибудь огнестрельное. Увы, в этом пункте Паук оказался непреклонен.

Предвзятое отношение японцев к огнестрельному оружию, конечно же, имело свою традицию. В период, когда Япония была закрытой страной, она обладала строгой кастовой общественной структурой, и огнестрельное оружие противоречило основополагающим принципам ее устройства. Ружьем мог воспользоваться каждый, вне зависимости от своего общественного положения.

Естественно, что с этим нельзя было смириться. Несмотря на то, что уже в пятнадцатом веке в Японии широко использовались ружья, в шестнадцатом они были почти повсеместно запрещены. Крестьянам не разрешалось вооружаться. Одни только самураи — слуги и опора государства — имели право носить оружие, да и то лишь мечи, луки и копья.

Кто сказал, что технический прогресс нельзя остановить? Запрет на огнестрельное оружие в Японии существовал в течение трех столетий.

Фицдуэйн был подробно проинструктирован в вопросах, касавшихся взаимоотношений внутри треугольника Ходама — Намака — “Яибо”. Может быть, японцы действительно относились к иностранцам подозрительно, но только поначалу. Фицдуэйну же казалось, что стоит им принять и признать тебя, и они уже не отступят. В свое полное распоряжение он получил широчайшее и подробнейшее досье, касавшееся всего дела, включая детальное описание предпринятых полицией шагов. К досье прилагались фотографии главных действующих лиц, а на острове ему даже показали кадры засекреченной полицейской видеосъемки. В результате у Фицдуэйна появилось ощущение, что он начинает узнавать своего противника. Он даже начал обдумывать несколько версий, в которых пытался отразить свои взгляды на происходящее.

Разум его постоянно останавливался на концепции “степеней приближения”. Основное ее положение гласило, что каждый человек из пят миллиардов населения земного шара является на самом деле сосредоточием контактов, связей и знакомств с другими людьми. У каждого мог найтись знакомый, который знал еще кого-то, а тот, в свою очередь — еще кого-то, и так далее — вплоть до президента Соединенных Штатов, премьер-министра Японии, Деборы Винтер и вообще кого угодно.

Самое смешное заключалось в том, что Фицдуэйн по собственному опыту понял, что это не такая уж нелепая концепция. Она регулярно срабатывала всякий раз, когда дело касалось смежных областей. Например, просматривая досье, Фицдуэйн обнаружил, что он и Кеи Намака питают одинаковую слабость к средневековому оружию. Кеи даже написал несколько статей по японским мечам для Общества средневековых воинов. Фицдуэйн тоже состоял членом этого общества, хотя не был и вполовину так энергичен в том, что касалось публикации собственных исследований. Как бы там ни было, но у него и Кеи Намака оказалась как минимум одна точка соприкосновения.

Йошокаву и братьев Намака связывала между собой Кейданрен — влиятельная Ассоциация японских предпринимателей. Кейданрен, в свою очередь, была основным поставщиком финансовых средств для ЛПД — партии, в закулисном управлении которой почтенный Ходама принимал столь деятельное участие вплоть до своей трагической кончины.

В Японии было не принято обращаться к влиятельному лицу напрямик. Для начала пробовалась рекомендация общего знакомого, желательно влиятельного политика или могущественного партнера по бизнесу. Дело осложнялось тем, что в Стране восходящего солнца все и вся имело официальный или неофициальный, но тем не менее, общепризнанный статус. Ката-гаки — разряд или ранг — был основным мерилом общественной ценности того или иного лица. К счастью, по своему рангу Йошокава-сан мог представить Фицдуэйна братьям. При этом не имело значения, что он почти не был с ними знаком — вполне достаточно было его положения владельца и руководителя “Йошокава Электроникс”, уважаемого члена ассоциации Кейданрен.

Иными словами, даже в этом простом деле каждый был связан с каждым тем или иным способом, и Фицдуэйн начинал понимать, что мир и в самом деле чересчур тесен и мал. Слишком мал и слишком опасен.

Потом он подумал о Кэтлин, о Бутсе, о том, через что прошел и что оставил позади, и сосредоточился на будущем.

Прошло еще много времени, прежде чем он тоже уснул.

Япония, Токио, 6 июня

Одетый в униформу водитель стоял в первых рядах толпы встречающих и держал в руках, затянутых в белые перчатки, небольшой аккуратный плакат с надписью “Намака Индастриз” и фирменным знаком компании.

Сам шеф безопасности, Тоширо Китано, стоял гораздо глубже, в самом центре толпы. В качестве старшего должностного лица он имел право послать для торжественной встречи в аэропорту своих подчиненных, однако сегодняшний гость был чрезвычайно важным. Упомянутое высокое лицо являлось председателем Японского финансового института, расположенного в Лондоне, и, по словам покойного Ходамы, отличалось конструктивным и творческим подходом ко всему, что касалось скупки ценных бумаг и биржевых махинаций. Братьям Намака необходимо было прибегнуть к его услугам в качестве эксперта, и поэтому вот уже несколько месяцев, как они его всячески обхаживали и уламывали. Для того чтобы получить хотя бы надежду на успех столь важных переговоров, необходимо было скрупулезно соблюдать все формальности и все пункты строгого протокола.

Откровенно говоря, Китано считал ожидание в аэропортах тем видом деятельности, без которого он вполне мог бы обойтись. В этом отношении он вполне полагался на водителя, который наверняка бы не пропустил гостя в толпе новоприбывших, поэтому позволил себе погрузиться в рассеянную задумчивость. Китано чуть не хватил удар, когда высокий и широкоплечий гайдзин, которого он заметил еще издалека, вблизи превратился в человека, которого он считал полумертвым, прикованным к инвалидной коляске в далекой Ирландии. Сердце его забилось так сильно, что Китано испугался, как бы этого стука не услышали окружающие. Во рту у него пересохло, а шею свело судорогой.

Все, что задумывалось против Фицдуэйна, не имело никакого значения само по себе, если не считать моральных обязательств. Но в Японии было принято выполнять свои обязательства, не считаясь с тем, какое значение это имеет лично для тебя.

Эту задачу Китано перепоручил “Яибо”, и в результате Фицдуэйн был тяжело ранен, а его близкий друг, также замешанный в событиях трехгодичной давности, убит. Китано, таким образом, полагал вопрос чести решенным. Сделанного было более чем достаточно. Но вот этот гайдзин как ни в чем не бывало появляется здесь, в Токио, и судя по всему, чувствует себя прекрасно, намного лучше, чем имеет право чувствовать себя человек его возраста! Это было не просто ужасно, это было непростительно! Этак недолго было и подмочить свою репутацию у братьев.

Председатель Японского финансового института, которого встречал Китано, протолкался сквозь толпу в сопровождении водителя. Вне всякого сомнения, он ожидал, что одно из высших должностных лиц “Намака Корпорейшн” узнает его первым, засвидетельствует почтение глубоким поклоном и выразит удовольствие в связи с его прибытием. Это был необходимый минимум, на который он мог твердо рассчитывать.

Вместо этого Китано, даже после того как водитель уважительно напомнил ему о цели его пребывания в аэропорту, уставился куда-то в противоположный конец зала словно какой-нибудь идиот-крестьянин.

Черты лица председателя оскорбленно застыли.

“Я обязан прикончить этого варвара-ирландца до того, как кому-нибудь станет известно о его приезде, — лихорадочно размышлял Китано. — Здесь, в аэропорту, на глазах сотен людей, это сделать невозможно. Мне нужно будет узнать, куда он поедет и где остановится”.

Китано ринулся к выходу. Он поспел как раз вовремя и увидел, как гайдзин садится в машину. Шеф безопасности “Намака” проводил се взглядом и принялся шарить в карманах в поисках ручки, чтобы записать номер.

Фицдуэйн знал о Токийском аэропорте только то, что поездка отсюда до центра города на такси могла привести к необходимости несколько раз перезакладывать движимое и недвижимое имущество. Опытный путешественник предпочитал ехать небольшим рейсовым автобусом, что стоило гораздо дешевле.

Однако в автобусе не было нужды. Йошокава-сан, широко улыбаясь, встретил Фицдуэйна и Чифуни Танабу еще в здании аэропорта и проводил к своей машине, которая, впрочем, не слишком отличалась от автобуса своими размерами. Фицдуэйн обратил внимание на то, что низкое серое небо хмурилось и грозило дождем.

А он— то ожидал увидеть яркое солнце и цветущие сакуры! Про себя Фицдуэйн подумал, что обогнуть без малого половину земного шара и попасть под типичный ирландский дождь было бы, наверное, смешно, если бы не было так грустно. Правда, в отличие от Ирландии, в Японии было жарко и влажно.

Йошокава перехватил его направленный на облака взгляд и засмеялся.

Прошу прощения, Фицдуэйн-сан, — сказал он. — Сейчас у нас сезон дождей. Мы называем его “сливовый дождь”.

— У нас, в Ирландии, это называется приличной погодой, — вежливо заметил Фицдуэйн. — Однако вода везде остается мокрой. Когда он кончится?

— Сезон дождей только начался, — покачал головой Йошокава.

— Боюсь, Фицдуэйн-сан, вы уделяли слишком много внимания нашим досье и совсем не читали путеводители, — вставила Чифуни. — Скажите, я объясняла вам что-нибудь насчет землетрясений?

— Нет, — отозвался Фицдуэйн.

— Токио расположен в сейсмически опасной зоне, — с легкой улыбкой пояснила Чифуни. — Небольшие толчки здесь — обычное явление. В 1923 году, однако, здесь произошло сильное землетрясение, в котором погибло сто сорок тысяч жителей.

— Когда ожидается следующее, такое же сильное землетрясение? — спросил Фицдуэйн.

— Довольно скоро, — ответила японка. — Но я бы на вашем месте не волновалась. По-моему, в ближайшее время вам грозит опасность совсем иного рода.

Фицдуэйн слегка поклонился.

— Благодарю вас, Танабу-сан, — сказал он. — В ваших словах я черпаю бесконечное утешение.

После нескольких месяцев практически безрезультатного расследования дела Ходамы детектив-суперинтендант Адачи чувствовал себя как выжатый лимон. Несмотря на это, ему пришлось применить к себе форменное насилие, чтобы посвятить целое утро спокойным размышлениям вдали от сутолоки и суеты рабочего зала полицейского департамента.

Тем не менее, он был рад позднему завтраку, после которого спокойно вычистил револьвер. Все это время он перемещался по квартире в самом старом и поношенном, но в самом своем любимом и удобном домашнем кимоно.

Штаб— квартира токийской полиции непременно отвлекала бы его деятельной суетой и текущей работой или скорее видимостью работы. Адачи был не слишком уверен, насколько хорошие перспективы всем им предстоят, и собирался поразмыслить над этим. Перспектива нужна была его отделу как воздух. Кроме того, Адачи хотелось испытать чувство обособленности и независимости. Он шел по следу в составе группы уже довольно долго, и теперь обоняние отказывалось ему служить.

А это никуда не годилось. Он преследовал убийц и не мог позволить себе умереть от кароши — переутомления, — хотя в Японии это было обычным делом. Он должен был распутать этот кровавый клубок и отправить виновных за решетку. Однако вплоть до недавнего времени он, действуя строго по правилам, не пришел ни к каким результатам.

Адачи удобно сидел на коленях на татами. Перед ним в некотором беспорядке были разложены остатки его завтрака, свежевычищенный револьвер и несколько папок с досье. За окнами шелестел дождь.

Адачи отправил в рот остывший пикуль и, жуя, закончил собирать оружие. Понемногу он привык повсюду таскать с собой эту штуку и даже восстановил свои стрелковые навыки — в последнее время он тренировался в стрельбе по меньшей мере два раза в неделю.

Кроме всего прочего, Адачи чувствовал, как у него начинает развиваться настоящая паранойя. У него появилось ощущение, что время от времени за ним начинают следить. Он был почти уверен, что его квартиру неоднократно обыскивали. Все инстинкты подсказывали ему, что он является частью какого-то неведомого плана. Поразмыслив, Адачи пришел к неутешительному выводу, что где-то — в Кейшичо, полицейском штабе, или даже в прокуратуре — произошла утечка информации. По поводу того, где именно утекают сведения, он не имел никаких конструктивных соображений, однако уж очень удачно это вписывалось в схему, которую он себе воображал.

Братья Намака, безусловно, были довольно колоритными фигурами, однако у них было меньше всего причин желать смерти Ходаме. Более того: стоило расследованию в очередной раз застопориться, как появлялись свежие доказательства, свидетельствующие против братьев.

Но ни одно из доказательств не имело решающего значения. Впечатление было таким, словно кто-то намеренно фабриковал и подбрасывал следствию незначительные улики, которые должны были усилить давление на братьев Намака, но и только. В этом, впрочем, безымянный благодетель преуспел. На данный момент Намака были единственными подозреваемыми. Оба брата находились под круглосуточным полицейским наблюдением, а также раз шесть под различными предлогами побывали на собеседовании у прокурора. Петля вокруг шеи Намака постепенно затягивалась, но происходило это лишь благодаря косвенным уликам и отсутствию альтернативы.

Адачи по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке. Он был полицейским следователем. Он был судьей и арбитром и привык доверять своей интуиции. По его мнению, Намака были виновны во многих преступлениях, включая и убийства,, но именно к убийству Ходамы они, скорее всего, не имеют никакого отношения. Интуиция подсказывала Адачи, что братьев подставили, и подставили намеренно.

Правда, Адачи не мог не признать, что вряд ли подобная неприятность могла случиться с людьми более достойными.

Несколько недель назад детектив-суперинтендант начал, по своей собственной инициативе и независимо от своей группы, свое собственное расследование и никому о нем не рассказывал. Для достижения своих целей Адачи использовал нескольких своих товарищей по полицейской академии, которые теперь работали в полицейских отделениях префектур и почти не пересекались с центральным департаментом полиции Токио. Но даже от них он потребовал обещания хранить тайну. Понемногу к нему начала постепенно поступать любопытная информация, и именно тогда Адачи почувствовал, что за ним следят.

Во всех сведениях, которые стекались к Адачи, была одна общая черта. Практически все, кто вносил свой посильный вклад в дело против братьев Намака, оказывались так или иначе связанными с Кореей.

Адачи отпил глоток остывшего чая. Возможно, это было просто совпадение.

С этой мыслью он поднялся, кое-как привел в порядок комнату, принял душ и переоделся в цивильное платье. Револьвер он засунул в кобуру на поясе. Вагон метро за считанные секунды доставил его в район, где располагалась фондовая биржа и где жил некто по кличке Угорь.

Угорь сидел в тихом уголке своего любимого ресторана. Перед ним стояло блюдо с его любимой едой, благодаря пристрастию к которой он и заработал свою кличку. Хозяином ресторана был тоже он.

Угорь был веселым, круглолицым мужчиной пятидесяти с небольшим лет. В свое время он несколько лет работал обозревателем финансовых новостей, однако был изгнан из своего пресс-клуба за отказ изложить некие события в соответствии с официальной версией. По Японским стандартам это было серьезным проступком, так как новости в этой стране распространялись исключительно через пресс-клубы. От членов подобных клубов ожидалось, что они станут докладывать о своих озарениях в обмен на более или менее свежую информацию. Естественно, что гайдзинам и прочим посторонним доступ в клуб был закрыт. Иными словами, пресс-клубы были инструментом управления информационными потоками.

Угорь потерял работу после того, как его изгнали из подобного клуба. Для кого-нибудь другого это могло стать катастрофой, но Угорь оказался достаточно находчив, проницателен и умен. Рынок ценных бумаг, переживал очередной подъем, и Угорь основал финансовый листок. Как правило, его газетка оказывалась информированнее других, и дело процветало. Злые языки, правда, утверждали, что основные доходы Угорь получал не за счет опубликованных материалов, а за счет сведений неопубликованных. Лично Адачи в этом ни капли не сомневался. По его сведениям, Угорь и его газетка функционировали под патронажем одной из крупнейших банд якудза.

Угорь был должником Адачи с тех самых пор, когда конкуренты решили, что он как издатель устроит их гораздо больше, если немного потеряет в весе. Насколько Адачи понял, они вознамерились отрубить Угрю руки и кое-какие другие выдающиеся части тела. Адачи помешал церемонии, заявившись в ресторан Угря в самый ответственный момент, чтобы перекусить. Ему удалось рассеять нападавших, позаимствовав у одного из них меч и использовав его по назначению. При этом детективу и в голову не пришло вытащить свой револьвер.

При его приближении Угорь встал и сделал попытку поклониться, по своему обыкновению несколько преувеличив свои возможности. Учитывая его грузную фигуру и узкое пространство между скамьей, на которой он сидел, и столом, это было довольно сложным делом. К тому же светильник над столом висел достаточно низко. Одновременно Угорь пытался продолжать есть, поэтому общее впечатление от его бестолковых телодвижений было незабываемым.

Адачи сел напротив него и обрел некоторое успокоение в пиве, которое немедленно заказал. Угорь ему искренне нравился. Он был умен и умел составить компанию, к тому же детектив-суперинтендант предпочитал преступников, которым есть что сказать. Тупые головорезы попадались слишком часто и не способствовали приятному времяпрепровождению.

— Адачи-сан! — воскликнул Угорь. Адачи припомнил, что его настоящее имя было Орига и что называть его в глаза Угрем было бы некрасиво, как бы он сам ни гордился своим именем. Угри, как правило, ассоциировались с могуществом, изворотливостью и силой, а заодно — с афродизиаком и финансовыми манипуляциями. Когда на фондовой бирже дела шли хорошо, дилеры бросались в ближайший ресторан, чтобы подкрепиться угрями.

— Насколько мне известно, Адачи-сан, вы не искушены в финансовых вопросах, — заметил Угорь. Адачи улыбн