Book: Забавы Палача



Виктор О`Рейли

Забавы Палача

“С древних пор самураи в большинстве своем были людьми неординарными, волевыми и мужественными”.

Юкио Мисима “Хагакурэ”

“Затяни в ад или ран, не все ли равно? Загляни в неведомое — хотя бы ради новизны ощущении!”

Шарль Бодлер

Пролог

ОСТРОВ ФИЦЦУЭЙН К ЗАПАДУ ОТ ПОБЕРЕЖЬЯ ИРЛАНДИИ — 1981

Когда Руди сказали, что его повесят, он побледнел и едва устоял на ногах.

Потом он снова обрел самообладание, и остальные поняли, что он примирился с неизбежностью конца. У него не было выбора. Или он согласится с приговором и сделает то, что от него требуется, или умрет более мучительной смертью — причем в последнем случае погибнут и Врени, и другие члены его семьи. Либо одна жизнь, либо несколько, а его все равно ничто не спасет. Он вынужден был принять единственно возможное решение. Ему пообещали, что казнь будет скорой и безболезненной.

Все равно он уже достиг предела, за которым не мог больше этого выносить: все, что они делали или собирались сделать — пускай для этого были сколь угодно веские причины, — вдруг стало казаться ему отвратительным. У него кончились душевные силы. Его тело бунтовало, он чувствовал себя больным и сломленным. В мозгу его то и дело всплывали жуткие картины и воспоминания, а надежда и вера были мертвы. При вступлении его предупреждали, что обратной дороги не будет.

Он думал о бегстве, о том, чтобы обратиться к властям или оказать хоть какое-нибудь сопротивление, но он знал — знал с абсолютной определенностью, — что их слова не расходятся с делом и все угрозы будут выполнены. Он должен пожертвовать жизнью, иначе умрут и Врени, и Марта, и Андреас.

По многим причинам смерть представлялась ему желанной. Его мучило чувство вины, а выхода не было. Он знал, что ему нет прощения за то, что он сотворил; он и сам не смог бы себя простить.

Приготовления совершались другими. Ему просто говорили, куда идти и что делать. Когда он пришел к старому дубу, веревка уже висела на суку. Она была тонкая, голубая — такими веревками у Дракера пользовались очень часто и в самых разных целях. Трудно было поверить, что такая обычная вещь оборвет его жизнь. Ему сказали, что все просчитано и его смерть будет мгновенной.

Четверо остальных стояли вокруг, наблюдали и ждали, но не делали ни малейшей попытки ему помочь. Он должен был действовать сам.

Он залез на дерево не без труда, так как кора была влажной и скользкой после недавнего дождя. Встал на ветку и надел на шею петлю. Поскользнулся и чуть не упал, схватившись за веревку, чтобы восстановить равновесие. Руки у него дрожали, были холодными и липкими.

Он видел под собой двоих зрителей. Его захлестнула волна ужаса и отчаяния, страстно захотелось увидеть чье-нибудь дружеское лицо. Через несколько секунд он будет мертв. Вряд ли об этом кто-нибудь пожалеет. Никто даже не узнает настоящих причин. Бернский руководитель организовал его казнь так надежно, словно сам был здесь, а не в полутора тысячах километров от этого тоскливого, насквозь промокшего леса.

Вдруг Руди подумал об отце и о той поре, когда все они жили одной семьей и были счастливы. Он увидел перед собой отца — тот улыбался, как прежде. Руди шагнул с ветки в пустоту.

Нескольких секунд оказалось мало. Инструкции бернского руководителя были ясными: смерть не должна быть легкой. Руди умирал довольно долго.

Наблюдатели — устрашенные, взволнованные и вдохновленные — ждали, покуда судороги, дерганье и хрипы не прекратились, а потом ушли.

По сравнению с тем, что им предстояло, это был сущий пустяк.

Книга первая

Казнь

Ирландцы? Я не хотела бы принадлежать к другому народу. Быть ирландцем — это особое состояние духа. Мы в корне отличаемся от людей иных национальностей, у нас другая философия во всем, что касается удовольствий, кары за преступления, а также жизни и смерти…

Эдна ОБранен “Мать-Ирландия”

Глава первая

Той ночью Фицдуэйн спал плохо, но, проснувшись, не смог бы сказать, что его беспокоило. Когда он поднялся на орудийную площадку центральной башни и посмотрел через парапет на светлеющее над горизонтом небо, шел дождь. Он подумал, что дождь — это одно из тех явлений, с которыми всякий уроженец Ирландии успевает сродниться с детства.

Более семи веков назад первый Фицдуэйн стоял почти на том же месте почти с той же целью. Несмотря на дурную погоду, вид с орудийной площадки радовал глаз — даже в угрюмом, ненастном месяце феврале. Земля, на которую они глядели, принадлежала им, а все Фицдуэйны, вне зависимости от своих индивидуальных черт, считали, что нужно держаться данного им достояния.

Дождь перестал, и небо прояснилось. Крепость стояла на скалистом утесе, и со своего наблюдательного пункта Фицдуэйн видел большую часть острова. Ее только называли островом, эту узкую, продуваемую всеми ветрами полосу земли, которая выдавалась в Атлантику и была отделена от побережья Ирландии проливчиком шириной в каких-нибудь двадцать метров. Здесь не было почти ничего, кроме заросших вереском болот, низких холмов да грубых пастбищ. Через пролив вел мост, который соединял две нависшие над волнами скалы.

Ближе к середине острова было озеро с пресной водой, на берегу которого стоял маленький белый коттедж, крытый соломой. Из трубы его вилась струйка дыма. Наверное, это готовили завтрак Марроу и его жена Уна — супружеская пара, которая присматривала за крепостью и ее землями. Лет двадцать назад, в Конго, Фицдуэйн служил под началом сержанта Марроу.

Волны Атлантики кипели, разбиваясь о скалы у оконечности острова, обращенной к океану. Фицдуэйн любил этот шум. Он поплотнее завернулся в свой тяжелый плащ: порывы ветра, дующего ему в лицо, заносили соленые брызги даже на такую высоту.

Он глянул на часы. Половина девятого. Пора двигаться. Он затворил за собой выходящую на площадку дверь и начал осторожно спускаться по винтовой лестнице. Каменные ступени были выбиты ногами людей, которые пользовались этой лестницей в течение нескольких веков, а к складу и арсеналу внизу вели целых пять пролетов. Комнаты сохранили прежние названия. Хотя с почерневших крюков, вбитых в потолок склада, уже давно не свисали куски солонины, имеющиеся в арсенале запасы оружия произвели бы впечатление на любого уважающего себя нормандского рыцаря. А если бы этот рыцарь был знаком с современными видами стрелкового вооружения и прочими военно-техническими новинками, он поразился бы тому, как много винтовок, пистолетов и автоматов хранится в тайниках этого замка. Хотя ныне действующие ирландские законы и запрещали это, Фицдуэйн, следуя семейной традиции, коллекционировал оружие.

В своем первоначальном виде крепость представляла собой прямоугольную пятиэтажную башню с орудийной площадкой наверху и входом на втором этаже, до которого можно было добраться только по приставной лестнице. На протяжении веков замок укрепляли и модернизировали. Теперь к главной прямоугольной башне примыкала трехэтажная, крытая шифером пристройка. Приставную лестницу заменили каменные ступени. Двор замка, где располагались конюшни и разные хозяйственные строения, был обнесен крепкой стеной. В шестнадцатом столетии в замке появилась сеть потайных ходов и складов.

Во внешней стене имелась двухэтажная сторожевая башня, или “барбакан”, — тут был расположен вход, самое слабое место в обороне любого средневекового замка. Пол выдающегося наружу второго этажа изобиловал отверстиями — “дырами смерти”, — сквозь которые защитники крепости сбрасывали на головы штурмующих камни и поливали их кипятком.

Тяжелая опускная решетка из железных прутьев, которой прежде перегораживали вход — при необходимости она падала вниз в мгновение ока, точно гильотина, — давно истлела, но во времена наполеоновских войн ее восстановили. Готовая к действию, со смазанной лебедкой, она висела на своем месте в ожидании штурма, которого уже никогда не будет. Снаружи крепость с двух сторон защищали горы, а остальные подходы были перекрыты глубоким рвом.

Данклив, фамильную крепость Фицдуэйнов на протяжении более чем семи столетий, еще никому не удавалось взять приступом. Фицдуэйн слегка гордился этим обстоятельством, хотя в конце двадцатого века оно вряд ли имело какое-нибудь практическое значение.

По перекинутому через ров деревянному мосту простучали копыта. Фицдуэйн слегка сжал коленями круп лошади, и Пукка, повернув, не спеша направилась по склону к вершине пологого утеса. Далеко внизу море билось о скалы, и, хотя дорога была мокрой и скользкой, Фицдуэйн правил уверенно. Пукка редко оступалась и хорошо знала путь.

Остров был чуть больше десяти километров в длину, ширина его в одном месте достигала четырех. Все население острова за исключением Фицдуэйна, Марроу и его жены составляли обитатели уединенной школы на мысу.

Официально эта школа называлась Всемирным колледжем Дракера. Прежде на ее месте стоял монастырь, разрушенный в семнадцатом веке отрядами Кромвеля. В конце девятнадцатого столетия этот участок земли купил один эксцентричный немец, хозяин оружейных заводов. Нажившись на франко-прусской войне, он решил возвести здесь ирландский замок, не слишком хорошо представляя себе, что это такое.

В его проекте не хватало нескольких важных деталей. Фон Дракер забыл об умывальных и туалетах. Не заметив этого упущения, промышленник поселился в якобы готовом замке. Произошла трагедия. Облегчаясь у рододендронового куста, фон Дракер был застигнут внезапным ливнем — погода в Коннемаре [1] всегда славилась своей непредсказуемостью — и подхватил воспаление легких. Немного поборовшись с недугом ради проформы, фон Дракер скончался. После него осталось большое состояние; детей у промышленника не было, а жену он ненавидел. Поэтому фон Дракер завещал превратить свое ирландское поместье в колледж для молодых ребят со всего света, которые “будут жить вместе, перенимать чужие национальные обычаи, сдружатся и таким образом помогут сохранению мира на земле”.

Те, кто близко знал фон Дракера, были несколько удивлены этой невесть откуда взявшейся сентиментальностью. На самом же деле фон Дракер обратился к нотариусу с такими словами: “Найдите способ уберечь мои деньги от грязных лап этой старой ведьмы”.

Капитал Дракеровского Фонда Мира, сделанный в основном на продаже оружия и взрывчатки, продолжал расти и приумножаться. Некоторое время спустя Всемирный колледж Дракера распахнул свои двери. Сюда принимали избранных учеников в возрасте от шестнадцати до двадцати лет со всех концов света; им предлагалась университетская программа умеренной сложности, дополненная серьезными курсами гребли, альпинизма, ходьбы по пересеченной местности и прочими спортивными дисциплинами.

Дракеровский колледж был популярен прежде всего благодаря своей изолированности. Это было идеальное место для причиняющих беспокойство юнцов, которых стремились убрать “с глаз долой, из сердца вон”. Кроме того, здесь была в ходу система совместного обучения. Детей можно было спихнуть сюда, пока они не минуют “трудный возраст”. Чтобы поступить в Дракеровский колледж, нужны были только деньги и соответствующие связи. У родителей дракеровских питомцев в достаточном количестве имелось и то, и другое.

Фицдуэйн придержал Пукку, и она перешла на шаг. Ветерок с Атлантики овевал его лицо; он чувствовал на губах привкус соли. На душе у него стало легче. Все-таки хорошо оказаться дома, пускай погода и не балует теплом.

Он уже начал уставать от войн и от того, что для него было еще неприятнее: от изнурительной суеты, сопровождавшей все его бесконечные перелеты и переезды. Чем старше он становился, тем желаннее казались ему покой и тишина. Он даже подумывал о том, чтобы окончательно осесть в одном месте.

Фицдуэйн проводил на родной земле едва ли три месяца в году. Это его огорчало, но профессиональная необходимость вновь и вновь увлекала его на чужбину. Уже около двадцати лет он или воевал, или был военным фотокорреспондентом, охотником за людьми, менявшим винтовку на фотоаппарат. Конго, Вьетнам, арабско-израильские войны, снова Вьетнам;

Кипр, Ангола, Родезия, Камбоджа, Ливан, Чад, Намибия, бесконечные южноамериканские страны. Родной ирландский остров был для него тихой гаванью, местом, где он отдыхал телом и душой. Здесь было мало развлечений — разве что смотреть, как растет трава, — но только здесь он чувствовал себя свободным от смерти и насилия.

Внизу виднелись маленький пляж, лодочная станция и пристань Дракеровского колледжа. Прежде доступ к берегу преграждали крутые скалы, но фон Дракер вызвал сюда своих специалистов-подрывников, и они пробили диагональный туннель, соединивший пляж с садом вокруг замка.

Фицдуэйн проехал между стеной, которой был обнесен сад, и высоким утесом. Поодаль маячил викторианский замок из серого камня. Горгульи чередовались с бойницами; аркбутаны опирались на деревянно-кирпичные основания. Все здание, отдаленно напоминающее Парфенон, венчала башня с часами. Ирландская история была далеко не проста, но творческий гений фон Дракера зашел еще дальше.

Впереди лежала небольшая роща, а за нею находился мыс. Если позволяла погода, Фицдуэйн отпускал Пукку щипать соленую, растрепанную ветром травку, а сам ложился у кромки утеса, глядел на небо и кружащих в нем чаек и прогонял из головы всякие мысли.

О войне и смерти можно было ненадолго забыть. Пожалуй, думал Фицдуэйн, близится та пора, когда он повесит свои фотоаппараты на стенку и займется каким-нибудь более подходящим для взрослого человека делом.

Фон Дракер обожал деревья. Раньше тут был холм причудливой формы, а рядом с ним рос один-единственный дуб. Здешние уроженцы рассказывали об этом месте много странных историй. Они говорили, что этот дуб — непростое дерево и никто не знает, сколько ему лет. Говорили, что задолго до святого Патрика и обращения Ирландии в христианство под сенью его узловатых ветвей творились страшные вещи. Говорили, что даже после того, как церковь распространила свою власть на всю страну, на острове продолжали приносить кровавые жертвы.

Фон Дракер считал подобные рассказы чепухой. Поскольку ни один из местных жителей не захотел помочь ему срыть холм и посадил, рощу, он вызвал сюда работников из своего поместья в Германии. Дуб он оставил — не из суеверных соображений, а просто потому, что любил деревья, даже такие старые и корявые. Холм был снесен подрывниками. Оказалось, что он скрывал в своих недрах какие-то кости и нечто, весьма напоминающее человеческие черепа. Затем была посажена роща. Сюда были привезены деревца со всех концов света и, несмотря на суровые атлантические ветры и частые дожди, многие из них хорошо принялись.

Фон Дракер не дожил до осуществления своего замысла. Он умер ровно через год после сноса холма причудливой формы. Ходила молва, что завывания ветра, гулявшего в день его смерти по молодой роще, напоминали злорадный смех.

Чего только не напридумают люди, размышлял Фицдуэйн; однако никто не станет отрицать, что этот разросшийся лес — мрачное, неприветливое место. Сейчас царившую здесь зловещую тишину нарушал лишь шум капель, которые падали с мокрых деревьев. Через почти сплошной навес ветвей едва просачивался тусклый, угрюмый свет.

В роще витал дух тлена и распада. Как всегда, Пукку снова пришлось понукать, чтобы она вступила в лес, хотя они много раз ездили этим путем. Благодаря толстому ковру из сырых гниющих листьев стук ее железных подков стал гораздо глуше. Казалось, здесь никого нет, и Фицдуэйн, покинувший свой замок около часу назад, вспомнил, что за все путешествие ему не встретилось ни одной живой души. Когда они миновали половину дороги через лес, подлесок стал более густым, а тропа пошла в гору и запетляла. Впереди, чуть повыше, показался ствол старого дуба.

Всадник и лошадь поравнялись с дубом. Фицдуэйн глянул вверх, в лабиринт переплетенных ветвей. Прекрасное дерево, подумал он, очень впечатляющее в своей древней мощи.

Сначала он увидел веревку — тонкую, светло-голубую. Она свисала с сука, который выдавался из общей массы ветвей. Веревка кончалась петлей, а петля была захлестнута на вытянутой, изуродованной шее повешенного.

В полумраке неясно вырисовывались очертания длинного неподвижного тела. Брови Фицдуэйна поднялись; в течение десяти нескончаемых секунд он не мог оторвать от него взора. Ему захотелось закрыть глаза и снова открыть их, потому что эта картина — человек, повешенный чуть ли не на пороге его дома, — выглядела слишком уж невероятной.



Глава вторая

Фицдуэйн привык к тому, чем неминуемо сопровождается смерть. На любом из десятка фронтов он реагировал бы мгновенно, рефлексы опередили бы всякое осмысление происшедшего. Но на его собственном острове, в единственном месте, которое он считал свободным от насилия, сознание отказывалось верить глазам.

Он заставил Пукку тронуться дальше. От тела шел ощутимый запах. Это не было запахом сырой земли, гниющих листьев или разлагающейся плоти животного — пахло свежими человеческими экскрементами. Он уже видел, откуда. На повешенном были теплая оливково-зеленая куртка и синие джинсы; в верхней части бедер на джинсах проступили пятна.

Лошадь и всадник медленно миновали тело; помимо воли Фицдуэйн продолжал смотреть на него. Когда Пукка сделала еще дюжину шагов, он заметил, что глядит через плечо назад. Впереди лежала знакомая тропа, ведущая к мысу и праздному времяпрепровождению; позади были смерть и предостережение, говорящее о том, что если он повернет вспять, жизнь его уже никогда не будет прежней.

Он остановился. Потом медленно и неохотно спешился и привязал Пукку к ближайшему дереву. Снова взглянул на пустую тропу впереди. Она манила уехать, забыть о том, что он увидел.

Он помедлил; затем повернул назад. Голова повешенного была чуть свернута набок — результат первоначального рывка и действия захлестнувшейся петли. Волосы его были длинными, светло-русыми и волнистыми, почти курчавыми. Лицо было лицом юноши. Кожа его отливала синевой, несмотря на золотистый загар. Распухший язык торчал меж оскаленных зубов. Подбородок был запятнан еще не успевшей окончательно свернуться кровью; она понемногу стекала вниз. С кончика далеко высунутого языка свисала длинная, толстая вервь из слюны, мокроты и слизи, достававшая почти до пояса. Все это вкупе с вонью производило отталкивающее впечатление.

Он приблизился к телу, протянул руку и дотронулся до его безжизненной кисти. Он ожидал, что она будет холодной; несмотря на свой опыт, говорящий, что это далеко не всегда так, он инстинктивно связывал смерть с холодом. Кисть была прохладной, но еще хранила остатки тепла. Он пощупал пульс; его не было.

Он поглядел на кисть внимательнее. На ладони и внутренней стороне пальцев были черно-зеленые пятна, оставленные корой дуба; под ними виднелись ссадины, идущие до самых кончиков пальцев. Он подумал, что надо бы спустить тело вниз, но решил, что это вряд ли ему удастся. Узел нейлоновой веревки врезался глубоко в мертвую плоть, а ножа он с собой не прихватил. Ему пришла в голову мысль, что веревку можно пережечь, но зажигалки у него тоже не было.

Он заставил себя мыслить яснее. С тем, чтобы спустить тело вниз, уже не стоит торопиться. Повешенному это не поможет. Налетевший ветерок слегка качнул труп. Фицдуэйн вздрогнул от неожиданности.

Фицдуэйн решил действовать, как на работе: первым делом нужно заснять место происшествия. Он достал из внутреннего кармана плаща небольшой фотоаппарат “Олимп-ХА”, с которым не расставался благодаря давней привычке. Машинально выбрал ширину диафрагмы, выдержку и угол съемки. Прежде чем нажимать на кнопку, он быстро прикидывал в уме, как будет выглядеть каждый отдельный кадр и что еще необходимо подстроить: старый специалист, он был консервативен и питал недоверие к новомодной автоматической настройке аппарата.

Он понимал, что все это, по сути, ни к чему, но в то же время отдавал себе отчет в том, зачем он это делает: ему нужно было время, чтобы переварить случившееся. Он смахнул со лба пот и принялся обыскивать труп. Это было нелегко. Запах экскрементов бил в нос, к тому же до трупа было трудно дотянуться. Ему удалось залезть только в нижние карманы.

В наружном кармане зеленой куртки обнаружился дорогой сафьяновый бумажник. Внутри лежали ирландские фунты, швейцарские франки и несколько кредитных карточек. Там же Фицдуэйн нашел пластиковое студенческое удостоверение с цветной фотографией. Мертвый юноша оказался Рудольфом фон Граффенлаубом, девятнадцати лет от роду, из Берна, Швейцарии, обучавшимся в Дракеровском колледже. В удостоверении был обозначен его рост: метр семьдесят шесть. Поглядев на вытянутую шею в петле, Фицдуэйн с грустью подумал, что теперь мальчик стал выше.

Он вернулся к оставленной неподалеку Пукке. Она проявляла заметное беспокойство, и он погладил ее, сказав несколько ласковых слов. Успокаивая лошадь, он вдруг понял, что ему предстоит весьма неприятная задача: сообщить администрации колледжа, что один из студентов повесился. Потом, задним числом, стал размышлять, почему, собственно, он решил, что это самоубийство. Убивать таким способом было бы неестественно — но все же, возможно ли это? Стоит ли рассматривать такой вариант? Если бы требовалось сымитировать смерть от несчастного случая, гораздо практичнее было бы столкнуть жертву с утеса. Ему пришло на ум, что если это было убийство, то преступник до сих пор может скрываться в лесу. Он ощутил легкую тревогу.

Когда они наконец выехали из леса с его гнетущей сыростью, Пукка заржала от радости и слегка взбрыкнула, явно собираясь пуститься галопом. Фицдуэйн ослабил поводья, Пукка набрала скорость и пошла вскачь; ее копыта громко простучали по утесу, и скоро всадник с лошадью оказались на территории колледжа.

От быстрой езды в голове у Фицдуэйна прояснилось. Он знал, что ближайшие часы принесут ему мало приятного. Он подавил в себе желание подхлестнуть лошадь. Его дом был не так уж далеко отсюда.

Беда была в том — хотя Фицдуэйн еще не полностью осознал это, — что смерть Рудольфа фон Граффенлауба глубоко запала ему в душу. Она пробудила в нем затаенные инстинкты. Трагедия разыгралась на его земле и именно в то время, когда он размышлял, правильным ли был его выбор жизненного пути. Это можно было расценить как провокацию и как вызов. Кто-то вторгся в его мирную гавань посреди этого проклятого мира. И Фицдуэйн желал знать, почему нарушен его покой.

Последний раз Фицдуэйн был в колледже несколько лет тому назад.

Тяжелая боковая дверь была приоткрыта. Он вошел в выложенный плитами вестибюль, увидел еще одну дверь и широкую деревянную лестницу, поднялся по ступеням. Лестница привела его к очередной двери, за которой слышались голоса, смех и звяканье ложечек о фарфор. Он повернул ручку.

В большой, облицованной деревянными панелями комнате — по стенам ее тянулись полки с книгами, — находилось десятка два людей, одетых официально и в то же время довольно небрежно, как принято у ученой братии. Они собрались перед пылающим камином, попивая свой утренний кофе. Фицдуэйн почувствовал себя так, будто снова стал учеником и явился получать выговор.

Пожилая седовласая леди обернулась на звук его шагов и смерила новоприбывшего внимательным взглядом.

— Сапоги, — с легкой улыбкой сказала она. Фицдуэйн непонимающе посмотрел на нее. — Ваши сапоги, — повторила она. Он поглядел вниз, на свои грязные сапоги. Пол был расписан латунными руническими узорами. Призраки англо-ирландского литературного возрождения и кельтской Ирландии, которой никогда не существовало.

— Будьте так добры, снимите ваши сапоги, сэр, — уже более настойчиво произнесла седовласая дама, и ее улыбка стала заметно холоднее. — Тут все снимают обувь. Из-за пола, — добавила она немного мягче.

Фицдуэйн заметил, что у входа, около подставки для зонтиков, ровными рядами выстроились грязные ботинки. Оробев и не решившись спорить, он снял свои заляпанные сапоги и остался в одних шерстяных носках.

— Привет, — сказал новый голос. Он обернулся к явно потрепанной жизнью, но все еще привлекательной брюнетке лет тридцати пяти. Стройная и высокая, она была в круглых старушечьих очках, и что-то в ее облике неуловимо напоминало о детях-цветах шестидесятых годов. Улыбка у нее была очаровательная. Он подумал, не выращивает ли она у себя на подоконнике марихуану и как эта травка — да и ее хозяйка тоже — переносит ирландский климат.

— Привет, — отозвался он. Но улыбнуться не смог. На него вдруг навалилась усталость. — Боюсь, мне придется сообщить вам неприятное известие, — спокойно произнес он. Рассказывая, он вытащил из кармана удостоверение Рудольфа. Она непонимающе смотрела на него, казалось, целую вечность, затем выронила из рук чашку с кофе, и та разбилась об пол.

Люди у камина прервали беседу, и все головы повернулись к ним. В комнате воцарилась мертвая тишина, и Фицдуэйн не сразу заметил, что его носки медленно намокают в кофейной луже.

Фицдуэйну не обязательно было возвращаться на место происшествия, и он знал это, но все-таки вернулся. Он не мог просто забыть об этой истории. Ведь это он нашел тело Рудольфа и теперь, как ни странно, чувствовал себя ответственным за него.

Вместе с Фицдуэйном к старому дубу отправилось с полдюжины преподавателей. Рудольф все еще висел на суку. К счастью для чересчур впечатлительных ученых мужей, его тело перестало раскачиваться на ветру и теперь висело неподвижно.

Фицдуэйн понимал, что, по всей вероятности, некоторые из присутствующих и прежде сталкивались со смертью, даже с насильственной. Однако повешение — особый вид смерти, имеющий свою мрачную историю, связанную с ритуальными жертвоприношениями, и людям было нелегко смотреть на труп в петле. Об этом свидетельствовали их лица. Один из учителей не выдержал страшного зрелища и отошел за платан — слышно было, как его там рвет. Казалось, эти звуки никогда не прекратятся. Кое-кто из оставшихся явно был бы не прочь составить ему компанию.

Двое по-спортивному подтянутых юношей прибежали с длинной алюминиевой лестницей. Увидев их, Фицдуэйн вспомнил, что питомцы Дракера много времени проводят на свежем воздухе, занимаясь физическими упражнениями. Несколько лет назад один из преподавателей, потом уехавший отсюда, обронил в случайном разговоре: “Мы стараемся измотать этих шельмецов. Иначе с ними не справишься”.

Многие студенты, вспомнил Фицдуэйн, прежде успели зарекомендовать себя трудными подростками, хотя и происходили из богатых семей, и многие были теперь достаточно взрослыми, чтобы иметь право голосовать, поступить на военную службу или завести семью. Без сомнения, кое у кого уже имелись семьи. С учетом всего этого казалось вполне разумным, что их то и дело заставляют лазить вверх и вниз по скалам и бултыхаться в холодной воде Атлантики.

Стоя у древнего дуба, они ждали в лесном полумраке, пока не приехали полицейские и врачи. Ждать пришлось порядочно. На острове не было полицейского участка. Ближайший находился в Балливонане, на большой земле, и добираться оттуда надо было километров пятнадцать по разбитой дороге. Некоторые из ожидавших пытались завести с соседями разговор, тщательно избегая упоминания о повешенном. Фицдуэйн — как и пристало человеку, доставившему плохие вести, стоял немного поодаль от основной группы — оперся о выступ скалы, который был посуше других, и коротал время, жуя длинную травинку.

Он размышлял о том, как поступит полиция. Человек погиб, и его смерть вызвана не естественными причинами. Пожалуй, начнется расследование. В Сальвадоре, где солдаты из эскадронов смерти бесцеремонно выбрасывали трупы на свалки, о расследованиях никто не думал: не было их и в Камбодже, где “Красный Кхмер” отправил на бойню стольких людей, что на одного лишнего мертвеца никто не обратил бы внимания. Но здесь, дома, где насилие было редкостью, к нему относились совсем по-другому. Здесь следовали более гуманным обычаям.

Наконец прибыли двое блюстителей закона: местный полицейский сержант, давний знакомый Фицдуэйна, и его напарник, который, судя по свежему мальчишескому румянцу, совеем недавно покинул тренировочный центр в Темплморе. Их плотные синие форменные брюки были заправлены в деревенские сапоги, а лица, затененные полями темно-синих форменных шляп, оставались бесстрастными. Шляпа сержанта, Томми Кина, была застегнута под подбородком на ремешок; усталый полисмен слегка отдувался.

Сказать, что осмотром места происшествия пренебрегли, было бы несправедливо: осмотр состоялся. Он занял секунд этак шестьдесят — за это время сержант два-три раза обошел вокруг дерева, поглядывая на повешенного, а отчетливые следы грубых башмаков, оставленные им на мягкой почве, с властной безапелляционностью уничтожили все отпечатки, которые могли быть там прежде.

Взгляд задумавшегося Фицдуэйна снова вернулся к мертвецу. На его ногах, которые бессильно висели, не касаясь друг друга, были темно-коричневые ботинки, начищенные до блеска, точно в армии, и выглядевшие до странности элегантно. Похоже было, что сегодня утром Рудольф специально начистил их — но если так, то зачем?

К дереву приставили лестницу. Сержант пару раз проверил, крепко ли она установлена, велел напарнику придержать ее снизу, а сам полез наверх. Там он вынул из кармана своего форменного плаща складной нож с костяной ручкой и открыл его.

С ножом в руке, он обвел взглядом собравшихся внизу. Его силуэт четко вырисовывался над телом, и Фицдуэйн вспомнил виденную когда-то картинку, на которой была изображена казнь в восемнадцатом веке.

— Помоги, Хьюго, — сказал сержант. — Надо спустить парня вниз.

Фицдуэйн автоматически двинулся вперед и через несколько шагов оказался прямо под телом. Слышно было, как нож перепиливает натянутую веревку; затем труп упал прямо в его подставленные руки.

Он обхватил его, почувствовав вдруг удивительно сильное, непонятно чем вызванное волнение. Тело было еще теплым. Он держал мертвеца, изуродованная голова которого болталась на вытянутой шее. Позже он часто вспоминал этот миг. Ему казалось, что именно физический контакт с этим еще недавно столь многообещающим молодым телом подтолкнул его к тому, чтобы не остаться в стороне, не просто добавить эту смерть к длинному перечню актов насилия, которые ему пришлось наблюдать, но приложить все свои силы к тому, чтобы выяснить причины случившегося.

Ему помогли другие руки, и тот миг, когда он держал мертвого юношу в своих объятиях, ушел в прошлое. Тело собрались класть на землю: большой пластиковый мешок был уже наготове. Когда Фицдуэйн опустил плечи мальчика на чистую подстилку, из его запятнанного кровью рта вырвался протяжный стон.

Все замерли от ужаса, не решаясь додумать до конца одну невыносимую мысль: неужели, пока они стояли тут и, обмениваясь неуклюжими фразами, ждали полицию, Рудольф фон Граффенлауб медленно погибал от удушья?

Долгий, тихий стон почти незаметно сошел на нет. Фицдуэйну уже приходилось слышать нечто подобное, хотя от этого ему было не легче.

— Это воздух, — быстро пояснил он. — Мы изменили его положение, и воздух вышел из легких.

Он обвел взором зеленовато-белые лица вокруг и от души понадеялся, что сказал правду.

Полчаса спустя он сидел напротив сержанта в библиотеке Дракеровского колледжа, превращенной в комнату для опроса свидетелей, и рассказывал о том, как обнаружил тело. На тяжелых сапогах Томми подсыхали комья грязи; весь пол был испещрен грязными следами. Правила, обязательные для посетителей библиотеки, были временно отменены.

— Ты не слишком здорово выглядишь, Хьюго, — сказал сержант. — А я-то думал, ты уже привык к таким вещам. Фицдуэйн пожал плечами.

— Я тоже так думал. — Он слегка улыбнулся. — Оказывается, на пороге собственного дома это выглядит иначе. Сержант кивнул.

— А может, это последняя капля. — Он затянулся старой вересковой трубкой с серебряной крышечкой для защиты от ветра, и по комнате распространился аромат хорошего трубочного табака. Он был большим, крупного сложения человеком, и ему оставалось совсем немного до пенсии.

— Томми, — сказал Фицдуэйн, — честно говоря, я ждал, что вы снимете тело не раньше, чем все как следует осмотрите. Думал, что огородите место происшествия веревкой. Что приедут судебные эксперты. В общем, чего-нибудь такого.

Сержант поднял седую бровь. Его ответ был взвешенным.

— Хьюго, если бы я не знал тебя так хорошо, мне показалось бы, что в твоем замечании есть тонкий намек на критику. Фицдуэйн извиняющимся жестом поднял руки.

— Ни в коем случае, — сказал он и замолчал. Но на его лице по-прежнему оставалось вопросительное выражение.

Сержант прекрасно знал Фицдуэйна. Он усмехнулся, но потом вспомнил, что обстановка для веселья неподходящая, и вновь вернулся к своей профессиональной манере.

— Все очень просто, Хьюго. Пока мы туда добирались, ваша компания как следует вытоптала землю вокруг дерева. Кроме того, я уже тридцать четыре года служу в полиции и успел повидать немало повешенных. Это всегда были самоубийства. Невозможно повесить человека, не оставив никаких следов. Гораздо легче убить другим способом.

— А записку нашли?

— Нет, — сказал сержант. — По крайней мере, пока. Но отсутствие записки еще ни о чем не говорит. Записка — это скорее исключение, чем правило.



— Ну, а почему же тогда он мог покончить с собой?

— Понятия не имею, — сказал сержант. — Я еще мало с кем разговаривал. Но мне уже сказали, что он часто ходил очень задумчивый, очень угрюмый. Наверное, какие-нибудь неурядицы в семье, в Швейцарии. Он из города, который называется Берн.

— Это столица Швейцарии, — сказал Фицдуэйн.

— Ты что, бывал там? — спросил сержант.

— Нет, хотя делал пересадки в Цюрихе бог весть сколько раз. Моя профессия — фотографировать войну, а швейцарцы питают странную любовь к миру.

— Ну ладно; я думаю, зав-фа патологоанатом даст свое заключение, — сказал сержант. — А через день-два начнется следствие. Ты наверняка понадобишься. Но я постараюсь тебя предупредить, что да как.

— Спасибо, Томми.

Они встали на ноги и обменялись крепким рукопожатием. В библиотеке было холодно, огонь в камине давно потух. Уже собираясь открыть дверь, сержант обернулся к Фицдуэйну.

— О таких вещах много размышлять ни к чему. Лучше выкинь все это из головы.

Фицдуэйн слегка улыбнулся и ничего не ответил.

Возвращаясь верхом в Данклив, Фицдуэйн вспомнил, что должен был обсудить с полисменом один пустяковый случай — пропажу своего козла. Конечно, полиции не обязательно сообщать обо всех заблудившихся козлах, но тот факт, что через несколько дней его обезглавленный и выпотрошенный труп нашли в холмах на-месте прежнего жертвенного кургана, наводил на некоторые размышления.

Он гадал, куда же делась великолепная рогатая голова животного.

Глава третья

Она посмотрела на него сверху вниз. Она чувствовала его внутри себя — легчайшая любовная ласка. Ее бедра непроизвольно напряглись в ответ. Его руки погладили ее грудь, потом скользнули на спину. Она чувствовала, как от его прикосновений по позвоночнику бегут мурашки. Она запрокинула голову и подалась к нему, ощущая, как он входит в нее все глубже.

Их тела были влажны от пота. Она облизала большой и указательный пальцы, сунула руку туда, где переплетались их лобковые волосы, и нащупала пенис там, где он входил в ее тело. Потом охватила напрягшийся член пальцами и стала совершать ими мягкие круговые движения.

Он вздрогнул всем телом, затем снова обрел контроль над собой. Она медленно убрала руку. “Еле сдержался, — пробормотал он. Потом улыбнулся, и в его глазах, устремленных на нее, засветились смех и любовь. — В эту игру можно играть вдвоем”. Она рассмеялась, но вскоре у нее перехватило дыхание: он нащупал пальцем ее клитор и принялся ласкать его именно с тем нажимом и в том ритме, какие нравились ей больше всего. Меньше чем через минуту ее потряс оргазм — она выгнулась назад и, опираясь на руки, прижалась бедрами к любимому.

Он привлек ее вниз, к себе, и их губы слились в долгом, нежном поцелуе. Она пробежала пальцами по его лицу и поцеловала его веки. Их тела были переплетены, поцелуи и ласки продолжались. Она ощущала в себе его твердый пенис. За последние полтора часа он испытал уже два оргазма, и теперь удерживаться было легче.

Они чуть отодвинулись друг от друга и легли набок, по-прежнему сомкнутые внизу. Она почувствовала, как он снова начал двигаться. Ею овладели нега и возбуждение, она хотела его. Он самый чудесный и самый сексуальный на свете, подумала она.

Он был крупным мужчиной. На первый взгляд этого можно было не заметить, потому что черты его лица были тонкими и чувственными, а зеленые глаза — ласковыми, но когда он перекатился на нее, она ощутила вес и силу его тела. Она подняла колени и охватила его ногами. Он по очереди целовал и теребил языком ее соски. Он еще не потерял самоконтроля, но она понимала, что этого уже недолго ждать. Его толчки участились, и она вцепилась руками ему в спину. Слегка прикусила мочку его уха, взялась за его ягодицы и стала помогать ему. Он чуть приподнялся, чтобы усилить трение своего пениса о ее клитор. У нее захватило дух. Она почувствовала приближение очередного оргазма и застонала. Он потерял всякую видимость самообладания, и ее потряс его неистовый выброс. Кончив, он остался на ней и в ней, уткнувшись лицом в ее шею. Она крепко обняла его, а потом стала гладить, как ребенка. Кое-где ее пальцы натыкались на старые шрамы.

Несколько часов они спали, тесно прижавшись друг к другу.

Фицдуэйн забавлялся, думая, как разителен контраст между обнаженной женщиной в пылу любовных ласк и той же женщиной в строгом официальном обличье, которое она демонстрирует всему остальному миру. Эта мысль приносила некое удовлетворение эротического характера. Интересно, размышлял он, бывают ли подобные мысли у женщин. Наверняка бывают.

Утром Итен снова облачилась в “доспехи” деловой женщины: светлые волосы пепельного оттенка зачесаны назад и собраны в пучок; легкая шелковая блузка, безукоризненно скроенный пиджак от Вулфэйнджела, прочие детали со вкусом дополняют ансамбль; блестки золота на мочках ушей, запястьях и шее; тонкий аромат “Риччи”.

— Слава богу, я хоть знаю, что ты натуральная блондинка, — сказал он. — А самое главное то, откуда я это знаю. Иначе я испугался бы твоего делового вида. — Он повел рукой в сторону накрытого стола на застекленной веранде. — Завтрак подан.

Он успел принять душ и побриться, но потом занялся приготовлением завтрака. На нем по-прежнему был лишь белый махровый халат. На его нагрудном кармане и сейчас была различима почти стершаяся от многочисленных стирок фамилия его первого и, быть может, до сих пор законного владельца.

Извне до них доносился приглушенный толстым стеклом шум поздно просыпающегося города; слышно было, как по улицам Боллсбриджа — дорогого, фешенебельного дублинского района — проезжают пока немногочисленные машины.

— Иногда необходимо сохранять небольшую дистанцию, — с улыбкой сказала она. — Мне нужно поддерживать профессиональный имидж. Не прыгать же перед репортерами голышом.

Он поднял бровь. Она поцеловала его и села за стол напротив. Перед нею стояли тарелка с омлетом и копченая лососина; в бокале с апельсиновым соком еще бежали пузырьки.

Они познакомились года три назад, когда “Рейдио телефис айриэнн”, ирландская государственная радиовещательная компания, отправила группу корреспондентов в отель “Шелбурн”, чтобы подготовить журнальный репортаж о проходящей там фотовыставке Фицдуэйна. Перед направленными на него объективами Фицдуэйн чувствовал себя неуютно; во время интервью он был излишне сдержан и выражался чересчур туманно. Он остался недоволен собой, понимая, что осложнил работу репортерам и не оправдал их надежд на интересный разговор. После встречи он зашел к ним извиниться и был слегка удивлен, получив от Итон приглашение на обед.

Сначала они стали любовниками, потом подружились. Из этого могло бы вырасти нечто большее — возможно, так оно и случилось, хотя ни один из них не хотел этого признавать, — но оба напряженно работали и потому держались врозь. У Итон был жесткий график, и она вечно пропадала на дублинских студиях, а Фицдуэйн проводил много времени за пределами Ирландии. Хотя Фицдуэйн очень нравился Итен, и это растущее чувство уже нельзя было назвать просто симпатией, она никак не могла понять, почему такой мягкий и чувствительный человек выбрал такую мрачную, опасную профессию.

Как— то раз он попытался ей это объяснить. У него был чудесный, богатый оттенками голос, и говорил он с легким ирландским акцентом, как говорят люди его класса и воспитания. Наверное, думала она, вначале он понравился ей именно благодаря голосу. Она энергично отвергла его обоснования, но запомнила то, что он сказал.

— На войне дело часто доходит до крайностей, — сказал он тогда. — Там много насилия и ужасов, но много и героизма, и сострадания, и самопожертвования. Вот в чем парадокс. Ты чувствуешь себя живым каждой клеточкой своего тела именно благодаря присутствию и угрозе смерти, а отнюдь не вопреки им. Я часто начинаю ненавидеть эту работу, часто испытываю страх, но когда все кончается, меня снова тянет назад. Мне необходимо это ощущение — быть на грани.

Он повернулся к ней и погладил ее по щеке.

— А потом, — с ухмылкой добавил он, — больше я ничего не умею.

Он решил, что оставит на потом еще один аргумент: ведь почти каждый день, сидя в теплой, безопасной студии, она сообщает своим слушателям именно те страшные новости, которые добывают такие, как он. Хотя, пожалуй, нельзя упрекать ее в непоследовательности. Если та любишь мясо, тебе вовсе не обязательно идти работать на бойню.

Она помнила охватившее ее тогда чувство гнева и бессилия.

— Это все равно что слушать, как наркоман объясняет, почему он не может обойтись без героина, — сказала она. — Ты зарабатываешь себе на жизнь, фотографируя людей, которые убивают друг друга, — ну что в этом хорошего? Да еще и сам подвергаешь себя риску — глупее и придумать нельзя. Ты прекрасно знаешь, что репортерская карточка и фотоаппарат тебя не спасут. А я всегда ужасно волнуюсь. Вместо того, чтобы выкинуть тебя из головы, я, как последняя дура, боюсь, что тебя убьют, или покалечат, или ты пропадешь без вести.

Он ласково поцеловал ее в губы, и она против воли ответила на поцелуй.

— Чем старше я становлюсь, тем меньше вероятность, что меня убьют, — сказал он. — Как правило, на войне погибают молодые; так уж устроен мир. Голосовать тебе еще рано, а в парашютный десант — пожалуйста.

— Чушь собачья, — отрубила она, а потом занялась с ним любовью, чувствуя и нежность, и досаду, разрыдавшись в момент оргазма. Потом она лежала с мокрыми щеками, держа его, спящего, в своих объятиях. Она так ничего и не добилась.

Итен допила кофе и глянула на часы. Через несколько минут ей пора будет отправляться на студию. Хотя студия РТА в Доннибруке была не так уж далеко, Итен приходилось ездить в потоке машин.

Фицдуэйн едва притронулся к завтраку. Когда она встала, он рассеянно улыбнулся ей, а потом снова устремил взгляд в пустоту. Она подошла к нему сзади и обняла за шею. Прижалась своей щекой к его. Она чувствовала, что под его шутками и нежностью кроется озабоченность.

— Ты опять глядишь куда-то за тысячу миль отсюда, — сказала она.

— Это все тот повешенный.

— Я знаю, — сказала она.

— Мы сняли его, вскрыли, положили в гроб и отправили в Берн воздушной почтой; ему было всего девятнадцать, а мы, похоже, думаем только о том, как бы избежать скандала. Причины никого не волнуют.

Она обняла его крепче.

— Это не потому, что люди равнодушны, — сказала она. — Просто никто не знает, что теперь делать. Да и какой смысл? Все равно уже слишком поздно. Он мертв.

— Но почему? — упорно повторил он.

— Какая разница? — Он повернул голову, чтобы посмотреть на нее, и вдруг улыбнулся. Потом взял ее руку в свою, поднес к губам и приник ими к ее ладони; поцелуй был долгим. Она почувствовала прилив любви и тревоги.

— Может, это приближается климакс, — сказал он. — Но по-моему, разница есть.

— И что же ты собираешься делать?

— Я должен развязаться с этим, — ответил он. — Должен узнать, почему.

— Но как? — спросила она, ощутив внезапный испуг. — Что ты станешь делать?

— Последую совету Короля из сказки “Алиса в Стране чудес”.

Против воли она рассмеялась.

— Это какому же?

— Начни с начала и продолжай до конца — а там остановись.

Итен спала с Фицдуэйном больше года и только потом узнала, что он уже был женат. Он никогда не говорил об этом. Прежде она считала, что главной причиной, помешавшей ему завести семью, был его образ жизни, но правда оказалась более сложной. Только узнав ее, она поняла, отчего он опасается прочных связей. История его брака проливала некоторый свет и на то, почему ее любовник принял так близко к сердцу эту последнюю трагедию. Может быть, он снова чувствовал, что опоздал, как тогда.

В той пожелтевшей газетной вырезке говорилось об Анне-Марии Торманн Фицдуэйн. Итен занималась подбором материалов об ирландском участии в миротворческой деятельности ООН, и ей на стол положили толстую пачку документов, касающихся военных операций в Конго.

Бельгийское Конго — нынешний Заир — обрело независимость в начале шестидесятых, но его прежние хозяева плохо подготовили страну к этому новому статусу. Толковых руководителей практически не было. Горстка врачей не справлялась с болезнями тринадцатимиллионного населения. Центральная власть рухнула. Разгорелась гражданская война. Резня, грабежи и повсеместный бессмысленный вандализм стали обыденными явлениями.

Для наведения порядка и установления мира в страну были посланы войска Организации Объединенных Наций. Вскоре миротворческие действия отрядов ООН стали напоминать обычные военные маневры. К войскам ООН были подключены элитные боевые подразделения — в частности, индийские гуркхи. Фицдуэйн тогда был молодым лейтенантом, служившим в ирландском Батальоне воздушных рейнджеров под началом полковника Шейна Килмары; его батальон был отправлен в Конго.

Разрозненные газетные вырезки помогли Итен восстановить почти всю историю. Она узнала, что Анна-Мария была санитаркой Красного Креста и встретилась с Фицдуэйном, когда тот выполнял операцию по глубокому патрулированию местности. Не прошло и нескольких недель, как они поженились. Итен нашла свадебную фотографию — свадьбу сыграли в тамошнем провинциальном центре. Почетный эскорт состоял из ирландских солдат, а подружками невесты были санитарки Красного Креста. В статье, к которой прилагалась фотография, говорилось о бурном романе. Молодожены выглядели юными, беззаботными и счастливыми. Солдаты из почетного эскорта улыбались. И только их военная форма да пистолеты на поясах напоминали о том, что впереди их ожидает кровавая бойня.

Конго — огромная страна, и силы ООН были рассредоточены по большому пространству. Подразделение Фицдуэйна перевели в другую горячую точку, а провинциальный центр остался под слабой защитой на попечении правительственных отрядов. Они подняли бунт, и к ним присоединились другие мятежники, подошедшие извне, — их называли “симбами”. Были взяты заложники.

Конец этой истории Итен услышала от Фицдуэйна. Взявшись за руки, они медленно брели от его крепости к озеру неподалеку. Там они сели на бревно и стали смотреть на озеро, на полоску земли, отделявшую его от океана, и на великолепный закат над Атлантикой. Бревно обросло мхом, было влажным, и в воздухе чувствовалась прохлада. Она до сих пор отчетливо помнила, как выглядела мшистая кора поваленного дерева.

Фицдуэйн посмотрел на заходящее солнце — на лицо его лег отсвет заката — и пробормотал: “Мир хладного огня”. Затем он помолчал, прежде чем продолжить.

— Несколькими неделями раньше в авиакатастрофе погиб Генеральный секретарь ООН. Все смешалось. Некому было решить, что делать с заложниками. Нам велели стоять на своих позициях и ничего не предпринимать. Симбы грозились убить заложников, а уж мы-то знали, что они не блефуют. Килмара взял инициативу на себя и спросил, кто пойдет туда добровольцами. Почти весь батальон сделал шаг вперед, и это было неудивительно. Под командой Килмары нам был сам черт не брат.

Итак, нам предстояло штурмовать Конайну — так назывался городок — по земле, по воде и с воздуха. Головной отряд отправился туда ночью и занял позицию в домах, выходящих на площадь, где держали заложников. Их было человек семьсот — черные, белые, индусы, мужчины, женщины и дети. Город кишел симбами. Их было несметное количество — по слухам, что-то около четырех тысяч. Многие занимались грабежом, но несколько сотен охраняли заложников на площади.

Симбы угрожали убить заложников, если на них нападут, а резать людей было их любимым делом. Их часто сравнивали с сиафу, африканскими муравьями-солдатами, которые разрушают все на своем пути. Симбы верили, что их нельзя убить. В основном это были отряды примитивных дикарей, усиленные дезертирами из Народного ополчения, а командовали ими колдуны. Каждый новобранец проходил ритуал, где ему вручали “дауа” — талисман. Если потом, идя в бой, он пел “май, май” — “вода, вода”, — вражеские пули якобы обращались в воду.

— А почему же они не теряли веры, когда кого-нибудь из них убивали? — спросила Итен.

— У колдунов был готов ответ и на это, — Фицдуэйн криво усмехнулся. — Они просто-напросто утверждали, что убитый струсил и нарушил один из запретов. Чтобы “дауа” сохранял силу, нужно было в точности следовать предписаниям колдунов.

Он стал рассказывать дальше.

— Задачей моего отряда было лежать в засаде, пока не начнется атака, а потом помешать симбам убить заложников, прежде чем на площадь прорвутся главные силы. Нас было всего двенадцать, и потому было жизненно важно, чтобы мы не выдали себя до начала атаки. Мы знали, что без подкрепления нам не продержаться и нескольких минут. Врагов было слишком много, и хотя у некоторых были только копья, луки и стрелы, большинство было вооружено винтовками и другим огнестрельным оружием, захваченным в боях у конголезской армии. Нам отдали абсолютно ясный приказ: несмотря ни на какие провокации, не делать ничего, если только нас не обнаружат, — а мы лежали тихо, — и ждать, пока главные силы откроют огонь.

В течение восьми часов мы наблюдали за площадью. Большинство заложников были еще живы и находились под стражей — они сидели или пытались спать на земле, — но симбы развлекались тем, что все время выводили кого-нибудь из них, пытали и убивали. Пытки происходили в небольшом скверике на краю площади. Там стоял памятник какому-то первооткрывателю, и симбы привязывали своих жертв к пьедесталу.

Мы затаились на втором этаже дома, не дальше чем в пятидесяти метрах оттуда, и все хорошо видели при свете огромных костров. Мы смотрели в полевые бинокли и, казалось, могли коснуться этих людей рукой. И ничего не способны были сделать. Нам нужно было ждать; у нас не было выхода. Они кричали, кричали и кричали — кричали всю ночь напролет. Симбы насиловали и мужчин, и женщин, и детей. Всех подряд. Потом их убивали разными отвратительными способами, как могут только эти дикари.

Одну маленькую девочку — ей было от силы три-четыре года — привязали за руки и за ноги к двум “джипам” и разорвали, как тряпичную куклу. Одного парня с бородой и длинными волосами распяли. При этом они вопили: “Jesus, Jesus, le roi des juifs” [2]. Спустя четыре часа он был еще жив, и они звали его. Некоторых монашек насиловали, а потом заставляли пить бензин. После этого они распарывали им животы и поджигали внутренности. Это нравилось симбам больше всего. Даже со своего места мы слышали запах горелого мяса. И ничего не могли сделать, абсолютно ничем не могли помочь. Мы лежали со своими винтовками, автоматами, базуками, гранатами, ножами и стальной проволокой и не могли даже шевельнуться, а у нас на глазах умирали маленькие дети.

Да, нас хорошо вымуштровали, в ирландской армии не было лучших отрядов. У нас царила дисциплина, строжайшая дисциплина. Нам дали приказ — разумный приказ. Преждевременные действия были равносильны военному самоубийству.

А потом симбы вывели из толпы молодую санитарку. Высокую, красивую, рыжеволосую. На ней до сих пор была белая форма. Все случилось так быстро. Один из них, еще подросток — там были даже тринадцати и четырнадцатилетние, отличавшиеся особенной жестокостью, — схватил пангу, большой нож с широким лезвием, и почти шутя отрубил ей голову. Ему потребовалось всего несколько ударов. Девушке досталась легкая смерть. Это была Анна-Мария. Нашему браку исполнилось всего семь недель.

Итен не знала, что сказать и как поступить. То, что она услышала, было так ужасно и так далеко выходило за рамки ее собственного жизненного опыта, что она просто замерла в неподвижности. Потом она обняла Фицдуэйна обеими руками и привлекла к себе. Закончив рассказ, он не произнес больше ни слова. От солнца остался лишь тусклый полукруг, медленно погружавшийся в море. Стало заметно холоднее. Отсюда было видно, как светятся огоньки главной башни.

Фицдуэйн поцеловал ее в макушку и крепко обнял.

— До чего сыро — вот ведь паршивый климат, а? — сказал он.

Чтобы согреться, они набрали в сумерках плоских камешков и стали “печь блины” на воде. Когда они отправились обратно в Данклив, увлеченно споря, кто выиграл, уже наступила ночь. Последние камешки пришлось кидать почти в полной темноте.

Глава четвертая

Больше всего новый дублинский “Джуэри-отель” был похож на президентский дворец в только что получившем независимость государстве. От прежнего здания сохранились лишь мрамор, красное дерево и медь викторианского бара, о котором позаботились швейцарские банкиры — они целиком перевезли его в Цюрих в память о Джеймсе Джойсе.

Фицдуэйн обогнул преградившую ему путь делегацию какой-то японской электронной фирмы, подошел к новому бару и заказал себе “джеймсон”. Он наблюдал, как тает лед, и размышлял о жизни, посмертной славе и поисках счастья, когда появился Гюнтер. Лицо у него было по-прежнему детское, поэтому вы не сразу замечали, какой он огромный. Когда он приблизился, стали видны морщины, которых не было прежде, но он все еще выглядел крепким и ладным.

В стеклянные двери потекла свадебная Процессия. Невеста была завернута в несколько слоев белого искусственного шелка. Ее сопровождал то ли метрдотель, то ли жених — трудно было разобрать, кто именно. Шлейф ее свадебного наряда соскользнул в бассейн и начал тонуть. Фицдуэйн подумал, что сейчас неподходящее время года для ирландской свадьбы; впрочем, взглянув на талию невесты, он изменил свое мнение.

Спутник невесты выловил шлейф и ловко выжал его в фонтан. Он сделал это так быстро и аккуратно, словно каждый день только этим и занимался или привык сворачивать головы цыплятам. Теперь шлейф, сопровождавший новобрачную при ее вхождении в новую жизнь, стал смахивать на мокрую пеленку. Фицдуэйн отвел глаза от этой символической сцены и прикончил “джеймсон”.

— А ты потерял свою младенческую пухлость, Гюнтер, — сказал он. — Чересчур много работаешь или чересчур много играешь?

— Это все здешний климат, а потом — старею. По-моему, я тут проржавел насквозь. — Он говорил с заметным немецким акцентом, но в его речи слышались типично ирландские обороты. Он прожил в Ирландии довольно долго. Правительство позаимствовало его из западногерманского отряда по борьбе с террористами — “Гренцшутцгруппе-9” — и так уж случилось, что он осел здесь.

— А что, в Германии дождей не бывает?

— Только когда нужно, — ответил Гюнтер. — Мы порядок любим!.

— Полковник здесь? — осведомился Фицдуэйн. Он похлопал по большой сумке, висевшей у Гюнтера на плече, потом взвесил ее в руке, пытаясь угадать, какое оружие лежит внутри. Скорее всего, “хеклер-унд-кох”. Немцы любят собственную продукцию, а винтовка “хеклер-унд-кох” — это произведение искусства. У этой, в сумке, было складное ложе, и, насколько он знал Килмару, она вряд ли была девятимиллиметровой. Из своей боевой практики Килмара вынес предубеждение против этого калибра, которому, по его мнению, не хватало убойной силы. — Винтовка тридцать третьей модели?

Гюнтер ухмыльнулся и кивнул.

— А ты держишь руку на пульсе, — сказал он. — Это хорошо. Однако полковник уже наверху. Ты обедаешь в отдельном кабинете; в наши дни оно вернее.

Он повел его прочь от бара, по коридору со стеклянными стенами к лифту. Они вышли на верхнем этаже. Гюнтер кивнул двум сотрудникам органов безопасности в штатском и отпер дверь своим ключом. Внутри были еще два охранника с винтовками наизготовку. Гюнтер провел Фицдуэйна в соседнюю комнату.

Полковник Шейн Килмара, советник по безопасности из аппарата “тишека” — ирландского премьер-министра — и командир рейнджеров, особого ирландского антитеррористического подразделения, поднялся ему навстречу. На столике сбоку был сервирован легкий завтрак.

— Не думал, что копченая семга требует столь надежной охраны, — сказал Фицдуэйн.

— В такой уж она сегодня компании, — ответил Килмара.

Когда Килмару начинали утомлять нездоровый ирландский климат и кельтский темперамент здешних уроженцев, ему достаточно было подумать о том, как высоко он поднялся, и хорошее настроение возвращалось само собой.

Килмара успешно вел военные действия в Конго, и мировая пресса назвала спасение заложников в Конайне великолепной хирургической операцией; однако у дела имелся политический оттенок, и когда Килмара вернулся в холодную, сырую Ирландию, его отдали под трибунал и сочли виновным. Он не оспаривал этого решения. Штурм Конайны был предпринят им по собственной инициативе, вопреки приказу, и восемнадцать его бойцов погибли.

Тем не менее, операция была успешной. Он спас более семисот человеческих жизней, и мировое общественное мнение активно выражало ему свою поддержку, так что, по сути говоря, его трудно было обвинить в чем-нибудь серьезном. Большинство военных, включая и тех офицеров, которые его судили, понимали это, но коли уж он попал под трибунал, его нельзя было оправдать полностью. Однако мера наказания могла быть разной. Его могли с позором изгнать из армии, отправить в тюрьму и даже приговорить к высшей мере. Этого не произошло. Члены трибунала продемонстрировали свое понимание того, что дело против одного из них затеяно и раздуто по низким политическим мотивам, объявив виновному всего-навсего строгий выговор.

Килмара мог бы остаться в армии, ибо большинство его коллег считали это наказание чисто формальным, однако его ждал более серьезный удар. Якобы из соображений экономии элитный воздушный батальон, личный состав которого был отобран и блестяще выучен им самим, расформировали.

Хотя и об отдаче Килмары под суд, и о расформировании его батальона сообщалось как о чисто военных решениях, вынесенных начальником штаба и его аппаратом, Килмара не питал иллюзий ни насчет того, кто стоял за этим на самом деле, ни насчет возможности реабилитации. Он трезво оценил ситуацию. Временно он потерпел поражение. Пока ему оставалось только смириться. Его противником был не кто иной, как Джозеф Патрик Делейни, министр обороны.

“Это реалистическая политика”, — уходя в отставку, сказал Килмара расстроенному начальнику штаба. Спустя два дня он покинул Ирландию.

Многие влиятельные ирландцы — как занимающиеся политикой, так и далекие от нее — узнали об отъезде Килмары не без удовольствия. Он был откровенен и резок в своих отзывах об условиях жизни в армии и благодаря прессе имел неприемлемо высокий авторитет у публики. А военные успехи Килмары делали его еще более опасной фигурой. Консервативный ирландский истэблишмент терпеть не мог перемен. Эти люди рады были увидеть спину чересчур прямолинейного полковника и твердо верили, что он уже никогда не вернется в роли официального лица. Любой иной вариант казался немыслимым.

Другие члены кабинета считали, что активная неприязнь, которую питал к Килмаре министр, вызвана лишь естественной антипатией консерватора к строптивой “белой вороне” и вполне понятной ревностью к его военным успехам — как таковую ее и понимали. И были отчасти правы. Однако настоящая причина, по которой Джозеф Патрик Делейни хотел дискредитировать Килмару, была глубже и серьезнее. Килмара представлял собой угрозу не только профессиональным амбициям министра, но — если бы только полковнику удалось свести воедино кое-какие факты — и самой его жизни.

Проще говоря, Делейни был изменником. Он продавал информацию о планах и действиях ирландских подразделений в Конго за большие деньги, в результате чего некоторые операции батальона воздушных рейнджеров потерпели неудачу — а многие бойцы были ранены или убиты.

Министр не хотел становиться предателем. Просто честолюбие в нем победило силу воли, а обстоятельства довершили остальное. Министр был убежден, что Килмара его подозревает, — но, как ни странно, он ошибался. Неприкрытое презрение Килмары к Делейни объяснялось всего лишь обычной нелюбовью воина к продажным и двоедушным политическим деятелям.

После увольнения из ирландской армии в середине шестидесятых Килмара должен был исчезнуть из ирландских официальных кругов навеки. Но вскоре, в семидесятых, начал поднимать голову призрак терроризма. В основном он давал о себе знать в оккупированной Британией Северной Ирландии и континентальной Европе, но насилие, не будучи пресеченным, имеет свойство распространяться, с легкостью просачиваясь сквозь государственные границы.

Ирландское правительство было встревожено и обеспокоено, но главную роль в изменении его позиции сыграло убийство посла Юарта Биггса.

В 1976 году Кристофер Юарт Биггс, бывший служащий британской Секретной разведывательной службы, автор триллеров — все они были запрещены ирландской цензурой — и обладатель монокля с темным стеклышком, был назначен британским послом в республике Ирландии. Это был по меньшей мере спорный выбор, и ему суждено было привести к трагедии.

Утром 21 июля Юарт Биггс сел в свой 4,2-литровый “ягуар” с личным шофером, заняв левую сторону заднего сиденья. Он собирался отбыть из своей резиденции в пригороде Дублина Сэндифорде в Британское посольство неподалеку от Боллсбриджа. Сзади машину с послом сопровождал автомобиль Специальной ирландской службы, в котором находились вооруженные полицейские.

В нескольких стах метров от резиденции машина посла переехала водопроводную трубу, начиненную сотней килограммов технического гелигнита. Детонатор бомбы сработал от сигнала, переданного по проводу метров в сто длиной. “Ягуар” взлетел вверх и рухнул в дымящуюся воронку. Посол Юарт Биггс и его секретарша Джудит Кук погибли.

Это преступление вызвало панику в ирландских политических кругах. Кого террористы убьют следующим? Не начнут ли англичане мстить, и если да, то кто станет их жертвой? Будущее не сулило ничего хорошего.

Ирландский кабинет министров собрался на внеочередную сессию; был сформирован специальный комитет, которому предстояло коренным образом реорганизовать силы внутренней безопасности страны. Было решено ввести в аппарат премьера особого советника по безопасности. Естественно, что такой советник должен был иметь опыт борьбы с терроризмом — как внутренним, так и международным.

Среди политических деятелей Европы, Америки и гораздо более удаленных от Ирландии государств были наведены осторожные справки. Все консультанты сошлись во мнениях. За минувшее десятилетие Килмара, сотрудничавший со многими наиболее эффективными органами безопасности и борьбы с терроризмом, укрепил свою и без того прекрасную репутацию. Его презрение почти ко всем чиновникам и политикам было хорошо известно. Члены новоиспеченного комитета скрепя сердце решили, что лучше уж иметь под боком Килмару, чем подрываться на террористских минах.

Килмара запросил немалую цену. В нее входили жесткие контрактные условия и высокий — по ирландским меркам — бюджет. Через девяносто дней после своего назначения советником Килмара, как и было оговорено в контракте, сформировал особое элитное антитеррористическое подразделение. От прежнего воздушного батальона оно унаследовало имя “рейнджеров”. Его численность составляла всего шестьдесят человек. Некоторые были призваны из рядов армии и полиции. Многие воевали с Килмарой в Конго. Кое-кого позаимствовали из чужеземных органов вроде немецкой ГШГ-9 и французского “Жижена”. Имелись и такие, чье прошлое было известно только Килмаре.

Эффективность “рейнджеров” превзошла все ожидания. Килмаре по-прежнему сопутствовала удача. Однако его по-прежнему не любили и даже отчасти боялись многие представители политического истэблишмента и, в первую очередь, нынешний премьер-министр — некий Джозеф Патрик Делейни.

Они завтракали вдвоем. В далекую пору их общей службы в ирландской армии отношения между старшим офицером Килмарой и молодым лейтенантом Фицдуэйном были отношениями учителя и ученика, но время и пережитые вместе опасности уравняли подчиненного с командиром — теперь они были просто товарищами по оружию. Они стали близкими друзьями.

Холодный завтрак был восхитителен. Вино доставили из личных запасов Килмары. Судя по его качеству, полковник умело пользовался своими связями во Франции. Они завершили трапезу кофе по-ирландски. Беседа шла о былых временах и о сегодняшнем дне Ирландии. По взаимному согласию разговор о повешенном отложили до конца завтрака.

После еды Килмара раскурил трубку.

— А ведь жизнь не так уж плоха, — сказал он, — даже в нашей чудной маленькой стране, несмотря на ошибки, измены, крушения планов и прочее. Здесь моя родина, и наше государство еще сравнительно молодо.

Фицдуэйн улыбнулся.

— Что-то ты чересчур добродушно настроен, — сказал он. — Тебе не кажется, что это смахивает на самодовольство?

— Может, и смахивает, но в душе я никакого самодовольства не чувствую, — проворчал Килмара. — Ну да ладно. Расскажи мне о Рудольфе фон Граффенлаубе.

Фицдуэйн поведал ему свою историю; Килмара слушал, не перебивая. Он был хорошим слушателем, и ему стало любопытно, почему его друга так задела за живое смерть какого-то иноземца.

— Я понимаю, что найти труп — это не самое лучшее, с чего можно начать день, — сказал Килмара, — но ты ведь уже успел привыкнуть к смертям, верно? Благодаря твоей профессии ты за неделю видишь столько трупов, сколько другому не увидеть за всю жизнь. Не хочу показаться циником, но что значит еще одно мертвое тело? Ты же не был знаком ни с этим юношей, ни с его друзьями или семьей, и убил его не ты, — он глянул на Фицдуэйна, — разве я не прав?

Фицдуэйн ухмыльнулся и покачал головой.

— Во всяком случае, не припомню.

— Ну так в чем же проблема? Людям свойственно умирать. От этого никуда не денешься. Так сказать, естественный порядок вещей. Что для тебя смерть Руди фон Граффенлауба?

Фицдуэйн молчал, собираясь с мыслями.

— Конечно, я помогу, — снова заговорил Килмара. — Но мне просто интересно, что лежит в основе твоего, прямо скажем, довольно загадочного проекта?

Фицдуэйн рассмеялся.

— У меня нет ни одной разумной причины затевать все это, — сказал он. — Разве что ощущение, которое не дает мне пройти мимо.

— Ох уж эти твои ощущения, — покачал головой Килмара. — Я еще по Конго помню: вечно тебе что-то мерещилось. И как же ты думаешь действовать?

Фицдуэйн освежил память, заглянув в свой блокнот.

— Я хотел бы поговорить с патологоанатомом, который производил вскрытие. Тот врач, которому полагалось это сделать, уехал на конференцию, а Харбисон был чем-то занят, поэтому им пришлось вызвать доктора Бакли из Корка.

— Бакли я знаю, — сказал Килмара. — Такой коротышка, волосы с проседью. Родом из Западного Корка. Сейчас работает в Южной больнице.

— Вот-вот, — сказал Фицдуэйн.

— Бакли хороший малый, — заметил Килмара. — Первоклассный специалист, но если начать выспрашивать его о работе без достаточно веских причин, он будет молчать как рыба.

— Тут мне и нужна твоя помощь, — сказал Фицдуэйн. — Я пробовал его расколоть, да только ничего не вышло. Он был дружелюбен, но тверд.

— Да, уроженцы Западного Корка умеют быть вежливыми, — сказал Килмара. — Наверное, это из-за природы в тех краях. Ладно, постараюсь что-нибудь сделать. Дальше?

— Мне нужны копии всех относящихся к этому делу документов: полицейского рапорта, заключений экспертов и коронера. Короче, целая стопка, — сказал Фицдуэйн.

— Вообще-то давать подобные бумаги гражданским лицам не полагается — может быть, это даже противозаконно. Но ничего. Сделаем.

— Еще желательно было бы получить какие-нибудь рекомендации для бернских властей, — сказал Фицдуэйн. — Руди фон Граффенлауб приехал оттуда. Там живут его родители и друзья. Я думаю заглянуть туда и кое о чем их поспрашивать, и не хочу, чтобы меня вежливо депортировали на следующий же день.

Килмара ухмыльнулся.

— Тут требуется некоторая фантазия.

— И наконец, что тебе известно о Дракеровском колледже? — поинтересовался Фицдуэйн. — Я спрашиваю не о том, о чем можно прочесть в их рекламном проспекте.

— Сдастся мне, что в юности тебе было бы там самое место, — сказал Килмара. — А теперь мой черед задавать вопросы. Что ты, собственно говоря, ищешь?

Фицдуэйн мягко улыбнулся.

— Понятия не имею, — сказал он. — Когда найду, тогда и узнаю.

Воцарилось недолгое молчание. Килмара встал, потянулся и подошел к окну. Выглянул наружу сквозь опущенные жалюзи.

— А дождь не слишком сильный, — сказал он. — Так, моросит. Может, прогуляемся по Герберт-парку?

— Зима, март месяц, холодно, — отозвался Фицдуэйн, но его действия противоречили словам. Он уже надевал свой плащ, так и не успевший высохнуть. — И цветов нынче нет.

— Цветы есть всегда, — сказал Килмара.

Они прошли немного по дороге и свернули в пустынный Герберт-парк.

Четверо охранников старались держаться к ним поближе, хотя и вне пределов слышимости. Они явно нервничали. Видимость была ограничена, а кусты представляли собой хорошее укрытие для того, кому вздумалось бы напасть на Килмару. Не в привычках полковника было так долго находиться там, где при имеющихся людских ресурсах не могла быть обеспечена его полная безопасность. Начальник охраны уже позвонил в штаб рейнджеров и вызвал подкрепление. Он гадал, о чем могут говорить эти двое. И надеялся, что дождь пойдет сильнее и заставит их вернуться куда-нибудь под крышу, в более надежное место.

А они беседовали о террористах.

— Возьми, к примеру, наших, — говорил Килмара. — Мы ловим их, сажаем в тюрьму, иногда даже убиваем, но я в определенной степени сочувствую им или, по меньшей мере, понимаю их — всех этих “прово” и другие группы, отколовшиеся от ИРА. Они борются за объединенную Ирландию. Они не хотят британского владычества на севере.

— И поэтому взрывают бомбы на переполненных улицах, убивают и калечат невинных мужчин, женщин и детей, расстреливают полицейских на виду у их семей, — вставил Фицдуэйн.

— Знаю, знаю, — сказал Килмара. — Я не оправдываю ИРА. Я только говорю, что понимаю их мотивы.

Они оставили позади пруды и зеленые насаждения Герберт-парка и, перейдя дорогу, вступили на территорию, где были расположены теннисные корты. Мокрая трава хлюпала под ногами. Они не обращали на это внимания.

Килмара заговорил снова.

— Подобным же образом я понимаю другие националистские террористические организации вроде испанских басков или разных палестинских группировок, которых, как тебе известно, на свете предостаточно. Но я никак не могу понять, что движет европейскими террористами — группой “Баадер-Майнхоф”, “Отрядом Красной Армии”, как они себя называют, “Аксьон Директ” — или бандами типа итальянской “Бригада Росса”. Чего им, черт возьми, надо? Большинство из этих людей выросли в богатых семьях. Получили хорошее образование — иногда даже слишком хорошее. У них нет материальных проблем. Нет националистических целей. Похоже на то, что у них нет и сколько-нибудь твердой политической позиции. И однако они грабят, крадут детей, калечат и убивают. Но ради чего? Зачем?

— К чему ты клонишь? — Килмара остановился и повернулся к Фицдуэйну лицом. — Будь я проклят, если знаю. Но у меня такое чувство, что в мире заваривается каша, которую непросто будет расхлебать. Мы сидим на этом маленьком островке, любуемся на свой трилистник, покуда мозги наши потихоньку затягивает плесенью, и считаем, что кроме ИРА нам больше не о чем волноваться — по крайней мере, если речь идет о террористах. Но я не уверен, что дело обстоит так просто. Я не говорю о коммунизме, этот строй в любом случае сам себя разрушит, — но и в западных демократических странах далеко не все ладно. Нашу систему ценностей разъедает гангрена, а в результате появляются террористы вроде “Отряда Красной Армии” — и я начинаю ощущать их присутствие даже в нашей стране.

Они тронулись дальше. К большому облегчению начальника охраны, небеса разверзлись, и ливень стал рушиться сплошными простынями. Полковник и его гость поспешили к автомобилю рейнджеров.

— Это просто интуиция или что-нибудь посерьезнее? — спросил Фицдуэйн. — Мы ведем чисто академическую дискуссию, или она каким-то образом связана с моим предприятием?

— Это не академическая дискуссия, — сказал Килмара, — но ничего определенного у меня нет. Только клочки и обрывки сведений из рапортов разведки и протоколов допросов. Там попадается что-то такое, чего не должно быть. Есть какой-то странный налет. Я уже давно играю в эти игры, и у меня выработалась неплохая интуиция. А насчет того, как это связано с тобой, ничего сказать не могу — кто его знает? Самоубийства — результат психических отклонений. Есть и другие способы продемонстрировать обществу свое отчаяние. А в нашем обществе довести до отчаяния может многое.

Подойдя к автомобилю, Килмара остановился. Небо было черным, гремел гром. Дождь ручьями лил с их плащей. Сверкнувшая молния на миг озарила лицо Килмары. Он хотел было сказать о чем-то, но передумал и вернулся к теме, которую они только что обсуждали.

— В этой нашей новой, современной Ирландии — а с таким же успехом можно говорить и обо всем западном капиталистическом мире — идея прогресса отождествляется с новым торговым центром или видеомагнитофоном. Но все не так просто. Жизнь не может быть такой примитивной.

Фицдуэйн взглянул на своего друга.

— У меня есть дети, — сказал Килмара, — и мне совсем не нравится то, что я вижу в своем хрустальном шарике.

Они вернулись в гостиницу, решили обсушиться и выпить на посошок горячего виски. Его смаковали в дружеской тишине. Как обычно, топили здесь чересчур сильно, зато их брошенные на батареи плащи и шляпы, с которых капало на ковер, постепенно подсыхали. В комнате запахло мокрой псиной.

— Так я и не понял, к чему ты все это затеваешь, Хьюго, — сказал Килмара. — Вечно у тебя душа не на месте. — Он покрутил гвоздичку в своем стакане. — Скажи, — продолжал он, — тебя по-прежнему называют ирландским самураем?

— Время от времени, — ответил Фицдуэйн. — Прессе это нравится. Они обожают броские прозвища. Килмара рассмеялся.

— Но это прозвище тебе подходит. У тебя есть свои идеалы, свои моральные ориентиры, есть военные навыки и родословная — и ты постоянно ищешь то, за что стоит бороться в мировом масштабе, ввязываешься в опасные приключения.

— Самурай, — сказал Фицдуэйн, — это воин, который знает, за что борется; у него есть хозяин и свое место в обществе, это рыцарь, ответственный перед своим повелителем, но стоящий во главе собственных владений.

— Что ж, — сказал Килмара, — собственные владения у тебя определенно есть, пусть даже они и висят в пустоте. А вот перед кем ты несешь ответственность, — он ухмыльнулся, — это вопрос интересный.

Гроза достигла своего пика. Дождь барабанил по стеклу. Молния расколола небо на две половины с рваными краями.

— Подходящая погода для отвлеченных размышлений, — сказал Фицдуэйн, — вот только время не слишком удачное.

Пятнадцать минут спустя Килмару соединили по телефону с облицованной белым кафелем комнатой в Корке.

Невысокий человек с седоватыми волосами и цветом лица заядлого рыбака взял трубку, поданную ему лаборантом. На нем были зеленые рабочие штаны, зеленый халат и резиновый фартук. Белые резиновые боты были забрызганы кровью.

— Майкл, — сказал Килмара после обмена приветствиями, — я хочу, чтобы ты ненадолго отложил электрическую пилу, которой вскрываешь ирландские черепа в напрасных поисках серого вещества. Сходи на обед с моим другом и потолкуй с ним немножко.

— О чем? — спросил человек в фартуке. Слышно было, как в ведро из нержавейки падают капли, стекающие со стола для вскрытия — сейчас на нем лежало мертвое тело.

— О самоубийце из Берна.

— Так, — сказал человек в фартуке. — А кто платит за обед?

— Ну разве такие вопросы уместны между друзьями?

— Уместны, — сказал человек в фартуке.

— Ладно, обед за счет фирмы.

— Очень мило с твоей стороны, Шейн, — сказал человек в фартуке. — Тогда пусть это будет “Арбутус”.

Прежде чем вернуться к трупу, он решил побаловать себя чашечкой чаю.

Килмара стал звонить в Швейцарию.

Фицдуэйн отмокал в ванне, глядя, как покачивается на мыльной воде желтая пластмассовая уточка. Вот в чем недостаток душа: уточке поплавать негде.

Сквозь приоткрытую дверь доносилась музыка Сина О`Райады.

Фицдуэйн не слышал звонка. Он размышлял об О`Райаде — замечательном композиторе, который спился и умер, не дожив до зрелых лет, о Руди фон Граффенлаубе и о том, что из-за алкоголя и наркотиков самоубийства стали широко распространенным явлением. Правда, повешение выглядит гораздо более драматично. Его взгляд упал на уточку. Она низко сидела в воде. Неужели в ней дырка? Это было бы ужасно.

Он услышал смех Итен. Она вошла в ванную и стащила с горячей батареи полотенце.

— Это Шейн. Спрашивает, не можешь ли ты на минутку расстаться со своей уточкой. Ему надо с тобой поговорить.

Мокрой рукой Фицдуэйн взял телефон. На волосах его еще лопались мыльные пузырьки. Он дотянулся до регулятора громкости и приглушил музыку.

— Ты еще жив? — сказал он в трубку.

— Шутник, — проворчал в ответ Килмара. Был сырой мартовский вечер, и он битый час добирался к себе домой в Уэстмит. Настроение у него было паршивое, к тому же он боялся, что подцепил простуду.

— Есть успехи? — спросил Фицдуэйн. — Или ты просто хотел вытащить меня из ванны?

— Успехи есть, — ответил Килмара. — Врач из Корка согласен, но тебе придется съездить туда. Человек в Берне сказал, что они всегда рады воспитанным туристам, но когда я упомянул имя фон Граффенлауба, ему это, похоже, не слишком понравилось. И еще — если я не свалюсь с воспалением легких, как ты посмотришь на то, чтобы прогуляться утром до Шрузбури-роуд? Хочу поговорить о живых и мертвых. Улавливаешь?

— Не совсем, — сказал Фицдуэйн.

Три часа спустя Килмара почувствовал себя намного лучше.

В большом камине потрескивали дрова. Omelette fines herbes [3], салат из помидоров, немножко сыру, красное вино — приготовленное руками француженки, все это было замечательно. Он слышал, как на кухне жужжит кофемолка.

Он развалился в старом кожаном кресле с подголовником, близнецы устроились рядом. В своих пижамных штанишках и халатиках с изображением щенка Снупи они выглядели очень уютно; от них пахло мылом, шампунем и свежевымытыми шестилетками. Потом, когда остались позади крики, визги и неизбежное “папочка, мы же не можем пойти спать, пока наши волосы совсем, совсем не высохнут”, он разговорился с Аделин. Как всегда, глядя нанес или думая о ней, он чувствовал себя счастливым.

— Но почему он хочет этим заняться, cheri? [4] — спросила Аделин. Она держала свой бокал с арманьяком так, чтобы на него падал свет от камина, и любовалась насыщенным цветом напитка. — Зачем Хьюго затевать это расследование, если ничего подозрительного нет, если не видно никаких причин?

— Нет ничего подозрительного, если верить властям, — сказал Килмара, — но Хьюго не слишком им доверяет. Ему кажется, будто здесь что-то неладно, а он привык прислушиваться к своему внутреннему голосу.

Аделин это явно не убедило.

— Внутренний голос — и все?

— По-моему, не только, — сказал Килмара. — Хьюго — противоречивая натура. Это мягкий человек с твердым стержнем внутри, и многие его таланты связаны как раз с этой внутренней твердостью. Не случайно ведь он провел на фронте почти всю сознательную жизнь. В Конго он дрался прекрасно, хотя после боя его всегда начинали одолевать угрызения совести. Став военным корреспондентом, он нашел компромисс. Ну, а теперь он приблизился к зрелому возрасту, когда наступает пора подумать о том, кем ты был и куда ты идешь. Мне кажется, его мучит совесть из-за того, что он столько лет получал деньги, фотографируя страдания других людей, и эта последняя смерть на его пороге сыграла роль катализатора, выпустив на волю все, что накопилось у него на душе. Скорее всего, он считает, что, найдя причины этой трагедии, сумеет предотвратить какую-то другую беду.

— Думаешь, из этого что-нибудь получится? — сказала Аделин. — По-моему, более вероятно, что все будут захлопывать двери у него перед носом. Никто не любит говорить о самоубийцах — особенно родные.

Килмара кивнул.

— Что ж, — ответил он, — вообще-то ты права, но Фицпу-эйн — особый случай. У него есть кое-какие редкие качества, хотя он рассмеялся бы, скажи ты ему об этом. Он умеет разговорить людей и чувствует то, чего другие не замечают. Он не просто обаятелен. Если бы я верил в такие вещи, то сказал бы, что к нему применимо слово “фэй”.

— Что значит “фэй”? — спросила Аделин. Она прекрасно владела английским и была слегка раздосадована тем, что Килмара употребил не знакомое ей слово. Ее носик воинственно нацелился вверх, в глазах блестел вызов. Килмара залюбовался ею. Он издал смешок.

— О, это настоящее слово, — сказал он. — Тебе небесполезно будет знать его, раз уж ты общаешься с кельтами. Он достал с полки за креслом словарь Чеймберса.

— “Фэй”, — прочел он. — “Осужденный; обреченный на гибель; находящийся под угрозой внезапной или насильственной смерти; предвидящий будущее, особенно какие-либо бедствия; эксцентричный; немного сумасшедший; сверхъестественный”.

Аделин содрогнулась и посмотрела в огонь.

— И ты думаешь, все это к нему подходит? — Килмара улыбнулся и взял ее руки в свои. — Не так уж все страшно, — сказал он. — Этот сукин сын еще и удачлив.

Аделин тоже улыбнулась и чуть помолчала, прежде чем заговорить. Но голос ее звучал серьезно.

— Шейн, милый, — промолвила она, — помнишь, ты рассказывал мне о жене Хьюго — как она погибла; как ее убили; как он не сделал ничего, чтобы спасти ее?

— Он не мог, — ответил Килмара. — У него был приказ, очень мало людей, а потом, он все равно не успел бы. Он ужасно переживал — черт возьми, я сам знал эту девушку, она была замечательная, — но ему не за что себя корить.

Аделин поглядела на него.

— По-моему, причина в Анне-Марии, — сказала она. — Именно из-за нее он и не может оставить это дело.

Килмара поцеловал руку жены. Он любил ее безумно; шли годы, подрастали дети, а эта любовь только усиливалась. Он подумал, что Аделин почти наверняка права насчет Фицдуэйна, и его охватила тревога за друга.

Глава пятая

Сидя за рулем автомобиля, Фицдуэйн решил, что лучше думать о чем-нибудь другом, нежели о состоянии дороги из Дублина в Корк, иначе можно заработать инфаркт. Он стал вспоминать события, происшедшие после трагедии на острове.

Первым местом, откуда следовало начинать расспросы, был, разумеется, Дракеровский колледж. Но это оказалось не так-то просто. Для маленького, изолированного коллектива учителей и студентов смерть Руди фон Граффенлауба была значительным событием. Фицдуэйну сразу же и абсолютно ясно дали понять, что этот печальный инцидент должен быть забыт, и чем скорее, тем лучше. Никто из обитателей колледжа не желал, чтобы ему напоминали о гибели Руди. Что поделать, говорили Фицдуэйну, — такие вещи случаются. Точно защищаясь, кто-то из администрации сказал, что среди причин смерти у молодежи самоубийства стоят на первом месте. Фицдуэйну, который прежде никогда об этом не задумывался, трудно было поверить в это, однако выяснилось, что это правда.

“Если учесть данные статистики, можно только удивляться тому, что этого не случилось раньше”, — сказал Пьер Данель, директор колледжа, к которому Фицдуэйн мгновенно проникся легкой неприязнью. “Наши студенты всегда чувствовали себя здесь прекрасно”, — сказал заместитель директора, старающийся во всем уподобляться Данелю.

Судебное заседание заняло меньше часа. Сержант Томми Кин подвез Фицдуэйна к гранитному дому, которому было не меньше двухсот лет, — теперь здесь размещались органы правосудия. В багажнике машины сержанта лежали рыболовные снасти, детская кукла — и кусок тонкой голубой веревки с петлей, испещренной коричневатыми пятнами. Это сочетание будничного и рокового показалось Фицдуэйну довольно необычным.

Во время заседания Фицдуэйна не покидало ощущение, будто все присутствующие думают только об одном: как можно скорее разделаться со всем этим и уйти восвояси.

Фицдуэйн дал свои показания. Патологоанатом — свои. Затем их место занял Томми Кин. Затем были вызваны директор колледжа и несколько студентов. Одна из них, миловидная пухлощекая блондинка в ореоле золотых кудряшек, — ее звали Тони Хоффман — была с Руда особенно близка. Она расплакалась. По мнению Фицдуэйна, никто не выдвинул сколько-нибудь вероятной причины, по которой Руда мог решить расстаться с жизнью; перекрестный допрос был сведен к минимуму. Судейские чиновники словно старались опередить бег часов.

Коронер подтвердил, что личность повешенного была установлена верно, и он действительно является Руда фон Граффенлаубом. Он умер в результате повешения на дереве. Известно, что он был склонен к задумчивости и перемене настроений, а также озабочен “мировыми проблемами”. Его родителям, не присутствовавшим на заседании, решено было передать соболезнования суда. Никто ни разу не употребил слова “самоубийство” — Фицдуэйн подумал, что это, должно быть, вызвано юридическими причинами.

На обратной дороге, в автомобиле, Томми Кин заговорил с ним.

— Ты, наверно, ожидал большего, ведь правда, Хьюго?

— Пожалуй, — сказал Фицдуэйн. — Все было так скоропалительно.

— Так оно обычно и бывает, — сказал Кин. — Всем от этого только легче. Немножко белой лжи вроде той, что парень умер мгновенно, никому не повредит.

— А на самом деле нет?

— Конечно, нет, — ответил сержант. — Об этом, понятно, не говорили на открытом заседании, но на самом деле он удавился. Доктор Бакли сказал, что это должно было занять от четырех до пяти минут, а может, и больше — намного больше.

Дальше они ехали молча. Фицдуэйн подумал, лежит ли еще в багажнике та голубая веревка.

В кабинет Килмары вошел дежурный лейтенант. У него-явно нездоровый вид, подумал тот.

— Вы просили, чтобы вам сообщали обо всех событиях на острове Фицдуэйна, полковник? Килмара кивнул.

— Нам позвонили из тамошнего полицейского участка, — сказал лейтенант. — В Дракеровском колледже еще один случай повешения. — Он заглянул в свой блокнот. — Жертва — восемнадцатилетняя девушка из Швейцарии, некая Тони Хоффман, — по-видимому, близкая подруга Рудольфа фон Граффенлауба. Нет никаких сомнений в том, что это самоубийство. Она оставила записку. — Он замолчал и сглотнул.

Килмара поднял бровь.

— И?…

— Страшно сказать, полковник, — произнес лейтенант. — Похоже, она сделала это на виду у всего колледжа. У них есть актовый зал. Как только все учителя и студенты собрались там, они услышали крик на балконе в задней части зала. Обернулись и увидели, что она стоит на перилах балкона с веревкой на шее. Она прыгнула, когда убедилась, что все на нее смотрят. Зрелище, наверное, было не из приятных. Голова у нее почти оторвалась.

— Она сказала что-нибудь перед тем, как прыгнуть? — спросил Килмара.

— Она крикнула: “Помните Руди!” — ответил лейтенант. Килмара поднял другую бровь. — Да уж запомним, — сухо сказал он. Потом отпустил лейтенанта. — У юной леди явно была актерская жилка, — сказал он Гюнтеру. Тот пожал плечами.

— Бедняга, — заметил он. — Что тут еще скажешь? Классическое самоубийство-подражание. В замкнутом коллективе одно самоубийство часто влечет за собой другие. Многие коронеры считают, что о подобных случаях не следует сообщать хотя бы по этой причине.

Килмара содрогнулся.

— Ф-фу, — сказал он. — До чего мрачное дело. Пока наш лейтенант не принес это известие, я намеревался пораньше уйти домой и выкупать близнецов.

— А теперь? — спросил Гюнтер. Килмара сделал небольшую паузу и усмехнулся. — Я намереваюсь пораньше уйти Домой и выкупать близнецов, — сказал он. Он надел плащ, проверил свое личное оружие и повернул ручку, передающую сигнал в подземный гараж. Он решил, что о втором повешении сообщит Фицдуэйну завтра. А сегодня вечером пускай Хьюго разбирается с одним.

Близнецы немилосердно забрызгали его водой.

Город Корк, второй в Ирландии по величине, был основан св. Финбаром в шестом веке нашей эры. С тех пор его грабили, жгли и разрушали так часто, что здешние жители, видимо, решили изменить его планировку, дабы ни один чужак не смог по нему проехать.

Сеть городских дорог и так была устроена достаточно неудобно, а в этот сырой мартовский вечер пробки на улицах достигли и вовсе колоссальных размеров, делающих честь изобретательности местного планировочного комитета.

У Фицдуэйна возникло предположение, что население Корка растет только по одной причине: попавшие сюда люди не могут выехать обратно за городскую черту и потому оседают здесь, становясь торговцами, или юристами, или беременными, или и теми и другими сразу, а общаются друг с другом на странном певучем языке — по неведению его можно принять за один из диалектов Китая, но на самом Деле это всего лишь английский с коркским акцентом.

Вообще-то Фицдуэйн любил Корк, однако всю жизнь не мог понять, как в городе, стоящем на одной-единственной реке, ухитрились понастроить столько мостов — причем все они, похоже, вели не туда, куда надо. Вдобавок со времени его последнего визита мостов стало еще больше, а прежние, видимо, поменяли свое местоположение. Наверное, они специально были сделаны съемными, чтобы глухой ночью их можно было таскать туда-сюда. Наверное, подумал Фицдуэйн, за это англичане и спалили город в 1921 году: они просто не могли найти место для парковки.

Когда за пеленой мокрого снега замаячили контуры Южной больницы, это показалось ему весьма приятным сюрпризом.

Фицдуэйн вставил слайды с изображением повешенного в “карусель” проектора “Кодак” и включил его.

На стене появилось белое пятно экрана, неожиданно яркое для маленькой комнаты. Фицдуэйн нажал кнопку подачи слайда. Щелчок — поворот “карусели” — щелчок. Белый прямоугольник сменился размытой цветной кляксой. Фицдуэйн навел объектив на резкость, и на экране четко вырисовалось сильно увеличенное лицо повешенного юноши.

Бакли держал в руке указку-фонарик, чтобы можно было отмечать детали, водя световым лучом по очередному слайду.

— Конечно, — сказал врач, — эти ваши слайды полезны, потому что я не видел места происшествия. Было бы лучше, если б они попали ко мне до вскрытия; ну да ладно. По принятой нынче системе, — продолжал он, — полиция имеет право решать, стоит ли патологоанатому смотреть на покойного там, где его обнаружили, или это необязательно. Если у них есть повод для подозрений, тела не трогают, пока не будет произведен самый тщательный осмотр. В данном случае сержант воспользовался своим правом обойтись без этого. Ведь повесился юноша, да еще на территории своего колледжа. Весьма щекотливая ситуация; такое зрелище, как вы понимаете, может повлечь за собой душевные травмы. Ничего подозрительного не было, а сержант знал, что повешение почти всегда означает самоубийство. Кроме того, надо было убедиться, что парень действительно мертв. Учтя все эти факторы, сержант решил обрезать веревку немедленно, и я должен сказать, что считаю его действия правильными.

Фицдуэйн посмотрел на экран, на обезображенное лицо повешенного. У него возникло побуждение стереть кровь и слюну, которые так искажали черты юноши. Он заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал отстраненно.

— Он наверняка был мертв. Когда я нашел его, я проверил пульс. Пульса не было. И потом, достаточно взглянуть на него.

Врач прочистил горло.

— Должен вам заметить, мистер Фицдуэйн, — сказал он, — что, видя положение тела, я сомневаюсь в безупречности ваших выводов. Само по себе отсутствие пульса ни в коей мере не доказывает факта смерти, особенно если принять во внимание то, что неспециалист едва ли способен произвести достаточно тщательную его проверку.

— Вы хотите сказать, что когда я нашел его, он мог быть еще жив — несмотря на кажущееся отсутствие пульса и такой вид?

— Да, — будничным голосом сказал Бакли, — это возможно. Наши расчеты, опирающиеся на то, когда его в последний раз видели в колледже, на то, когда кончился дождь, и так далее, плюс, разумеется, ваши собственные показания, позволили заключить, что повешение произошло за полчаса-час до того, как вы нашли тело. Юноша мог быть еще жив — подобное случается, например, с утопленниками, некоторое время полностью находящимися под водой. Потом их иногда возвращают к жизни с помощью искусственного дыхания рот-в-рот.

Пока Бакли говорил, Фицдуэйн пытался представить себе, как он делает этому страшному существу на экране искусственное дыхание. Он почти чувствовал своими губами его искривленные губы, покрытые кровью, слюной и слизью. Неужели его отвращение убило мальчика? Так ли уж невозможно было спустить тело вниз?

— А вообще-то, — сказал Бакли, — хотя это не научное заключение, а просто мой вывод, основанный на здравом смысле, ко времени обнаружения он был почти наверняка мертв. Кроме того, я не вижу, как вы могли спустить его вниз самостоятельно, не имея ни ножа, ни другого подобного инструмента — ведь так, по-моему, записано в ваших показаниях? Вдобавок, при падении на землю тело могло получить дополнительные повреждения. И наконец, если в нем еще и теплилась жизнь, то мозг, без сомнения, пострадал непоправимо. Вы спасли бы растение. Так что не стоит мучиться чувством вины. В данном случае оно и бессмысленно, и неоправданно.

Фицдуэйн слабо улыбнулся врачу.

— Нет, я не умею читать мысли, — сказал патологоанатом, — просто я уже много раз имел дело с такими вещами. Если бы самоубийцы представляли себе, какие травмы они наносят тем, кто их обнаруживает, они дважды подумали бы, прежде чем расстаться с жизнью.

Он снова вернулся к своим объяснениям.

— Наш друг на экране, — сказал он, — является классическим примером жертвы удушения, последовавшего в результате повешения за шею. Обратите внимание на синюшный цвет лица и характерную сыпь — вот эти крохотные красные точечки. Они возникают из-за недостаточного снабжения капилляров кровью. Обычно эта мелкая сыпь появляется на верхней части головы, на лбу и лице жертвы, то есть выше того уровня, на котором перетянуты кровеносные сосуды. Мы наблюдаем язык, приподнятый у основания, распухший и выдающийся вперед. Мы наблюдаем выраженное пучеглазие. Мы видим, что голубая нейлоновая веревка, повлекшая за собой удушение, перехватывает шею не горизонтально — иную картину мы имели бы в случае удушения руками. Здесь же веревка спереди проходит между щитовидным хрящом и подъязычной костью, а узел на ней расположен выше, за ухом. Между прочим, изменения, происшедшие в тканях тела, полностью соответствуют тому, что мы здесь видим. Это было бы не так, если бы жертву прежде задушили руками или повесили где-то в другом месте. Тогда неизбежно появились бы несоответствия.

— Далее, — продолжал он, — обычно повешение влечет за собой смерть вследствие одной из трех причин: подавления деятельности блуждающего нерва, церебральной аноксии или асфиксии.

Фицдуэйн сделал жест рукой, чтобы привлечь внимание, и Бакли остановился.

— Простите, — сказал Фицдуэйн, — я знаком с некоторыми из этих терминов, но сейчас, пожалуй, лучше считать меня полным профаном.

Бакли понимающе усмехнулся. Он выбрал одну из лежащей на столе коллекции трубок и стал набивать ее табаком. Вспыхнула спичка, затем врач принялся энергично раскуривать трубку. Добившись успеха, он заговорил снова.

— Рудольф умер от асфиксии. Он удавился, хотя я сомневаюсь, что таково было его намерение. Дерево, которое он выбрал, и сук, с которого прыгнул, обеспечили высоту падения, равную примерно метру восьмидесяти. Нельзя утверждать это точно, потому что он мог подпрыгнуть, увеличив таким образом высоту падения. Используя бытовую терминологию, я сказал бы, что он намеревался сломать себе шею. Он хотел повредить свои шейные позвонки, что происходит — во всяком случае, должно происходить — при казни через повешение. Но официальные палачи проходят особую выучку и имеют практику, а самоубийцы редко ломают себе шею. Рудольф был сильным молодым человеком в хорошей спортивной форме. Его шея не сломалась.

— Вы, конечно, помните, — продолжал он, — что на дознании я заявил, будто смерть была мгновенной. Это была неправда — мы говорим так только ради того, чтобы не расстраивать родственников. Действительные же факты содержатся в письменном заключении, которое получает коронер.

— А как насчет следов у него на руках? — спросил Фицдуэйн. — На кончиках пальцев тоже есть царапины. Они выглядят так, будто он с кем-то боролся.

— Это вполне можно предположить, — сказал Бакли, — однако если бы имела место борьба, и юношу повесил кто-то другой, на теле жертвы почти наверняка остались бы и иные следы. В данном случае, я осматривал тело с особым вниманием по той простой причине, что работал на чужой территории и хотел проверить все, что только можно, — к тому же, у меня было гораздо больше времени, чем отводится на подобные процедуры здесь. И я не нашел никаких синяков, говорящих о присутствии другого лица. Появление следов на ладонях и пальцах полностью объясняется двумя причинами: во-первых, тем, что парень лез на дерево и испачкал себе руки… — он сделал паузу, чтобы затянуться трубкой.

— А во-вторых? — подсказал Фицдуэйн.

— Во-вторых, его конвульсиями после прыжка, когда он медленно задыхался. Расстояние между стволом дерева и телом — теперь я воочию вижу, каким оно было, но сержант и прежде сообщил мне результаты своих измерении, — свидетельствует о том, что во время судорог тело вполне могло тереться о дерево — или, точнее, что повешенный мог ободрать кончики пальцев о древесную кору. Подобные судороги могут быть весьма сильными.

— Не стоило мне об этом спрашивать, — сказал Фицдуэйн.

Бакли слегка улыбнулся.

— Вдобавок я взял образцы тканей из-под его ногтей, подверг их различным тестам и исследовал под микроскопом. Полученные данные соответствуют тому, что я сейчас сказал. Надо заметить, что в случае борьбы под ногтями нередко остаются частицы кожи, тканей и засохшей крови, принадлежащие второму действующему лицу. Здесь же ничего подобного не обнаружилось. — Он посмотрел на Фицдуэйна. Его очки поблескивали в табачном дыму.

Фицдуэйн попытался подытожить сказанное.

— Очень хорошо. Если мы можем заключить, что нет никаких следов, говорящих о насильственном удушении или повешении, и вообще никаких признаков прямого насилия, то как насчет другой возможности: не находился ли он под воздействием наркотиков или гипноза?

Бакли ухмыльнулся.

— Великолепно, — сказал он. — Прежде я упоминал, что осмотрел парня с особенной тщательностью. То есть сделал несколько вещей, которых вообще-то не стал бы делать в подобном случае, и не только потому, что работал в чужом районе. Была еще одна причина: этот парень иностранец, и повторная аутопсия на его родине представлялась весьма вероятной. Если бы наши заключения оказались разными, это повлекло бы за собой очень серьезные неприятности. Такое уже было — правда, не со мной, а с моим коллегой. Вогнали его в краску.

— Итак, в данном случае, — продолжал Бакли, — несмотря на отсутствие признаков насилия и других подозрительных факторов, я взял дополнительные образцы крови, волос, мочи, содержимого желудка, и так далее, и отправил их на исследование в Дублин. Я подумал, что не исключена возможность употребления какого-нибудь наркотика, и в качестве предосторожности попросил провести токсикологические тесты.

— И? — спросил Фицдуэйн.

— Они ничего не обнаружили, — сказал Бакли. — Очень здоровый молодой человек, если не считать того, что повешенный. Заметьте, я не говорю, что применение наркотика абсолютно исключено. В наши дни существует огромное количество подобных веществ. Я говорю только, что следы отравления или опьянения наркотиком не были найдены. В дублинских лабораториях сидят очень хорошие специалисты, и то, что они пропустили при анализе какое-нибудь чужеродное вещество, маловероятно. Скорее уж в теле могло оказаться вещество, требующее для своего обнаружения больше времени. Но, повторяю, ничего подозрительного найдено не было.

— А как насчет гипноза? — Фицдуэйн не был убежден, что сам верит в такую возможность, но Бакли был специалистом, и кроме того, в Конго он навидался всякого.

— Не знаю, — бесстрастно сказал Бакли. — Может быть, в ветвях и прятался какой-нибудь колдун. Могу сообщить только одно: никто не видел, чтобы перед глазами у повешенного болтались блестящие золотые часы.

Это замечание не слишком позабавило Фицдуэйна. Он знал, что патологоанатомы известны своим пристрастием к мрачным шуткам, но распухшее лицо Рудольфа на экране временно лишило его чувства юмора. Бакли заметил его реакцию.

— А если серьезнее, — сказал он, — имеющиеся факты говорят о том, что даже под действием гипноза люди очень редко бывают способны причинить себе вред. Инстинкт выживания силен. Конечно, есть отчеты об экстраординарных случаях в Африке, Индии и так далее, но там жертвы были всей своей жизнью подготовлены к тому, чтобы беспрекословно повиноваться колдуну или другому человеку, который заставлял их покончить с собой.

— Подготовлены?

— Подготовлены, — сказал Бакли. — А этого вряд ли можно ожидать от юноши, выросшего в сердце западного капиталистического мира.

Фицдуэйн улыбнулся.

— Да уж.

Бакли выключил проектор и подождал несколько минут, чтобы дать ему остыть. Теперь комната была освещена лишь отраженным светом угловой настольной лампы. Фицдуэйн встал и потянулся. Почти весь день он провел в сидячем положении, и его мышцы устали и занемели от долгой езды.

Щелк! Экран заполнили две нижние трети Рудольфа фон Граффенлауба. Бакли нажал кнопку на своей электрической указке, и тонкий луч света упал на запятнанные джинсы в районе паха мертвеца.

— Вы можете видеть, — снова заговорил Бакли лекторским тоном, — что у покойного произошло опорожнение кишечника. Но не надо думать, что это свидетельствует об отравлении или о чем-нибудь подобном. Такой вывод был бы необоснован. На самом деле судороги умирающих довольно часто, хотя и не всегда, сопровождаются дефекацией. Если повешенный мужского пола, вполне может произойти и эякуляция. В данном случае следов эякуляции не наблюдается.

— Полицейское расследование показало, — продолжал он, — что за пару часов до смерти покойный присутствовал на завтраке в столовой колледжа. Этот факт отчасти насторожил меня, когда я читал отчет, еще не приступив к вскрытию, так как мой опыт говорит о том, что непосредственно перед накладыванием на себя рук самоубийцы редко наедаются. Однако, исследуя содержимое желудка, я избавился от возникших у меня сомнений: юноша практически не завтракал, хотя выпил немного чаю.

— Еще один факт в пользу гипотезы о самоубийстве, — сказал Фицдуэйн.

— Что ж, если он действительно готовился к самоубийству, едва ли можно удивляться тому, что у мистера фон Граффенлауба слегка пересохло во рту, — сказал Бакли и снова вернулся к своим монотонным комментариям. — Вы можете наблюдать, что молния на джинсах полностью застегнута и пенис не обнажен. Это позволяет исключить из возможных причин самоубийства половое извращение.

— Что-что? — переспросил удивленный Фицдуэйн.

— Существует такая разновидность перверсии — она сродни увлечению цепями, мазохизму и прочему в том же духе, — мягко пояснил Бакли. — Должен заметить, что этим занимаются не только аристократы из высших кругов Лондона или Лос-Анджелеса. Такое случается везде, где живут люди, даже в нашем милом католическом Корке. Видите ли, частичная асфиксия может служить возбуждающим средством. Подростки часто обнаруживают это случайно, например, когда борются на уроках физкультуры. А дальше какой-нибудь юнец запирается в ванной или туалете и начинает баловаться с веревками и цепями, стягивая ими шею во время мастурбации. Потом происходит что-нибудь непредвиденное, он поскальзывается или смещает веревку не туда. Пережимает себе блуждающий нерв, и все — приехали. Дальше ему прямая дорога к таким, как я. Родители взламывают дверь ванной, или где он там прятался, и обнаруживают своего малыша Джонни с лицом, посиневшим, как у нашего Рудольфа, — только, в отличие от последнего, пенис у Джонни вывален наружу и с него капает сперма. А вокруг частенько валяются порнографические журналы.

— Я впервые об этом слышу, — сказал Фицдуэйн, — а ведь меня никак нельзя назвать затворником.

— Ну что же, — сказал Бакли, — каждому свое. Ваш брат, обычный горожанин, больше знает о футболе, чем о повешениях.

Держась за “вольво” патологоанатома, Фицдуэйн проехал через город, по Макертейн-стрит и повернул налево, в гору, где стояла гостиница “Арбутус-лодж”.

Коробка со слайдами и фотокопии заключений врача по результатам вскрытия мертвого юноши из Берна лежали на сиденье рядом с ним. Похоже было, что факт самоубийства почти установлен. Однако причины по-прежнему оставались туманными.

В Корке всегда было проблемой найти место для парковки. Площадь перед гостиницей была переполнена машинами, что затрудняло маневрирование, и на то, чтобы пробиться на дальнюю стоянку и найти там свободный уголок, потребовалось немало времени и нервов.

Мокрый снег уже перестал, хотя ветер был пронизывающе холодным. Заперев машины, Фицдуэйн и Бакли немного постояли рядом, глядя на катящуюся внизу реку Ли. Фонари вдоль набережных повторяли ее извивы. То там, то сям на масляно-черной поверхности реки вспыхивали блики отраженного света; внизу, справа, виднелись огни стоящих у пристани торговых судов.

— Многих моих подопечных вылавливают из этой реки, — сказал Бакли. — Жители Корка обожают топиться. За последний год у нас набралось столько утопленников, что один из работников морга предложил построить для самоубийц специальный причал и снабжать их якорями и сигнальными буйками, чтобы облегчить поиски.

— Еще одна разновидность проблемы парковки, — сказал Фицдуэйн.

Бакли с легкой грустью посмотрел на последний кусочек прекрасно приготовленного бифштекса по-ирландски. Затем неторопливо объединил его с единственным оставшимся ломтиком обжаренного в масле картофеля. Вилка с нанизанной на нее парочкой совершила свое заключительное путешествие.

— Вот и конец всему, — сказал он, отодвигая тарелку. Потом посмотрел через стол на Фицдуэйна и благожелательно улыбнулся.

— Я посоветовал бы вам не относиться к самоубийствам чересчур серьезно, — сказал он. — В последний год тот небольшой район Корка, который находится в моем ведении, поставлял мне по одному повешенному каждые две недели. Какой-нибудь несчастный малый решает сделать последний жест, чтобы его заметило все человечество, а добивается только одного — на несколько часов обеспечивает работой пару-тройку государственных служащих.

Фицдуэйн ухмыльнулся.

— Интересная точка зрения.

— Но вас это не убеждает?

Фицдуэйн отхлебнул портвейна и, чуть помолчав, ответил:

— У меня есть свои причины заниматься этим делом. И в первую очередь для меня важно не то, как Рудольф покончил с собой. Важно, где и почему. Он сделал это у меня на пороге.

Бакли пожал плечами. Следующие несколько минут он целиком посвятил дощечке с сыром; потом вернулся к теме самоубийства.

— Это загадочная штука, — сказал он, — и мотивы почти всегда остаются невыясненными. — Он ухмыльнулся. — Мертвецы — народ неразговорчивый. В пятидесятых годах лондонцы исследовали примерно четыреста случаев самоубийства и обнаружили, что около половины из них явились результатом физического или психического недуга. Однако я должен сказать вам, что Рудольф был абсолютно здоров, у него не было ни раннего рака, ни венерической болезни или чего-нибудь в этом роде, а материалы, которые ко мне поступили, позволяют отмести и психическое расстройство. Стало быть, остается то, что исследователи именуют социальными и личными факторами.

— А что, собственно, под этим подразумевается?

— Повесьте меня, если я знаю.

— Господи Боже! — пробормотал Фицдуэйн.

— Статистика самоубийств, — продолжал Бакли, — оставляет желать много лучшего. К примеру, если верить тому, что пишут, в Ирландии самоубийств поразительно мало. И я задаю себе вопрос: так откуда же берутся все эти трупы, над которыми я работаю? Неужто жители Корка больше других любят накладывать на себя руки? — Он покачал головой. — Все дело в том, что люди стесняются самоубийств. Потому они и придумывают лживые цифры. Самоубийца считается позором для семьи. Не так уж давно — а именно, в тысяча восемьсот двадцать третьем году — одному лондонскому самоубийце вогнали в грудь кол и похоронили на перекрестке в Челси. Замечательный пример того, как общество выражает свое неодобрение.

Фицдуэйн поставил свой бокал.

— Давайте вернемся к Руди. Не заметили ли вы в нем самом или в обстоятельствах его смерти чего-нибудь необычного — все равно чего?

— Чего-нибудь? — спросил Бакли. Фицдуэйн кивнул. Графин с портвейном был уже выпит. Они вышли из опустевшего ресторана и направились в уютный закуток, примыкающий к бару, чтобы напоследок пропустить перед камином по рюмочке бренди. Фицдуэйн был рад, что сегодня уже не надо никуда ехать — он снял здесь номер на ночь. И как только Бакли умудряется держаться прямо, влив в себя такое количество алкоголя? Видимо, это было его маленьким секретом. За исключением румянца на щеках патологоанатома и его заметно приподнятого настроения, ничто не напоминало о выпитом им за обедом вине. Дикция его по-прежнему оставалась безупречной.

— Так, значит, чего-нибудь? — повторил он.

— Мне нужна какая-нибудь зацепка, ключик, — сказал Фицдуэйн.

Бакли взял кочергу и принялся ворошить дрова в камине. Фицдуэйн ждал, почти не притронувшись к своей рюмке с бренди. Вдруг Бакли встал, снял пиджак, закатал левый рукав рубашки и выбросил вперед руку. На миг Фицдуэйну показалось, что врач хочет ударить его: ведь бывают же люди, которые от выпивки становятся буйными.

— Гляньте-ка сюда, — сказал Бакли. Фицдуэйн посмотрел на протянутую к нему руку. На предплечье была вытатуирована голова оскалившегося бульдога в лихо заломленной военной фуражке; под ней стояло: “USMC [5], 1945”.

— Эмблема, приносящая морякам счастье, — сказал Фицдуэйн. — Я довольно часто видел ее во Вьетнаме.

— А у вас нет татуировок?

— Не замечал, — ответил Фицдуэйн.

— А знаете, как серьезно относятся моряки к этому бульдогу?

— Никогда над этим не задумывался, — сказал Фицдуэйн.

Бакли улыбнулся.

— Выбор бульдога в качестве эмблемы восходит к тысяча девятьсот восемнадцатому году. Тогда, во Франции, немцы прозвали наших моряков Teufelhunden — “дьявольскими псами”. Таким образом была отдана дань уважения их бойцовским качествам. В пору моей молодости в Ирландии трудно было найти работу, поэтому я поступил на службу в американский флот и был направлен военврачом к морякам. Мои подопечные наградили меня этой татуировкой. Она значит для меня больше, чем орден “Военно-морской крест”.

— У Рудольфа была татуировка? — спросил Фицдуэйн. Бакли застегнул пуговицу на рукаве. — Если бы у вас самого была татуировка, вы больше интересовались бы этими вещами. Они часто очень многое значат. Когда-то я собирал фотографии татуировок на трупах, которые проходили перед моими глазами. И составил неплохую коллекцию. Правда, давно уже перестал пополнять ее. Ну так вот: у Рудольфа действительно была татуировка, очень маленькая и не похожая ни на одну из тех, что попадались мне прежде. Она больше напоминала любовную памятку, или военный знак различия, или что-нибудь в этом духе, и находилась в таком месте, где ее нельзя было увидеть, если бы этого не захотел сам юноша.

— Теряюсь в догадках, — сказал Фицдуэйн. Бакли улыбнулся. — Ну, ничего особенно эффектного, однако же остроумно. Она была на внешней стороне запястья, как раз там, где носят часы. Очень маленькая, сантиметра полтора в диаметре. Это было изображение заглавной буквы “А” в крохотном цветочном венке.

— Так может быть, у Руди была подружка, чье имя или прозвище начиналось с буквы “А”, — сказал Фицдуэйн.

— Возможно, — ответил Бакли. — Но я бы на вашем месте расширил круг поисков, включив в них и друзей мужского пола. Может быть, Руди не брезговал и девчонками, но я твердо знаю, что он регулярно вступал в гомосексуальные контакты.

— Поясните, пожалуйста, — сказал Фицдуэйн. Бакли осушил свою рюмку и снова надел пиджак. Он все еще стоял.

— Видите ли, какой пустячок: у него было несколько расширенное и кератинизированное [6] анальное отверстие. На столе для вскрытии трудно сохранить личные тайны.

Фицдуэйн поднял брови.

— Я буду иметь это в виду.

— Между прочим, — сказал Бакли, — в Берне все-таки произвели повторное вскрытие, и тамошние врачи полностью согласились с моим заключением. Самоубийство, вне всяких сомнений.

— Похоже на то, — сказал Фицдуэйн. — Но если я обнаружу что-нибудь серьезное, можно ли будет добиться эксгумации и провести дополнительные исследования? Каким сроком я располагаю в данной ситуации?

Бакли рассмеялся.

— Вы опять вернули наш разговор к колдунам, — сказал он, — потому что обычные патологоанатомы не в силах будут вам помочь. Останки были кремированы.

Глава шестая

“Лендровер” Фицдуэйна катил по лужам, затопившим городок Порт-Лейише. Через несколько миль Фицдуэйн остановился у гостиницы, чтобы вытянуть ноги и позвонить Марроу на остров. Известие о втором повешении поразило его и снова разбудило в нем дурные предчувствия. Он запомнил Тони Хоффман еще на дознании. Она была близкой подругой Руди, и ее вызвали, чтобы расспросить о состоянии его рассудка. Когда коронер пригласил ее на свидетельское место, у нее просто отнялся язык. Она стояла там с пепельно-серым лицом и качала головой, а по ее щекам беззвучно бежали слезы.

Коронер пожалел Тони и отпустил ее после краткой попытки добиться осмысленных ответов на свои вопросы. Тогда Фицдуэйн подумал, что причиной ее невменяемости вполне может быть не только горе, но и какой-то неведомый страх, однако вскоре ее место занял другой свидетель, лучше владевший собой, и он позабыл о своих подозрениях.

Он попытался прогнать возникшую перед его мысленным взором картину: Тони, висящая на веревке с наполовину оторванной головой. Ему это не удалось.

Пьер Данель, директор Дракеровского колледжа, был недоволен. Впрочем, это было его обычное состояние — даже с большой натяжкой его нельзя было назвать веселым человеком. Скорее всего, его пристало назвать “мизантропом”. С точки же зрения большинства его студентов это был жалкий сукин сын.

Сегодня Данель выглядел еще более жалким, чем обычно; к тому же, его снедала досада. Он снова перечитал устав колледжа. В устав были включены пункты, взятые из завещания Дракера; к сожалению, основатель колледжа оставил очень четкие инструкции, которые для вящей убедительности были напечатаны по-французски, по-немецки и по-английски.

Проблема заключалась в том, как быть с деревом. Здравый смысл подсказывал, что старый дуб необходимо спилить. Сыгравший роль виселицы для одного из студентов, он явно не заслуживал того, чтобы его сохранили поблизости от колледжа. Этот источник неприятных воспоминаний грозил стать серьезной помехой нормальной жизни их заведения, а в родительские дни и вовсе был бы бельмом на глазу. Да еще, не дай бог, у Рудольфа найдутся последователи — голубой веревки в колледже хватит на всех. Подумав об этом, Данель содрогнулся. Одно самоубийство было трагедией. Два самоубийства надолго обеспечили ему головную боль. А если их будет три, весь бюджет полетит к чертям. Обучение у Дракера стоило больших денег. Если за троих питомцев перестанут платить, нехватка средств будет серьезная.

Дерево-виселицу необходимо было убрать — но сделать это не представлялось возможным. В своем завещании фон Дракер уделил роще немалое место; он недвусмысленно указал, что деревья нельзя рубить ни при каких обстоятельствах. Затем тот же пункт был повторен еще более жестким языком, дабы у попечителей Дракеровского Фонда Мира не осталось сомнений в том, что от них требуется; вдобавок, демонстрируя свою глубокую веру в человека, основатель подчеркнул, что невыполнение его воли чревато для душеприказчиков потерей вознаграждения. Данель не нашел никаких лазеек. Даже в могиле фон Дракер продолжал любить деревья. Это просто бесило директора. Ему приходилось подчиняться мертвому самодуру.

Данель решил, что напишет душеприказчикам немца в Базель. Должны же они понять, что нельзя держать на дворе колледжа свежеиспользованную виселицу, которая к тому же еще и растет.

Черта с два они что-нибудь поймут. Эти кретины в Швейцарии не станут рисковать своим жалованьем ради того, чтобы спасти от неприятностей не слишком горячо любимого ими директора. Он прикидывал так и сяк, и вдруг у него родилась идея — простая и гениальная. Случайность. Молния, пожар в лесу; чужак с бензопилой; бойскаут-пироман. Мозги его бешено работали. Вариантов было сколько угодно.

Данель решил, что прогуляется к старому дереву и на месте решит, какой из них выбрать. Он надел свои веллинпоновские сапоги и плащ. Лил дождь.

— Если не считать дня святого Патрика, — лениво сказал Килмара, — март для наших земляков ничем не примечателен. К примеру, все они хорошо помнят, что такое январь. Это когда банки впервые после Рождества подсчитывают свой годовой баланс и решают срезать вам кредит. февраль тоже все помнят. Это Тулуз-Лотрек среди месяцев, когда члены теннисных клубов раскатывают на лыжах с чужими женами. Всем нравится апрель. Люди веселятся, размножаются, как ненормальные, собирают нарциссы и поедают шоколадные пасхальные яйца. Но март — март просто вклинивается посередине и всем мешает. Не люблю я его. Единственная отличительная черта этого месяца — уйма холодных луж, да и тянется он без конца.

Он выключил компьютерный терминал, и экран монитора потускнел. Где-то внизу, в прохладном помещении с очищенным от пыли воздухом, главный мозг компьютера продолжал решать поставленные перед ним задачи, выверять график дежурств и делать еще тысячи вещей, обеспечивающих нормальную работу боевого подразделения.

— Гюнтер, — сказал Килмара, который краем сознания размышлял о своих проблемах с личным составом и о намеченной Фицдуэйном поездке в Швейцарию, — почему ты пошел служить во Французский Иностранный Легион, а не в Швейцарскую гвардию в Ватикане? Платят там лучше, форма красивее, и стрелять в тебя никто не станет — хотя в Риме всякое возможно.

— Во-первых, я не швейцарец, — сказал Гюнтер, — а во-вторых, не давал обета безбрачия.

— Ты меня удивляешь, — сказал Килмара. — При чем тут обет безбрачия?

— Сейчас объясню, — ответил Гюнтер. — Чтобы тебя взяли в Швейцарскую гвардию, ты должен быть швейцарцем не старше тридцати лет, пройти военную подготовку в Швейцарии, быть католиком, иметь хорошее здоровье и рост не меньше метра семидесяти четырех — а вдобавок воздерживаться от связей с женщинами и обладать безупречным характером.

— Теперь мне понятно, почему ты здесь, — сказал Килмара.

Пьер Данель слишком поздно сообразил, что вечерние сумерки — не самое подходящее время для прогулок по лесу. Несмотря на то, что этот чертов дуб следовало уничтожить как можно скорее, с визитом к нему вполне можно было бы потерпеть до утра.

Он проклинал фон Дракера за то, что немец выстроил свой причудливый замок в этом глухом уголке на западе Ирландии. Ничего не скажешь, прекрасное местечко для тех, кто любит переменчивый и зловещий ландшафт, а уж погода! В таком климате и валькирии бы перемерли. Когда ирландец говорит, что нынче славное погожее утро, это значит, что сегодня можно выйти на улицу без акваланга, не боясь, что ты тут же утонешь в низвергающихся с неба потоках.

А если забыть о погоде — хотя в Ирландии это практически невозможно, — то остаются еще сами ирландцы, странный народ, который говорит по-английски не так, как положено, а своего языка и вовсе не признает. Ирландский английский — это совсем не то, что английский английский. Директор вечно натыкался на какие-то нюансы, тонкости, оттенки смысла, которых не понимал, и чуть ли не все они, похоже, влекли за собой очередной финансовый ущерб.

Размышления о финансовых проблемах напомнили ему об алиментах, которые он обязан был выплачивать, и о теще в Эльзасе. В конце концов, если подумать, Ирландия была не так уж и плоха.

— Тебе никогда не хочется вернуться к жизни простого наемника, Гюнтер? — спросил Килмара. Он решил побаловаться трубочкой. Час был подходящий, настроение тоже.

— Не сказал бы, что в Легионе я вел жизнь простого наемника, — ответил Гюнтер. — Платили там ужасно.

— Я имел в виду не Легион, — сказал Килмара. — Я говорю о том небольшом промежутке сразу после.

— А, — сказал Гюнтер, — да что об этом толковать.

— Я просто спросил, не скучаешь ли ты по тем временам.

— Я повзрослел, полковник, — сказал Гюнтер. — Раньше я воевал только за деньги. Теперь у меня другие идеалы. Я воюю за деньги и демократию.

Килмара был поглощен чисткой трубки и прочими подготовительными операциями. Курение трубок — занятие не для торопыг. Когда все было готово, он спросил:

— А что ты понимаешь под демократией?

— Свободу делать деньги, — с улыбкой ответил Гюнтер.

— Идеализм — это замечательно, — сухо сказал Килмара. — Пирс гордился бы тобой.

— Кто это — Пирс?

— Падрейг Пирс, — ответил Килмара, — ирландский национальный герой, поэт, романтик и мечтатель. Он был одним из лидеров восстания против англичан в тысяча девятьсот шестнадцатом году, которое привело к завоеванию независимости в двадцать втором. Сам он, конечно, до этого не дожил. Его взяли в плен после одной кровавой схватки, поставили к стенке и расстреляли. В компании с другими пленными.

— Обычный конец романтиков и мечтателей, — сказал Гюнтер.

— Добрый вечер, — произнес с порога Фицдуэйн.

— Легок на помине, — заметил Килмара.

Данель не хотел признаваться даже самому себе, что на душе у него неспокойно. Было совершенно непонятно, с чего бы высокообразованному, трезвомыслящему космополиту, истинному представителю двадцатого века, поддаваться этому чувству так близко от дома и в столь хорошо знакомой стране. И тем не менее, в лесу царила, мягко говоря, тревожная атмосфера. Птиц почему-то не было слышно, лес окутала странная, почти полная тишина. Его сапоги бесшумно ступали по жирной, смешанной с перегнившими листьями почве. Это было смешно, но ему чудилось, будто он слышит стук своего собственного сердца.

Время от времени раздавался внезапный шорох, словно где-то неподалеку пробежало крупное животное — лиса или барсук, — но в остальном гнетущая тишина ничем не нарушалась.

Данель пожалел, что не пригласил с собой кого-нибудь из коллег. Он не слишком любил преподавателей колледжа, но их общество иногда бывало полезным, а в данном случае даже самый занудный из учителей оказался бы как нельзя более кстати. Постепенно директор понял, что за чувство его гложет. Это был давно знакомый человечеству недуг, который можно не только ощущать, но и обонять. Страх.

В лесу было темнее, чем он ожидал. Такие короткие, сумрачные мартовские вечера бывают, наверное, только в Ирландии. Ему захотелось куда-нибудь на юг, где тепло, солнечно и сухо — главное, сухо. За шиворот ему скользнула дождевая капля, потом еще и еще одна. Его начала пробирать дрожь, стало холодно.

Охватившее его чувство менялось. Это был уже не страх. Спотыкаясь, он пробирался вперед в густеющих сумерках, ветви деревьев и колючие кусты хлестали его и цеплялись за одежду. Чувство стало вполне определенным. Теперь не было уже никаких сомнений. Его одолевал полный, не рассуждающий, слепой, панический ужас.

Он сделал остановку и попытался привести свои нервы в порядок. Очень медленно, дрожащей, как от малярии, рукой, он достал из кармана белый носовой платок и вытер холодный пот, дождевые ручейки и грязные следы от задевших его веток. Эта аккуратно выполненная операция слегка успокоила его. Он снова овладел собой. Он сказал себе, что выглядит смешно и что для такой всепоглощающей паники нет никаких разумных оснований.

Он двинулся дальше. Подлесок стал более густым, а петляющая тропка пошла в гору. Он понял, что старый дуб, источник всех его неприятностей — чтоб ему сгнить! — уже близко. Но облегчению не суждено было быть долгим: почти тут же он споткнулся о выступающий корень и полетел в грязь головой вперед. Он медленно поднялся; сердце его бешено стучало.

Внезапно в нос ему ударила жуткая вонь, и он чуть не задохнулся. Это было похоже на запах разлагающейся плоти, смешанный с едким запахом горящей серы, — так, должно быть, пахнет в аду.

За старым дубом, казалось, брезжит какой-то свет. Сначала он подумал, что это последний отблеск заходящего солнца, но потом сообразил, что для солнца уже слишком поздно. К тому же, свет не был похож на солнечный: это странное сияние исходило откуда-то снизу, а вовсе не с неба. Он хотел повернуться и сбежать, но против своей воли продолжал двигаться вперед. Он шел точно в трансе, медленными, неверными шагами.

Обогнув ствол старого дуба, он увидел картину, которую его сознание не могло — или отказывалось — воспринять. На лужайке впереди был выложен большой каменный круг; щели между камнями были забиты травой и цветами. Внутри круга из камней и цветов была еще какая-то фигура. Она напоминала огромную букву “А”, соприкасавшуюся с кругом в трех точках. В центре круга горел и мерцал костер, пожирающий то, что недавно было живым. Из распоротого живота кольцами свисали пожелтевшие кишки. Маленькие языки пламени шипели и трещали — и запах здесь, поблизости, был тошнотворный.

Огонь вспыхнул, оттуда резко потянуло серой, и нижние ветви дуба осветились. Данель поднял глаза. Последнее, что он увидел в жизни, было невыносимо ужасным. Сквозь дым горящего мяса и серы на него глянула рогатая голова дьявола.

Он все еще был в обмороке, когда его сбросили с крутого утеса на прибрежные скалы и в воды Атлантики далеко внизу.

Фицдуэйн спал крепким сном без сновидений и наутро встал бодрым и отдохнувшим.

После того как Итен ушла в свою студию, он сварил себе полный кофейник черного кофе, вытянул ноги перед камином, где потрескивали поленья, и начал соображать, насколько он продвинулся. Ему пришло в голову, что если уж берешься переворачивать лежалые камни — а большинство людей чуть ли не с детства привыкает к тому, что этого делать не стоит, — то ты должен быть готов увидеть кишащих под ними мерзких тварей.

Он принялся вспоминать прошлый вечер и беседу с Килмарой. Результаты компьютерного запроса показали, что Дракеровский колледж — не просто прибежище для детей богатых и власть имущих. В списке из шестидесяти студентов — теперь их стало пятьдесят восемь — не меньше семнадцати были помечены буквами “ВМ”.

— Специалисты-компьютерщики любят оперировать в разговоре битами и байтами, — сказал ему Килмара, — но когда я только набирал своих рейнджеров, мне удалось добиться некоторых успехов. Я буквально выкрутил этим паршивцам руки и заставил их ввести в обиход кое-какой словарный минимум. “ВМ” означает “возможная мишень”. Это нельзя назвать строгой характеристикой, но это значит, что к людям, против чьих фамилий стоят такие буквы, теоретически следует проявлять больше внимания и дважды подумать, если кто-нибудь из них окажется замешанным в каком-нибудь инциденте.

— Поясни, — сказал Фицдуэйн.

— Я гляжу, ты этим заинтересовался, Хьюго? — сказал Килмара. — Расслабься, сынок. В разряд “ВМ” или выше попадают тысячи ирландцев: политики, бизнесмены, дипломаты, изредка наведывающиеся к нам в страну английские землевладельцы, а кто еще — известно только Богу да компьютеру.

— Но почему именно эти семнадцать студентов? — спросил Фицдуэйн.

— Дело тут вовсе не в них самих, — ответил Килмара, — а в их семьях, окружении и тому подобном. К примеру, среди этих семнадцати дракеровских питомцев есть отпрыск королевского рода из Саудовской Аравии — а подобных бездельников по всему миру слоняются тысячи, — мальчишка из клана Кеннеди, двое детей итальянского министра иностранных дел, сынок японского автомобильного магната… В общем, суть ты понял.

— А как насчет Рудольфа фон Граффенлауба и той девушки, Тони Хоффман?

— В нашей примитивной компьютерной системе — ничего, — сказал Килмара. — Но это ровным счетом ничего не значит. Классификация ведь довольно грубая. О том, кто может стать террористом или мишенью для преступников, очень часто судят, исходя из личного мнения. Мало того — учти, что мода у террористов все время меняется. То они нападают на политиков, а то — на бизнесменов. Потом может наступить очередь мусорщиков или беременных женщин. Все как в шоу-бизнесе. Сказывается влияние прессы и телевидения.

— Ну ладно, поставили вы эти буковки, “ВМ”, а дальше что?

— Дальше, — сказал Килмара, — если кто-нибудь из них утонет в городском бассейне, мы спустим оттуда воду немного быстрее, а там уж как повезет. Вообще-то все это чепуха, правительственная уступка средствам массовой информации. Бюрократы, как они говорят, “принимают все меры предосторожности”, чтобы в случае чего прикрыть свою задницу.

— Ты всегда такой циник, — спросил Фицдуэйн, — или тебе сегодня суп пересолили?

Килмара притушил огонек зажигалки и стал раскуривать трубку. Достигнув успеха, он поднялся со стула и подошел к белой доске на стене. Потом взял специальный черный фломастер и начал писать.

— Тебе кажется странным, Хьюго, что мы делаем так мало? Ну что ж, разреши продемонстрировать тебе несколько цифр. Они не слишком точные, но смысл ты уловишь, и те же соотношения верны для большинства других западноевропейских стран. На три с половиной миллиона жителей Ирландии приходится около десяти тысяч полицейских. Они работают в любое время суток, и помимо того, чтобы охранять людей от террористов, у них есть уйма других обязанностей, а потому максимальное количество полисменов, которых можно в случае ЧП оторвать от рутинной работы, составляет примерно тысячу, да и то если собирать их со всей Ирландии. А когда времени мало, эта цифра еще ниже. В критические моменты внутренняя безопасность страны обеспечивается всего лишь какими-нибудь несколькими сотнями человек — тут есть над чем призадуматься.

— Итак, на имеющиеся в наличии ресурсы — об армии я сейчас для простоты не говорю, — мы имеем больше восьми тысяч персон из разряда “ВМ” или выше, — продолжал Килмара, — и не забудь, что пометка “ВМ” достаточно условна. По-хорошему это число надо бы утроить. Далее, чтобы обеспечить надежную безопасность одного человека, необходимо приставить к нему шестерых профессионалов. Это значит, что нам нужно как минимум сорок восемь тысяч тренированных охранников. У нас их нет. Мы не можем позволить себе такую роскошь. На самом деле она не очень-то и нужна. Как я уже упоминал, террористских нападений не так уж много — как раз столько, чтобы мы с Гюнтером и нам подобные могли спокойно почитывать книжки и сосать из бюджета деньги.

— Да будет так, — сказал Гюнтер. Он захлопнул “Винни-Пуха”, которого читал все это время. — Прекрасная книга, — сказал он. — Ни секса, ни насилия. Попади я на Пухову Опушку, мне там и заняться было бы нечем.

— Помолчи и налей себе выпить, — сказал Килмара, — да не мешай нам. Сейчас мы попробуем извлечь что-нибудь полезное из загадочного послания наших висбаденских друзей.

— Висбаденских? — спросил Фицдуэйн. — А Висбаден-то здесь при чем?

Килмара открыл верхний ящик стола и достал оттуда свой служебный пистолет. С некоторым облегчением Фицдуэйн заметил, что оружие стоит на предохранителе.

Килмара помахал пистолетом.

— Все считают, что это основное средство в борьбе против террористов. А вот и нет. — Он швырнул оружие обратно в ящик и с грохотом задвинул его. — Конечно, стрельба тоже иногда помогает, но важнее всего для нас разведка, а разведке в наши дни не обойтись без компьютеров.

Он поглядел в другой конец комнаты, на Гюнтера.

— Расскажи ему, Гюнтер. Это твой конек, и речь идет о твоей родине.

— В Висбадене расположен штаб Bundeskriminalamt, или БКА, — федерального ведомства уголовной полиции, — сказал Гюнтер. — БКА — это, грубо говоря, немецкий аналог ФБР. В его ведении находится борьба с терроризмом, а мое бывшее подразделение — ГШГ-9 — занимается захватом бандитов, когда они уже обнаружены и их личность установлена. В БКА здорово научились выслеживать террористов, и один из секретов их успеха — висбаденский компьютер, — он ухмыльнулся, — известный также под кличкой “Комиссар”.

— Это штучка что надо, — вмешался Килмара. — Он появился там примерно год назад. Сплошь стекло и бетон, и стоит на холме, где раньше совершались казни, — самое подходящее место. Эту зверюгу обслуживает больше трех тысяч человек в одном только Висбадене, а бюджет организации достигает сотен миллионов немецких марок. Они не просто записывают информацию. Они буквально купаются в ней. Имена, описания, адреса, родственники, предки, связи, личные пристрастия и вкусы, сексуальные отклонения, особенности речи — короче, все, что может хоть как-нибудь помочь в розыске.

— Двенадцать миллионов постоянно обновляемых файлов, и это число все время растет, — с гордостью сказал Гюнтер.

Оруэлловский “1984-й” ухе наступил, подумав Фицдуэйн. Этого просто не заметили. Он взял налитый Килмарой стакан с виски.

— Весьма любопытно, — сказал он, — но какое отношение ваш “Комиссар” имеет к моим нынешним поискам? Килмара поднял свой стакан.

— Slainte! [7]

— Prosit! [8] — отозвался Гюнтер, салютуя своей порцией.

— Будем? — не слишком радостно откликнулся Фицдуэйн. Ему не терпелось узнать что-нибудь более существенное.

Килмара подвинул к нему лежащий на столе документ.

— Один из двенадцати миллионов, — сказал он. — Содержание, в общем, довольно стерильное.

Фицдуэйн поднял тоненькую папку. На ней значилось:

“РУДОЛЬФ ФОН ГРАФФЕНЛАУБ (ПОКОЙНЫЙ)”.

Глава седьмая

Молодой немецкий турист и его симпатичная подруга-итальянка вылетели в Дублин прошлым вечером, прямым рейсом швейцарской авиакомпании из Цюриха. Когда они приземлились, немец проверил время по японским наручным часам. Швейцарцы имеют скучную манеру рассчитывать все по секундам; вот и теперь самолет прилетел без малейшего опоздания.

В зале для новоприбывших они арендовали на неделю маленький темно-синий “форд-эскорт”; туристский сезон еще не наступил, и плата за аренду была небольшой. Сверх обычной суммы они внесли деньги за неограниченный пробег и полную страховку машины. Они назвались Дитером Кретцем, двадцати четырех лет, из Гамбурга, и Тиной Бруньоли, девятнадцати лет, из Милана. Заплатили они наличными.

Оснащенные картами, путеводителями и многочисленными проспектами, Дитер и Тина поехали в центр Дублина и сняли двухкомнатный номер в отеле “Ройял-Дублин” на О`Коннелл-стрит. Они пообедали в ресторане отеля и рано отправились на покой. Муха на стене их комнаты могла бы заметить, что, раздеваясь, они едва обменялись парой слов, и, хотя они спали обнаженными на большой двуспальной кровати, дело обошлось без занятий любовью.

Утром Дитер проснулся и услышал, как Тина плещется в ванной. Дверь в ванную была открыта, и оттуда падал свет в затемненную шторами спальню. Дитер сбросил с себя одеяло и потянулся, как кот; его тело было гибким и сильным, на груди курчавились черные волосы. Под густыми черными усами сверкали белые зубы. Он с удовольствием поглядел на свой отвердевший пенис. На головке пениса блестела влага, и он чуть подрагивал, взывая об облегчении.

Дитер поднялся с постели и в несколько шагов достиг освещенной двери. Волосы Тины были собраны на макушке в свободный узел; она стояла, склонившись над ванной. Ее молодое тело было оливково-золотого цвета; если не считать узких черных трусиков, она была совершенно обнаженной. Он видел пушок у основания ее шеи. Он взялся за резинку ее трусиков и медленно спустил их почти до колен.

Тина даже не пошевелилась. Она сжала край ванны руками с длинными тонкими пальцами, а он не торопясь раздвинул ей ягодицы. Затем она почувствовала сладковатый запах и прохладное прикосновение косметического крема. Когда он проник в ее узкое отверстие, она издала сдавленный вскрик, и костяшки на ее руках, вцепившихся в край ванны, побелели. Она сосала его палец. Было так больно и так хорошо. Все члены Круга пользовались только этим способом. Так учила Магическая Книга.

Так повелел Вождь.

Пакет был тяжелый, чуть длиннее обувной коробки. Сверху были несколько слоев плотной коричневой бумаги, крепко обмотанных блестящей коричневой липкой лентой. Внутри ничего не болталось и не гремело. Содержимое свертка было упаковано надежно.

Пакет был адресован мистеру Дитеру Кретцу и оставлен у дежурной в вестибюле Дублинского Королевского отеля утром, в начале девятого. Принесший его человек был похож на обычного дублинского таксиста и имел незапоминающуюся внешность. Потом о нем смогли вспомнить лишь то, что он говорил “как типичный дублинец”.

Молодая пара позавтракала у себя в номере, вывесив на Двери табличку “Просьба не беспокоить”, и, как часто поступали молодые пары, не появлялась оттуда почти до полудня.

Когда они вышли, дежурная передала им сверток. Она и забыла бы о нем, не обратись к ней с вопросом молодой немец. Получив пакет, он улыбнулся и заметил, что, пожалуй, не успеет вскрыть его прямо сейчас. Правой рукой он обнимал за плечи свою подругу и выглядел спокойным и уверенным — даже умиротворенным.

Служащий отеля перенес их сумки в машину, хотя пакет немец сразу сунул под мышку и отдавать не стал. Он сам положил его в багажник. Служащий гадал, почему молодые люди решили приехать на отдых в Ирландию — это в марте-то месяце. Он с облегчением вернулся за свой стол в теплом вестибюле.

Хотя Дитер, как и все немцы, считал, что акселератор следует почаще выжимать до предела, на сей раз он вел машину осторожно. В Ирландию он попал впервые и не привык ездить по левой стороне дороги. К счастью, его предупредили о том, что дублинские дорожные знаки не слишком надежны, и вместо них он полагался на умение Тины читать карту. Несмотря на несколько улиц с односторонним движением, которое не было обозначено на карте, они свернули не туда только однажды и вскоре выбрались на шоссе, ведущее в Голуэй и на запад Ирландии. Эта же дорога вела к дому полковника Шейна Килмары.

На окраине Дублина они выехали на зеленые просторы Феникс-парка, самой большой городской парковой зоны в Европе. По волнистым лугам, где росли одинокие деревья, сотнями бродили олени; благодаря огромной площади парка немногочисленные посетители могли чувствовать себя свободными от посторонних глаз.

Дитер свернул с главной дороги на боковую аллею; там он остановил машину и выключил двигатель. Несколько минут они сидели спокойно, поглядывая по сторонам и наблюдая за пасущимися поодаль оленями. Затем, убедившись, что их никто не видит, немец открыл багажник, вынул тяжелый сверток и залез с ним на заднее сиденье. Он достал из своего “дипломата” короткий нож с острым лезвием и разрезал верхние слои упаковки, потом развернул несколько слоев гофрированной бумаги и, наконец, промасленную ткань. Внутри лежали два небольших чешских автоматических пистолета — эта модель называлась “Scorpion VZ-61”. Там же были восемь двадцатизарядных магазинов с патронами калибра 7,65 мм, принадлежности для чистки оружия, а также выпущенный ассоциацией автомобилистов “Путеводитель по Ирландии”.

Тина включила радио, и под аккомпанемент ирландской народной музыки двое иностранцев начали чистить пистолеты и готовить их к действию.

После Феникс-парка за руль села Тина. Она водила машину лучше Дитера, и, освоившись с узкой ухабистой аллеей, ведущей на главное шоссе, увеличила скорость почти до предела — то есть насколько позволяла дорога. Они стремились добраться до цели засветло. Их опыт показывал, что с наступлением темноты увеличивается число полицейских патрулей.

Дитер полулежал сзади и дремал. Его “скорпион” был прикрыт газетой и готов к стрельбе — оставалось лишь передвинуть предохранитель. Тина положила пистолет в пластиковую сумку, под свое сиденье.

Миновав длинный поворот, Тина притормозила: на дороге впереди образовался небольшой затор. Сначала она решила, что там произошла авария, однако затем, понемногу продвигаясь вперед в веренице машин, увидела большой оранжевый знак. Он недвусмысленно оповещал: “СТОП! ПОЛИЦЕЙСКИЙ КОНТРОЛЬНЫЙ ПУНКТ”.

Почти сразу же Тина заметила двух полисменов в тяжелых темно-синих шинелях: заняв позицию посередине шоссе спиной друг к другу, они выборочно проверяли машины, следующие в обоих направлениях. На обочине дороги стоял грязный полицейский автомобиль с включенной синей “мигалкой”. Прямо за ним спрятался длинный армейский “лендровер”, выкрашенный в тускло-зеленый цвет. На его заднем сиденье отдыхал радист в наушниках. Еще один солдат прислонился к дверце, небрежно поигрывая винтовкой; его скучающий взгляд блуждал по длинному ряду ждущих своей очереди легковых машин и грузовиков.

Тину охватила легкая тревога; затем на помощь ей пришли профессиональная выучка и здравый смысл. Они же всего-навсего невинные туристы. Они не совершили в Ирландии никакого преступления. Эта рутинная проверка не может им помешать. Тина пыталась не думать о спрятанных “скорпионах”, к тому же успела заметить, что большинство машин полицейские пропускают, не останавливая.

Она повернулась назад и потрясла Дитера. Тот проснулся мгновенно.

— Ты думаешь?… — начала она, указывая на перегородивший шоссе кордон.

Дитер наблюдал за полицейскими. В основном они только обменивались с водителями двумя-тремя фразами через окошко машины да изредка проверяли документы. Их стороной дороги занимался молодой полисмен с открытым, симпатичным лицом, красновато-коричневым от долгого стояния на ветру. Иногда он смеялся. В его манере не чувствовалось ни напряжения, ни излишней официальности.

— Обычная проверка, не больше, — сказал Дитер. — Не вижу повода для волнений. — Он сардонически усмехнулся. — Помни, мы всего лишь безобидные влюбленные.

Тина холодно посмотрела на него.

— Если мы трахаемся, — сказала она, — это еще не значит, что мы влюбленные.

Она отпустила сцепление, и “форд” снова медленно тронулся вперед.

В бюллетене говорилось о черном или темно-синем “форд-эскорте”, и этот был у Куэрка девятым за сегодняшний день. Появление первых двух-трех сопровождалось выбросом в кровь адреналина, но этот автомобиль он встретил уже почти равнодушно. Гораздо больше заинтересовала его сидящая за рулем девушка.

Тина опустила стекло и улыбнулась массивному полисмену.

— Добрый день, — сказала она. В ее речи был заметен итальянский акцент; голос звучал дружелюбно и слегка заигрывающе. За весь день Лайам Куэрк не видал ничего более соблазнительного и уж в одном-то был абсолютно уверен: в обычной жизни такое экзотическое существо не станет обращать внимание на парней вроде него. Но сейчас он мог извлечь кое-какую выгоду из своего служебного положения.

— Здравствуйте, мисс, — сказал Куэрк. Он заглянул на переднее, а потом на заднее сиденье машины, стараясь не слишком пялить глаза на девушку-итальянку; увидев ее спутника, он ощутил разочарование, хотя и понимал, насколько абсурдно это чувство. Его сердце сжал легкий спазм грусти, осознания того, что эта красота никогда не будет принадлежать ему. — Здравствуйте, сэр, — добавил он. — Вам не о чем беспокоиться. Самая обычная проверка.

— Сначала мы подумали, что здесь случилась авария, — сказала Тина. Она улыбнулась прямо ему в лицо.

— Аварии не было, мисс, — сказал молодой полицейский, порозовев под ее взглядом. — Ограбили банк в Дублине. Один из грабителей сбежал. Вряд ли он объявится на нашем направлении, но ведь не угадаешь.

— Действительно, вряд ли, — вмешался Дитер с заднего сиденья. Его голос разрушил хрупкую связь, возникшую было между итальянкой и полисменом.

— Будьте добры сказать мне, откуда вы и куда направляетесь, — произнес Куэрк, отчасти вернувшись к своей официальной манере. — И еще, я хотел бы взглянуть на ваши права и страховку.

Тина вынула из отделения для перчаток бумаги, оформленные при аренде машины, и вместе с правами, своими и Дитера, передала их через окошко Куэрку.

— Мы только что приехали в вашу страну, — сказала она. — Сегодня ночевали в Дублине. А теперь хотим провести несколько дней на западе Ирландии. Подальше от людей и толпы, чтобы никто не мешал, — ну, вы понимаете.

Вместе с последними словами Тина посмотрела прямо в глаза Куэрку — и увидела, как в них промелькнула крохотная искорка сомнения. Что-то показалось ему странным, что-то было не так. В нем зародилось едва заметное сомнение. Она быстро припомнила все, что говорила, но их беседа была вполне невинной и естественной. Нет, она не сказала ничего лишнего. Его подозрения возбудило что-то другое, но что же? Пистолеты были спрятаны. Больше в машине не имелось ничего, что могло бы привлечь внимание.

Куэрк посмотрел на полдюжины автомобилей, выстроившихся за “эскортом”. Ему не улыбалось схлопотать тут большую пробку. Он протянул документы обратно — и вдруг снова почувствовал этот запах. На долю секунды его мысли вернулись к стрелковым учениям в Темплморе.

Полицейские не всегда носили с собой оружие, но должны были уметь с ним обращаться. Сорок два практических занятия, потом зачет. Курсанты, развернутые в цепь; резкие хлопки выстрелов. Мишени в форме человеческих фигур, измочаленные пулями. Затем нудная чистка оружия. Характерный запах предохранительной смазки в арсенале и слабый аромат машинного масла, исходящий от “смит-и-вессона” тридцать восьмого калибра, когда сдаешь его обратно на склад. А потом снова полагаешься лишь на свою форму, пару кулаков да, в редчайших случаях, на дубинку, с помощью которых ты обязан поддерживать порядок.

Запах машинного масла не желал улетучиваться. Полисмен взвесил в руке бумаги и права, думая краем сознания, что у него чересчур разыгралось воображение. К документам не придерешься. Однако он был не прочь поближе взглянуть на девушку.

— Извините, мисс, — вежливо сказал он, — не могли бы вы на минутку выйти и открыть багажник?

— Конечно, — ответила Тина. Она вынула из замка зажигания ключи и умышленно уронила их на пол. Шаря внизу, чтобы поднять их, она скользнула рукой под сиденье и перевела предохранитель на автоматическую стрельбу, потом выпрямилась с ключами в руке и сконфуженно улыбнулась. Она отстегнула ремень, открыла дверцу, вылезла и пошла к багажнику. Полицейский наблюдал за ней. Двое солдат в тридцати метрах от машины узрели ее обтянутые нейлоном ноги и решили, что Куэрк не мог сделать лучшего выбора.

Дитер по-прежнему сидел, развалясь на своем месте. Его рука нащупала спрятанный под газетой “скорпион”. Он никак не мог понять, отчего полисмену вздумалось обыскать багажник. Может, это просто каприз, ведь они не сделали ничего подозрительного — однако поведение полицейского неуловимо изменилось. Благодаря своему обостренному восприятию окружающего Дитер был в этом уверен. От предчувствия опасности по коже у него побежали мурашки. Он заставил себя быть спокойным и готовым ко всему.

Проверяя свою силу воли, он отнял руку от взведенного пистолета. Потом глянул на сумку с надписью “авиа”, где лежали запасные магазины, — она чуть высовывалась из-под сиденья. Молния на ней была застегнута до конца. Ничего подозрительного не было видно.

Чувство опасности стало более острым, и он уже не мог заставить себя пассивно ждать. Он осторожно вынул из ножен на поясе охотничий нож с коротким лезвием и спрятал его в правый рукав, готовый мгновенно выхватить это оружие давно отработанным жестом.

Куэрк закончил осмотр багажника. Собственно говоря, он и не рассчитывал ничего найти, к тому же машина была казенная — Бог его знает, кто на ней раньше ездил. Может, какой-нибудь охотник пролил в ней масло полгода назад. Этот запах из тех, что держатся долго.

Куэрк усмехнулся себе под нос. Он захлопнул багажник, оперся на его крышку и снова почувствовал себя легко. Он старался не глядеть открыто на длинные, стройные ноги Тины. Ветерок пошевелил ее юбку, и на миг его взору открылась внутренняя поверхность бедра.

— Ну, все в порядке, — сказал он. — Теперь я быстренько загляну внутрь, и можете отправляться по своим делам. Он открыл заднюю дверцу машины.

— Будьте так любезны, сэр, выйдите на секунду, — сказал он Дитеру, который лежал в ленивой позе и словно дремал. Немец сладко потянулся.

— Пожалуй, мне не помешает глотнуть свежего воздуху. — Он выбрался из машины через левую дверцу и захлопнул ее левой рукой. Его правая рука висела свободно. Он обошел автомобиль и встал вместе с Тиной за полицейским.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Куэрк. Он наклонил голову и начал бегло осматривать заднюю часть салона.

На задней полочке не было почти ничего — только путеводители и книга какого-то военного фотокорреспондента. Заднее сиденье было пустым, за исключением газеты. Он рассеянно перевернул ее, думая посмотреть футбольную таблицу, — и вскрикнул от дикой боли, когда нож Дитера вспорол ему живот.

Молодой полицейский осел на дорогу, сжимая живот обеими руками, тщетно пытаясь удержать на месте вываливающиеся кишки. Сквозь его форму и пальцы просочилась кровь, она пузырилась на его губах. Еще в сознании, он упал посреди дороги, и гудронное покрытие под ним стало багроветь. Изо рта у него вырывались булькающие звуки, как у смертельно раненого зверя.

Тина выхватила из-под шоферского сиденья свой “скорпион”. Первая очередь досталась солдату с винтовкой, ошеломленно глядевшему на умирающего полисмена. Пули застучали по магазину его винтовки и впились ему в пах и в бедро. Вторая очередь разнесла ему грудную клетку. Он сполз вниз по дверце “лендровера” и уткнулся лицом в грязь на обочине шоссе.

Дитер всадил нож в спину другого полицейского и, не тратя времени на то, чтобы вынуть его, сорвал с заднего сиденья второй “скорпион”, развернул откидной приклад и очень быстро, но с отработанной точностью начал посылать тройные очереди в заднее стекло “лендровера”, где маячил силуэт радиста с передатчиком.

Капрал, который поддерживал радиосвязь, выкатился из “лендровера” спиной вперед как раз в тот момент, когда выстрелы Дитера вдребезги разнесли мощный приемопередатчик, разлетевшийся веером искр и покореженных микросхем. Внутренняя обивка “лендровера” загорелась, и машину стали вылизывать язычки пламени.

Капрал спрятался за пустым патрульным автомобилем, а объединенный огонь двух террористов разрывал тонкий металл корпуса и бил стекла, которые рассыпались каскадами сверкающих осколков. Кровь от порезов заструилась по его лицу. Одна пуля ободрала ему голень правой ноги, вызвав сильный болевой спазм и парализовав его на несколько драгоценных секунд.

Почти в шоке, едва веря тому, что случилось, солдат стащил с плеча автомат “карл-густав” и передернул затвор. Девятимиллиметровый патрон высокой пробивной силы скользнул в казенную часть.

Пули пробили бензобак полицейского автомобиля, и по дороге начала растекаться бензиновая лужа.

В стрельбе наступил перерыв. Дитер менял магазины. Тина ждала. Приклад ее пистолета был уже полностью развернут и упирался в плечо. Она использовала “форд” как дополнительную опору. Как только раненый капрал показался из-за патрульного автомобиля, она нажала курок: два ее выстрела почти слились в один. Из шеи капрала брызнула кровь; вторая пуля раздробила ему ключицу. Капрал упал на спину и сполз в кювет. Тина сменила магазины.

На несколько минут наступило затишье. Потом до слуха террористов начали доходить более слабые звуки: потрескивание объятого огнем “лендровера” и бульканье, перемежающееся стонами, которые издавал полумертвый Лайам Куэрк. Тина подошла к нему. Его душераздирающие стоны действовали ей на нервы. Она навела на него свой автоматический пистолет и снесла ему челюсть. Она видела, что он еще жив, но стоны прекратились.

— Дурак, — спокойно сказала она и отошла в сторону.

Дитер выдернул охотничий нож из спины другого полисмена. Тот не пошевелился. Он в нерешительности помедлил, затем, не утруждая себя переворачиванием тела, поднял за волосы голову полицейского и перерезал ему горло. Поток крови из артерии хлынул на середину шоссе, и из валявшихся там пустых гильз образовались островки. Дитер вытер нож о синюю шинель убитого и снова вложил его в ножны на поясе. Холодный мартовский ветер заставил его вздрогнуть. Он ощущал лихорадочное возбуждение, чувствовал себя почти всемогущим. Такой же восторг охватывал его после особенно сложного спуска на лыжах по непроторенному склону, но это было даже лучше. Он опустил правую руку в лужу крови рядом с полисменом и затем поднес ее, всю красную, прямо к лицу. Это было видимым доказательством того, что ему дана власть убивать. Он чувствовал запах крови. Он мог попробовать ее на вкус. Зачарованный, он застыл на месте на несколько долгих секунд.

Лежащий на земле раненый капрал видел из-под машины ноги Тины. Эти длинные, загорелые нога в нейлоновых чулках — ошибиться было невозможно. Медленно, дюйм за дюймом, он подтянул к себе кожаную сумку с запасными обоймами для “густава”. Казалось, это заняло целую вечность. Толстая кожа цеплялась за шершавую поверхность дороги, а сил у него было уже совсем немного. Каждое движение сопровождалось невыносимой болью.

Он положил автомат набок, используя сумку с боеприпасами как подставку. Она даст ему возможность стрелять на несколько дюймов выше земли. Этого будет достаточно.

Он прицелился. Кровь и пот застилали ему глаза, все было размытым и нечетким. Он несколько раз моргнул, затем прицелился снова. Деревянная ручка автомата была скользкой от крови. Зрение отказывало ему. Он потерял всякое чувство времени.

Он услышал голоса. Потом снова увидел эти длинные ноги. Нажал на курок, и автомат заколотился в руках, сотрясая все его израненное тело. Горячая медь отработанных гильз обжигала лицо. Он не отпускал курка, покуда не опустел магазин. Секундой позже, чем надо, он вспомнил о пролитом бензине. Он успел потерять сознание прежде, чем вспышки, вырывающиеся из ствола “густава”, подожгли горючую лужу. Бензин взорвался, и патрульный автомобиль вместе с армейским “лендровером” поглотили языки пламени.

Небо заволокло черным дымом.

Фицдуэйн положил телефонную трубку с чувством облегчения. Он корпел над досье фон Граффенлауба больше одиннадцати часов почти без перерыва, и только теперь заметил, как он устал и проголодался.

Содержимое досье и прочие относящиеся к делу бумаги были разбросаны по полированной дубовой столешнице на козлах — Итен использовала ее вместо письменного стола. Документы помогли выстроить более законченную картину, касающуюся семьи Граффенлауба и его окружения, но это далось Фицдуэйну нелегко. Несмотря на большое количество источников информации и знакомств, без которых не может обойтись ни один деятельный и преуспевающий журналист, и на ту помощь, которую оказало ему добытое Килмарой Досье, Фицдуэйн довольно долго не мог связать воедино разрозненные факты и понять, какой же была жизнь Руди в Швейцарии.

Оказалось, что наводить справки о швейцарцах весьма непросто. Он не хотел звонить Гвидо. Остальные же знакомые могли рассказать ему — иногда с упоминанием самых интимных деталей — о последнем финансовом скандале в Ватикане, или о том, кто берет и дает взятки в Танзании, или о том, кто из русских балерин спит с членами московского Политбюро, но любой вопрос, касающийся Швейцарии, похоже, вызывал у респондентов лишь неудержимую зевоту.

Общее мнение сводилось к тому, что Швейцария — скучная дыра, населенная скучными людьми, все существование которых определяется набором известных клише: сыр, шоколад, часы с кукушками, горы, банки, связи с другими странами и “горячие” деньги. Никто не питал симпатии ни к Швейцарии, ни к швейцарцам. А на вопросы о Берне все тоже реагировали одинаково: тоска, зеленая тоска.

Фицдуэйн же считал, что, если судить по расследуемому им самоубийству, швейцарцев вряд ли можно считать такими уж скучными, и потому засомневался в том, что его знакомые действительно хорошо знают Швейцарию. Вдобавок, в большинстве отзывов об этой стране сквозила заметная ревность. Ни войн, ни безработицы в сколько-нибудь серьезных масштабах, один из самых высоких уровней жизни в мире, здоровый климат и чудесная природа. И впрямь, есть от чего расстроиться.

Он встал, потянулся и пошел в кухню, чтобы откупорить бутылку охлажденного белого вина. Потом перенес вино, сыр и крекеры в гостиную, пнул ногой тлеющее полено в камине, чтобы пробудить его к жизни, и удобно устроился в кресле. Рядом с собой он положил пульт дистанционного управления телевизором.

Оставалось несколько минут до девяти — часа вечерних новостей, после которых начнется программа Итен “Сегодня вечером”. Странно было видеть на телеэкране эту другую, официальную Итен. Он отхлебнул вина, огонь замерцал и разгорелся ровнее, и Фицдуэйн снова задумался о фон Граффенлаубах.

В досье было мало фактов и еще меньше комментариев. Отцом повесившегося мальчишки был Беат фон Граффенлауб, шестидесяти одного года от роду, юрист с обширными деловыми интересами. Он жил на Юнкернгассе и имел контору на Марктгассе. Он был родовитейшим бернским аристократом, “бернбюргером” и “фюршпрехером” [9] (что бы это ни значило). Он был директором различных компаний — в частности, одного из четырех больших банков, — военного конгломерата, а также химических и фармацевтических транснациональных корпораций. В юности он был лыжником олимпийского уровня. Конечно, он был богат — но в пределах благоразумия. В общем, он выглядел трудягой, добившимся чрезвычайных успехов. Но что же означает этот “бернбюргер”?

В 1948 году бернбюргер женился на бернбюргерше, некой Клер фон Чернер — судя по приставке “фон”, тоже аристократке, — и, раскачавшись немного, они вместе произвели на свет целую кучу бернбюргерчиков (если точнее, четверых). Дочь Марта появилась на сцене в 1955-м, за ней, в 1958-м, последовал сын Андреас, а затем, после четырехлетнего отдыха, Беат фон Граффенлауб всерьез взялся за дело и в 1962 году породил близнецов — Рудольфа (Руди) и Верену (Врени).

Близнецы. Как Врени восприняла известие о смерти брата? Поверяли ли они друг другу свои тайны? Близнецов часто многое связывает. Если хоть один человек знает, почему Руди так поступил, то этим человеком вполне может оказаться она. Фицдуэйну стало любопытно, похожа ли Врени на своего брата.

В 1976-м — тогда ему было пятьдесят шесть — Беат совершил поступок, отнюдь не отличающийся оригинальностью. Он развелся с Клер и вступил в брак с более молодой женщиной — причем гораздо более молодой. Двадцативосьмилетняя Эрика Зердорф (без всяких “фон”) была его секретаршей. Сыграв положенную ей роль, Клер отправилась в Эльфенау, где и погибла в автомобильной катастрофе — это произошло два года спустя. Теперь новой миссис Беат фон Граффенлауб было уже тридцать три против мужниных шестидесяти одного, а детей у них так и не появилось. Интересная ситуация. Ведь Беат по целым дням занят — а что же делать Эрике, кроме как просаживать его деньги?

Фицдуэйн попытался решить проблему с бутылкой: она сейчас наполовину пустая или наполовину полная? Дабы выйти из тупика, он налил себе еще один стакан.

Очень многое будет зависеть от того, как поведет себя Беат фон Граффенлауб. Скорее всего, юристу не понравится, что какой-то иностранец взял на себя расследование обстоятельств смерти его сына, но без поддержки Беата ему вряд ли удастся добиться сколько-нибудь значительных успехов. Ясно, что у этого бернбюргера множество связей. Знакомство Фицдуэйна с Швейцарией ограничивалось редкими пересадками в Цюрихском аэропорту, однако он где-то слыхал о склонности швейцарцев депортировать тех, кто приезжает к ним мутить воду.

Мысли Фицдуэйна вернулись к Руди. Почему для завершения среднего образования его послали именно в Дракеровский колледж? Висбаденский компьютер, чей информационный багаж явно не был обойден вниманием придирчивой Цензуры, намекал на “зарождение нежелательных политической контактов” и советовал обратиться за разъяснениями в Швейцарскую федеральную полицию и полицию города Берна. Хоть и интригующе, но пользы мало. О швейцарской полиции говорили, что она так же не любит щекотливых вопросов, как и швейцарские банкиры. В Библии сказано: “Ищи, и обрящешь”. Если верить Килмаре, изобретение Швейцарии заставило авторов Писания задуматься о необходимости поправки к этому пункту.

Фицдуэйн взял в руки пульт управления телевизором. Было почти девять, и на экране возникло яркое цветное изображение Итен, анонсирующей свою передачу.

Он включил звук и поймал ее на середине фразы. “…Силы безопасности окружают дом, где неизвестное количество вооруженных бандитов держит в плену пятерых заложников. Мы ужасаемся жестокому убийству четырех невинных людей и задаемся вопросом: в чем причины терроризма? Такова тема нашей передачи “Сегодня вечером”, которую вы увидите в девять тридцать, после новостей”.

Разобраться в причинах терроризма за сорок минут минус время, потребное для рекламы. Ай да молодцы! Он смотрел рекламный ролик и размышлял о том, что если почаще сидеть перед телевизором, у человека вполне может возникнуть потребность пополнить ряды террористов.

Только услышав сообщение диктора и увидев записанные на пленку испуганные лица тех, кто наблюдал за “Киннегадской бойней”, Фицдуэйн сделал из слов Итен неизбежный вывод: Килмара с его рейнджерами сейчас очень заняты.

Он понадеялся, что у Килмары хватит ума не высовываться. Он уже староват для того, чтобы лично водить своих людей в атаку.

Килмара облачился в тусклый черно-синий мундир командира рейнджеров с черной тесьмой и форменные ботинки вроде тех, что носят парашютисты. На лице его не осталось и следа веселости; замкнутый и сосредоточенный, он в последний раз обвел взглядом восемь мониторов, целиком занимающих одну стену передвижного Командного пункта.

— Дайте мне обзор на главном экране с интервалом в пять секунд, — сказал он.

Пальцы сидящего за пультом управления сержанта рейнджеров с привычной легкостью забегали по кнопкам и переключателям. На главном экране через каждые пять секунд стали сменяться изображения, фиксируемые шестью кинокамерами, установленными вокруг дома.

Окна двухэтажного сельского дома современной постройки были зашторены. Там не было видно ни малейшего признака жизни, но Килмара знал, что внутри находятся четверо детей и их мать, взятые в заложники двумя беспощадными убийцами. С самого начала, чтобы показать, насколько серьезны их намерения, эти безжалостные террористы хладнокровно прикончили фермера, главу семейства. Его тело до сих пор лежало там, где это произошло, в двух метрах от парадного входа. Его жену и детей заставили смотреть на то, как молодой немец с висячими черными усами и блестящими белыми зубами аккуратно перерезает своей жертве горло.

Килмара повернулся к мониторам спиной и пошел в другой конец фургона, в котором размещался передвижной Командный пункт. По обе стороны от прохода сидели рейнджеры в форме: они следили за работой сложных электронных приборов, осуществлявших радиосвязь и акустическую локацию местности. Чтобы удобней было наблюдать за экранами, верхний свет в фургоне притушили; у некоторых операторов были включены настольные лампы. Слышалось слабое урчанье мощного, но заключенного в звукоизолирующий корпус генератора.

Он зашел в маленькую комнату для совещаний и прикрыл за собой дверь. В отличие от только что покинутого им помещения, эта комната была ярко освещена.

— Что нового? — спросил он. Майор Гюнтер Хорсти его компаньон, лейтенант рейнджеров, оторвались от изучения вещей, обнаруженных в спешно оставленном террористами “форд-эскорте”.

— Личные вещи, карты и путеводители, — сказал Гюнтер. — Похоже, тут нет ничего такого, что помогло бы решить нашу проблему, хотя со временем эксперты что-нибудь да найдут. — Он помедлил, затем взял со стола книгу в твердой обложке и протянул ее Килмаре. — Может быть, это вас заинтересует.

Фотография на обложке книги завораживала. Изображение было зернистым, черно-белым: на заднем плане вздымались вихри пыли и дыма, а передний план занимало повернутое в профиль лицо усталого, небритого солдата. В ладонях он держал голубку и с нежностью смотрел на нее. К его ремню, рядом с флягой для воды, были привязаны две отрубленные человеческие головы.

Книга называлась “Парадоксальный бизнес”. Подзаголовок гласил: “Война глазами одного из лучших военных фотокорреспондентов — Хьюго Фицдуэйна”.

— Ну и дела, — сказал Килмара. Он глянул на Гюнтера. — Попробуй-ка найти его и привезти сюда. Может быть, он сообразит, что это за люди.

— А где его искать?

— Наверное, он еще в Дублине, — сказал Килмара. — Или на квартире у Итен, или в каком-нибудь ресторанчике поблизости, где подают хорошее вино. — Он посмотрел на часы. Было 9.40 вечера; бессознательно, следуя военной привычке, Килмара перевел эти цифры в 21.40. — Можешь заглянуть и на РТА. Иногда он забирает оттуда Итен после ее передачи.

— Ладно, я мигом, — сказал Гюнтер. Килмара улыбнулся.

— Ну, давай, — сказал он. Потом обернулся к лейтенанту. — Дайте мне знать, когда будет готов план дома.

Фицдуэйн сидел у задней стены в маленькой операторской на Второй студии РТА и наблюдал за тем, как Итен в пух и прах разносит защиту еще недавно столь довольных собой министра юстиции, известного церковного деятеля и адъюнкт-профессора социологии из Дублинского университета.

Близился конец передачи, и похоже было, что приглашенные в студию эксперты по причинам терроризма боятся Итен больше, чем самих террористов. Министр юстиции не мог дать ни одного удовлетворительного ответа, и блестевший на его лбу пот резко контрастировал с привычным обликом этого невозмутимого и самоуверенного государственного мужа.

Через несколько минут передача должна была кончиться. Секунды шли, а Фицдуэйн глядел на десяток расположенных в ряд экранов и слушал, как продюсер и его ассистенты руководят перемещениями съемочных камер. Он лениво отметил, что на всех девушках черные чулки и что все они, сидя перед экранами в постоянном напряжении, то и дело глотают мятные конфетки и закуривают новые сигареты. Фицдуэйн подумал, что такая работа вряд ли может способствовать продлению жизни.

Вскоре зазвучала музыка, прошли финальные титры, и передача завершилась. Снова началась реклама. Он еще раз подивился беспринципной гибкости телевидения и порадовался, что работает в прессе.

Мониторы все еще светились. Комната, откуда велась съемка, почти опустела. На экранах была одна только Итен, задержавшаяся, чтобы собрать свои записи. Она наклонила голову и вдруг показалась Фицдуэйну усталой и беззащитной. Ему захотелось обнять ее, и он снова мысленно обругал себя за то, что никак не перестанет скитаться по миру. Пора бы все-таки угомониться. Он и сам порядком устал.

Девушки, работавшие над программой, переводили взгляды с Фицдуэйна на экраны и обратно. Он словно забыл об их существовании. Продюсер положила руку ему на плечо.

— Пошли выпьем, — сказала она. — Итен присоединится к нам через пару минут.

Комната для гостей программы “Сегодня вечером” служила примерно той же цели, что и больничный травматологический пункт, но средства здесь применялись другие: опыт научил редактора передачи, что алкоголь, вводимый внутрь в достаточно больших количествах, позволяет гораздо скорее привести пациента в чувство.

Ведущие программы норовили вцепиться своим собеседникам в горло, однако если в дальнейшем жертву собирались пригласить снова, необходимо было помочь ей восстановить толику самоуважения. Тут и оказывалась кстати комната для гостей: приведенные сюда политики и бюрократы, чья глупость и некомпетентность была выявлена в прямом эфире всего несколько минут назад, выпивали парочку порций джина “винсент” и вскоре начинали думать, что выдержали испытание не хуже Дэвида Фроста — и что теперь их здесь ждут не дождутся для повторной беседы.

Это удовлетворяло редактора, понимающего, что в такой маленькой стране, как Ирландия, существуют весьма ограниченные запасы фуража для политического телевидения. К тому же, он был добрым человеком. За рамками прямого эфира он любил делать людям приятное.

Чтобы не показывать прочим дурного примера, Фицдуэйн взял огромный бокал джина — напитка, к которому он обычно почти не притрагивался, — и сел за столик, по-прежнему обуреваемый мыслями, которые гнал от себя вот уже без малого двадцать лет.

Вошла Итен; она уже успела подкраситься, и к ней вернулась профессиональная собранность. Он посмотрел на ее ноги. Она тоже была в темных чулках. Наверное, это у них что-то вроде униформы. Он проводил ее в дальний угол комнаты, где можно было с минуту побыть в относительном уединении.

— Я тут все думаю, — сказал он. Итен глянула на него поверх бокала, затем перевела взор на тающий лед и ломтик лимона.

— О чем?

— О нашей будущей жизни вместе, о том, чтобы зажить своим домом, обо всяких таких вещах, — сказал он.

— И в каком свете ты все это видишь — в розовом или в черном?

— В самом что ни на есть розовом, — ответил он. — Мне кажется, что все сложится замечательно, но я хотел бы, чтоб мне это подтвердили. — Он подался вперед и чмокнул ее в лоб.

— Значит, тебе нужно подтверждение? — спросила она, слегка побледнев.

Сидевший в другом конце маленькой комнатки — то есть в двух шагах от них — министр юстиции, который уже порядком охмелел, был поражен, увидев, что его недавняя мучительница способна проявлять человеческие чувства. Если бы она на его глазах принялась глотать огонь, он и то удивился бы меньше.

Зазвонил телефон. Чтобы покинуть студию, Фицдуэйну хватило тридцати секунд.

Министр подошел к Итен и обнял ее за плечи мясистой рукой. Он держался нагло и самоуверенно.

— Милая леди, — сказал он, — пора бы вам научиться соображать, кто заказывает музыку. Вашу студию финансирует правительство. — Он развязно ухмыльнулся ей.

Итен убрала его руку двумя пальцами, точно ей неприятно было даже дотрагиваться до нее. Она оглядела его с головы до ног, удивляясь, почему это в Ирландии, столь богатой талантами, так часто всплывает на поверхность подобная дрянь.

— Пошел вон, ублюдок, — сказала она, и ее слова совпали с паузой в общем разговоре.

Редактор программы чуть не подавился джином.

Джеронимо Грейди не зря пользовался репутацией отчаянного малого. В его руках автомобиль рейнджеров, усовершенствованный “сааб-турбо”, превратился в завывающий вихрь синих вспышек “мигалки”, который оставлял после себя запах паленой резины. Они промчались по улицам Дублина и вылетели на шоссе, ведущее в Голуэй. Если им вовремя не уступали дороги, Грейди проскакивал под запрещающие знаки в переулки с односторонним движением или между гаражами, а то и вовсе несся по тротуарам. Фицдуэйн решил, что это маньяк-виртуоз, и возблагодарил Бога за то, что машины рейнджеров, предназначенные для гонок с преследованием, снабжены надежными ремнями безопасности и специальными “крылышками”, которые в случае чего не дадут автомобилю перевернуться. Он замигал, когда Грейди промчался на красный свет и “подрезал” двухэтажный автобус. Он закрыл ладонью бокал с джином и тоником, стараясь, чтобы его содержимое не выплеснулось наружу.

Тридцать восемь миль, которые отделяли их от передвижного Командного пункта, были покрыты за тридцать минут. Фицдуэйн порадовался тому, что его шевелюра успела посеребриться еще до этой поездки. Он отстегнул ремень и передал Грейди пустой бокал.

— Вы настоящий рейнджер, — сказал он.

Глава восьмая

— Ноги, — сказал Гюнтер. — Они могли бы уйти, если бы не ноги этой девицы. Капрал в “лендровере” обратил на них внимание и поделился своим восторгом с приятелем, который тоже сидел на радио в нескольких километрах оттуда. А после тот услыхал выстрелы и крики, и секунд через пять передатчик замолчал. Этого предупреждения оказалось достаточно. Машину террористов остановили меньше чем через три километра. Началась перестрелка. Террористы бросили машину и побежали под прикрытием ограды вдоль дороги, которая шла в сторону от шоссе. Метров через триста вломились в сельский дом. Армейцы сразу окружили его и не давали им удрать, а потом и подкрепление подоспело.

— Итак, — продолжал Гюнтер, — два полисмена, военный и фермер уже убиты. Другой военный, похоже, долго не протянет, а медсестра, которая пришла на помощь, попала под сильный огонь. Видимо, капрал перепутал ее с террористкой и выпустил целую обойму из “густава” по ее ногам. Получается, четверо погибли и двое при смерти. — Он на мгновенье умолк. — Вот и все, что мы знаем, — добавил он.

— Естественный вопрос, — сказал Фицдуэйн. — Зачем столько крови?

Гюнтер пожал плечами.

— Мы уверены, что они не из ИРА, но и только: неизвестно ни кто они, ни куда они направлялись, прежде чем им помешали, — в общем, сплошные загадки.

На пороге возник Килмара.

— Нам показалось, что ты можешь помочь, Хьюго, — сказал он и положил на стол перед Фицдуэйном два прямоугольничка, обернутых в пластик и заляпанных кровью. — Внимательно посмотри на них и как следует подумай.

Фицдуэйн взял в руки первое из международных водительских удостоверений. Человек на фотографии улыбался, обнажив белые зубы, сверкающие под висячими усами. Фицдуэйн пристально вгляделся в его лицо и покачал головой. Затем взял со стола другие права. Теперь на него смотрело лицо девушки — абсолютно серьезное, почти отрешенное. Он снова покачал головой.

Килмара подался вперед и положил оба удостоверения рядом.

— Глянь-ка на них вместе, — произнес он, — и подумай спокойно.

Фицдуэйн смотрел на маленькие фотографии, роясь в памяти и ища хотя бы отдаленной подсказки. Он перебирал в уме свои путешествия за несколько последних лет. Девушка якобы итальянка, но может оказаться арабкой — а то и израильтянкой. Их типы лица довольно схожи. Мужчина тоже достаточно смугл, чтобы подозревать его ближневосточное происхождение; однако, если не считать усов, он больше похож на европейца.

Фицдуэйн подтолкнул удостоверения через стол к Килмаре и Гюнтеру.

— Типы лица знакомые, и меня подмывает сказал”, что я мог видеть эту пару прежде. Это не исключено — но если и так, то я видел их только мельком. Опознать, конечно, не могу. — Он пожал плечами.

Вошедший в комнату рейнджер поставил на стол три кружки с кофе. От них подымался ароматный парок.

Килмара положил перед Фицдуэйном тяжелую книгу.

— Хьюго, — сказал он, — мы нашли ее в машине у террористов. Возможно, это простое совпадение… — Он улыбнулся. — Но когда дело касается тебя, я начинаю относиться к совпадениям с меньшей доверчивостью.

— Ты настоящий друг, — суховато сказал Фицдуэйн, взирая на знакомый томик. Эта книга продавалась на удивление хорошо, и во время своих поездок он нередко видел ее в магазинах и на книжных прилавках в аэропортах. Солдата с голубкой в руках убили через два дня после того, как было сделано фото. Птица, по слухам, уцелела.

Он показал на книгу.

— Можно ее взять?

— Конечно, — ответил Килмара. — У экспертов она уже побывала.

Фицдуэйн неторопливо и методично осмотрел книгу. Потом открыл ее. На форзаце были написаны карандашом цена, дата продажи и код: “Фр. 195 — 12/2/81 — Map. 283”. — Недавнее увлечение, — сказал он.

— Во всяком случае, куплена недавно, — заметил Килмара.

— Франки? — спросил Фицдуэйн.

— Французские, швейцарские, бельгийские. А может, покупали в одной из целой кучи французских колоний, — сказал Килмара. — Сейчас мы это проверяем.

— Как ты думаешь, — сказал Гюнтер, — зачем двум убийцам могла понадобиться твоя книга? Когда ты в бегах, тяжеловато таскать такую с собой.

— Не знаю, — ответил Фицдуэйн, — но я подумаю.

— Хм-м-м, — протянул Килмара. — Ну ладно, сейчас у нас других забот хватает. Спасибо, что приехал. Я попрошу Грейди отвезти тебя домой.

Фицдуэйн содрогнулся.

— По-моему, здесь мне будет безопаснее. Ничего, если я пока останусь с вами?

Килмара поглядел на своего друга, чуть помедлил, затем кивнул.

— Гюнтер выправит тебе нужную бумагу, — сказал он, — а то без нее никуда не пустят. Но ты поосторожней, не высовывайся. Чувствую, ночка будет горячая.

Фицдуэйн удивленно поднял брови.

— А я думал, когда бандиты берут заложников, вы применяете выжидательную тактику.

— Вообще-то да, — ответил командир рейнджеров, — если есть такая возможность. Но сейчас ее нет. Эта милая парочка в доме предъявила нам ультиматум: либо на рассвете мы пригоним сюда вертолет, чтобы доставить их в аэропорт, а потом отправить на самолете туда, куда они скажут, — либо они будут убивать по заложнику каждые полчаса, причем начнут с самой маленькой девочки, двухлетней Дейзи.

— Блефуют? — Килмара покачал головой. — Мы думаем, что они выполнят обещанное. Они уже убили отца этой девочки с единственной целью: показать, что настроены серьезно. Что ж, они сделали это, и мы не можем ни дать им уйти, ни пожертвовать заложниками — значит, через несколько часов мы ворвемся в дом.

В дверь просунул голову один из рейнджеров.

— Полковник, — сказал он, — кран уже привезли.

Дети наконец заснули. Трое младших лежали, разметавшись под пуховым одеялом на огромной кровати. Старший, Роури, — ему было почти шестнадцать — устроился на полу, в спальном мешке. На лбу его белела большая, запятнанная кровью повязка: ворвавшийся к ним в дом немец с черными усами жестоко ударил его прикладом автоматического пистолета.

Хозяйская спальня была тускло освещена единственным ночником. Маура О`Фаррелл — по ее глазам было видно, что она находится в состоянии глубокого шока, — сидела в кресле рядом с задернутыми шторами и вязала. Она работала машинально, и спицы так и мелькали в ее руках; почти законченный шарф двойной вязки волнами ложился ей на колени, а оттуда сбегал на пол. Шарф предназначался для Джека, владельца этой преуспевающей фермы: он не должен был мерзнуть, обрабатывая их четыреста акров. А теперь ему, наверное, так холодно. Она знала, что ей этого не позволят, но все же хотела выйти и обернуть шарф вокруг его шеи. Хотя бы ради того, чтобы прикрыть рану.

Она встала и направилась в ванную, дверь которой выходила в спальню. Все кругом напоминало о Джеке. Его бритва лежала на обычном месте, халат висел на внутренней стороне двери. Она отвинтила колпачок его крема после бритья и втянула носом знакомый, интимный аромат; потом снова закрыла тюбик. После этого причесалась и изучила свое отражение в зеркале. Лицо у нее было немного бледным и вытянутым — что ж, это вполне извинительно, — однако в остальном она выглядела ухоженной и аккуратной. Джек был помешан на опрятности. Он остался бы доволен ею.

Она вынула из домашней аптечки моток пластыря и вернулась в свое кресло. Снова замелькали спицы, и шарф начал медленно ползти на пол.

Через равные промежутки времени молодая итальянка проверяла их комнату и выглядывала наружу из маленьких дырочек, проделанных в толстых шторах. Маура О`Фаррелл не обращала на нее никакого внимания. Иногда дети начинали стонать во сне, однако не просыпались. Наскоро приготовленное успокоительное — бренди и аспирин, смешанные с подогретым молоком, — сделало свое дело. На несколько часов им был обеспечен отдых: они могли забыть о том, как отца зарезали у них на глазах, точно свинью.

Молодая итальянка тоже чувствовала себя усталой, но нынешняя ситуация представлялась ей довольно сносной. Вначале им не везло, но теперь все, похоже, налаживается. Этим дуракам снаружи придется спасовать. Убить фермера было блестящей идеей. Благодаря этому они избавились от нудных, бесполезных переговоров. В половине четвертого утра, как и было обещано, зазвонит телефон, и власти признают свою капитуляцию; на рассвете прилетит вертолет, отвезет их "в аэропорт, а там их будет ждать самолет до Ливии.

Ирландское правительство не позволит себе пожертвовать жизнями матери и четверых детей. Тина с нетерпением ждала обещанного телефонного звонка. Она уже чувствовала, как ее лицо пригревают лучи ливийского солнца. Ирландская природа, конечно, очень красива, но здешние ветры, дожди и холодная сырость слишком утомительны для женщины с горячей кровью.

Последнее краткое совещание перед атакой состоялось в двенадцатиметровом трейлере, предназначенном для перевозки оружия и спецоборудования. На его стенах рядами висели винтовки, автоматы и прочее снаряжение. В сделанных по специальному заказу шкафчиках и ящиках хранились оружие, веревочные лестницы, пуленепробиваемые жилеты и сотни других нужных вещей. В конце трейлера находился огромный телеэкран с высоким разрешением; его окаймляли широкие стенды, увешанные картами, схемами и фотографиями. Треть длины фургона занимал большой стол. На нем была собрана приблизительная модель сельского дома и дворовых построек строительным материалом для нее послужили песок и детские кубики.

Килмара стоял около гигантского экрана, связанного с системой обзора, которая управлялась с передвижного Командного пункта. Перед полковником, на складных стульях, сидели двенадцать рейнджеров из группы захвата. Вместе с армейцами и офицерами связи из Особой Службы расследований в трейлере набралось больше двадцати человек. Цифровые часы отсчитывали секунды. Фицдуэйн тихо сидел в уголке, вспоминая, как много раз ему приходилось бывать на подобных совещаниях и смотреть на сосредоточенные лица опытных бойцов — а потом фотографировать их трупы. Кому из них суждено умереть нынешней ночью?

Килмара начал инструктаж. Двенадцать членов группы захвата напряженно слушали.

— Итак, мы врываемся внутрь. Наша задача — освободить заложников целыми и невредимыми с использованием только тех средств, которые необходимы для достижения этой цели. Я полагаю, что для этого придется убить или, как минимум, очень серьезно ранить террористов. В течение двух последних часов вы практиковались на похожем доме в нескольких милях отсюда. Сейчас я использую сведения, полученные вами во время этой тренировки.

Внутри находятся пятеро заложников — а именно, миссис Маура О`Фаррелл и четверо ее детей. Как показала акустическая рекогносцировка, их держат в хозяйской спальне на втором этаже. Окна этой спальни, по-видимому, заперты; кроме того, и сами окна, и тяжелые твидовые шторы, скорее всего, заколочены гвоздями. Поскольку к спальне непосредственно примыкает ванная комната, террористам очень удобно держать заложников в одном месте и наблюдать за ними с близкого расстояния; при этом сами они не лишены свободы перемещения.

Как вы уже знаете, дом представляет собой современное двухэтажное здание. Один элемент этой постройки имеет для нас особую важность — я говорю о прихожей, или холле. Этот холл расположен в маленьком атриуме. Он высотой в два этажа и освещается естественным светом, проникающим сквозь прозрачную наклонную крышу — которая, между прочим, может быть раздвинута, но в это время года остается закрытой. В холле находится лестница, ведущая на второй этаж, а также телефон.

Большую часть времени террористы довольно беспорядочно передвигаются по дому и следят за нами, не забывая и о заложниках. Однако наблюдения показали, что телефонные переговоры происходят примерно по одной и той же схеме. В эти короткие периоды немец — по документам Дитер Кретц — стоит в холле около входной двери и говорит по телефону. У него нет выбора. Телефон укреплен на этом месте, а других аппаратов в доме не имеется. Конечно, входная дверь и ближайшие к ней окна холла защищены одеялами, которые террористы приколотили гвоздями. Они начали заниматься этим сразу после убийства О`Фаррелла. Пока они стучали молотками, мы использовали представившийся нам шанс и внедрили во все ключевые точки дома акустические датчики. Это значит, что хотя мы не можем видеть террористов — за одним важным исключением, о котором я скажу позже, — у нас есть возможность в любой момент установить, где они находятся, по производимому ими шуму. Я также рад сообщить вам, что наши приборы достаточно чувствительны и позволяют определить не только местонахождение человека, но и идентифицировать его при условии, что он говорит или двигается.

Во время сеансов связи девушка, как правило, сидит посередине лестницы, чтобы быть поближе к заложникам и одновременно иметь возможность советоваться с Дитером и вносить свою лепту в переговоры. Иногда она даже спускается с лестницы и слушает, что говорят по телефону. Из этого следует, что атака должна быть предпринята именно тогда, когда они выходят на связь. Во-первых, мы точно знаем, где в эти моменты находится Дитер — а если повезет, и Тина, — и, во-вторых, мы можем даже видеть его.

Килмара негромко сказал что-то в миниатюрный микрофон, прикрепленный к компактным наушникам. Почти сразу же изображение на экране стало другим: теперь перед ними был не весь дом, снимаемый со среднего расстояния, а маленький желтый прямоугольник. Килмара снова произнес несколько слов в микрофон, и желтый прямоугольник начал расти и размываться, пока не заполнил собой весь экран. Затем последовала настройка на резкость, и вдруг сидящие за столом поняли, что они глядят сквозь стеклянную крышу прямиком в холл осажденного дома. Они увидели, как Дитер вошел в поле зрения камеры, остановился, поглядел на телефон и затем скрылся из виду в направлении гостиной. Благодаря длиннофокусным линзам его фигура казалась какой-то нереальной, почти бесплотной. Килмара заговорил снова.

— Террористы пообещали, что если мы пересечем указанную ими границу примерно в двухстах метрах от дома, они убьют заложника. Следуя их инструкциям, мы осветили прожекторами всю площадь вплоть до окружающей дом десятиметровой полосы. Это позволяет террористам выглядывать наружу, не рискуя быть ослепленными. Хотя нам чрезвычайно трудно пересечь освещенную площадь, оставшись незамеченными, — до сих пор мы не отваживались на это из-за заложников, — нашим противникам ничего не видно за окружающей их стеной света. Сами освещенные места они видят прекрасно. Но, поднимая глаза, натыкаются на сплошное сияние прожекторов.

Полковник рейнджеров снова отдал команду в микрофон, и картина на экране изменилась. Теперь перед бойцами возникла гигантская металлическая стрела с платформой на конце — вся установка была передвижной.

— Съемки холла, благодаря которым мы можем заглянуть внутрь дома, ведутся с верхушки этого крана, — произнес он. — На платформе могут уместиться по крайней мере трое; расстояние от платформы до холла составляет примерно двести восемьдесят метров. Беда в том, что крыша холла Двойная и сделана из специального прочного стекла, расположенного под углом к линии огня. Обыкновенная винтовочная пуля от такой крыши отскочит. Вот какова наша диспозиция, — подвел черту полковник, — а теперь я расскажу, что именно нам предстоит сделать.

Фицдуэйн наблюдал, как группа захвата отбирает и проверяет оружие. Благодаря своей профессии он был неплохо знаком с разными видами боевого стрелкового вооружения. Двое из троих снайперов, которым предстояло подняться на кран, взяли себе усовершенствованные автоматические винтовки М-21, снабженные прицелами с большим увеличением и усилением изображения. Ранние модели таких прицелов “засвечивались” при быстром скачке освещенности — например, если в комнате зажигали люстру, — но современный микропроцессорный прицел мгновенно адаптировался к новым условиям, и стрелок не терял цели из виду. Заряжались эти винтовки особыми, обладающими высокой пробивной способностью патронами TKD со светло-зелеными кончиками. Конечно, высокая пробивная способность означала потерю в убойной силе, однако этот минус вполне окупался мощным разрушающим действием высокоскоростных пуль калибра 7,62 мм.

Третий боец из снайперской группы выбрал полуавтоматический гранатомет GLX-9, изготовленный для рейнджеров по особому заказу. В отличие от своего однозарядного прародителя, гранатомета М-79, GLX-9 имел вращающийся магазин на четыре заряда и мог выпускать гранатные очереди, что позволяло ему с высокой точностью поражать цели, находящиеся на расстоянии до четырехсот метров.

Собственно группа атаки состояла из шести человек под командованием лейтенанта Фила Берка. Они взяли автоматические винтовки SA-80 калибра 5,56 мм, британского производства, и голландские ручные гранаты V-40. Их винтовки заряжались патронами “глейзер” несколько необычного типа: при попадании в цель почти вся их энергия передавалась мишени. Благодаря этому свойству они наносили тяжелейшие ранения и однако же, не рикошетировали.

Третья группа должна была обеспечить интенсивную огневую поддержку, находясь прямо перед домом. Они вооружились гранатометами и легкими бельгийскими ленточными пулеметами “миними” калибра 5,56 мм.

План был таков: снайперской группе следует поразить с крана сначала Дитера, а потом и Тину, если она подойдет к телефону. Если же она, как обычно, будет сидеть на лестнице, то массированным огонь пулеметов и гранатометов, скорее всего, разнесет ее в клочья прежде, чем она доберется до спальни с заложниками. Тем временем группа Фила Берка пересечет освещенное пространство и ворвется в хозяйскую спальню, используя легкие лестницы типа пожарных. Затем трое из них откроют огонь из двери спальни по лестнице и холлу, таким образом прикрывая остальных, которые займутся спасением заложников через окно.

Самые серьезные опасения внушала Тина. Если она уцелеет под массированным огнем рейнджеров и успеет добежать до спальни раньше, чем туда проникнет группа Берка, все заложники будут расстреляны из “скорпиона”. Вот и все — очень просто.

Фицдуэйн полагал, что вероятность успеха едва ли больше половины. Килмара же напутствовал своих рейнджеров словами: “Если мы проиграем, то нам, пожалуй, придется распрощаться с нашими парашютами”.

Первыми из трейлера вышли те, кто должен был подняться на кран. Им требовалось время, чтобы занять наиболее удобную для стрельбы позицию и укрепить на платформе упоры для винтовок. Больше всего они боялись, что в решающий момент платформу качнет пусть даже слабым порывом ветра. Килмара заказал гидравлические стабилизаторы, но грузовику, который вез их, не повезло: двойной прокол шины не позволял ему прибыть вовремя. К счастью, пока ночь была безветренной.

Шестеро рейнджеров из группы прямой атаки выглядели страшновато: они зачернили лица и надели очки ночного видения. Кроме того, на них были легкие матово-черные шлемы из пуленепробиваемого материала, снабженные миниатюрными радиопередатчиками. В таком облачении бойцы напоминали каких-то диковинных мух.

За двадцать минут до решающего мига все группы закончили подготовку. Цифровые часы на командном пункте мерно отсчитывали оставшиеся секунды.

Вдруг потянуло легким ветерком, и люди, стоявшие в оцеплении дома, поглубже запахнулись в свои парки, проклиная холодную ночную сырость.

Ровно в 3.30 спецуполномоченный Бранниган, который вел переговоры, поднял телефонную трубку, чтобы сообщить террористам о капитуляции правительства и вынужденном принятии их условий. Это было сигналом к началу захвата. Теперь трем группам предстояло действовать строго согласованно. Любое промедление обошлось бы слишком дорого. Двадцатизарядный магазин “скорпиона” можно опустошить менее чем за две секунды.

А чтобы убить беззащитную женщину и четверых детей, времени нужно еще меньше.

— Кретц слушает, — сказал Дитер.

— Он в холле, — передал оператор-акустик.

— Мы его видим, — сообщил командир снайперской группы. — Хорошая мишень, но Тины нигде нет.

— Тина движется, — сказал оператор-акустик. — Она спускается по лестнице со второго этажа. Теперь остановилась.

— Группа атаки — вперед! — скомандовал в микрофон Килмара.

Шестеро рейнджеров на огромном экране ринулись через двухсотметровое освещенное пространство. У каждой пары было по лестнице из покрытого резиной титанового сплава.

— …но в обмен на то, что вас переправят в аэропорт, вы должны согласиться отпустить заложников на рассвете, прежде чем сядете в вертолет, — продолжал Бранниган. Его лицо было искажено напряжением.

— Тина движется, — передал оператор-акустик.

— Не вижу ее, — сказал командир снайперской группы.

— Где она? — спросил Килмара.

— Не могу сказать точно, — ответил оператор-акустик. — Звуки какие-то странные. Черт, она, наверно, просто постукивает ногой по перилам. Ага! Сейчас точно пошла — вниз по лестнице.

— Дитер все еще на виду, — сказал командир снайперской группы.

— Du, Arschloch! [10] — заорал Дитер. — Ты что, идиотами нас считаешь? Или вы соглашаетесь без всяких оговорок, или я сейчас же убиваю одного из детей. Понял, нет?

Прежде чем ответить, Бранниган несколько секунд помедлил. Он выглядел совсем больным, по лицу его бежал пот.

— Кретц, — сказал он, — ради Бога, Кретц, не делайте этого. Не трогайте заложников.

— Плевал я на твоего Бога, — ответил Дитер. — Соглашаетесь вы или нет? — Он показал Тине большой палец и поманил ее к себе, чтобы она тоже послушала.

Группа атаки уже миновала освещенное пространство; теперь бойцы собрались на корточках в темноте у самого дома. Они приставили три лестницы к окну хозяйской спальни, и первые три рейнджера начали подниматься по ним. Остальные взяли оружие наизготовку, чтобы в случае необходимости прикрыть товарищей огнем.

— Она явно идет к телефону, — сообщил оператор-акустик.

— Видим краешек ее плеча, — сказал командир снайперской группы. — Так мы ее не снимем.

Первые трое из группы атаки добрались до окна и большим прямоугольником налепили на стекло взрывной шнур.

Если теперь нажать детонатор, направленные заряды пробьют стекло, вогнав все осколки в шторы.

— Группа атаки готова, — произнес Берк.

— Черт возьми, поднимается ветер, — сказал командир снайперской группы.

— Группа поддержки, приготовиться, — отдал приказ Килмара.

— Группа поддержки готова, — отозвался командир группы. Трое рейнджеров, занявших позицию перед домом, направили свои гранатометы на полукруглое окно над дверью. Гранаты — которые могли и ранить, и оглушить грохотом — должны были взорваться чуть ниже верха лестницы и создать непроходимую стену между Тиной и заложниками.

— Заложники все еще в спальне на тех же местах, — сказал оператор-акустик.

— Хорошо, мы согласны, — произнес Бранниган. — Вертолет прибудет ровно в восемь утра. Вам придется подождать до этого времени, если только он успеет долететь сюда с базы. Он не предназначен для полетов ночью.

— Отсталый вы народ, ирландцы, — Дитер ухмыльнулся Тине. Она засмеялась.

— Это немецкий вертолет, — машинально сказал Бранниган. Ясно было, что он уже недолго сможет затягивать разговор. Он дал остальным знак поторопиться.

— Дитер у нас на мушке — и плечо Тины тоже, — сообщил снайпер на кране. — Ветер пока стих.

— Снайперская группа, огонь! — скомандовал Килмара.

Светло-зеленая пуля попала Дитеру почти в макушку и вышла сквозь верхние зубы и густые черные усы. Он слегка покачнулся, и изо рта его хлынула кровь. Телефонная трубка все еще была у него в руке и глаза оставались открытыми, но он был уже мертв.

Второй снайпер попал Тине в правое плечо. Пуля высокой пробивной силы пробуравила кость насквозь, и “скорпион” выпал из ее руки.

Весь свет потух. На лестнице и в передней части холла одна за другой стали рваться сорокамиллиметровые гранаты — их взрывы сопровождались ослепительными вспышками. Группа поддержки пустила в ход пулеметы, и за пятнадцать секунд три ленточных “миними” выпустили в ограниченное пространство 750 пуль.

Одновременно с этим группа атаки взорвала заряды на окне, толстые двойные стекла вылетели с громким треском и упали на пол спальни.

Снайперская группа поливала крышу атриума винтовочным огнем. Через несколько секунд, когда в толстом стекле появилось достаточно дырок, открыл стрельбу и снайпер с гранатометом; его гранаты пробили остатки крыши и взорвались в холле внизу.

Бойцы группы атаки в очках ночного видения вспороли тяжелые шторы острыми, как бритва, боевыми кинжалами, спрыгнули в темную спальню и сразу же начали палить из винтовок по открытой двери и лестнице за ней. Потом лейтенант Берк выдвинулся вперед и начал метать на лестницу и в холл ручные гранаты V-40. Каждая из них разрывалась на 350 смертоносных осколков.

Тем временем вторая тройка рейнджеров из группы атаки прикрепила к оконному проему спасательный рукав и начала спускать детей на землю, в безопасное место, где их принимали другие бойцы, успевшие подбежать к дому.

— Мы в спальне, — сказал Берк в микрофон, прикрепленный к его шлему. — Заложники живы, сейчас их спускают вниз.

— Снайперская группа и группа поддержки, прекратить огонь, — сказал Килмара. — Зажечь прожекторы. Группа атаки, проверить дом.

Вторая тройка рейнджеров из группы атаки спустила по желобу последнего ребенка. Берк менял магазины, а еще двое рейнджеров проверяли ванную, когда в комнату вползла Тина.

От прежней симпатичной молодой итальянки не осталось и следа. Ее одежда и тело были изорваны в клочья. Левую щеку снесло напрочь, на ее месте обнажилась кость. Из множества ран хлестала кровь. Ее правая рука безжизненно волоклась по полу, пальцев на ней не было. Однако в левой руке Тина сжимала “скорпион”. Его дуло покачнулось, и она выстрелила.

Время словно остановилось. Молодой лейтенант рейнджеров ничего не мог сделать. Плеснуло пламя, и его со страшной силой ударило в сердце. Берк повернулся вокруг своей оси и сполз по стене вниз.

Существо, которое раньше было Тиной, издало булькающий крик. “Скорпион” упал на пол. Террористка потянулась рукой к горлу и бессильно заскребла пальцами по вязальной спице, которая проткнула его насквозь, затем перевалилась на спину, и каблуки ее застучали по полу в предсмертной агонии.

Маура О`Фаррелл, крепко сжимая обеими руками спицу, один конец которой был обмотан пластырем, вынула свой самодельный клинок; она втыкала его снова и снова, пока подоспевший рейнджер не оттащил ее прочь.

Они пробирались сквозь царивший в холле хаос. Фицдуэйну казалось немыслимым, чтобы кто-нибудь мог уцелеть в таком аду. На полу, стенах и потолке не нашлось бы ни одного квадратного сантиметра, свободного от следов шрапнели или от зияющих дыр, которые оставляли модернизированные гейзеровские пули.

Рейнджеры из технической бригады подробно снимали всю внутренность дома на видео— и фотопленку. Всегда обнаружится что-нибудь полезное для следующего раза.

Дитер упал лицом вниз. Лужа крови, в которой он лежал, была усыпана кусками штукатурки и осколками стекла. Пулеметные очереди, последовавшие за первым смертельным выстрелом, изрешетили ему всю спину. Фицдуэйн наклонился и внимательно осмотрел сначала правое его запястье — на нем был золотой опознавательный браслет, — а потом левое, предварительно сняв с него массивные золотые часы. Они не разбились и шли до сих пор. Фицдуэйн бросил их на труп.

— Ничего, — сказал он Килмаре. От лестницы, ведущей на второй этаж, не осталось ни одной целой ступеньки.

— И как только она забралась наверх, — произнес Килмара. — Надо бы принести сюда пожарную лестницу. У меня нет никакого желания напоследок свернуть себе шею.

Два рейнджера притащили титановую лестницу и установили ее так, чтобы она опиралась верхним краем на выступ, оставшийся от площадки на втором этаже.

Труп некогда красивой итальянской террористки — если только ее национальность не была такой же фальшивой, как и ее имя, — лежал прямо за дверью в хозяйскую спальню. Он был изуродован так, словно побывал в какой-то дьявольской мясорубке. Кровь, вылившаяся из десятка маленьких ранок на шее итальянки, точно в насмешку образовала вокруг ее головы что-то вроде нимба. Хотя Фицдуэйн и был подготовлен к этому зрелищу, он почувствовал, как к горлу подкатила тошнота.

Из ванной показался Килмара с мокрым полотенцем.

— Теперь моя очередь, — сказал он. Он поднял правую Руку мертвой террористки и стер с нее толстую корку запекшейся крови. От трупа пахло кровью, экскрементами и духами. На запястье Тины Килмара увидел борозду с рваными краями — след пули или осколка снаряда, глубоко вспахавшего мягкую плоть. Он обтер рану полотенцем. В комнате было темновато. Сюда попадал только свет прожекторов с улицы. Он вынул из кармана своего форменного мундира фонарик и направил его луч на безжизненное запястье.

Татуировка была очень маленькой; к тому же ее частично уничтожил осколок снаряда. Однако большая ее часть уцелела: это была буква “А” в колечке, похожем на венок из цветов. Он посмотрел на Фицдуэйна, и их взгляды встретились. Командир рейнджеров кивнул и поднялся на ноги. Он швырнул измазанное кровью полотенце в открытую дверь ванной, затем наклонился, чтобы собрать несколько валявшихся около трупа маленьких гильз. Их он сунул в карман.

Они спустились вниз по приставной лестнице и, осторожно ступая меж толстых, как змеи, прожекторных кабелей, направились прочь. Взревывая двигателями, одна за другой уносились от дома машины служб безопасности.

— И как только тебе это удается? — спросил Килмара. Фицдуэйн улыбнулся, развел руки в стороны и пожал плечами.

— Знаешь, что написал Карл Густав Юнг? — сказал Килмара.

— Я не знал, что его звали Карл Густав.

— В приблизительном переводе это звучит так: “Совпадений на свете не бывает. Мы называем совпадениями то, что не в силах объяснить, исходя из нашей модели мира. Нас держат в рабстве причины и следствия”, — процитировал Килмара.

— А теперь скажи мне, какой национальности был Юнг.

— Сдаюсь, — с улыбкой ответил Килмара. — Поведай мне это, мистер всезнайка.

— Он был швейцарец.

— Они наконец добрались до трейлера, где находился передвижной медпункт. Внутри играли в карты военный врач и лейтенант рейнджеров. Рядом с ними стояли бутылка ирландского виски и два стакана, которые игроки явно не забывали время от времени наполнять. Килмара достал из стенного шкафчика еще два стакана, щедрой рукой приготовил две порции напитка, потом от души налил виски лейтенанту и врачу. Закончив эту операцию, он вынул из кармана пустые гильзы и положил их на стол перед лейтенантом.

— На память, — сказал он. — Как твое самочувствие?

— Растянул запястье и заработал жуткий синячище, — ответил Берк. — Это не сахар, когда в тебя стреляют.

— Тебе повезло, что у нее был “скорпион”, — заметил Килмара. — Он заряжается самыми обыкновенными, паршивенькими револьверными патронами. Убить ими, конечно, можно, но пробивная сила у них ерундовая.

— Недаром меня учили, что одеваться всегда надо соответственно случаю, — сказал Берк, показывая на висящий у двери пуленепробиваемый жилет, который он только что снял: на жилете виднелась царапина от пули, но в остальном он был цел. Вдруг лейтенанта сотрясла дрожь, и он бросился в конец трейлера, где был туалет. Они услышали, как его рвет за закрытой дверью.

— Физически он в порядке, — сказал врач, — но без посттравматического стресса не обошлось. Ему колоссально повезло.

— Юнг, между прочим, написал и еще кое-что: “В любом событии большую или меньшую роль играет случай. Не всем это известно”, — произнес Фицдуэйн.

— Видит Бог, он был прав! — воскликнул врач и осушил свой стакан.

Когда Фицдуэйн с Килмарой вышли из трейлера, дом как раз покидали люди с носилками: это отправляли в морг трупы террористов. Фицдуэйн почувствовал, как хорошее настроение, вызванное шутливой беседой в медпункте, быстро улетучивается.

— Печальное зрелище, — серьезно промолвил он.

— Гораздо печальнее было бы, если б в этих похоронных мешках несли нас с тобой, — жизнерадостно заметил Килмара. — Мы выиграли, и я не вижу особых причин огорчаться.

Они приехали к Килмаре уже утром, чуть позже половины шестого. “Сааб” с хрустом затормозил на гравийной дорожке. До этого на охраняемой территории вокруг большого георгианского дома царила тишина, но после остановки машины из-за угла здания выскочили два ирландских волкодава.

— Не поймешь, то ли это собаки, то ли обросшие шерстью слоны, — сказал Фицдуэйн. — Экие страшилища!

— Ты бы уже познакомился с ними, если б навещал меня почаще, — заметил Килмара. — Не двигайся, пока я не скажу им, что ты свой.

Фицдуэйну не надо было повторять дважды. Он смотрел, как по команде Килмары собаки сели у его ног. Каждая была ростом в добрый метр с четвертью, а весила, по прикидке Фицдуэйна, не меньше среднего взрослого человека. Длинные розовые языки болтались меж рядами острых зубов.

— Эйлб и Килфейн, — сказал Килмара. — Сравнительно недавнее приобретение.

Двое мужчин переступили порог дома и прошли на большую деревенскую кухню.

— Знаешь историю Эйлба-первого?

— Напомни, — ответил Фицдуэйн.

— В первом веке нашей эры жил в Ирландии знаменитый волкодав по кличке Эйлб, — сказал Килмара, — а хозяином его был Макдейто, король Лейнстера. Ну так вот, этот самый Эйлб мог добежать от одной границы королевства до другой всего за один день. На войне и на охоте ему, разумеется, тоже равных не было. Эйлб пользовался такой славой, что его страстно желали заполучить и король Ольстера, и король Коннота; в обмен они предлагали его хозяину ни много ни мало шесть тысяч молочных коров, колесницу с двумя благородными конями и еще столько же всего по истечении года. Макдейто трудно было отказаться от такого дара. В то же время он понимал, что у него появятся серьезные проблемы с королем, не получившим собаки. Он не знал, как ему поступить.

— И как же он поступил?

— Макдейто обещал пса обоим королям, — сказал Килмара. — Когда они прибыли для заключения сделки и увидели друг друга, все мечты о собаке отошли на второй план и разгорелась битва. Макдейто, умный политик, наблюдал за нею с близлежащего холма, а там было на что посмотреть: сплошные проявления мужества и героизма с обеих сторон и небольшие паузы для подкрепления сил и услаждения слуха игрой на арфе. Однако здоровенный волкодав Эйлб не пожелал ограничиться голым наблюдением. Он подбросил монетку и полез биться на стороне короля Ольстера — ну, и лишился головы.

— А какая мораль у этой истории?

— Не торопись ввязываться в драку. — Килмара жестом пригласил Фицдуэйна сесть за большой кухонный стол, а сам подошел к чугунной печи. Разжег в ней огонь и некоторое время стоял, наслаждаясь исходящими от печи волнами тепла. Потом надел фартук прямо на военную форму и, тихо напевая, принялся готовить завтрак.

Рассвет был уже близок. Фицдуэйн дремал. В мозгу его проносились какие-то видения. Вздрогнув, он очнулся, когда Килмара поставил перед ним полную тарелку.

— Бекон, яйца, сосиски, помидоры, грибы, кровяные колбаски, свиные колбаски и тосты, — сказал он. — В Швейцарии, небось, такого не подадут. — Он налил им обоим кофе из эмалированного чайника, который, судя по его виду, был сработан еще во времена Макдейто.

Фицдуэйн принял от него кружку с кофе.

— Я насчет той книжки, которую ты нашел в машине у террористов…

— Ну-ну? — сказал Килмара.

— Думаешь, это имеет какое-то отношение ко мне?

— Не исключено, — ответил Килмара. — Во время одной из твоих вылазок ты мог сфотографировать какого-нибудь местного босса не с той стороны, и наших друзей послали сюда, чтобы научить тебя уму-разуму. Они явно не из тех, кто спускает обиды. А вообще-то тут сложно что-нибудь угадать. Вот посплю, тогда и буду искать причины.

— А у меня возникла другая идея, — сказал Фицдуэйн. — Ведь с тех пор, как ты взялся за нынешнюю работу, твои фотографии нигде не публиковались, верно?

— Верно.

— А вот тебе два факта, — сказал Фицдуэйн. — Во-первых, наши друзья-террористы были убиты не дальше, чем в десяти милях от твоего дома, и направлялись они в эту сторону. Во-вторых, в моей книге есть большая фотография, где ты снят на той встрече в Брюсселе. Пожалуй, лучшей твоей фотки сейчас так запросто и не раздобудешь.

— Думаешь, они хотели добраться до меня? — Килмара придержал вилку с куском бекона, кровяной колбаской и ломтиком тоста, которые он намеревался уничтожить одним махом.

— Ты сегодня схватываешь все на лету, — сказал Фицдуэйн.

Килмара набил рот и принялся энергично жевать.

— Знаешь что, — заметил он, — ты бы лучше оставил свои предположения при себе хотя бы до после завтрака.

В окнах забрезжили первые лучи рассвета. Где-то на дворе запел петух.

Книга вторая

Охота

“Длина пути не имеет значения; трудно сделать лишь первый шаг”.

Маркиз дю Деффан, по поводу легенды о св. Дени, который прошел две лиги, неся в руках свою голову

“В Швейцарии преступление — редкость… И законы здесь ясные. Дорожные указатели разве только слепой не увидит, однако швейцарцы, как мне сказали, — хотя я не могу поручиться, насколько это верно, — собираются писать их еще и азбукой для слепых”.

Винсент Картер “Книга о Берне”. 1973

Глава девятая

Самолет летел в Цюрих. Переднее кресло в салоне для пассажиров первого класса занимала большая арфа, аккуратно пристегнутая ремнем безопасности. Фицдуэйна разбирало любопытство. Наконец он не выдержал и задал стюардессе вопрос, но ее ответ оказался не слишком содержательным. Арфа, объяснили ему, принадлежит пилоту.

Фицдуэйн поднял бровь, потом задремал. Он надеялся, что ему еще суждено проснуться. Тридцать три тысячи футов над уровнем моря — это было намного ближе к небесам, чем ему бы хотелось, не говоря уж о том, что пилот, похоже, неплохо подготовился к загробной жизни и теперь вряд ли был так уж озабочен тем, чтобы доставить своих пассажиров на землю в целости и сохранности. Фицдуэйн часто летал на самолетах и не слишком любил это занятие. В Конго его сбили. Во Вьетнаме сбили. Побывав на многих фронтах, он привык к тому, что все так и норовят сбить побольше аэропланов, причем неважно, своих или чужих.

Когда “ВАС-111” пролетал над Бристольским заливом, Фицдуэйн проснулся и взглянул в иллюминатор. Крыло еще было на месте и вроде бы без свежих дырок, что слегка успокоило его. Затем в динамике раздался треск, и безжизненный голос объявил, что их скорость — пятьсот миль в час, а температура в Цюрихе составляет пять градусов по Цельсию. Фицдуэйн смежил глаза и заснул опять.

Человек, который вскоре должен был получить прозвище “Палач”, стоял обнаженный перед зеркалом и глядел на свое отражение. Его лицо и тело выше пояса были выпачканы подсыхающей кровью. Волосы на груди и лобке спутались и тоже были липкими от крови. После секса и убийства, сопровождавшего оргазм, он заснул и проснулся только сейчас. В комнате стоял запах крови, семени, пота и — ему нравилось так думать — предсмертного страха их жертвы. Изувеченный труп все еще лежал в комнате — правда, его успели убрать в водонепроницаемый похоронный мешок и аккуратно задвинуть в угол.

Женщина — на сей раз именно она добивала жертву — лежала распростершись на кровати и крепко спала, вымотанная недавней оргией. Он знал, что этого удовлетворения ей хватит ненадолго.

Человек улыбнулся и отправился под душ. Опустив глаза, он смотрел, как бегущие по его телу струйки смывают последние следы жизни мальчишки на фарфоровое дно ванны, а потом уносят их сквозь сливную решетку дальше, в канализационные трубы города Берна. Аминь красавчику Клаусу.

Человек — его звали Кадар, но это было лишь одно из многих его имен — вытерся насухо и накинул легкий шелковый халат. Физическая разминка и сон пошли ему на пользу. Он прошагал к себе в кабинет и удобно устроился в кресле от Чарльза Эймса, готовясь к своей первой встрече с доктором Полем.

Решение было простым: раз он не может посещать психиатра без риска, ему надо взять это дело на себя. Он будет черпать все необходимое из своих собственных обширных ресурсов. Станет своим собственным врачом. У него появится возможность говорить абсолютно искренне, что в любом ином случае было бы немыслимо. И, как всегда, он будет держать ситуацию под контролем.

Кадар с детства придумывал себе несуществующих друзей. Первым из них был Майкл — светлокожий, с выгоревшими на солнце золотыми волосами. Он выглядел так, как хотел бы — но не мог — выглядеть сам Кадар. После него появились Другие.

С годами процесс создания новой личности усовершенствовался и стал походить на некий ритуал. Вначале Кадар всегда ложился на спину, закрывал глаза и полностью расслаблялся. Затем сосредотачивался особым образом, который не смог бы описать даже самому себе. Это было что-то вроде концентрации его природной жизненной энергии. Когда он был готов начать, перед ним вставала тонкая серая дымчатая пелена. Она тихо клубилась и мягко сияла, точно освещенная изнутри.

Постепенно в этой дымке вырисовывались очертания фигуры, пока еще неясные. Определенным было только одно: рост фигуры. Все порождения фантазии Кадара, независимо от их возраста, пола и внешнего вида, начинали свое существование одинаково.

Он часто думал, что эта первая стадия — самая трудная. Она отнимала столько сил. Иногда он лежал в кресле часами, по его телу бежал пот, а серая пелена оставалась однородной. Когда же наконец в ней возникал силуэт, трудиться становилось легче и приятнее. Кадар придавал своему творению нужные формы и работал над мельчайшими деталями, словно художник в своей студии, — только вместо кистей и прочего художнического инвентаря он пользовался сконцентрированной мыслью. Сначала он выверял рост, затем переходил к телосложению. Постепенно определялись отдельные черты. Кадар прорабатывал позу. Затем добавлял одежду, уделяя особое внимание фактуре и цвету тканей. И вот перед ним вставало готовое, но пока еще безжизненное существо. Потом, когда придет время, он вдохнет в него жизнь — и оно станет говорить и двигаться согласно его желанию.

Большинство созданных им мужчин имели светлую кожу и выгоревшие волосы и были прекрасны. Большинство созданных им женщин выглядели довольно обыкновенно, хотя попадались и исключения.

С течением времени он модифицировал этот ритуал, научившись изменять по своей прихоти настоящих людей. Здесь не было такой полноты владения материалом, но здесь было больше вызова. И процент потерь был выше, но это же сулило и определенные выгоды.

А ощущение абсолютной полноты власти возвращалось к нему, когда он убивал.

Выходя из самолета, Фицдуэйн погладил арфу по маленькой головке. Воздушное путешествие заняло меньше двух часов. Посадка была совершена вовремя. Он прокатил свою багажную тележку под надписью “NICHTS ZU DEKLARIEREN” [11] и огляделся в поисках телефона.

Бывают случаи, когда обостренная интуиция и умение понимать другого только мешают, превращаясь в настоящее проклятие.

Они расстались с тяжестью на душе. Итен лежала рядом с ним, они касались друг друга, но между ними пролегло отчуждение. Разные люди, разный образ жизни, разные цели — а мост, соединявший их, отсутствовал. Любовь и желание остались, но моста не было. Чтобы построить его, мало было одних разговоров о браке — они должны были серьезно пересмотреть свои привычки и научиться жить вместе. Надо было подумать о появлении малышей, которым нужны забота и уход. Надо было привыкать к оседлой жизни, а не бросаться на очередные розыски. Как ни крути, в такой ситуации необходимо делать выбор, принимать серьезные решения. Он улыбнулся про себя. Он уже начинал скучать по ней, но, черт возьми, как же трудно взрослеть, когда ты уже взрослый.

По размышлении, Фицдуэйн решил все-таки обратиться к Гвидо: это было естественно, если он хотел получить негласную информацию о фон Граффенлаубах. В прошлом Фицдуэйн и Гвидо то работали вместе, то пытались обскакать друг друга в полудюжине разных стран. После ранения в Ливане швейцарский журналист подхватил острую инфекционную болезнь печени и перешел на сидячую работу; теперь он трудился в хранилищах “Ренжье”, крупнейшего издательства в Швейцарии.

И однако Фицдуэйн медлил у телефона: в течение нескольких лет Гвидо был любовником Итен. Между ними существовала интимная близость, он знал ее тело во всех подробностях. В мозгу Фицдуэйна калейдоскопом завертелись эротические картины. Другой мужчина, его приятель, обладал любимой им женщиной — пусть это было в прошлом, но в его сознании это происходило сейчас.

Жизнь слишком коротка для того, чтобы мучить себя подобными мыслями, подумал он. И стал набирать номер.

У доктора Поля было бледное аристократическое лицо и светлые, гладкие как шелк волосы.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил он. Казалось, он искренне озабочен. Его голос звучал ободряюще и уверенно, как у истинного профессионала.

Кадар подумал, что доктор Поль ему явно удался. Лежа в кресле, он расслабил мышцы. Затем кивнул.

— Итак, расскажите мне о себе, — произнес доктор Поль. — Почему бы нам не начать с вашего имени?

— Феликс Кадар. Но это не настоящее имя.

— Понятно, — отозвался доктор Поль.

— У меня много имен, — сказал Кадар. — Они появляются и исчезают.

Доктор Поль загадочно улыбнулся. У него были прекрасные белые зубы.

— В моем свидетельстве о рождении, — сказал Кадар, — стоит дата — 1944 год. В качестве места рождения указан Берн. Так оно и есть: я родился в маленькой квартирке на Брунненгассе, всего в нескольких минутах ходьбы отсюда. Имя моей матери — Виолета Консуэла Мария Баларт. Отцом моим был Генри Бриджпорт Лодж. Она была кубинкой, секретарем дипломатического представительства. Он — гражданином Соединенных Штатов Америки. Они не состояли в браке. Это было военное время. Даже в Швейцарии люди иногда давали волю страстям.

Отец работал в Бюро стратегических служб. Он так и не собрался поставить мать в известность о том, что в Штатах у него уже есть жена и маленький сын. Когда мать объяснила ему, что полнеет отнюдь не из-за высокой калорийности швейцарских блюд военного времени, отец в составе парашютного десанта отправился в Италию, где, по слухам, зарекомендовал себя отличным бойцом.

Мать вместе со мной отправили обратно на Кубу и сослали в маленький городишко под названием Маяри в провинции Орьенте. Неподалеку была лишь одна достопримечательность: самая огромная асиенда в округе — она занимала больше десяти тысяч акров — принадлежала человеку с абсолютно не подходящим ему именем: Анхель Кастро. У него было семеро детей, и одним из них был Фидель.

Люди часто говорят, что не интересуются политикой, поскольку кто бы ни стоял у власти, это никак на них не сказывается. Жизнь все равно идет своим чередом, и правители меняются. Я не могу согласиться с этой точкой зрения. Правительство Батиста значило для меня очень многое. Совершенно неожиданно — тогда мне было около восьми лет — у меня появились новая одежда, крепкие ботинки и вдосталь еды. Мать сделала себе новую прическу и начала пользоваться духами. В нашу жизнь вошел майор Альтамир Вентура — глава секретной полиции Орьенте. Он носил мундир и блестящие коричневые сапоги, а пахло от него потом, виски, сигарами и одеколоном. Когда он снимал китель и вешал на стул ремень с кобурой, становилось видно, что за поясом у него есть еще один пистолет, поменьше.

— А каким было тогда ваше отношение к матери? — спросил доктор Поль.

— Тогда я не питал к ней ненависти, — сказал Кадар, — и, конечно, бессмысленно ненавидеть ее теперь. В ту пору я просто презирал ее. Она была глупа и слаба — прирожденная жертва. Что бы она ни делала, все получалось у нес хуже, чем надо. Она была обыкновенной неудачницей. Мой отец ее бросил. В семье ее третировали, как хотели. Она всегда едва сводила концы с концами, а потом стала игрушкой Вентуры.

— Вы любили ее?

— Любовь, опять эта любовь, — сказал Кадар. — Что за странное слово. Любить и владеть собой — это кажется абсолютно несовместимым. Не знаю, любил я ее или нет. Может, и любил, когда был совсем маленьким. Кроме нее, у меня никого не было. Но я быстро вырос.

— А она вас любила?

— Пожалуй, — с прохладцей сказал Кадар, — хотя и по-своему, по-дурацки. Она всегда укладывала меня с собой спать.

— Пока не появился майор Вентура?

— Да, — ответил Кадар.

— Ваша мать была симпатична?

— Симпатична? — переспросил Кадар. — О да, она была симпатична. Более того, она была чувственна. Она любила ласки. И всегда спала обнаженной.

— Когда она запретила вам ложиться к ней в постель, вам стало не хватать этого?

— Да, — сказал Кадар, — я чувствовал себя одиноким.

— И вы все плакали и плакали, — произнес доктор Поль.

— Но никто об этом не знал, — сказал Кадар.

— И вы поклялись больше никогда никому не доверять.

— Да, — сказал Кадар.

— Но вы не сдержали своей клятвы, правда?

— Нет, — прошептал Кадар, — не сдержал.

До встречи с Гвидо после окончания рабочего дня в “Ренжье” Фицдуэйну надо было убить несколько часов. Он быстро добрался на поезде до центра Цюриха и оставил багаж на Центральном вокзале. Повесив на плечо фотоаппарат, Фицдуэйн отправился гулять по городу. Он обожал бродить пешком по новым местам.

Цюрих оказался богатым и холеным, каким и представлял его себе Фицдуэйн, однако помимо банков, роскошных магазинов и высоких деловых зданий здесь попадались и признаки беспорядков. Сначала это выглядело как единичные проявления вандализма. Потом он стал замечать, что следы разрушений, хотя и поверхностных, видны чуть ли не на каждом шагу. Ясно было, что недавно здесь происходили массовые беспорядки. На серебристых оконных стеклах змеились трещины, аккуратно заклеенные липкой лентой в ожидании замены. Некоторые окна были разбиты и с той же профессиональной аккуратностью заколочены досками. В сточных канавах поблескивали осколки стекла. На стенах пестрели нанесенные распылителем надписи. Церковь рядом с Банхофштрассе была заляпана красной краской, похожей на кровь. Под красными потеками стояли слова: “РЕЛИГИЯ = ЭФТАНАЗИЯ” [12]. На другой стороне улицы валялись две пустые исковерканные канистры из-под бензина. Он купил схему города и отправился на Дюфурштрассе, 23.

Издательский дом “Ренжье” был одним из крупнейших в Швейцарии; о том, что дела его владельцев идут успешно, свидетельствовали изящные очертания главного корпуса в стиле модерн. Часть просторного вестибюля занимал гигантский стол, за которым сидел дежурный; назвать этот стол “конторкой” как-то не поворачивался язык. Тут же находился и небольшой магазинчик. Пока служитель искал Гвидо, Фицдуэйн неспешно просматривал новейшие образцы здешней продукции. Его перемещения с легким жужжаньем отслеживала миниатюрная телекамера на шарнирной подставке.

Когда он в последний раз встречался с Гвидо, тот был хорошо сложенным, обаятельным мужчиной с глубоким уверенным голосом, вполне соответствующим его личности. С ним хотелось поделиться своими проблемами, и тем, кто уступал этому желанию, никогда не приходилось жалеть о своей откровенности. За долгие годы у Гвидо появилось множество знакомств и связей, и люди доверяли ему как никому другому.

Теперь же облик выходящего из лифта Гвидо вызвал у Фицдуэйна сначала изумление, а потом чувство горечи. Симптомы были слишком красноречивыми. Лицо у Гвидо словно усохло. Кроме нездоровой желтизны, на нем появились новые морщины. Глаза швейцарского журналиста были воспаленными и мутными. Он явно потерял в весе. Ступал он медленно, от прежней энергичной походки не осталось и следа. Даже голос у него изменился. Он был по-прежнему теплым, но звучавшая в нем уверенность исчезла, уступив место боли и усталости. Только улыбка была прежней.

— Давненько мы не виделись. Самурай, — сказал он. Потом взял руку Фицдуэйна в свои и мягко пожал ее. Фицдуэйн был глубоко тронут, но не мог найти нужных слов.

Несколько секунд Гвидо не сводил с него глаз; потом заговорил снова:

— Каждый раз, бреясь по утрам, я испытывал примерно те же чувства. Но человек ко всему привыкает. В конце концов, мне уже недолго осталось. Я не хочу говорить об этом. Пойдем домой, там все расскажешь.

Последний период власти Батиста предоставил майору Вентуре обширные возможности как в плане карьеры, так и в накоплении капитала.

Честолюбие Вентуры подогревалось международным политическим климатом той поры. Холодная война достигла пика. Во главе Госдепартамента и ЦРУ стояли братья Даллесы, которые не потерпели бы и легкого душка коммунизма на своем пороге. Батиста относился к карьеристам не совсем по-американски, но по меньшей мере этот сукин сын не был красным или даже розовым.

За два года майор Вентура превратился в полковника Вентуру и получил перевод в Гавану, на пост заместителя начальника БРАК, особого полицейского отдела по борьбе с коммунизмом. Вместо мундира он стал носить безупречные костюмы кремовых тонов — они были скроены так, чтобы слева, под мышкой, оставалось достаточно места. Он полюбил ботинки из крокодиловой кожи. Он начал ездить на отдых в Швейцарию. Он выслеживал, арестовывал, допрашивал, пытал и убивал многих людей, которых молва называла коммунистами. Благодаря своей работе он был близко связан с ЦРУ, что и послужило причиной встречи Кадара с Уитни Рестоном. Уитни Рестон был единственным человеком, которого Кадар по-настоящему любил, и он же соблазнил его.

— Мы прожили в Гаване несколько лет, — рассказывал Кадар. — Вентура все еще жил с матерью, но она явно стала надоедать ему. У него были другие женщины — много женщин.

Уитни работал на одного человека из ЦРУ по имени Керкпатрик. Он частенько приходил к нам домой, чтобы побеседовать с Вентурой. Именно ЦРУ создало при Батисте антикоммунистическую полицию, а затем стало финансировать ее. Люди из ЦРУ старались следить, на что идут деньги. Вентура был их человеком в БРАК, возможно, одним из многих. Он ежемесячно получал от них денежное пособие: это был приварок к его зарплате в БРАК и барышам из других источников. Его излюбленным приемом было арестовать кого-нибудь из богатой семьи, слегка помучить его, а потом заставить родственников выкупить арестованного.

— Как вы все это узнали?

— Разными способами, — сказал Кадар. — Мы жили в большом старом доме. У меня было много времени — я твердо решил не заводить себе друзей, — и к той поре мне уже стало ясно, что я смышлен, очень смышлен. Я обнаружил, что мне достаточно пару раз прочесть любой учебник, и я полностью овладеваю предметом. Таким образом я постиг основы строительства зданий, научился устанавливать микрофоны и проделывать незаметные отверстия для наблюдений. Большинство из нужных мне мелочей я украл у сотрудников БРАК и ЦРУ. Я овладел искусством подслушивать телефонные разговоры. Честно говоря, это было несложно.

Еще я понял, что знание — это власть. Я поставил себе за правило знать обо всем, что происходит в нашем доме, и это помогло мне узнать многое о деятельности БРАК и ЦРУ далеко за его пределами. Я понял, что слова вроде “плохо” или “хорошо” бессмысленны. Ты либо властелин, либо жертва.

Я привык наблюдать за Вентурой и матерью в их общей постели. Это было легко устроить, потому что я жил прямо над ними, и оставалось только проделать в полу дырку. Я вставлял туда коротенькую подзорную трубу и мог видеть все в мельчайших подробностях — микрофон я к ним, конечно, тоже провел. Он заставлял ее делать разные отвратительные вещи, но она, похоже, не возмущалась. Она вызывала у меня жалость.

— Расскажите мне о вашей связи с Уитни Рестоном, — попросил доктор Поль. — У вас с самого начала были гомосексуальные наклонности?

— Не думаю, что я предпочитал один из полов другому, — сказал Кадар. — Во мне просто пробуждалась чувственность, и я был одинок. Я еще не умел общаться с людьми и брать от них то, что мне нужно, без всяких переживаний. Я еще был ранимым.

В раннем детстве у меня был воображаемый друг по имени Майкл. Уитни выглядел как он, только постарше. У него тоже были светлые волосы, белая кожа и тонкие черты лица. Он был добр ко мне, и ласков, и он любил меня. Это длилось целый год. Я был так счастлив.

Я проводил с Уитни столько времени, что даже перестал наблюдать за всем, происходящим в доме. Я по-прежнему следил за Вентурой, но мать оставил почти без присмотра — мне думалось, что достаточно просто знать, где она находится. Я не считал ее достойной внимания. А зря. Даже такое жалкое существо, каким была моя мать, иногда может оказаться опасным.

Я не помню всего, что случилось, и тем не менее помню слишком многое. Мы с Уитни поехали на пляж в Санта-Мария-Гуанабо. Для всех прочих Уитни был обыкновенным другом семьи, взявшим на прогулку скучающего тинэйджера. Мы были очень осторожны. Уитни понимал, что если о нашей связи узнает ЦРУ, у него будут крупные неприятности. Он говорил, что его боссы терпеть не могут гомосексуалистов.

Пляж — окаймленная соснами полоса белого песка километров в десять длиной — был всего километрах в двадцати от Гаваны. Мы любили его, потому что туда легко было добраться и тем не менее в рабочие дни там всегда можно было найти уединенное местечко. Люди собирались в основном у редких баров и ресторанов. Десять минут ходьбы — и у тебя возникало впечатление, что ты один в целом мире.

День выдался ужасно жаркий — жаркий и влажный. Море было тихим, и легкий шум волн с белыми гребешками расслаблял и успокаивал. Мы сделали себе навес, и я задремал в его тени. Пахло морем и росшими неподалеку соснами.

Вдруг я услышал голоса — это была не обычная беседа, а краткий обмен репликами. Я чуть приоткрыл веки. Белый песок и солнечные блики на воде слепили мне глаза. К тому же я выпил полбутылки cerveza [13], и меня одолевал сон. Уитни разрешал мне пить только по полбутылки. Он говорил, что до большего я еще не дорос.

Уитни замучила жара, и он пошел окунуться, но далеко не уплыл. Я надел солнечные очки, и когда глаза мои привыкли к новому освещению, увидел двоих мужчин, направляющихся к кромке прибоя. На них были свободные хлопчатобумажные рубахи и широкие штаны. На головах — шляпы с большими полями, как у сборщиков тростника.

Один из этих людей окликнул Уитни. Я не расслышал, что именно он сказал, но Уитни помахал рукой и крикнул что-то в ответ. Он подплыл к берегу и встал на ноги там, где было уже совсем мелко. Потом глянул на меня и улыбнулся. Провел рукой по волосам, чтобы стряхнуть воду. Его загорелое, влажное тело блестело на солнце.

Те двое сделали несколько шагов вперед и на мгновение загородили от меня Уитни. Один из них совершил какое-то Движение, и я услышал два громких хлопка, почти слившихся вместе. Шум моря приглушал звуки.

Я сел, но все еще не был серьезно взволнован. То, что я видел, было нереальным. Казалось, что происходящее не имеет ко мне никакого отношения. Люди словно были частью пейзажа — и только. Капельки пота стекали мне в глаза, и я на секунду снял темные очки, чтобы протереть их.

Двое мужчин разделились. Один перезаряжал короткое, толстое ружье. Я видел, как патроны блестят на солнце. У другого в руке был автоматический пистолет. Он шагнул в набегающие на песок волны и прицелился в Уитни, но не стал стрелять сразу. Несколько мгновений он смотрел на Уитни, не сводя с него пистолета, как будто загипнотизированный зрелищем, которое предстало перед его глазами.

Уитни все еще стоял прямо, но там, где было его лицо и волосы, ничего не осталось. Из его головы фонтаном хлестала артериальная кровь; она лилась по его телу и пятнами растекалась по воде внизу.

Потом человек с пистолетом спустил курок. Первый выстрел сшиб тело в воду в облаке розовых брызг. Человек продолжал стрелять в то, что кучей лежало у его ног, пока в пистолете не кончились патроны. Потом достал из кармана новую обойму и передернул затвор, чтобы дослать патрон в патронник и снова изготовиться для стрельбы. Он оглянулся на меня. Другой что-то сказал ему, и они вместе пошли прочь и скрылись в лесу.

Кадар поднял глаза на доктора Поля.

— А теперь я хотел бы немного отдохнуть, — сказал он.

Выйдя из издательства, они поймали такси, забрали с вокзала вещи Фицдуэйна и поехали на расположенную неподалеку Лимматштрассе, где жил Гвидо.

Река Лиммат тускло отсвечивала сталью в вечерних сумерках. Был час пик, и потоки машин тянулись медленно, однако дело обходилось без заторов. Трамваи были полны возвращающихся домой людей с усталыми лицами.

Свернув на Лимматштрассе, они миновали какую-то фабрику или склад, выглядевший так, будто у его стен разыгралась маленькая война. Здание было испещрено надписями, на нем болтались флаги. Земля была усыпана камнями и прочими метательными снарядами. Весь дом вместе с участком дороги был обнесен колючей проволокой. Полицейские — некоторые просто в форме, а некоторые в полном снаряжении для подавления мятежей — занимали все стратегически важные точки. Вне огороженной площади кучками стояли люди; они наблюдали за происходящим и разговаривали между собой.

— Обрати внимание, — сказал Гвидо, — как удачно я выбрал место для жилья. Теперь мне легко попасть на войну даже при нынешнем состоянии здоровья — для этого надо пройти всего каких-нибудь триста метров.

— А что это за дом? — спросил Фицдуэйн.

— Это Дом независимой молодежи, чьи обитатели — страшно несговорчивый народ, — пояснил Гвидо. — Я расскажу тебе о нем за коктейлем. — Казалось, он был доволен. — Что, Хьюго, не ожидал увидеть такое в нашей мирной Швейцарии?

— Нет, — ответил Фицдуэйн.

Квартира Гвидо находилась на третьем этаже. Едва он достал ключ, собираясь сунуть его в замочную скважину, как дверь открылась сама. На пороге стояла симпатичная брюнетка лет тридцати с лишним — весь ее вид говорил о внутренней собранности и целеустремленности. Она обняла Гвидо, а он положил руку ей на плечо.

— Это Кристина, — сказал он. — Она следит, чтобы я хорошо себя вел; считает, что за мной нужно присматривать, словно я сам себе и яичка не могу сварить. — Он поцеловал ее в лоб, а она в ответ сжала его руку.

Квартира была просторной и удобной. Гвидо провел Фицдуэйна к себе в кабинет и налил обоим по стаканчику сухого белого вина.

— Вообще-то сейчас мне положено в поте лица трудиться над салатом, — сказал он, — но Кристина знает, что нам нужно поговорить. На сегодня она освободила меня от домашних хлопот.

— Очень милая женщина, — сказал Фицдуэйн. — Вот уж не думал увидеть тебя в роли примерного семьянина.

— Все вышло довольно неожиданно, — сказал Гвидо. — Но если б я знал, до чего это приятно, я не стал бы так затягивать с первой попыткой.

— Но ведь эта попытка у тебя не первая, — сказал Фицдуэйн. — Или ты забыл?

Медля с ответом, Гвидо посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет, не забыл, — наконец произнес он. Оба они немного помолчали; потом Гвидо заговорил снова.

— Я тут разыскал кое-что о Беате фон Граффенлаубе, как ты просил. Смотри, дружище, — человек он непростой. Если ты вздумаешь ему перечить, можешь вылететь из Швейцарии в два счета.

— Да ну?

— Фон Граффенлауб — очень влиятельная фигура. А влиятельные швейцарцы не любят, когда их делами интересуются люди со стороны. Если кто-нибудь начинает раскачивать их лодку, его отправляют за борт. Только и всего.

— А что значит раскачивать лодку?

— Сложно сказать. Иногда заранее и не угадаешь, — пояснил Гвидо. — Ведь правила устанавливают они. Это их страна.

— Но и твоя тоже, — заметил Фицдуэйн.

— Если судить по паспорту, то да, но фон Граффенлауб сумел отхватить себе добрый ее ломоть, чего обо мне никак не скажешь. Вот в чем разница между нами.

— Ты говоришь о ваших перспективах?

— Конечно, и о перспективах тоже, — согласился Гвидо. — Но главным образом я говорю о власти — о реальной власти. — Он весело улыбнулся. — О той, которую никто не любит испытывать на себе, — добавил он.

Фицдуэйн посмотрел на него и кивнул. Гвидо рассмеялся.

— Но ты погоди так уж сразу собираться обратно, — сказал он.

— Прежде чем мы перейдем к фон Граффенлаубу, — сказал Фицдуэйн, — я хотел бы побольше узнать о Швейцарии вообще. Кто входит в эти самые “влиятельные круги”? Как работает вся система? Весь мир считает, что Швейцария — мирная, преуспевающая страна, а у вас тут чуть ли не баррикады. И что это за Дом независимой молодежи?

Гвидо раскурил “бриссаго” — длинную, тонкую, кривую сигару с соломинкой вместо мундштука. Она смахивала на узловатый корень какого-то неведомого растения. По комнате поплыл дым. В квартире было тепло и уютно; Фицдуэйн слышал, как Кристина хлопочет на кухне, готовя обед.

— Что ж, начнем с самых общих сведений, — сказал Гвидо. — В Швейцарии живут шесть и три десятых миллиона человек. В настоящее время она считается одной из самых благополучных стран в мире. Инфляция минимальная, безработицы почти не существует. Поезда, автобусы, самолеты и даже спортсмены-любители никогда не опаздывают. При этом на свете, пожалуй, нет другого народа, который представлял бы собой столь пестрый союз различных сообществ. И члены этих сообществ часто даже не питают друг к другу особой симпатии, а если говорить о внутренних языковых и культурных связях, то они очень слабы. Все держится только на взаимных интересах.

У нас в ходу четыре разных языка — немецкий, французский, итальянский и ретороманский — да еще уйма диалектов. Кроме того, здесь живут люди различных вероисповеданий. Примерно пятьдесят процентов — католики, а около сорока восьми — протестанты всех мастей. За точность этих цифр я не ручаюсь.

В отличие от большинства других стран, где налицо сильная централизация, власть в Швейцарии — причем не только теоретически, но, как правило, и на практике — распространяется снизу вверх. Базовой единицей является Gemeinde, или община. Несколько общин вместе составляют кантон, а всего в нашей стране двадцать шесть кантонов и полукантонов.

Возможности центрального правительства в Берне весьма невелики. По конституции его власть ограничена строгими рамками, и граждане бдительно следят за тем, чтобы с них брали не слишком много налогов. Власть здесь определяется деньгами: те, у кого их мало, не могут пользоваться серьезным влиянием.

Гвидо цинично улыбнулся, но выражение его лица не соответствовало этой улыбке. Он явно был горд, что родился швейцарцем.

— Разные языки, разные диалекты, разные религии, разные природные условия, разные соседи, разные обычаи, — сказал Фицдуэйн. — Почему же все это продолжает существовать как целое?

— По разным причинам, — улыбаясь, ответил Гвидо. — Благодаря очень умно составленной конституции, благодаря тому, что за спиной у нас почти семь веков совместной жизни, благодаря тому, что каждый обладает своей долей национальных богатств — хотя эти доли и не назовешь равными, — и, наконец, далеко не в последнюю очередь благодаря общей армии.

— Расскажи мне о швейцарской армии, — попросил Фицдуэйн.

— Пора обедать, — появляясь на пороге, сказала Кристина. — Гвидо должен есть вовремя. — Она подошла к Гвидо, чтобы помочь ему встать с кресла. Ее помощь была тактичной и ненавязчивой, хотя ей явно уже не раз приходилось оказывать ему подобные услуги. Гвидо легко уставал, однако гости не должны были видеть, что он теряет власть над своим телом. Такая заботливость могла быть продиктована только любовью.

Фицдуэйн подавил в себе желание помочь. Вместо этого он сначала перенес стаканы из кабинета в столовую, а потом, с молчаливого одобрения Гвидо, откупорил еще одну бутылку вина.

Кадар затих, погрузившись в воспоминания. Власти решили, что убийство Уитни Рестона — дело рук Кастро и его мятежников. Как человек ЦРУ, помогавший антикоммунистической полиции Батиста, Уитни был для них очевидной мишенью.

После смерти Уитни Кадар вернулся в свой маленький мирок магнитофонов, подслушивающих устройств и глазков для наблюдения за домашними. Он стал использовать таймеры и принялся осваивать включение техники с голоса. Изобрел направленный микрофон оригинальной конструкции и начал экспериментировать с передачей информации по электросети. Он умудрился установить “жучки” даже в принадлежащих Вентуре и матери автомобилях.

Могло бы показаться, что вся эта деятельность развернута лишь ради более подробного выяснения обстоятельств гибели Уитни. Однако это было не так. Кадар еще не вполне оправился от пережитого шока. Он принял на веру сообщение Вентуры о том, что убийцы пойманы и казнены. Даже когда он узнал — подслушав один из разговоров в машине, — что казненные Вентурой преступники вовсе не убивали Уитни, он по-прежнему думал, что в смерти его друга повинны мятежники.

Наблюдая за домашними, он не стремился выяснить что-нибудь конкретное. Ему просто нравилось это занятие. Оно отвлекало его от мыслей о понесенной утрате. Оно было подготовкой к дальнейшей самостоятельной жизни и давало ему ощущение власти.

Как— то раз Вентура вызвал Кадара к себе. Он сказал, что с ним хочет встретиться один человек и что об этом не следует говорить матери. Он велел Кадару привести себя в порядок и надеть пиджак с галстуком, а затем отвез его в дом в Старой Гаване. По дороге Вентура объяснил Кадару, что этот человек собирается сказать ему нечто очень важное, и если Кадар желает себе добра, он должен внимательно слушать, вежливо отвечать на вопросы и соглашаться на все, что ему предложат.

Кадара провели в скудно меблированную комнату на третьем этаже и оставили одного. Окна были закрыты; чувствовалось, что постоянно здесь никто не живет. Через несколько минут порог комнаты переступил американец с горделивой осанкой. Он запер за собой дверь и пригласил Кадара сесть.

Кадар сразу понял, кто это. У матери была его фотография, и она часто рассказывала о нем. Конечно, он постарел и в волосах у него появилась седина, но суховатые черты его лица, какие часто бывают у уроженцев Новой Англии, с возрастом почти не изменились.

Он достал из серебряного портсигара тонкую сигарку и раскурил ее. На нем были легкий светло-серый костюм, галстук в тонкую диагональную полоску и темно-синяя сорочка с воротничком на пуговицах. Его туфли походили на те, что носят банкиры. Так мог быть одет только американец, занимающий высокое общественное положение.

— Думаю, ты меня узнал, — сказал вошедший.

— Вы мой отец, — ответил Кадар, — Генри Бриджнорт Лодж.

— А ты неплохо говоришь по-английски, — заметил Лодж. — Наверное, мать научила? Кадар кивнул.

— У меня не так уж много времени, — сказал Лодж, — поэтому слушай внимательно, что я скажу. Я знаю, что был тебе никудышным отцом. Но не собираюсь извиняться. Это было бы бессмысленно. Такие вещи случаются — особенно в военные годы. И хватит об этом.

Когда я познакомился с твоей матерью, у меня уже были жена и маленький сын. Вернувшись в Америку, я довольно долго и слышать ничего не хотел о Европе. Вся та жизнь была похожа на дурной сон. Я вычеркнул из своего прошлого последние несколько лет — а стало быть, и все, связанное с твоей матерью и тобой. Я ни разу о тебе не вспомнил.

Некоторое время я наслаждался миром и покоем, однако потом во мне опять забурлили жизненные соки. Мне снова захотелось испытать то тревожное возбуждение, которое дарят человеку активные действия. Когда война кончилась, Трумэн распустил БСС: он решил, что шпионы больше не понадобятся. Примерно через год, видя, что Сталин переигрывает его на всех фронтах и русские захватывают страну за страной, Трумэн резко изменил свою позицию и создал ЦРУ. Благодаря моей прежней работе в БСС я сразу стал там заметным человеком. У меня был опыт разведчика; я говорил на нескольких языках, включая испанский, и потому начал быстро подниматься по служебной лестнице.

Лет семь тому назад мне было поручено осуществление контроля за деятельностью нашей организации на Кубе. ЦРУ унаследовало часть кубинских агентов от ФБР, и надежность некоторых из них вызывала сомнения. Постепенно все пришло в порядок, но в процессе работы что-то заставило меня навести справки о твоей матери и о тебе.

Постарайся понять меня правильно. Я не думал возрождать угасшую любовь. Мой брак был счастливым. В этом смысле мне повезло — я никогда не знал, что такое неурядицы в семейной жизни. Нет, скорее меня подталкивало обычное любопытство.

Я обнаружил, что ваши дела довольно плохи. Вы жили в захудалом городишке, в провинции с самым высоким уровнем преступности. Вам едва удавалось прокормиться.

Годы работы отучили меня от мягкосердечия — я выбрал себе профессию, которая не способствует укреплению веры в людей, — но мне почему-то захотелось вам помочь. Я понял, что вам нужен человек, который охранял бы вас, то есть своего рода покровитель, и деньги.

— Вентура, — пробормотал Кадар. Лодж одобрительно посмотрел на него.

— Быстро соображаешь. Вентура всегда говорил, что ты смышлен. Наверное, ты уже догадался и об остальном. Он долго был одним из наших людей. Я не велел ему делать из твоей матери любовницу. Это уже в манере Вентуры — совмещать полезное с приятным и экономить таким образом время. Я просто дал ему задание приглядывать за вами и заплатил за это. Причем не из казны ЦРУ, а своими собственными деньгами. От ЦРУ он тоже получал жалованье. Вентура своего не упустит.

— Зачем вы послали за мной теперь? — спросил Кадар. — Ждете, чтобы я сказал вам спасибо? Лодж сдержанно улыбнулся.

— Вижу, мы с тобой одинаково нежно относимся друг к другу. Нет, я отнюдь не жду от тебя благодарности, да и сам не питаю к тебе отцовской любви. Не знаю даже, понравишься ли ты мне вообще. Но дело не в этом. Ты нужен моей жене. Два года назад наш сын умер от менингита — это ж надо, до чего глупо устроен мир! Она больше не может иметь детей, а усыновлять совершенно чужого ребенка не хочется нам обоим. Но мы нашли решение — это ты. После смерти Тимми у нее началась глубокая депрессия. Ты мог бы помочь ей излечиться.

— А она обо мне знает? — спросил Кадар.

— Да, — ответил Лодж. — Я рассказал ей о тебе год назад. Сначала она расстроилась, но потом идея усыновить тебя стала нравиться ей все больше и больше. Она верующая женщина и считает, что ты должен занять место нашего покойного сына — так-де предопределено Богом. В твоих жилах течет кровь Бриджнорта Лоджа, а это кровь голубого цвета.

— А как же моя жизнь здесь? — спросил Кадар. — Как же мать? Знает она обо всем этом?

— Слушай, парень, — сказал Лодж, — через несколько недель Кастро и его друзья-коммунисты собираются взять власть в свои руки, так что Куба, скорее всего, уйдет в дерьмо с головой. Эту страну и сейчас-то не назовешь земным раем. А при фиделистах здесь станет совсем худо. Они обещают демократию, а установят диктатуру одной партии и будут контролировать каждую секунду жизни каждого кубинца. Люди скоро начнут вспоминать, как хорошо им жилось при Батисте.

Если же ты уедешь в Штаты и поселишься там со мной и моей женой, перед тобой будет зеленая улица. Ты отучишься от этого дурацкого акцента. Станешь посещать лучшие школы и лучшие университеты. Ты сможешь сделать карьеру в любой области, какая только придется тебе по душе. А теперь скажи, как поступил бы любой на твоем месте?

— Но что будет с матерью? — повторил Кадар. — Знает она о вашем предложении?

— Еще нет, — ответил Лодж. — Но не надо делать вид, будто тебя так уж волнует ее мнение. Не пытайся обмануть меня. Я хорошо осведомлен о твоих отношениях с матерью. Не забывай, что Вентура — мой человек.

— Вы богаты? — спросил Кадар.

— Какой трогательный интерес к отцовским делам! Я вижу, ты унаследовал кое-какие фамильные черты, — Лодж слегка улыбнулся. — Скажем так — обеспечен.

— И хорошо обеспечены?

— Если ты согласишься на мое предложение, то в двадцать один год получишь от меня миллион долларов. Ну как, годится?

— Да, отец, — сказал Кадар.

Он уже давно понял, что впоследствии ему понадобится очень много денег. Миллиона Лоджа, конечно, не хватит, тем более что наверняка будут всякие оговорки и условия. Кроме того, он хотел иметь деньги, о которых никто бы не знал. Деньги — это сила, но тайные деньги — это власть.

Тем же вечером Кадар в наушниках лежал у себя на кровати, а внизу разговаривали Вентура с матерью. Именно подслушанный в тот день разговор подсказал ему решение, после которого все должно было встать на свои места.

— Ну, милая, — произнес Вентура, — ты, оказывается, гораздо глупее и гораздо опаснее, чем я предполагал. Мать Кадара промолчала в ответ.

— Прошлой ночью, — снова заговорил Вентура, — мои люди взяли некоего Мигеля Ровере, здешнего представителя тех наших американских друзей, которые поддерживают кубинскую экономику, финансируя игорный бизнес, проституцию, торговлю наркотиками и другие воплощения Американской Мечты. Похоже, он лучше умел причинять боль, чем переносить ее. К утру он уже молил о пощаде. Сказал, что у него есть очень важная информация, предназначенная только для моих ушей. Речь шла о сеньоре Рестоне — о покойном сеньоре Рестоне. Ровере сообщил мне, что Уитни Рестона убил он и приезжий гангстер из Майами и что договор на это убийство был заключен с тобой. Знаешь, мне так часто приходилось выслушивать от заключенных ложь — люди готовы наврать с три короба, лишь бы их перестали пытать, — что теперь меня сразу отпугивает так называемое правдоподобие. Я обнаружил, что правда всегда бывает из ряда вон выходящей. И именно благодаря этому ее так легко распознать. Ровере прошептал своими разбитыми губами чистую правду.

Мать Кадара заплакала. Потом она стала кричать на Вентуру, что если бы он сам позаботился как-нибудь решить вопрос с Уитни, все могло бы обернуться совсем иначе. Значит, она должна была спокойно смотреть, как этот американский извращенец делает из ее сына женщину? Так оно и продолжалось — они вымещали друг на друге свой гнев, разочарование и долго сдерживаемую ярость. Из их взаимных обвинений нельзя было извлечь почти ничего путного. Но Кадар не верил, что Уитни был убит только из-за его романа с ним. Нет: убив Рестона, его мать, видимо, расквиталась таким образом со всеми мужчинами, которые третировали и унижали ее в течение многих лет.

— Итак, ваша мать все знала, — подал голос доктор Поль. — Но вам она ничего не говорила?

— Ни полслова.

— Видимо, считала, что от этого не будет никакого проку.

— Наверное, так, — сказал Кадар. — Когда смысл сказанного начал доходить до моего сознания, я испытал двойственное чувство. С одной стороны, я был так потрясен, что мне даже стало трудно дышать. Однако глубоко внутри я оставался абсолютно спокоен. Услышанное не слишком удивило меня. Те двое убийц были одеты как campesinos [14], но их повадки отличались от деревенских. Они выглядели скорее как городские жители. Я научился замечал, такие вещи.

Мать еще немного похныкала, потом заговорила. Ее голос звучал испуганно. Она спросила Вентуру, что он собирается делать. Вентура ответил, что пока ничего: ему, мол, нужно еще получить ответы на кое-какие вопросы, а до тех пор он не намерен с нею откровенничать. Потом она спросила, поставит ли он в известность ЦРУ. Он сказал, что надо бы, но, если честно, он опасается попасть под горячую руку, потому что сейчас там происходит чистка.

Мать свое отжила — это я решил твердо. Скоро для меня стало таким же очевидным и то, что Вентуру необходимо убрать заодно с ней. Лично против него я ничего не имел — наоборот, меня восхищала и многому научила его откровенная жестокость, — но у него было кое-что, нужное мне самому, и я знал, как получить это после его смерти.

За несколько следующих дней я перебрал в уме большое количество разных планов и способов. В целях собственной безопасности я решил обойтись без сообщников — мне достаточно было примера матери, которую выдал Ровере. Кроме того, я знал, что если буду и дальше двигаться по намеченному мною жизненному пути, мне еще не раз придется убивать людей. Так почему бы не начать прямо сейчас? Я знал о своей излишней чувствительности — например, мне трудно было выносить вид крови, — но хорошо понимал и то, что от подобных слабостей необходимо избавляться, и чем раньше, тем лучше.

Не надо думать, что я был совершенно не привычен к насилию. Верно как раз обратное: нельзя было так долго прожить бок о бок с Вентурой и остаться в неведении относительно одной из главных реальностей этой жизни. Но смотреть на убийство со стороны и убивать самому — это совсем разные вещи. Важно было на собственном опыте почувствовать, что это такое.

Поразмыслив, я понял, что передо мной стоит очень нелегкая для новичка задача. Люди из аппарата Вентуры, разумеется, охраняли и мать. Сам Вентура имел все данные тяжелоатлета и не расставался с револьвером. Дом охранялся круглые сутки, а по делам Вентура ездил в бронированном автомобиле с пуленепробиваемыми стеклами. Кроме того, спереди и сзади его сопровождали “джипы” с вооруженными до зубов сотрудниками службы безопасности. В полицейском офисе к нему тоже было не подобраться. Убить Вентуру хотели многие, и он знал это. Он был далеко не глупым человеком и хорошо продумал все меры предосторожности.

В конце концов, я отбросил чересчур сложные планы и способы с применением разной современной техники и остановился на сценарии, который позволял использовать главную слабость охраны — отсутствие полицейских внутри дома — и вместе с тем предоставлял мне шанс потерять невинность и осуществить возмездие самым прямым путем.

План был простым, но для того, чтобы все прошло удачно, требовался точный временной расчет.

Сначала я хотел устроить дело так, чтобы свалить вину за убийство на ЦРУ или фиделистов — и то, и другое было бы достаточно правдоподобно, — однако оба этих варианта не проходили потому, что в дом нельзя было проникнуть снаружи, не сняв ни одного охранника. Мне, конечно, повезло в том смысле, что я имел свободный доступ к своим жертвам, но даже с учетом этого отсутствие опыта делало успех моего плана весьма проблематичным.

В процессе отсеивания негодных мотивов — да, я подумал и о мафии, которая вряд ли так уж обрадовалась исчезновению Ровере, — я остановился на самом традиционном, который был бы наиболее понятен пылким и страстным кубинцам.

День за днем я учился подделывать подпись Вентуры. У меня всегда были заметные художественные наклонности, и я достиг хороших результатов. Тем временем Вентура с матерью играли мне на руку. Они ссорились на виду у слуг и охранников. Оба подолгу не разговаривали друг с другом, и оба много пили. По мере того как исчезали последние сомнения в скорой победе Кастро, напряжение между ними росло. Сторонники Батиста уже начали покидать страну. Мать жаловалась всем и каждому, что Вентура хочет бросить ее здесь, чтобы фиделисты расправились с нею. Это было очень кстати. Никто не усомнился бы в том, какие мотивы повлекли за собой преступление. Теперь все решали хладнокровие и точный расчет.

Мы жили в большом четырехэтажном доме. Охранники стояли в воротах, у стен и около разных входов в само здание. У нас было пятеро слуг, но трое из них — приходящие. Остальные двое жили над гаражом: в их комнаты вела дверь прямо со второго этажа. Эта дверь была обита звукоизолирующим материалом. Скорее всего, выстрелов за ней не услышали бы, но ночью шум разносится далеко, и мне нужна была полная уверенность.

На пишущей машинке, стоявшей в кабинете Вентуры, я напечатал адресованную матери записку и поставил внизу его подпись. Потом сунул бумагу в карман. Автоматический пистолет двадцать второго калибра, который Вентура подарил матери несколько лет назад, был уже у меня. Я проверил его и положил в другой карман халата.

Обычно они ложились поздно. Надев наушники, я подглядывал за ними в дырочку. Наблюдая за их действиями, я думал: ну вот, они делают то или это в последний раз. Такие мысли порождали во мне своеобразное чувство, я ощущал себя едва ли не всемогущим.

Вентура лег в постель обнаженным. Он выпил немного бренди и откинулся на подушки. Закурил сигару. Его автоматический пистолет — заряженный, со взведенным курком — лежал на столике рядом с кроватью. Мать сидела перед зеркалом. Я знал, что она проведет там еще несколько минут. Ей уже давно наскучило делить ложе с Вентурой.

Я оставил свою дверь открытой и спустился этажом ниже. Негромко постучался к ним и сообщил, что это я. Мать впустила меня в комнату. “Надо поговорить”, — сказал я.

Вентура выглядел и приятно удивленным, и раздраженным одновременно. Его стакан был почти пуст. Я подошел к кровати с его стороны и вновь налил ему бренди. Грудь его была покрыта черными волосами, он взмок от жары. “Спасибо, парень”, — поблагодарил он. Его голос звучал дружелюбно.

Мать сидела спиной к нам, заканчивая свой туалет. Я поставил бутылку с бренди обратно на столик у кровати. Здесь же лежало полотенце, которым утирался Вентура. Оно было влажным от его пота. Я вытер им собственные руки, достал из кармана пистолет и дважды выстрелил Вентуре в грудь.

Я повернулся одновременно с матерью, сделал три быстрых шага и очутился прямо перед ней. Встал на одно колено. Она могла видеть Вентуру поверх моего плеча. Ее глаза расширились, челюсть отвисла, но она была слишком испугана, чтобы кричать. Я вложил дуло пистолета ей в рот, повернул его так, чтобы пробить мозг, и спустил курок. Шума было даже меньше, чем я ожидал.

Я услышал лишь нечто вроде легкого выдоха, затем вернулся к Вентуре. Он был еще жив, хотя глаза его постепенно тускнели. Простыни были в крови и в пятнах бренди. Он пытался что-то сказать. Я наклонился к нему — осторожно, чтобы не запачкаться. “Но почему меня? — прошептал он. — Почему меня?”

Я достал из кармана записку и показал ему его подпись. В его взгляде промелькнуло понимание. Я медленно, раздельно прочитал ему оговоренную в записке сумму: “Один миллион триста двадцать семь тысяч долларов”.

“Я скоро накопил бы два, — прошептал он, — но этот ублюдок Кастро спутал мне все карты”.

Я снова выстрелил в него дважды, на сей раз в голову, затем порвал записку и разбросал обрывки по всей постели. В записке, которую я составил, старательно подражая стилю Вентуры, говорилось, что он уезжает с Кубы и матери придется самой позаботиться о себе. Пистолет я вложил в руку матери.

Никто ничего не услышал. Значит, меня не найдут рыдающим у их кровати, как будто я услышал выстрелы и прибежал сюда. Я подождал десять минут, затем решил действовать согласно второму из предусмотренных мной вариантов. Я запер дверь в их спальню, поднялся к себе и лег спать. Спал я как убитый. Утром охранники взломали их дверь; я проснулся от шума и криков. Подкинуть материн ключ от спальни туда, куда он упал бы из скважины, когда охранники вышибали дверь, оказалось легко.

Три дня спустя я познакомился со своей новой матерью. Пожимая мне руку, отец странно посмотрел на меня, но не произнес ни слова.

— И что вы чувствовали после того, как убили свою мать? — спросил доктор Поль.

— Я пожалел, что не воспользовался дробовиком.

Приготовленный Кристиной обед был простым: салат, картошка, сыр и фрукты. На столе горели свечи. Во время еды Гвидо и Фицдуэйн беседовали о былых приключениях и общих друзьях, о деликатесах и винах, но ни словом не обмолвились о будущем. Иногда Кристина задумывалась, и в глазах у нее проскальзывала искорка грусти. В прочие же минуты она буквально лучилась душевной теплотой и глубокой, искренней нежностью. Фицдуэйн обратил внимание на то, что, несмотря на боли и угрозу близкой смерти, Гвидо выглядел спокойным и удовлетворенным.

Они говорили о молодежном движении и недавних бунтах в Цюрихе.

— Признаться, я озадачен, — сказал Фицдуэйн. — Неужели людям так трудно примириться с отсутствием безработицы и инфляции и едва ли не самым высоким уровнем жизни в Европе? Кто, собственно, бунтует, и ради чего они бьют стекла?

— Они не только бьют стекла, — заметил Гвидо. — Тысячи молодых ребят маршировали по улицам Цюриха совершенно голыми.

Фицдуэйн ухмыльнулся.

— Трудно сказать, против чего конкретно они протестуют, — продолжал Гвидо. — В основном это довольно неопределенная реакция некоторого процента швейцарской молодежи на здешнюю государственную систему. Каковы бы ни были достижения нашей страны, нельзя отрицать, что личность подвергается здесь огромному социальному давлению, вынуждающему ее приспосабливаться к обществу. Большинство законов самодовлеющи. Сложите их вместе — и вы получите свободную западную демократию, которая почти исключает самое свободу, — по крайней мере, так они говорят.

— Это смахивает на лозунги шестьдесят восьмого года во Франции.

— Кое-какое сходство действительно есть, — сказал Гвидо, — но в шестьдесят восьмом молодежное движение было гораздо лучше организовано и структурировано. У него были лидеры типа Даниеля Конбанди, выдвигались определенные требования. Здесь же гораздо больше анархизма и бессмысленности. Конкретных требований очень мало. Затевать переговоры практически не с кем. Власти не знают, к кому обращаться и что делать, поэтому ведут себя неоправданно жестко, подавляя бунты с помощью полиции. Вместо того, чтобы подумать, они пускают в ход дубинки, слезоточивый газ и водяные пушки.

— А что, молодежь бунтует по всей Швейцарии? — спросил Фицдуэйн.

— В разных формах она бунтует по всей Европе, — ответил Гвидо. — Я думаю, что в молодежном движении участвуют многие юные швейцарцы, но бунты устраивает лишь малая их часть, причем эти “буйные” — в основном городские жители.

— И бернцы тоже?

— Пожалуй, — сказал Гвидо, — хотя там таких раз, два и обчелся. Бернцы умеют улаживать конфликты по-своему. Они не любят конфронтации. Кроме того, мне кажется, что городские власти Берна лучше справляются с подобными трудностями.

— А я думал, что ты считаешь бернцев глуповатыми, — заметил Фицдуэйн, вспомнив одно из прежних высказываний Гвидо.

— Они не слишком быстро соображают; у бернцев репутация тугодумов, — объяснил Гвидо. — Я не говорил, что они глупы. А сейчас я тебе кое-что покажу. — Он улыбнулся, затем встал, подошел к стенному шкафу и извлек оттуда какой-то объемистый предмет. Он оказался винтовкой, которую Гвидо положил на стол рядом с остатками сыра и пустыми винными бутылками. Оружие тускло поблескивало в свете канделябров. Сошка на нем была откинута и укреплена в переднем положении. Слегка изогнутый магазин находился на своем месте.

— “СГ-57”, — сказал Фицдуэйн. — Калибр семь с половиной миллиметров, магазин на двадцать четыре патрона, полуавтоматический или полностью автоматический режим, эффективная дальность стрельбы до четырехсот пятидесяти метров.

— По этой части ты, как всегда, на высоте, — сказал Гвидо.

Фицдуэйн пожал плечами.

— Такие винтовки плюс запаянный контейнер с двумя дюжинами запасных патронов есть примерно в шестистах тысячах швейцарских домов, — сообщил Гвидо. — Почти каждый мужчина в возрасте от двадцати до пятидесяти состоит в армии. За считанные часы можно мобилизовать более чем шестьсот пятьдесят тысяч человек. Если хочешь мира, готовься к войне. Армия — одна из главных общественных организаций, которые объединяют Швейцарию в одно целое.

— Предположим, что ты не желаешь вступать в ряды защитников родины. Что тогда?

— Если со здоровьем у тебя все в порядке, — ответил Гвидо, — то в двадцать лет пойдешь как миленький. В случае отказа тебе грозят шесть месяцев тюрьмы, а потом будут трудности с поисками государственной работы и прочие осложнения. Но у швейцарской армии есть более важные особенности, о которых тебе небесполезно знать. Мало того, что она играет заметную роль в жизни всех мужчин от двадцати до пятидесяти. Она еще и представляет собой одну из главных арен общения влиятельных лиц.

Все начинают службу рядовыми. Ты проходишь семнадцать недель основной подготовки и возвращаешься на гражданку со своей формой и винтовкой — а потом, на следующий год, отправляешься на двух-трехнедельную переподготовку, и так далее, пока тебе не стукнет пятьдесят.

Однако лучшие из новобранцев с течением времени становятся капралами, а затем — офицерами, после чего, если повезет, попадают в главный штаб. Всего офицеров около пятидесяти тысяч, но главный штаб составляют лишь две тысячи, и именно они обладают в этой стране реальной властью. Чем более высокий чин ты получаешь в швейцарской армии, тем больше времени тебе приходится уделять армейским делам в ущерб гражданским. Это зовется у нас “платой за повышение”. Обычный служащий или мелкий делец едва ли может себе это позволить. В результате главный штаб и, в меньшей степени, весь офицерский корпус оказываются состоящими из государственных деятелей, а также главных управляющих крупных банков и промышленных корпораций.

— Это как раз то самое, что Эйзенхауэр назвал “военно-промышленным комплексом”, — сказал Фицдуэйн.

— Он говорил об Америке, — не согласился Гвидо, — и о союзе военных с крупнейшими бизнесменами. Здесь такого союза нет. Высшие армейские чины и представители большого бизнеса — одни и те же люди. Они не только производят оружие; они его покупают, и они же им пользуются.

— Но только на учениях, — сказал Фицдуэйн.

— Этого не так уж мало.

Позже, когда утомленный Гвидо отправился спать, Кристина проводила Фицдуэйна в приготовленную для него комнату. Из горшка на окне тянулось вверх гигантское растение, явно стремящееся добраться до люстры и задушить ее.

— Он замечательно принялся, — гордо сказала Кристина. — Нам прислали его из Англии в бутылке из-под молока.

— В двухметровой? Ничего себе бутылочка, — отозвался Фицдуэйн.

— Просто с тех пор он вырос.

— А как он называется?

— Это папирус, — сообщила Кристина. — Такой же, только маленький, стоит у изголовья вашей кровати.

— О Господи! — воскликнул Фицдуэйн. — Надеюсь, эти штуки не слишком быстро растут?

Кадар молчал. В мозгу его проносились воспоминания. Должен ли он был почувствовать раскаяние? Честно говоря, сразу после содеянного он не чувствовал ничего, кроме невероятной усталости, смешанной со спокойным удовлетворением: ведь все было сделано так, как надо. Он выдержал эту проверку. На такое способны очень немногие люди. Он рожден для того, чтобы властвовать.

Он пытался не вспоминать о том, что перенес на следующий день после убийства. Проснувшись, он никак не мог унять дрожь, и его трясло чуть ли не до вечера. “Классический шоковый симптом”, — сочувственно сказал об этом доктор. Тогда Кадар лежал в постели, охваченный тихим отчаянием. Он не мог совладать с собственным телом, которое предало его. В последующие годы, постигнув премудрости некоторых восточных боевых дисциплин, он научился объединять свои Душевные и физические силы, и активные действия стали проходить для него без подобных последствий. Иногда, хотя и весьма нечасто, Кадар задавал себе вопрос, избавился ли он от стрессов вообще или просто загнал их куда-то вглубь, где они все равно оставляют свои следы, похожие на микроскопические трещины в фюзеляже видавшего виды самолета.

Тишина не нарушалась в течение нескольких минут. Кадар снова переживал то радостное возбуждение, которое почти не покидало его в первое время после переезда в Штаты. Самым большим сюрпризом той поры оказалась не роскошь его нового дома, не внезапно открывшийся доступ ко всем мыслимым материальным благам и даже не сама атмосфера иной жизни, где было возможно почти все. Да, это тоже радовало, но удивительнее всего сложились его отношения с отцом.

На их первой встрече в Гаване Генри Бриджнорт Лодж был холоден, тверд и циничен. Он почти не проявлял каких бы то ни было чувств. Ему нужен был сын, дабы удовлетворить прихоть жены. Но и только. Впоследствии же — хотя он продолжал держаться с Кадаром несколько прохладно, а его твердость и цинизм оказались отнюдь не напускными, — Лодж стал искренне заботиться о благополучии сына и интересоваться его успехами, что едва не вывело последнего из равновесия.

Шестнадцатилетнему Кадару пришлось напрячь всю свою незаурядную волю, чтобы не допустить зарождения в своей душе ответной привязанности. Он снова и снова напоминал себе, что для выработки самообладания, полного самообладания, необходимо стать выше обычных эмоций. В глухие ночные часы он повторял это в тиши своей комнаты, а по щекам его бежали слезы и в груди теснились чувства, в которых он не мог — или не хотел — разобраться.

Вскоре после того, как он обжился в своем новом доме, расположенном всего в двадцати минутах езды от Лэнгли, ему пришлось выдержать уйму экзаменов и проверок, с помощью которых его родители хотели определить, где ему следует продолжить образование.

Обнаружилось, что он необыкновенно одаренный юноша. Таким высоким коэффициентом умственного развития обладала лишь одна десятая процента всего населения страны. Он легко усваивал иностранные языки. У него были явные художественные наклонности. Он обладал великолепной координацией движений и был если не выдающимся, то, во всяком случае, неплохим спортсменом.

Стало ясно, что простой школы для него недостаточно. Первый год он обучался у частных преподавателей. Лодж воспользовался своими обширными связями в среде высокопрофессиональных ученых и аналитиков, работавших в аппарате ЦРУ, и Кадар попал в хорошие руки: о такой тонкости мышления и остроте интеллекта, какой обладали его новые наставники, он знал до этого разве что понаслышке. Это было интересно. Это было увлекательно. И он стремительно развивался как умственно, так и физически.

На второй год обучения его послали в специальную школу для особо одаренных с дополнением в виде частных уроков. Так все и продолжалось до тех пор, пока он не окончил Гарвард. Именно на втором году учебы он открыл, что обладает незаурядным обаянием и естественной магнетической силой и может использовать их, чтобы манипулировать другими в своих собственных целях.

Он понимал, что его опыт общения с людьми небогат и что нехватка такого опыта может привести к неприятным последствиям. Он внимательно изучал реакции окружающих на его поступки и очень много работал над тем, чтобы стать более привлекательным в чужих глазах. Раскол между внешней и внутренней сторонами его личности постепенно углублялся. Он стал одной из самых популярных фигур в классе.

Лодж обладал неким инстинктивным пониманием натуры своего вновь обретенного сына. Он отдавал себе отчет в том, что на пути воспитания возможно всякое, однако его проницательность компенсировалась одной слабостью:

Лоджа всегда восхищали таланты. Такой человек не мог устоять перед Кадаром, который необычайно чутко и динамично реагировал на интеллектуальные и прочие стимулы. Иметь подобного сына было все равно что иметь сад, где из любого брошенного в землю семени вырастал чудесный цветок. Учить, физически развивать и всячески поощрять этого удивительного чужака, его сына, стало для Лоджа настоящей страстью.

Генри Бриджнорт Лодж происходил из такого старинного и богатого рода, что уже не мог достичь удовлетворения путем банального сколачивания капитала. Да, Лоджи делали деньги, и в немалых количествах — больше, чем им удавалось потратить на обеспечение своего личного комфорта, и этот дар, похоже, передавался из поколения в поколение, — но основные усилия они всегда направляли на более высокие цели, и главным образом — на служение родине. Бриджнорты Лоджи отстаивали интересы Соединенных Штатов — как они их понимали — с пылом и решительностью иезуитов. Они были уверены, что для представителей их Рода цели воистину оправдывают средства.

Многие неудачники приходят к концу своего жизненного пути, так ни разу и не попав под влияние действительно большого учителя. Кадару в этом отношении повезло дважды. Вентура, хоть и ненамеренно, заложил главную базу, преподав ему основы жизненной науки в форме стремления к власти, применения насилия, маневрирования и вымогательства. Лодж и его коллеги научили Кадара мыслить более стратегически, снабдили его целой сетью знакомств во влиятельных кругах, ознакомили с правилами поведения в высшем свете и помогли приобрести множество полезных навыков, от владения языками до умения спланировать бюджет, от способности оценить произведение искусства до мастерского обращения с пистолетом.

Возможно, Лодж имел отдаленное представление о бушующих в душе Кадара противоречивых чувствах, однако он надеялся, что в конце концов они будут направлены в обычное для Бриджнортов Лоджей русло. Его сына готовили к великолепной карьере в ЦРУ и к дальнейшему своевременному переходу в мирное государственное учреждение.

Годы спустя Кадар, который в более свободной атмосфере Америки с удивлением обнаружил, что обладает и незаурядным чувством юмора, забавлялся мыслью, что эта подготовка к государственной службе помогла ему стать одним из самых опасных преступников века, втайне презирающим все, что было так дорого Бриджнортам Лоджам. За исключением, разумеется, одного — денег.

Утром Фицдуэйн проснулся в пустой квартире. Сквозь двойные оконные стекла проникал слабый шум уличного движения. На столе был сервирован легкий завтрак. Винтовка исчезла — по-видимому, ее убрали на место.

Он заглянул в кухонный шкафчик в поисках джема. Там стоял джем двух сортов и вазочка с английским мармеладом, а за ними — запаянный контейнер с двадцатью четырьмя винтовочными патронами. Контейнер был похож на банку с газированной водой.

За завтраком он бегло просмотрел оставленные ему Гвидо материалы и пленки, касающиеся фон Граффенлаубов. Потом, временно отложив магнитофонные записи, вплотную занялся документами. Гвидо излагал факты четким и ясным языком:

Род фон Граффенлаубов принадлежит к. самым старинным и уважаемым в Берне. Существует многовековая традиция участия его членов в управлении городом и кантоном. Нынешний глава семейства, Беат фон Граффенлауб, является столпом швейцарского истэблишмента — то есть высших гражданских, военных и деловых кругов.

Своими успехами Беат обязан не только происхождению: основы своей блестящей карьеры он заложил во время второй мировой войны, выполнив несколько поручений швейцарской военной разведки. Если говорить коротко, он работал связным между источниками из высшего немецкого командования и швейцарской разведкой. Под прикрытием занятий лыжным и другими видами спорта он передавал сюда важнейшую информацию — в частности, детали операции “Елочка”, немецко-итальянского плана вторжения в Швейцарию.

Рисковавший жизнью ради своей родины в весьма молодом возрасте — тогда ему было всего около двадцати лет, — Беат был награжден скорейшим продвижением по служебной лестнице как в армии, так и в гражданской сфере.

Несколько послевоенных лет он посвятил занятиям бизнесом, однако потом переключился на изучение права. Получив звание адвоката, он открыл собственную практику, с течением времени став консультантом некоторых крупных швейцарских корпораций. Параллельно с этим он продолжал и свою армейскую карьеру, специализируясь на военной разведке. В 1978 году он официально вышел в отставку в чине полковника главного штаба.

Влияние фон Г. в деловых кругах еще сильнее возросло благодаря тому, что он стал доверительным собственником нескольких частных владений. В результате его голос при решении многих важных вопросов приобрел гораздо больший вес, чем могло бы обеспечить простое жизненное везение, которым он тоже не был обделен, и теперь фон Г. обладает вполне реальной властью в швейцарских деловых кругах…

Записи продолжались, страница за страницей. Беат фон Граффенлауб был живым воплощением швейцарского истэблишмента. Как Руди мог относиться к такому отцу? Действие вызывает противодействие. Может быть, этот древний как мир закон каким-то образом применим к отношениям двух представителей старинного бернского рода?

— К дьяволу, — тихо сказал он себе под нос, когда от мертвого Руди его мысли перекинулись на полуживого Гвидо. — Хватит думать о мертвых и умирающих. — Ему здорово не хватало Итен.

Он собрал вещи, доехал на трамвае до центра города и сел в поезд, идущий в Берн.

Глава десятая

В шесть часов утра Макс Буизар, начальник уголовной полиции (или “крипо” — сокращение от немецкого Kriminalpolizei) города Берна, уже сидел за своим столом в главном полицейском управлении на Вайзенхаусплац. Иногда он начинал рабочий день и раньше.

Уже одни подобные деловые привычки служили достаточным доказательством того, что в жилах шефа “крипо” нет ни капли ирландской крови. В Ирландии — по крайней мере, к югу от границы — для бодрствования, не говоря уж работы, в такой неподходящий час могли считаться извинительными только три причины: затянувшаяся вечеринка, сумасшествие или секс. Даже ирландские коровы не просыпались раньше восьми, а по воскресеньям и того позже.

Вообще-то Буизар был швейцарцем романского происхождения из кантона Во, где говорят по-французски, но тридцать из сорока с лишним лет, отданных им службе в органах, он провел на посту начальника бернской полиции и вполне здесь ассимилировался. Имея жену и как минимум двух любовниц одновременно, Буизар весьма преуспел в овладении бернским диалектом немецкого, хотя избранный им для этого способ — правда, чрезвычайно эффективный — потребовал немалых затрат энергии.

Его трудолюбие не осталось незамеченным. Недавно он слышал, как один из влиятельных членов городской общины, говоря о нем, употребил словечко bodenstandig [15] — этим очень лестным эпитетом бернцы награждают разумных людей с практической сметкой, стоящих на земле обеими ногами. Сначала Буизар подумал, уж не просочились ли в общество слухи о его привычке заниматься любовью стоя — такой вариант сочетания секса с физической разминкой родился у него благодаря напряженному режиму работы в полиции, — но потом отмел эту мысль. Он считал своих женщин достаточно благоразумными, а стены бернских домов — в достаточной степени звуконепроницаемыми.

Шеф полиции смотрел на лежащий перед ним журнал регистрации приводов. Он не знал, как быть с проблемой, требующей от него решительных действий. Проблема эта была большая, грузная, с толстыми, как у моржа, усами, грубоватыми манерами и характером, который постепенно становился все более непредсказуемым.

Он пририсовал намалеванному на обложке журнала человечку усы; затем, поразмыслив, украсил его толстый живот пистолетом в кобуре. Что прикажете делать с детективом высшего класса, ветераном, который стал угрюмым, раздражительным, доставляет множество хлопот и при этом еще связан с вами многолетней дружбой?

Буизар заключил нарисованного человечка в клетку, некоторое время смотрел на него, затем добавил к клетке дверцу с ручками и внутри, и снаружи. Медведя надо держать в узде, но так, чтобы он не задохнулся. Когда дело касается хорошего человека, даже в Швейцарии — и, уж конечно, в Берне — законы можно слегка повернуть в нужную сторону. Но на этот раз что-нибудь сделать придется. После того, как у Медведя умерла жена, он навлек на них уже немало неприятностей, а теперь поставил Буизара и вовсе в неудобное положение.

Как правило, Медведь работал в бригаде по борьбе с наркотиками. Он был самым опытным сержантом в отряде и, подобно большинству бернских полицейских, регулярно выполнял задания, связанные с обеспечением охраны дипломатов и всяких приезжих сановников. Последнее было скучной работой, но на это мало кто сетовал; потому что деньги за переработку никому не мешали. А поскольку в городе было больше сотни разных дипломатических миссий, полицейские выступали в роли охранников довольно часто. Одному Богу известно, на что убивали время все эти послы, вторые секретари и атташе по вопросам культуры, вечно болтающиеся среди зеленых насаждений Эльфенау, — ведь центром дипломатической жизни была Женева, — но полиции это, в конце концов, не касалось.

Прежде Медведь пользовался отличной репутацией. Он был хорошим работником и вместе с тем обладал способностью к состраданию, а такие люди нечасто попадаются в бригадах по борьбе с наркотиками. Он был надежен, весел, усерден и покладист — словом, идеальный товарищ, хотя и не без своих маленьких причуд. Например, предпочитал носить с собой очень большие пистолеты — последним его выбором был револьвер “смит-и-вессон-магнум” калибра 0,41 с шестидюймовым стволом. Буизар содрогался при одной мысли о том, что будет, если Медведю придется выпалить из него в общественном месте.

Все изменил “мерседес”, за рулем которого сидел двадцатилетний наркоман, жаждущий поскорее продать что-нибудь и раздобыть денег на дозу.

Тилли закончила рабочий день в “Мигро”, купила продуктов на ужин и ждала троллейбуса. Медведь вот-вот должен был к ней присоединиться. Когда машина сбила ее, он был меньше чем в ста метрах от остановки и слышал звук удара. Он видел, как ее тело подбросило вверх и оно врезалось в большую стеклянную витрину. По стеклу побежали трещины, но оно не разбилось. Тилли упала под витриной, одна рука ее судорожно подергивалась, тротуар был залит ее кровью.

Она пролежала в коме три месяца. Ее мозг был мертв.

Медведь сидел с ней целыми сутками. Он держал ее за руку. Он целовал ее. Он рассказывал ей разные истории и читал вслух газеты. Он приносил ей букеты цветов, составленные особым образом, как она любила. В системе жизнеобеспечения что-то тихо свистело, гудело и переливалось. С ним заговаривали люди. Иногда он подписывал по их просьбе какие-то бумаги. И однажды ее выключили. И сердце Медведя разбилось.

Беат фон Граффенлауб не мог заснуть почти до рассвета. Когда он впервые услышал о смерти Руди, все в нем словно онемело; теперь же его преследовали боль, чувство вины и ощущение растущей пустоты.

Почему Руди наложил на себя руки? Что произошло с ним в Ирландии? О чем Руди думал в тот краткий последний миг? Долго ли он умирал? Сильно ли мучился? Почему он ничего никому не сказал? Наверняка можно было заметить, что он задумал: ведь должен же был быть какой-нибудь признак, легкое изменение в поведении.

Мог ли он, Беат фон Граффенлауб — богатый, влиятельный, уважаемый и превозносимый людьми, равными ему по положению, — сделать что-нибудь, дабы сохранить жизнь своему сыну? А если мог, то он обязан был это сделать! Чувства подсказывали ему, что он просмотрел, упустил что-то — но что же именно?

Включившееся по часам радио окончательно разбудило фон Граффенлауба. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, слушая новости. Эрика возражала против этой неудобной привычки, но они уже давно не спали в одной постели и еще дольше не занимались любовью. Теперь Эрика ночевала в своей новой квартире неподалеку отсюда. Ей нужен простор для удовлетворения творческих потребностей — она сформулировала это так. Он не стал возражать. От этого не было бы никакого проку. Ее разочарование начало проявляться несколько лет назад и с тех пор все росло.

Его пронзила острая боль при воспоминании о тех далеких годах близости и чувственности, когда они просто не могли не быть вместе и развод с Клер — с милой, скучной, консервативной Клер, ныне покойной, — казался не такой уж дорогой платой за совместную жизнь. Да, он охотно принес эту жертву и отринул от себя мысли о том, как опасно вступать в брак с женщиной, которая моложе тебя почти на тридцать лет. Но время взяло свое. Хотя для своих шестидесяти одного фон Граффенлауб был еще вполне здоров и крепок, он чувствовал, что Эрика ускользает от него, а возможно, уже и потеряна навсегда.

Он вспомнил исходящий от Эрики особый мускусный аромат, и рот его наполнился горячей влагой. Он почти слышал возгласы, которыми сопровождалось ее возбуждение. Он почувствовал, как напрягся его член, и повернулся, чтобы увидеть ее смуглые черты, искаженные страстью, — и войти в нее.

В течение одного кратчайшего мига Эрика оставалась с ним даже после того, как он открыл глаза и обвел взглядом комнату. А потом снова нахлынули горечь и одиночество.

Пол маленькой комнаты был устлан грязными матрасами, на которых вповалку спали люди. Иво не смущал запах, исходивший от четырнадцати немытых тел. Полчаса назад одна пара проснулась и тихо занялась любовью, но в последние десять минут Иво не слышал звуков, говорящих о том, что в комнате бодрствует не он один.

Он решил еще чуть-чуть обождать. Этот голландец, Ван дёр Грийн, выпил столько, что обычный человек на его месте вырубился бы на полдня, но продолжал говорить и пить почти до самого рассвета и лишь тогда проворчал что-то напоследок и отключился. Маленький и хрупкий Иво не жаждал схватиться с мощным торговцем героином. Иво почти всегда был под легким кайфом от марихуаны. Иногда он дышал клеем или закидывался парой таблеток. Он любил кокаин, хотя редко мог его себе позволить. Но героин он ненавидел.

От героина погиб единственный человек, которого он по-настоящему любил. Когда Иво сидел в тюрьме после демонстрации в Цюрихе — его взяли за то, что он швырял в полицейских камнями, — малютка Хильда, пятнадцати лет от роду, умерла от передозировки в дамской комнате на Цюрихском вокзале. Ее нашли уткнувшейся лицом в унитаз. У малютки Хильды не было документов, но ее в конце концов опознали благодаря обнаруженной при ней тоненькой книжке стихов Иво — тридцать шесть страниц в фотокопиях.

“Короткая книжка”, — заметил цюрихский полисмен, который только что показал сидевшему в камере Иво фотографию Хильды. Теперь они ехали в морг на официальное опознание.

“А какими, по-вашему, должны быть книги?” — спросил Иво. Он был бледен, но не так уж худ: регулярная кормежка в тюрьме явно пошла ему на пользу. Странно, но он не чувствовал враждебности к арестовавшим его людям. Полисмены и охранники были строги, но справедливы.

Из глубин своего отчаяния он поклялся вечно мстить продавцам героина. И вот, в возрасте семнадцати лет, Иво поселился в бернском Доме независимой молодежи. Он стал его негласным хранителем. Большинство обитателей Дома составляли безвредные и беспризорные юнцы, бежавшие от строгих законов и дисциплины, которые царили в швейцарском обществе, — от так называемой “кондиционированной тоски капитализма”. Однако попадались и более опасные гости, пользующиеся либерализмом властей, чтобы торговать сильными наркотиками и прочим смертельным товаром.

Иво охотился на продавцов героина. С ловкостью и безрассудной отвагой человека, которому уже нечего терять, он крал у них наркотик и спускал его в канализацию, отдавая таким странным образом дань почитания своей погибшей любви. А иногда, под настроение, сообщал и в полицию — но с помощью сложных, обходных маневров, ни в коем случае не лично и не по телефону, только письменно.

Молния его грязного спального мешка была заранее посыпана толченым графитом. Он бесшумно открыл ее, выскользнул из мешка и подполз к спящему голландцу. Через несколько секунд маленькая пачка пергаминовых конвертиков уже перекочевала к нему в руки, и Иво на цыпочках вышел из комнаты.

В туалете он принялся по одному открывать конверты и высыпать их содержимое в унитаз; вскоре вода в нем покрылась толстым слоем порошка. Вместо героина он положил в конверты сахарную пудру и снова собрал их в пачку. Потом набросал на порошок в унитазе туалетной бумаги, но, опасаясь шума, не стал спускать воду.

Он вернулся в спальню. Голландец по-прежнему смотрел сны. Иво вложил обработанную пачку в карман его потрепанной кожаной куртки. Спящий не пошевелился. Ободренный, Иво снова выбрался из комнаты и на этот раз рискнул спустить воду. Героин исчез в бернской канализационной сети.

Иво пошел в кухню, вскипятил себе кружку чаю и раскурил первый за сегодняшний день “бычок” с марихуаной. Скрестив ноги, он сидел на кухонном столе и глядел в окно, за которым уже забрезжил серый рассвет. Он напевал что-то себе под нос и слегка раскачивался из стороны в сторону. Ему было хорошо. Сегодня он порадовал Хильду.

Но где же Клаус? Куда пропал красавчик Клаус, который так хорошо умеет делать деньги, доставляя людям удовольствие, по которому сходят с ума столько мужчин и женщин? С человеком, который увел Клауса на этот раз, было что-то не так. Непонятно, что. Никаких видимых причин для тревоги не было, одно лишь смутное беспокойство. Иво стоял недалеко от них, но не разглядел того человека как следует. Было темно, и он заметил только светлые волосы, светлую бороду и усы. Он слышал разговор и смех. Потом они ушли от него в темноту, и тот блондин обнимал Клауса за плечи. Хлопнула дверца машины — судя по звуку, машина была не из дешевых, — потом заурчал мотор, и вскоре наступила тишина. Клаус не вернулся через пару часов, как обещал. Иво пришлось спать одному. Клаус был другом Иво.

Если бы только жизнь была похожа на лснноновскую песню “Представь себе”. Ах, если б это было так! Иво напевал и раскачивался в такт мелодии. Завтра он подумает, где искать Клауса, — а может быть, послезавтра; а может, он объявится сам.

Ты только представь себе.

Все ночные желания, печали и сомнения исчезли под колючими струями ледяного душа.

Беат фон Граффенлауб привык к жесткой самодисциплине и строго соблюдал распорядок дня. В половине седьмого он уже завтракал за маленьким столиком в стиле бидермейер [16] у окна, выходящего на реку Ааре. На нем были свежая белая сорочка ручной работы, черный шелковый галстук и темно-серый фланелевый костюм. Туфли фон Граффенлауба свидетельствовали о любви его камердинера к военной аккуратности: они не просто блестели, а буквально сияли. Носки на нем были шелковые, светло-серого цвета.

В узкой хрустальной вазочке из Уотерфорда [17] стояла одна-единственная красная роза. Ровно в б часов 55 минут фон Граффенлауб должен был вставить ее в петлицу, накинуть темно-синее кашемировое пальто и взять “дипломат”; когда же часы пробьют семь, он распрощается со слугами и покинет свой дом на Юнкернгассе, чтобы отправиться в контору на Марктгассе. Быстрым шагом он мог дойти от дома до конторы всего за десять минут, но хотя древний город Берн давно был изучен им вдоль и поперек, фон Граффенлауб до сих пор прогуливался по нему с удовольствием. Регулярно утром и вечером, если позволяла погода, он совершал небольшой крюк, растягивая время прогулки до получаса и появляясь в конторе ровно в семь тридцать.

Сегодня утром, дойдя до конца Юнкернгассе, он свернул к кафедральному собору пятнадцатого века. Между его стеной и крепостным валом находилась так называемая Площадка. Отсюда удобно было глядеть на реку, которая быстро катила внизу свои воды, холодные и бурные от тающего снега.

Фон Граффенлауб подошел к низкому парапету, ограждавшему Площадку со стороны реки, оперся на него вытянутыми руками, глубоко вдохнул и выдохнул. Свежий, прохладный утренний воздух словно разом очистил его легкие. Вдали виднелись увенчанные снегом вершины Бернского нагорья.

Он посмотрел на расположенный выше по течению реки Кирхенфельдбрюкке — изящный железный мост девятнадцатого века, который соединял старый средневековый город с более новым жилым районом Кирхенфельд. Взгляд фон Граффенлауба скользнул по воде к старым сваям внизу. Его внимание привлекла какая-то суета на берегу.

У самой кромки воды стояли две полицейские машины, карета скорой помощи и несколько обыкновенных на вид автомобилей. Он увидел, как полисмены в форме вытаскивают из реки что-то похожее на человеческое тело. Там, где должно было находиться лицо утопленника, мелькнуло белое пятнышко; затем труп накрыли одеялом. Но пятнышко разрослось перед его глазами, заполнив все поле зрения. Это было лицо его мертвого сына. Он отвернулся. К горлу подкатила тошнота, руки стали холодными и липкими. Фон Граффенлауба вырвало за парапет, и по его телу прошла конвульсивная дрожь.

В углу кабинета шефа “крипо”, на вбитом в стену крюке, висела веревка с петлей. Буизар привез ее из Соединенных Штатов, с конференции глав полицейских управлений. Он объяснял всем, что это сувенир, точная копия веревки, которая применялась палачами в ту пору, когда новая технология в форме электрического стула, газовой камеры и подкожного впрыскивания яда еще не завоевала большей части современного мира.

Наверное, из следующей поездки он притащит электрический стул, подумал Медведь. Буизар уверял, что палачи делали на веревке узел из тринадцати петель, но как Медведь ни старался, ему ни разу не удавалось насчитать больше двенадцати. Глядя на веревку краем глаза, он снова принялся считать. Если верить знаменитому английскому палачу Пиррпонту, это все равно был неэффективный способ повешения. Как правило, стандартный американский узел и стандартная высота падения в пять футов приводили к медленной смерти через удушение.

Сам Пиррпонт менял высоту падения от случая к случаю и пользовался простым скользящим узлом, фиксируя его слева под челюстью приговоренного с помощью резинового кольца. Во время падения узел сдвигался под подбородок и отбрасывал голову казнимого назад, ломая ему позвоночный столб, причем почти всегда между вторым и третьим шейными позвонками. Мгновенная смерть — по крайней мере, так утверждал палач.

— Хейни, — сказал Буизар, — может, ты, наконец, обратишь на меня внимание? Там все равно тринадцать петель, как ни считай.

— Ты у нас начальник, — ответил Медведь.

— И хочу им остаться, — заявил Буизар. Медведь поднял свои лохматые брови.

— Я не отстраняю тебя от работы, — сказал Буизар, — хотя ты это и заслужил. Но из бригады по борьбе с наркотиками я тебя пока выведу. Можешь и дальше сидеть за своим столом, но весь следующий месяц будешь заниматься мелкими преступлениями — от греха подальше.

— Искать украденные велосипеды и домашних собачек, — сказал Медведь. Он нахмурился.

— Примерно так, — ответил Буизар. — Тебе нужно время, чтобы остыть.

— Этот сукин сын сам напросился на оплеуху, — сказал Медведь. — Он был пьян и лез куда не надо.

— Пускай ты прав, — отозвался Буизар, — но он входил в официальную делегацию, возглавляемую министром иностранных дел Германии. У него был дипломатический паспорт.

Медведь пожал плечами и поднялся на ноги.

— Минутку, — сказал Буизар. — Есть еще кое-что. К нам в Берн на несколько дней пожаловал один ирландец. Мне написал о нем мой дублинский друг. Он попросил меня в порядке любезности показать ему, что здесь да как.

— Стало быть, теперь я туристский гид. Шеф “крипо” чуть суховато усмехнулся.

— Отнюдь, Хейни, — ты одна из местных достопримечательностей.

— Ну, до тебя-то мне далеко, — дружелюбно заметил Медведь и вразвалку отправился прочь.

Начальник полиции подошел к веревке и принялся считать петли в узле. У него получилось двенадцать. Он чертыхнулся и начал снова.

День выдался погожий и прохладный, на улицах и в низинах таял снег. Подальше, в предгорьях, лед и снег по-прежнему сковывали землю. Зубчатые горные вершины на фоне ясного синего неба выглядели почти нереальными.

Фицдуэйн был очарован Берном. Он ощущал душевный подъем: в нем крепла уверенность, что где-то здесь, в этом прекрасном, мирном, до неправдоподобия благополучном средневековом городе кроется ответ на его вопросы, причина самоубийства.

Он пробродил по городу несколько часов, более или менее наугад. Все маршруты неизменно приводили его к реке Ааре. Река окружала старый город с трех сторон, образуя естественный ров, так что крепостную стену потребовалось возвести только с одной стороны. С ростом города стену отодвигали все дальше и дальше по полуострову. Старый вал не выдержал испытания временем, но две башни, образующие древние ворота города, сохранились до сих пор.

Задолго до зарождения европейского туризма бернцы практиковали странный обычай: они использовали Сторожевую башню, стоящую при входе в город, как тюрьму.

Почти сразу после прибытия Фицдуэйн снял номер в маленькой гостинице на Герехтигкайтсгассе. Прямо напротив дверей гостиницы, в центре действующего фонтана, возвышалась колонна с каннелюрами, а на ней стояла статуя очень изящной работы. Она была раскрашена в синий, золотой, красный и другие яркие цвета. Впечатляющая фигура женщины с завязанными глазами — ее великолепные ноги как-то уж слишком приковывали к себе внимание — держала в одной руке меч, а в другой — весы. Она венчала собой так называемый “Герехтигкайтсбруннен”, или Фонтан Правосудия.

У ног этой страшноватой амазонки — там, откуда было удобней всего заглядывать ей под юбку, — стояли четыре бюста каких-то личностей довольно кислого вида. Приглядевшись, Фицдуэйн обнаружил, что это Император, Султан, Папа и Магистрат, то есть главные отправители правосудия в смутную пору постройки фонтана, который был воздвигнут в 1543 году.

Фонтаны вообще попадались в городе на каждом шагу. Все они сверкали экзотическими красками, и каждый был по-своему запоминающимся. Фонтан на Крамгассе был украшен статуей медведя в натуральную величину. На медведе, который стоял в позе ландскнехта, был золотой шлем с решетчатым забралом, а у ног его сидел медвежонок, лакомящийся виноградом. Медведи были повсюду: каменные, нарисованные, напечатанные, отштампованные, выкованные из железа, большие, маленькие, даже настоящие. Фицдуэйн еще нигде не видел столько медведей сразу.

Он читал, что герцог Бертольд Пятый Церингенский, основатель Берна, устроил охоту и объявил, что город будет назван именем первого убитого зверя. Охотникам повезло, что они затравили медведя; город Кролик вряд ли пользовался бы таким же уважением.

Когда в жизнь бернцев еще не вошли водопровод и ежедневная программа новостей, они отправлялись за водой и свежими сплетнями к ближайшему фонтану. Возможно, подумал Фицдуэйн, если я посижу у фонтана, меня осенит какая-нибудь блестящая догадка.

Однако он так и не дождался откровения — уж больно холодно было сидеть на мокром камне.

Вернувшись с ленча, Медведь по привычке просмотрел сводку происшествий. Он не рассчитывал найти там ничего особенного. Однажды он обсуждал городской уровень преступности с заезжим американским полисменом. Сначала в разговоре возникла некоторая неловкость, ибо количество преступлений в их городах оказалось схожим. Однако потом все стало ясно: цифры, которые они называли, относились к разным вещам. Американец говорил о числе преступлений, совершаемых за день; Медведь приводил результаты подсчета за год.

Одним из наиболее устойчивых показателей бернской криминальной статистики было количество убийств. Менялись лишь десятичные знаки, но сама цифра оставалась практически неизменной — два убийства в год, и так на протяжении многих лет.

Медведь вспомнил ходячую фразу о том, что в Берне есть всего понемножку. Для такого спокойного города два убийства в год — это как раз столько, сколько нужно. Если бы их было заметно больше, это отрицательно сказалось бы на туристском бизнесе, и городские власти были бы огорчены. А если бы убивали меньше, то сразу возник бы законный вопрос о том, не пора ли сократить штаты уголовной полиции.

Жители не должны чувствовать себя в полной безопасности, иначе охранники останутся без работы.

Размышляя об этих серьезных материях, Медведь едва не пропустил еще один листок, приколотый над объявлением, в котором красивым почерком сообщалось, что дежурный по отделению продает свой пятилетний “вольво” — машина в отличном состоянии, на счетчике всего девяносто тысяч километров, цена низкая (таким образом, продавец умудрился соврать целых четыре раза).

В кратком отчете, на который упал взор Медведя, говорилось, что сегодня из реки Ааре был выловлен изувеченный труп двадцатилетнего юноши. Смерть, очевидно, наступила в результате многочисленных ножевых ранений. Тело сразу же отвезли на вскрытие. Официальное опознание еще предстоит провести, однако найденные при мертвеце документы свидетельствуют, что его имя — Клаус Миндер.

А о велосипедах ни слова, подумал Медведь. Если бы убийца воспользовался краденым велосипедом, чтобы догнать жертву или удрать, сделав свое черное дело, тогда Медведь не остался бы в стороне от расследования — по крайней мере, мог бы заявить, что оно отчасти находится в его компетенции.

Он еще раз просмотрел сводки в поисках объявлений о краже велосипедов, но и во второй раз ничего не обнаружил. Даже роликовых коньков ни у кого не стащили.

“Ну и ну”, — хмыкнул про себя Медведь.

Глава одиннадцатая

Двери конторы фон Граффенлауба на Маркттассе украшала маленькая латунная табличка. На ней стояли его имя и лаконичное “нотариус”. Аккуратный фасад здания был единственной его частью, перестроенной в девятнадцатом веке, — все прочее, видимо, не менялось с незапамятных времен. Каменные ступени винтовой лестницы, ведущей в кабинет адвоката на втором этаже, были выбиты множеством ног, и посередине на них даже образовались углубления. Лестницу освещала тусклая лампочка. Лифта не было. Гвидо говорил, что бернцы не любят бросать деньги на ветер. Интерьер самого кабинета мог оказаться и роскошным, но остальное наводило на мысль об экономности, граничащей со скупостью. Фицдуэйн подумал, что ближайшие полчаса надо использовать с полной отдачей: ведь на обратном пути он запросто может свернуть себе шею. Кабы знал, прихватил бы с собой фонарь.

Секретарша фон Граффенлауба смахивала на охотничью собаку, служившую хозяину долгие годы и преданную ему всей душой. Очевидно, вторая жена Беата Эрика позаботилась о том, чтобы ее муж не согрешил одним и тем же образом дважды: назвать лицо фрау Хунцикер лошадиным значило выразиться очень мягко. С ее шеи свисали очки на цепочке, напоминающие нагрудный знак гестаповца.

Фицдуэйн назвал себя. Фрау Хунцикер водрузила очки на переносицу и оглядела его с головы до ног; затем многозначительно посмотрела на стенные часы. Ирландец опоздал на пять минут — в Ирландии на это не обратили бы внимания, но тут все было иначе. Судя по виду секретарши, подобные проступки карались в Берне не менее чем годом тюрьмы. фрау Хунцикер явно сожалела о том, что Сторожевая башня утратила свое прежнее назначение.

Фицдуэйн извиняющимся жестом развел руки.

— Я ирландец, — сказал он. — Это различие двух культур. Фрау Хунцикер кивнула несколько раз подряд.

— Ja, ja — поспешно согласилась она, явно считая, что этот случай безнадежен, и встала, чтобы проводить гостя в кабинет фон Граффенлауба. Фицдуэйн последовал за ней. Он с удовольствием отметил, что адвокат еще не совсем утратил вкус к женской красоте. У фрау были великолепные ножки.

Адвокат поднялся из-за рабочего стола, вежливо пожал Фицдуэйну руку и указал на несколько стоящих у низкого столика мягких кресел. Подали кофе. Фон Граффенлауб осведомился, хорошо ли Фицдуэйн перенес дорогу. Последовал обмен любезностями, который всякий ирландец счел бы чересчур официальным.

Фон Граффенлауб подлил в чашки еще кофе. Когда он поднимал кофейник, рука его чуть задрожала. Это было единственным признаком внутреннего беспокойства; в остальном же он сохранял невозмутимость. Фицдуэйн подавил в себе раздражение, которое начинал вызывать в нем этот безупречно одетый человек. Черт возьми, ведь у него умер сын. Пускай он хорошо владеет собой, но зачем так явно это демонстрировать?

Фицдуэйн допил кофе, поставил чашку с блюдцем на столик и откинулся на спинку кресла. Фон Граффенлауб сделал то же самое, но как-то нехотя, словно предстоящая беседа внушала ему некоторые опасения; затем поднял глаза на ирландца.

— Я полагаю, вы хотите поговорить о Руди, — сказал он.

Фицдуэйн кивнул.

— Боюсь, что это необходимо.

Фон Граффенлауб наклонил голову и задержал ее в таком положении на несколько секунд. Он не торопился с ответом. Когда же он заговорил снова, его тон ясно давал понять, что ему не хочется выслушивать ирландца, но он чувствует себя ". обязанным пройти через это.

— Я должен поблагодарить вас за все, что вы сделали для • Руди, — сказал он. — В письме от администрации колледжа сообщалось, какую отзывчивость проявили вы в этой трагической истории.

— Я мало чем мог помочь, — сказал Фицдуэйн. Перед его мысленным взором опять возникло лицо повешенного юноши.

— Наверное, вы испытали большое потрясение, — промолвил фон Граффенлауб.

— Да, — сказал Фицдуэйн. — Меня удивила собственная реакция. Я часто сталкиваюсь со смертью, но все-таки не на родной земле. Впечатление было действительно сильное.

— Могу себе представить, — сказал фон Граффенлауб. — Это было страшным ударом для всех нас. Что могло заставить Руди решиться на такое?

Фицдуэйн не ответил. Вопрос был риторическим. Он понимал, что беседа приблизилась к той точке, за которой надо будет говорить откровенно. Время вежливых обиняков истекало.

— Тем не менее, — сказал фон Граффенлауб, — я несколько удивлен вашим приходом ко мне. Что случилось, то случилось. Руди уже не вернуть никакими средствами. Мы здесь стараемся забыть обо всем, потому что нам надо жить дальше.

Фон Граффенлауб говорил то, что положено говорить в таких случаях, однако голосу его явно не хватало убежденности, словно адвоката грызло какое-то подспудное сомнение. Похоже, его непроницаемая оболочка дала трещину. Фицдуэйн решил воспользоваться этим. С помощью одних только разумных доводов фон Граффенлауба не убедить. Наоборот: если послушаться разума, все это дело надо бы бросить. Но Фицдуэйн предпочитал верить чувствам, которые подсказывали ему, что здесь есть какая-то тайна, что смерть Руди была предопределена. Кроме того, в воздухе уже запахло охотой.

Сейчас ирландец впервые признался в этом самому себе,:, даже не зная, откуда взялось новое ощущение, которое тем не менее невозможно было игнорировать.

— Мне очень жаль, но я не могу с вами согласиться, — сказал Фицдуэйн. — Нельзя допустить, чтобы человек погиб таким ужасным образом, и никто даже не попытался выяснить, почему. Почему ваш сын наложил на себя руки? Знаете ли вы это? Волнует ли вас это вообще?

Адвокат сделался пепельно-серым, и на лбу у него выступили капли пота. Он отбросил свою сдержанность и подался вперед, энергично разрубив воздух правой рукой.

— Как вы смеете! — гневно воскликнул он. — Как вы смеете… вы, посторонний… допрашивать меня в такое время! Черт вас возьми! Ведь вы ничего не знаете — ничего, ничего… — Он трясся от ярости.

Атмосфера мгновенно накалилась. Ни о каких любезностях больше не могло быть и речи. Фон Граффенлауб быстро овладел собой, но мужчины продолжали глядеть друг на друга довольно мрачно. Фицдуэйн понимал, что если он не хочет, чтобы его расследование забуксовало, не успев толком начаться, ему надо убедить швейцарца в необходимости сотрудничества. Это сотрудничество обещало мало приятного” но другого выбора не было. Охота уже начала диктовать свои правила. Дальше все пойдет по ее законам.

В комнате воцарилась тишина. Фицдуэйн искал разумную альтернативу тому, чего ему очень не хотелось бы делать. Не найдя ее, он открыл большой конверт, который принес с собой, и выложил его содержимое на столик лицевой стороной вниз.

— Простите, — сказал Фицдуэйн. — Я не хочу причинять вам боль, но не вижу иного выхода. Двадцатилетний мальчик покончил с собой. Я нашел его висящим на дереве — от него воняло экскрементами, язык распух и вывалился изо рта, лицо было синее, все в крови, слюне и слизи. Когда веревку перерезали, я принял на руки его еще теплое тело; я слышал, как из его легких в последний раз вышел воздух. И в этом последнем стоне звучал вопрос, который нельзя оставить без ответа: почему?

Фицдуэйн поднес фотографию умершего прямо к глазам фон Граффенлауба. С лица адвоката сошли всякие краски. Он смотрел на снимок, точно загипнотизированный. Фицдуэйн положил фото обратно на стол. Фон Граффенлауб проводам его взглядом; прошла добрая минута, прежде чем он снова поднял глаза на ирландца. По щекам его текли слезы. Он пытался что-то сказать, но не мог. Он вынул из нагрудного кармана сложенный платок, и задетая его рукой роза выпала из петлицы на пол. Так и не промолвив ни слова, он поднялся на ноги, которые не очень хорошо его слушались, отмахнулся от Фицдуэйна, пытавшегося предложить свою помощь, и выскочил из кабинета.

Фицдуэйн подобрал упавший цветок и поднес его к лицу. Вдохнул мягкий, успокаивающий аромат. Он был не слишком доволен собой. Его глаза еще раз пробежались по комнате. Единственным звуком, проникающим сквозь обитую кожей дверь, был стук клавишей электрической пишущей машинки.

На низком шкафчике рядом со столом фон Граффенлауба стояли несколько фотографий в рамках — очевидно, члены семьи. На одной была чувственная брюнетка лет двадцати пяти с полными, соблазнительными губами и необычным, похожим на восточный разрезом глаз — видимо, Эрика, снятая в первые годы ее замужества. С ней соседствовала фотография фон Граффенлауба в военной форме. Его волосы были еще не такими седыми, а удлиненное лицо с высоким лбом и глубоко посаженными глазами дышало силой, уверенностью и энергией — в общем, этот бравый офицер мало походил на несчастного пожилого нотариуса, который только что, спотыкаясь, выбежал из комнаты.

Последний снимок был сделан на веранде старого деревянного шале. На заднем плане вздымались покрытые снегом горы. Судя по качеству, фотография представляла собой увеличенную копию тридцатипятимиллиметрового слайда. Она была немного зернистой, но это не мешало чувствовать, как счастливы и полны надежд изображенные на ней люди. Четверо детей фон Граффенлаубов в лыжных костюмах стояли рядом, обнявшись за плечи, и смеялись: Марта, старшая, с забранными под желтую лыжную шапочку волосами, удивительно напоминающая отца; Андреас, старше, смуглее и серьезнее, несмотря на улыбку; а потом близнецы в одинаковых голубых штанах и курточках, поразительно похожие, хотя у Врени были длинные светлые волосы, а у Руди — короткие кудряшки. На фотографии была подпись: “Ленк, 1979”. При взгляде на этот снимок решимость Фицдуэйна по непонятной причине стала еще крепче.

Фон Граффенлауб плеснул себе в лицо холодной водой и энергично вытерся. На его щеки вернулся слабый румянец. Он чувствовал себя больным и разбитым: похоже было, что весь прошлый опыт не смог подготовить его к ситуации, в которой он сейчас оказался. Этот ирландец с мягкими манерами и стальным стержнем внутри походил на его собственную материализовавшуюся совесть. Он был на удивление напорист и решителен. И вместе с тем страшно раздражал.

Адвокат снова сложил полотенце и аккуратно повесил его на батарею. Его отражение в зеркале опять обрело знакомые черты: теперь на нем ясно читались спокойствие и целеустремленность. Он попытался представить себе, что произойдет, если Фицдуэйн начнет свои розыски в Берне. Как будут расстроены все родственники; он уже почти слышал язвительные комментарии Эрики. Он должен думать о том, чтобы сохранить свое положение в обществе, а для этого надо соблюдать известные правила поведения. Самоубийство в семье — это трагедия, и чем меньше упоминаний о ней, тем лучше. Подобное событие свидетельствует о том, что в ближайшем окружении жертвы не все ладно. Это может отрицательно сказаться на бизнесе. Нужно забыть о случившемся — или, по крайней мере, сделать вид, будто все забыто.

К счастью, Руди умер в другой стране. Пока это не повлекло за собой сколько-нибудь заметных неприятностей. А с течением времени люди и вовсе перестанут вспоминать о его сыне. Все было ясно как день: этому надоедливому ирландцу необходимо воспрепятствовать. Один осторожный намек по телефону — и его попросят убраться из Швейцарии. Кроме того, у фон Граффенлауба были хорошие знакомства в ирландских влиятельных кругах. Так что, если понадобится, этого назойливого репортера быстро успокоят. Это будет самым верным решением.

Фон Граффенлауб сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Он почувствовал себя лучше — хоть и не совсем здоровым, что было вполне понятно при сложившихся обстоятельствах, но все-таки заметно лучше. Он вышел из своей личной туалетной, закрыл за собой дверь и запер ее на ключ. К сожалению, чтобы попасть сюда, ему всякий раз приходилось пересекать приемную, но что поделаешь — у старых зданий есть свои недостатки.

Когда он уже собирался войти к себе в кабинет, фрау Хунцикер подняла на него глаза.

— Герр доктор, — сказала она, — ирландец, герр Фицдуэйн, только что ушел. Он оставил мне свой адрес и телефон и просил передать, чтобы вы позвонили, когда будете готовы.

Фон Граффенлауб взял протянутую ему записку: “Хоспиц-цурхаймат”, маленькая гостиница, правда, в центре города. Непонятно почему, но он ожидал увидеть более солидное название: например, “Бельвю” или “Швайцерхоф”.

Он сел за свой рабочий стол. Перед ним были фотографии детей в Ленке и повешенного Руди. Два Руди, живой и мертвый, смотрели на него. Беат фон Граффенлауб уронил голову на руки и заплакал.

Гвидо в очередной раз воспользовался своими обширными знакомствами и устроил ему необходимое приглашение. “Там будут люди, с которыми тебе полезно познакомиться”, — сказал он.

Вернисаж буквально означает “день лакировки”, когда художник наносит на свои картины последний слой лака — так они будут выглядеть лучше, и за них можно будет запросить более высокую цену — и приглашает друзей и покровителей на предварительный просмотр.

Галерея, где организовали выставку, была расположена на Мюнстергассе, в трех минутах ходьбы от выбранной Фицдуэйном гостиницы. Он начинал ценить миниатюрные размеры старого Берна. С самого приезда сюда ему еще ни разу не понадобилось воспользоваться трамваем или такси. А когда наскучит ходить пешком, можно будет надеть роликовые коньки.

В галерее Фицдуэйн запасся каталогом и бокалом вина и начал знакомиться с экспозицией. Постояв перед тремя соседними картинами, по нескольку минут перед каждой, он почувствовал некоторое замешательство: возможно, в недавно выпитый им кофе по-ирландски влили чересчур много виски. Десять следующих картин также ничего не прояснили. На всех тринадцати были практически одинаковые прямоугольники густого черного цвета.

В маленьком зале собралось около тридцати человек: они бродили по выставке, глядели на картины и что-то оживленно обсуждали. Никто не казался сбитым с толку. Наверное, бернские ценители искусства давно привыкли к черным прямоугольникам.

Каталог на немецком мало чем помог Фицдуэйну. Ирландец почерпнул из него только то, что он находится в галерее Лоэба, как и говорил Гвидо, а автором работ является некий Куно Гоншиор, сорока шести лет от роду, у которого оказалось достаточно практической сметки, чтобы запросить по семь тысяч франков за каждый прямоугольник.

Фицдуэйн уже был готов отвернуться, как вдруг, к своему удивлению, почувствовал, что в нем пробуждается интерес к этой странной коллекции. Если как следует присмотреться, можно было заметить небольшие различия в текстуре и оттенках. Первое впечатление оказалось обманчивым. Черный цвет нигде не был абсолютно черным. При желании в матово-черной поверхности можно было разглядеть мельчайший, сложный объемный узор. Фицдуэйн внутренне посмеялся над собой.

Вдруг он ощутил тепло; ноздри его защекотал почти знакомый, дразнящий мускусный аромат. Во взгляде подошедшей к нему женщины читалось удивление; неожиданно Фицдуэйн заметил, как в ее глазах промелькнуло что-то поразительно откровенное, словно они уже были физически близки. Она была маленькой и стройной. Он без труда узнал ее. На ней было короткое черное платье с открытыми плечами; кожу покрывал глубокий загар. Крепкая грудь выдавалась вперед; под тонким шелком проступали соски. Волосы ее были перехвачены узкой золотой ленточкой.

Фицдуэйну захотелось протянуть руки и дотронуться до нее, стащить с ее золотого тела черный шелк и овладеть ею прямо здесь и сейчас. Он едва удержался от этого. Женщина обладала колоссальной притягательной силой и явно умела использовать ее в своих отношениях с мужчинами. Он понимал это, но контролировал себя с трудом: его желание было невероятно сильным и требовало немедленного удовлетворения. Теперь Фицдуэйну стало ясно, почему фон Граффенлауб не смог устоять перед ней.

Она мягко взяла под руку высокого, энергичного на вид человека и словно играючи развернула его, чтобы поставить лицом к лицу с Фицдуэйном. Уверенности в себе ей, похоже, было не занимать.

— Саймон, — сказала она, — разреши мне представить тебя знаменитому военному фотокорреспонденту, который приехал в наш город на несколько дней. Саймон Бейлак — Хьюго Фицдуэйн. Саймон мой ближайший друг, когда снисходит до меня, — и очень талантливый художник.

— А ты, моя милая Эрика, — отозвался Бейлак, — временами бываешь просто сокровищем и всегда остаешься самой великолепной женщиной в Берне.

— Эрика фон Граффенлауб, — сказал Фицдуэйн. Она кивнула.

— Ваши фотографии не отдают вам должного, — произнес Фицдуэйн. — Откуда вы знаете мое имя? Эрика улыбнулась.

— Берн — маленький городок, — сказала она. — Спасибо вам за то, что вы приняли такое участие в деле Руди. Это наверняка было нелегко.

Фицдуэйн ощутил некоторое замешательство. Очевидно, она говорила о событиях в Ирландии, а не о том, что произошло сегодня утром. А мужа ее нигде поблизости не было.

Эрика взяла его руку в свои и задержала там; затем поднесла ее к своему лицу.

— Еще раз спасибо, — сказала она.

Она уже отошла прочь, а Фицдуэйн все еще чувствовал тепло ее тела и мимолетное прикосновение ее полных губ к своей ладони. Саймон Бейлак поднял стакан и подмигнул ему.

— Берн — городок маленький.

— Хоть бы это оказалось самоубийством, — сказал в трубку шеф “крипо”. Он глянул на часы. Десять минут восьмого. Рабочий день тянется целых тринадцать часов, а он до сих пор сидит в полицейском управлении. И уже опаздывает к Колетт, которая терпеть не может дожидаться чего бы то ни было, особенно постели.

При этой мысли у Буизара порозовели мочки ушей. Колетт и впрямь сексуально одаренная женщина, непризнанный талант. В прошлые века в ее честь построили бы фонтан. До чего же некстати это убийство.

— Не ты один ведешь половую жизнь, — сказал следователь, который иногда бывал даже чересчур проницателен. — А теперь хватит грезить наяву — давай-ка сосредоточься. Это никак не может быть самоубийством. Прикинь: семь ранений, сделанных чем-то вроде ножа с коротким широким лезвием, глаза выколоты, уши отрезаны, гениталии тоже — и, между прочим, еще не найдены. Наверное, до сих пор бултыхаются в Ааре. Кроме того, обнаружено, что перед смертью жертва вступала в половые сношения, производимые как оральным, так и анальным способом.

Буизар мрачно кивнул.

— Да, не слишком похоже на самоубийство. Больше смахивает на какой-то ритуал.

— Во всяком случае, это далеко от обычной бытовой ссоры, когда жена попросту пришибает мужа сковородкой, — сказал следователь. — Честно говоря, у меня на душе неспокойно. У подобных историй слишком часто бывают продолжения.

— Типун тебе на язык, — сказал шеф “крипо”. — Я вот думаю, не пообещать ли премию тому, кто найдет яйца этого парня. Как мы их опознаем?

— В Берне, наверное, нет других яиц, которые занимались бы своим делом поодиночке, — жизнерадостно сказал следователь. — По этой примете твои молодцы живо их найдут.

— Фу, как грубо, — сказал начальник полиции. При этом он инстинктивно сунул руку в штаны. Там все было на месте, но от недавней эрекции, вызванной мыслями о Колетт, не осталось и следа.

После третьего бокала вина Фицдуэйн захмелел и уже начал было получать удовольствие от созерцания тринадцати черных прямоугольников, но тут время, отведенное для посетителей, истекло. В Ирландии народ рассасывался бы постепенно, и под конец по залу бродили бы лишь заядлые любители выпить. Здесь же все направились к дверям сразу, точно по невидимому сигналу. Через несколько минут в галерее не осталось никого, кроме обслуживающего персонала и Фицдуэйна. Вино было замечательное. Он с легким сожалением осушил бокал и двинулся к выходу.

Эрика стояла снаружи, беседуя с друзьями. Она покинула их и подошла к нему. На ней был золотистый плащ с высоким воротником. В таком наряде супруга фон Граффенлауба была просто обворожительна. Она взяла его под руку.

— Нам надо поговорить, — промолвила она. — Вы ведь не против того, чтобы пойти со мной?

Фицдуэйн не склонен был отвечать отказом. Они зашагали по улице; он чувствовал рядом с собой ее тепло. Ее запах щекотал ему ноздри. Отвердевший член мешал идти.

— У меня тут недалеко маленькая квартирка, — сказала она.

— На Юнкернгассе? — спросил Фицдуэйн, вспомнив адрес, указанный в досье на фон Граффенлауба. Он не был уверен, что ему стоит сейчас опять заявляться к адвокату — вряд ли тот будет рад такому гостю в компании собственной жены, которая буквально прилипла к нему.

Эрика рассмеялась и сжала его руку.

— Думаете, мы идем к Беату? — спросила она.

— Боюсь, я не вполне вас понимаю, — сказал Фицдуэйн. — Я считал, что вы живете вместе с мужем. Она рассмеялась снова.

— И да, и нет. У нас с ним уговор. Мне нужны свобода и уединение. Моя квартира недалеко — я ведь тоже живу на Юнкернгассе, — но она отдельная.

— Понятно, — сказал Фицдуэйн, который мало что понял.

— Я приготовлю скромный ужин, ладно? Посидим вдвоем, поболтаем, — сказала Эрика.

Дом, куда они пришли, был старый. Дверь в квартиру Эрики была оснащена всевозможными запорами; сама квартира оказалась по-современному роскошной. Тут пахло серьезными деньгами.

Фицдуэйну трудно было представить себе Эрику хлопочущей над раскаленной плитой. И действительно: она вынула из холодильника фарфоровый горшочек и сунула его в микроволновую печь. Нажала на кнопку пальчиком с алым ногтем. Попросила Фицдуэйна откупорить уже охлажденное шампанское и зажечь свечи.

Они уселись друг напротив друга за небольшой круглый обеденный стол. Он был накрыт на двоих еще до их прихода. У Фицдуэйна мелькнула мысль, что он перебежал кому-то дорогу — а может быть, именно его-то здесь и ждали? Впрочем, Эрика могла всегда держать стол накрытым — просто так, чтобы ее не застали врасплох. Наверное, в детстве она была герлскаутом.

— Можно мне называть вас Хьюго? — спросила Эрика, глядя ему прямо в глаза. В горшочке оказалось нечто, похожее на крольчатину. Когда Фицдуэйн был маленьким, он любил играть с кроликами, и это некстати пришедшее на ум воспоминание слегка отравило ему удовольствие от вкушения пищи. Эрика же ела с аппетитом.

Фицдуэйн кивнул. Эрика облизала губы — это было сделано так, что возбудило бы даже слепого.

— Мне нравится ваше имя, — сказала она. — Вы хотите поговорить о Руди?

— За этим я и приехал, — ответил он.

Эрика улыбнулась долгой, понимающей улыбкой и, протянув над тарелками руку, погладила его пальцами по тыльной стороне ладони. Чувственность исходила от нее волнами, как электричество.

— Ну что вам сказать, — промолвила она. — У этого мальчика была уйма проблем. Его самоубийство никого не удивило.

— А какие это были проблемы? — спросил Фицдуэйн. Эрика пожала плечами, точно не находя нужных слов.

— О Господи! — сказала она, воздев руки вверх. — Да самые разные. Он ненавидел отца, он ссорился с родными, ему не нравилось наше правительство, у него не ладилась половая жизнь. — Она улыбнулась. — Но так ли уж это необычно для тинэйджера?

Фицдуэйн попробовал вытянуть у Эрики еще что-нибудь, относящееся к ее погибшему пасынку, но его старания практически не принесли успеха. Разговор перекинулся на других членов семьи. Здесь Эрика была ненамного более откровенна. После кофе и ликеров она извинилась и вышла. Откинувшись на спинку дивана, Фицдуэйн потягивал “куантро” [18]. До сих пор ему не слишком везло с фон Граффенлаубами — во всяком случае, в том, что касалось самого главного.

Все лампы в комнате были потушены Эрикой. От двух свечей на столе лился неверный золотистый свет. Эрика вернулась в гостиную. Он слышал ее мягкие, приглушенные толстым ковром шаги, обонял ее мускусный аромат. Она подошла и встала рядом.

Он повернул к ней голову и начал было говорить.

— Уже поздно, — сказал он. — Наверное, мне лучше… — Слова замерли у него на губах.

Она нагнулась, прижала его к себе и поцеловала. Он почувствовал, как ее соски скользнули по его щекам, потом ее язык нырнул к нему в рот, заигрывая с его языком, и она уселась к нему на колени, абсолютно голая.

Она покрыла поцелуями его лицо и шею, затем потянулась рукой к ширинке, и Фицдуэйн почувствовал, как разъехалась молния. Он испытывал нестерпимое желание. Она расстегнула ему рубашку, пробежалась языком по груди — все ниже, ниже, — и наконец поймала губами его набухший член.

По телу Фицдуэйна прошла судорога; затем он с недоумением уставился на подпрыгивающую перед ним голову. Ее волосы были такого же цвета, как у Руди, хотя их и не связывало кровное родство. Желание в нем улеглось. Он попытался отодвинуться. Она схватила его рукой, не прекращая своего занятия. Он оттолкнул ее насильно.

— Эй, милая, ты что, рехнулась? — сказал он. Наверное, можно было подобрать и более удачные слова.

— Ты очень симпатичный мужчина, Хьюго, — сказала она. Ее губы были мокры, помада на них смазана. — Я хочу тебя трахнуть.

Фицдуэйн кое-как поднялся на ноги — они у него подкашивались. Затем потряс головой. Говорить было нечего. Он посмотрел на нее. Она уже выпрямилась и стояла перед ним с величественным видом, точно живое воплощение сексуальности. Потом рассмеялась.

— Добро пожаловать в Берн, — сказала она. Он торопливо застегнул штаны, попрощался и выскочил на улицу. Прохладный ночной воздух освежил его. Вполне вероятно, подумал он, что из ушей у него идет пар. Он побрел обратно к гостинице, ополоснув по дороге лицо в фонтане Правосудия. Гигантская раскрашенная статуя женщины с завязанными глазами и полуобнаженными ногами, маячившая в полутьме у него над головой, чем-то напомнила ему Эрику.

Полицейский сержант первого ранга Хайнц Рауфман, более известный как Медведь, сел на трамвай номер три, идущий в Саали, пригород Берна: именно там, всего в пятнадцати минутах езды от центра, находилась его новая комфортабельная квартира.

Если быть честным перед самим собой — а он всегда старался быть честным, — стоило признать, что он еще легко отделался. Наказание он, конечно, заслужил. А ему всего-навсего погрозили пальчиком и фактически дали отпуск с сохранением зарплаты. Расследование мелких преступлений может быть довольно приятным: оно позволяет спокойно, в свободном временном режиме поизучать хитросплетения преступного мира Берна.

— Тилли, лапочка, — сказал он, насыпая корм своим любимым золотым рыбкам Густавусу и Адольфусу, — оказывается, я поступил не так уж глупо, когда стукнул этого хулигана-немца. — Приходя в свою пустую квартиру, он часто обращался к Тилли вслух. Они поселились здесь меньше чем за год до ее смерти. Она была так счастлива, когда убирала и украшала комнаты, стараясь создать настоящий домашний уют. “Жилье должно быть уютным, Хейни, — повторяла она, — не просто удобным, а именно уютным”.

Медведь слегка перекусил: кусок телятины в белом соусе с грибами, rosti [19], овощной салат, небольшая французская булка со сливочным маслом и камамбер, — запив все это каким-то жалким литром итальянского “мерло” вполне приемлемого качества. Он подумал, не поесть ли фруктов, и ограничился одной-двумя-тремя грушами. Потом сварил себе кофейку и завершил трапезу рюмочкой апельсинового ликера. Пожалуй, это могло даже сойти за ужин.

Затем он посмотрел по телевизору футбольный матч с участием бернской клубной команды, закончившийся ее проигрышем. Бернский характер и европейский футбол всегда казались Медведю несовместимыми вещами. Потом начались новости. Бобби Сэндс в Северной Ирландии объявил голодовку, да и вообще, в мире было неспокойно. Репортаж об Ольстере напомнил Медведю, что завтра надо бы заняться этим приезжим ирландцем. Он выключил телевизор и стал слушать радио. Густавус и Адольфус, похоже, питали слабость к классической музыке: они плавали с нею в такт. Медведь почистил свой пистолет. Пускай он немного ворчлив и тяжеловат, зато руки у него работают как надо. Сервант в его гостиной украшали призы за меткую стрельбу. Стрелять Медведь любил.

Потом он улегся в большую двуспальную кровать, подоткнул со всех сторон одеяло с электроподогревом, взял с ночного столика чашку горячего шоколада и неспешно проглядел кое-какие бумаги, чтобы подготовиться к завтрашней встрече с ирландцем.

— Доброй ночи, малютка, — пробормотал он, поворачиваясь на бок и смежая глаза: он еще ни разу не изменял своему обычному ритуалу ежевечернего прощания с Тилли.

Глава двенадцатая

Фицдуэйн был из тех людей, которые пристально изучают чужие верительные грамоты, — с такими Медведь сталкивался нечасто. Обычно ему стоило лишь помахать удостоверением, и человек сразу тушевался. На пластиковой карточке, которую рассматривал Фицдуэйн — а он мог считаться знатоком подобных документов, — стояло: “Sicherheits und Kriminalpolizei der Stadt Bern” [20]. Он вернул ее владельцу.

— Слова “уголовная полиция” способны отбить аппетит перед завтраком, — сказал он. Медведь заметно удивился.

— Так ведь уже девять, — сказал он. — Я думал, вы успели позавтракать. Отнюдь не собирался мешать вам. У нас в Швейцарии встают рано. Сам я завтракал часа два назад, а то и больше.

Фицдуэйн сочувственно поглядел на него.

— У каждого из нас свои причуды, — сказал он. — Сейчас вы, наверное, уже умираете с голоду. Составьте мне компанию.

Медведю не надо было повторять дважды. Честно говоря, он как раз направлялся в “Беренграбен”, чтобы попить там кофейку с печеньем: этот ресторан славился своей выпечкой. По дороге он сообразил, что его путь лежит мимо гостиницы ирландца, и решил заглянуть к нему не откладывая.

— Как вы меня нашли? — поинтересовался Фицдуэйн.

— По регистрационной карточке постояльца, — ответил Медведь. — Помните, вы заполняли ее, когда снимали номер? Каждый день их забирают из всех гостиниц и пансионов и сортируют в полицейском управлении.

— А если бы я остановился у приятеля?

— Если бы вы были в Берне, я отыскал бы вас, — сказал Медведь, — хотя, может быть, и не так скоро. — Он отвечал немного рассеянно, так как был занят: намазывал на булочку масло и мед. Фицдуэйн наблюдал за ним заинтригованный. Медведь продемонстрировал ловкость рук и конструкторскую смекалку. Он оценил результаты своих усилий критическим взглядом; затем, удовлетворенный, принялся жевать.

— Чему обязан честью вашего визита? — Фицдуэйн сделал официанту знак, показывающий, что приспело время подавать вторую корзинку с булочками.

— Ваш друг, полковник Килмара, знаком с моим шефом, — сказал Медведь. — Он сообщил, что вы приезжаете в Берн и что вам может понадобиться небольшая помощь в ознакомлении со здешними условиями. Разве полковник Килмара не говорил вам об этом?

— Вроде бы говорил, — сказал Фицдуэйн, — но как-то между делом. Он дал мне имя и телефон майора Буиссо, чтобы позвонить ему, когда понадобится.

— Его фамилия Буизар, — сказал Медведь. — Макс Буизар. Он начальник “крипо” — то есть уголовной полиции — и мой шеф. Неплохой человек, но занятой, вот он и попросил меня позаботиться о вас. Передает вам привет и надеется, что сможет повидать вас до того, как вы уедете. — Он улыбнулся. — Неофициально, конечно.

Фицдуэйн вежливо улыбнулся в ответ.

— Конечно. Поблагодарите его от меня, но скажите, что я не собираюсь долго оставаться в Берне, хорошо? Медведь кивнул.

— Жаль, — сказал он. Потом взял чашку с дымящимся кофе обеими руками, словно согревая их. Поднес ее ко рту и подул, но пить не стал. Его глаза над чашкой смотрели умно и проницательно.

— Скажите, мистер Фицдуэйн, — небрежным тоном спросил он, — а что, собственно, привело вас в Берн? Ирландец широко улыбнулся.

— Мне почему-то кажется, сержант Рауфман, что вы уже знаете ответ на этот вопрос.

Медведь молчал. Он выглядел смущенным.

— Хррамф, — наконец произнес он — во всяком случае, прозвучало это примерно так. Разобрать точнее мешала булочка, которую он как раз запихнул в рот. — Однажды, — сказал он, прожевав ее, — я имел честь арестовать юного Руда фон Граффенлауба.

— Расскажите мне об этом, — попросил Фицдуэйн. Медведь слизнул с большого пальца капельку меда. Его лицо, с которого обычно не сходило мрачное выражение, расплылось в обаятельнейшей улыбке.

— Только если вы тоже поделитесь со мной своими секретами, — сказал он. И принялся тихо напевать старинный бернский марш: “Пом, пом, тра-ри-ди-ра, все в поход, ура, ура!”

Фицдуэйн задумался. Медведь не мешал ему: он спокойно сидел напротив и с довольным видом мурлыкал себе под нос. И Фицдуэйн заговорил.

— Почему бы и нет? — произнес он, и, скорее доверяясь интуиции, чем по необходимости, рассказал Медведю все с самого начала. Закончив, он сам себе удивился.

Медведь был квалифицированным слушателем. Он сидел, откинувшись на спинку стула, время от времени кивая и издавая звуки, показывающие, что интерес его к повествованию не ослабевает. Минуты шли. Зал вокруг них опустел, служащие готовились к наплыву посетителей в час ленча. Фицдуэйн в очередной раз заказал кофе.

Когда ирландец закончил. Медведь продолжал хранить молчание. Он вынул из внутреннего кармана блокнот и принялся что-то набрасывать в нем. Потом показал рисунок Фицдуэйну. В блокноте была изображена буква “А” в цветочном венке.

— Примерно так? — спросил он. Ирландец кивнул. — Понятно, — промолвил Медведь и рассказал Фицдуэйну о трупе, найденном в реке Ааре. — Что вы думаете на этот счет? — поинтересовался он.

— По-моему, вы еще не все мне рассказали, — заметил Фицдуэйн. — Вы не предложили мне действовать официальным путем. О чем вы умалчиваете?

Теперь настала очередь Медведя раскрыть гораздо больше, чем он предполагал, — и он тоже поверил своему внутреннему голосу и признался во всем. Поведал о том, что наградил оплеухой гостя из Германии, что Буизар рассердился и перевел его на расследование мелких преступлений. Объяснил, какие тут кроются возможности, если взяться за дело с умом, потом сказал, что одна голова — хорошо, а две лучше, и добавил, что сочетание официального и неофициального подхода всегда приносило неплохие плоды.

Потом между ними воцарилась тишина; а потом — правда, с некоторой осторожностью, так как они еще мало знали друг друга, — собеседники обменялись рукопожатием в знак скрепления их неожиданно возникшего союза.

— Ладно, с этим разобрались, — после паузы сказал Фицдуэйн. — А где тут можно взять в аренду машину?

— Есть такое заведение Херца — вверх по улице, недалеко от Театерплац, — ответил Медведь. — Пойдемте, я провожу вас до башни с часами, а там покажу дорогу. Отсюда и километра не будет.

Когда они выходили из ресторана, мимо проехал человек на роликовых коньках. Они поднялись по Крамгассе, миновав по пути еще два раскрашенных фонтана. День был жаркий, и они старались держаться в тени. Вторые этажи домов выдавались над тротуарами, защищая прохожих от солнца; благодаря этому улица выглядела по-домашнему уютной, что располагало к доверительным разговорам. На каждом шагу попадались открытые рестораны и кафе с вынесенными наружу столиками.

— Куда вы собираетесь ехать?

— Хочу осмотреть окрестности города, — ответил Фицдуэйн. — Может быть, съезжу на озеро Тун, а потом поднимусь в горы.

— А вы умеете ездить по снегу и льду? — спросил Медведь. — Чем выше в горы, тем опасней дорога. Вам понадобятся специальные покрышки. Сам я пользуюсь могильными плитами.

— Чем-чем?

— Надгробиями, — сказал Медведь. — Кладу в багажник разбитые могильные плиты. У меня есть приятель, который с ними работает. Они не слишком большие, зато тяжелые. С таким грузом ехать по льду гораздо легче.

— Весьма разумно, — сказал Фицдуэйн без особого энтузиазма.

Рядом с Циттлоггетурмом, знаменитой бернской башней с часами, собралась небольшая толпа. Стрелки узорных часов приближались к двенадцати. Когда Фицдуэйн поднял глаза, наверху раздвинулся занавес. Прокукарекал и захлопал крыльями петух; прозвенел бубенцами шут; снова запел петух, после чего на сцене появилась процессия медведей в разных нарядах: у одного были дудочка и барабан, у второго шпага, следующим был рыцарь в доспехах, за ним двигались еще три медвежонка, а завершал шествие медведь в короне. Хронос перевернул песочные часы. Человек в золотом костюме ударил в колокол на башне. Лев кивнул головой ровно двенадцать раз, и в заключение снова пропел петух.

Фицдуэйн застыл в изумлении.

— С ума сойти, — сказал он.

Медведь помахал ему на прощание и направился в сторону Марктгассе; через несколько шагов он обернулся.

— Могильные плиты, — крикнул он, — не забудьте.

У Херца не выдавали могильных плит — даже в обмен на чеки “Америкой экспресс”, — поэтому Фицдуэйну пришлось удовлетвориться “фольксвагеном-гольф” с передним приводом.

Прежде чем покинуть Берн, Фицдуэйн спросил в гостинице, не звонил ли ему кто-нибудь. Фон Граффенлауб еще не объявлялся, но Фицдуэйн решил дать ему несколько дней и лишь потом начать розыски на свой страх и риск. Действия, предпринятые без поддержки адвоката, могли сразу ухудшить ситуацию. Фицдуэйну пришлось бы вступить в общение с тесным кругом родственников и друзей погибшего, где новости распространяются очень быстро. Если эта публика узнает, что отец Руди отнесся к затее ирландца отрицательно, ему нечего рассчитывать на откровенность. Как это ни печально, лучшей тактикой пока оставалось выжидание; а между делом можно было ознакомиться с местными достопримечательностями. Правда, с одним человеком стоило наладить контакт сразу: этим исключением была сестра Руди, Врени.

По еще не выясненным причинам Врени была не в ладу со своим отцом. Она оставила комфортабельную жизнь в Берне, разорвала отношения с большинством друзей и перебралась в экологически чистый район, на старую ферму в холмах Бернского нагорья рядом с маленьким поселком под названием Хайлигеншвенди. Жить естественной жизнью не значило соблюдать обет целомудрия. Фицдуэйн разузнал, что ей составлял компанию двадцатичетырехлетний лыжный инструктор Петер Хааг. Если верить Эрике — а какая приемная мать могла быть более искушенной в вопросах пола, — Петер не брезговал и связями на стороне, особенно во время лыжного сезона. “Такие уж они, лыжные инструкторы. Наверное, тут виноваты свежий воздух, физические упражнения и вообще здоровая жизнь. Все это разжигает чувственность, а ведь там столько возможностей для ее удовлетворения. Понимаете, Хьюго?” — сказала она. И накрыла его руку своей.

Еще утром Фицдуэйн позвонил Врени из гостиницы. Да, она не против увидеться с ним. Она будет ждать его после ленча. В поселке ему всякий скажет, как проехать на ферму. Она говорила по телефону чересчур отрывисто — это граничило с невежливостью, но Фицдуэйн не обиделся. Похоже было, что ее мысли заняты чем-то другим и что она недавно плакала.

В путеводителе Мишлена поселка Хайлигеншвенди не было вовсе. Фицдуэйн взял Бедекера — то же самое. Он уже начал подозревать, что его одурачили, но тут к нему на помощь пришла одна из работниц Херца. Она жила на озере Тун, всего в нескольких километрах от разыскиваемого поселка. Она извлекла откуда-то крупномасштабную карту Швейцарии и торжествующе обвела название “Хайлигеншвенди” красным фломастером.

Рассказывая о красоте этого поселка, девушка из заведения Херца не преувеличивала. Когда Фицдуэйн миновал озеро Тун и начал подниматься по петляющей горной дороге, он не мог не восхититься здешними видами. В чистом голубом небе сияло солнце. Забравшись повыше, он увидел внизу сверкающую гладь озера.

Машину он оставил в Хайлигеншвенди. Отсюда к дому Врени вела узкая дорога — ему сказали, что идти туда всего минут десять и что добраться до места пешком легче, чем на автомобиле. Кругом еще лежал снег, и развернуть машину на узкой аллее было бы довольно трудно.

Около дома стоял новый на вид дровяной сарай. Благодаря щелям, специально оставленным в боковых стенах, сарай продувался ветром, чтобы дрова лучше сохли. Внутри лежали аккуратно наколотые поленья, все одинаковой длины — для глаз ирландца это представляло собой весьма непривычное зрелище. Уложены они были тоже очень аккуратно, с правильными промежутками, даже края выровнены — ни одно поленце не вылезало ни на сантиметр.

Сам дом стоял на склоне холма и выглядел так, словно был выстроен несколько веков тому назад. За бессчетное количество суровых зим и жарких лет бревна, из которых он был сложен, выцвели и покрылись крапинками. С крыши капало: это таял снег.

Когда Врени открыла дверь, Фицдуэйн почувствовал запах имбирных пряников. Облик самой хозяйки неожиданно тронул его, и на мгновенье он лишился дара речи. Она была так похожа на Руди и вместе с тем так отличалась от него. Глядя на нее, Фицдуэйн сообразил, в чем тут дело. Руди он видел только мертвым. А Врени была румяной, юной, прекрасной и самой что ни на есть живой. Одна ее щека была испачкана в муке.

В Берне Фицдуэйн запасся цветами. Сейчас он хотел вручить их ей. Врени улыбнулась и подняла руки ладонями вперед. Они тоже были в муке.

— Вы очень внимательны, — сказала она, — но подержите их еще минутку, пока я помою руки, ладно? Я пеку пряники на Пасху для своих кузенов.

В прихожей выстроились в ряд ботинки и башмаки на деревянной подошве. По просьбе Врени Фицдуэйн добавил к ним свои и надел предложенные ему “хютгенфинкен” — толстые носки с кожаными подошвами, расшитые яркими цветами. Затем прошел за хозяйкой в маленькую, жарко натопленную кухню — по ее стенам тянулись многочисленные шкафчики и полочки. Полуфабрикатов он здесь не заметил. Вместо них были связки сушеных трав, банки с разноцветными крупами и бобами и надписанные от руки бутылочки с жидкостями. Занимающая один угол печь, в которой полыхали дрова, излучала тепло. На выскобленном деревянном столе стояли несколько противней с остывающими в формочках пряниками. Тут же лежали мука и прочие продукты, показывающие, что работа еще не закончена.

Через кухню Врени провела Фицдуэйна в другое помещение. Пройдя в дверь, он обратил внимание на то, что печь соединена с чем-то вроде двухъярусной каменной скамьи в углу следующей комнаты. Над этой скамьей в низком потолке было проделано круглое отверстие, сквозь которое мог пролезть человек. Врени заметила его интерес.

— Это у нас вместо центрального отопления, — сказала она. — Кухонная печь греет камень и отапливает эту комнату. При желании мы можем открыть люк на второй этаж, и в спальне наверху тоже будет тепло. Такая штука называется “чус”. Когда на дворе холодно, я забираюсь в спальню через этот люк, чтобы не пользоваться наружной лестницей.

Фицдуэйн был заинтригован: в его родной Ирландии отдавали предпочтение романтическим, но малоэффективным вследствие их открытости каминам. Врени покинула его на несколько минут, чтобы закончить дела на кухне и вымыть руки. Он потрогал верхнюю каменную полку. Она была теплой, приятной на ощупь. Он заметил систему отражателей, с помощью которой можно было регулировать поток тепла.

Комната — по-видимому, самая большая в доме — показалась Фицдуэйну достаточно просторной. Мебели здесь было немного: деревянный стол и четыре простых стула с прямыми спинками, в углу — низкая кровать с разбросанными по ней подушками, очевидно, служившая и диваном. Кроме того, на полу лежали несколько набитых соломой тюфяков, заменяющих пуфы, а у стены стоял сосновый книжный шкаф. Фицдуэйн не увидел никаких современных электронных устройств — ни телевизора, ни радиоприемника, ни магнитофона. Только телефон, стоящий на полу рядом с кроватью.

Он подошел к шкафу, чтобы поглядеть на книги. Большинство названий были немецкими и мало что ему говорили, но, судя по обложкам и фотографиям, хозяева сильно увлекались левыми направлениями в политике. Несколько книг были либо написаны неким Рудольфом Штейнером, либо посвящены ему. Это имя зацепило в сознании Фицдуэйна какую-то струнку, и вскоре он припомнил, что знавал когда-то немецкого наемного солдата, которого звали Рольфом Штейнером. Впрочем, вряд ли книги могли иметь отношение к нему.

— Антропософия, — сказала Врени. В каждой руке у нее было по дымящейся кружке. Она отдала ему одну и уютно устроилась на толстом тюфяке. На ней были потертые джинсы и свободная хлопчатобумажная рубаха, похожая на те, что носят индийцы. Она была босиком, и Фицдуэйн обратил внимание на безупречную форму ее маленьких ног.

— Вы не знакомы с учением Штейнера? — спросила она. — Рудольфа Штейнера? Фицдуэйн покачал головой.

— Он был австрийцем, — сказала она, — но работал главным образом в Швейцарии. Антропософия — это построенная им философия жизни. Под этим подразумевается знание, добытое высшим человеческим “я”, — в отличие от теософии, божественной мудрости. Антропософия включает в себя самые разные вещи.

— Например? — спросил Фицдуэйн.

— Науку, образование, архитектуру, биодинамический подход к сельскому хозяйству и так далее, — ответила она. — Даже ритмическую гимнастику. Моя двоюродная бабушка, которая увлекалась этим учением, в молодости танцевала босиком на покрытой утренней росой лужайке.

Фицдуэйн улыбнулся.

— А вы тоже из его последовательниц?

— Отчасти, — сказала она. — По-моему, он придумал много хорошего в области сельского хозяйства. Мы здесь применяем только естественные методы. Не пользуемся ни химикалиями, ни искусственными удобрениями, ни вредными добавками. Работы, конечно, больше, но ведь игра стоит свеч, правда?

Фицдуэйн отхлебнул горячей жидкости из своей кружки. Она была странного желто-коричневого цвета и горькая на вкус.

— По-моему, все зависит от привычки, — сказал он.

— Нравится вам? — спросила она, кивнув на кружку. — Это особый травяной чай, приготовленный по моему личному рецепту.

Фицдуэйн улыбнулся.

— А я уж хотел было обругать Штейнера, — сказал он. — Судя по ужасному вкусу, это должно быть необычайно полезно.

Врени рассмеялась.

— Мой травяной чай помогает от всего на свете. Он излечивает от простуды, очищает внутренности и увеличивает потенцию.

— Прямо панацея.

— Вы сами не понимаете, чего лишаетесь, — сказала Врени. — Дать вам взамен обычного кофе?

Пока она варила кофе, он снова стал изучать содержимое соснового шкафа, минуя труды Штейнера. На нижней полке, почти скрытая многотомной энциклопедией, затаилась знакомая книжка: “Парадоксальный бизнес”, автор Хьюго Фицдуэйн. Он перелистал ее. Оттуда выскользнули засушенный цветок и маленький бумажный прямоугольничек. Цветок рассыпался, когда Фицдуэйн хотел подобрать его с пола. Прямоугольник оказался удостоверением лыжника. Книга тоже упала и раскрылась на фотографии полковника Шейна Килмары во всю страницу.

— Я гляжу, у вас есть мой опус, — крикнул он в дверь, ведущую на кухню.

— Правда? — отозвалась она с удивлением в голосе. — Честно говоря, я и не знала. В основном это книги Петера.

Он аккуратно поставил книжку на то же место, откуда взял ее. На языке он до сих пор чувствовал горечь, оставленную травяным чаем.

В комнате было два окна. Из одного можно было видеть ярко-голубое на солнце озеро Тун. Второе находилось в конце комнаты, под прямым углом к первому. С этой стороны тянулась дорожка, ведущая к небольшому амбару метрах в пятидесяти от дома. Дальше, похоже, дороги не было.

Во Врени было что-то странное, чего он до сих пор не мог определить. С одной стороны, она выглядела спокойной и самоуверенной — настолько самоуверенной, что можно было даже забыть о ее двадцати годах. Она явно имела немалый жизненный опыт, обладала неким особым знанием — подобное впечатление часто возникало у Фицдуэйна при встречах с фронтовой молодежью, ибо на войне, где нужно бороться за свою жизнь, люда взрослеют рано. Они избавляются от иллюзий, утрачивают невинность, хотя настоящая зрелость суждений приходит к ним лишь позже, с возрастом. Врени была похожа на них — об этом ясно говорили ее глаза.

Однако под этим внешним спокойствием и самообладанием, видимо, крылось нечто прямо противоположное. Фицдуэйн ощущал ее подспудный страх, горечь и одиночество, а еще страстное желание довериться кому-нибудь, попросить о помощи. У нее на уме явно было что-то такое, о чем она боялась говорить.

Вместе с кофе она принесла ему маленький стаканчик и наполнила его почти бесцветной жидкостью. В бутылке с этим напитком плавали какие-то незнакомые Фицдуэйну ягоды. Он с опаской поднес стаканчик к губам, но напиток оказался великолепным — это был чистейший самогон из растущих на ферме фруктов.

— У нас в поселке есть общий перегонный аппарат, — сказала она. — Можно делать по пять литров на человека в год без всяких налогов, да еще по литру на каждую корову. Самогон по традиции считается целебным средством для коров. Но, по-моему, они редко получают свою долю.

— А что думает по этому поводу мистер Штейнер? — спросил он. Она закинула назад голову и рассмеялась снова; он почувствовал, что внутреннее напряжение на несколько секунд отпустило ее. Перед ним сидела просто юная, красивая, беззаботная девушка, у которой еще все впереди.

На дворе сгустились сумерки; в комнате стало заметно прохладнее. Фицдуэйн помог хозяйке принести из сарая очередную порцию дров; за несколько минут, проведенных вне теплого дома, он успел слегка замерзнуть. После возвращения Врени показала ему дом. Они поднялись через люк в спальню. Там стояли только низкая самодельная двуспальная кровать с покрывалом из овечьих шкур да старый резной гардероб. На двух деревянных колышках, вбитых в стену, висела винтовка из тех, что в армии выдают связистам. Врени заметила, как Фицдуэйн покосился на оружие.

— Это Петера, — сказала она. Фицдуэйн кивнул.

— Ферма принадлежит Петеру, — пояснила она, — но он часто бывает в отъезде. Вот и сейчас не знаю, когда вернется: ему здесь скучно.

— А у вас случайно нет его фотографии? Врени покачала головой.

— Нет. Он никогда не любил фотографироваться. Бывают такие люди. — Она улыбнулась. — Им кажется, что фотограф крадет у них душу.

Рядом со спальней располагалась мастерская. Она была завалена лыжным снаряжением. Во внутренней обшивке одной из стен не хватало нескольких планок.

— Древесные черви, — сказала она. — Эти доски нужно заменить.

— А почему бы просто не полить их средством от насекомых?

— Опять вы со своими химикатами, — ответила она. — Так нельзя. Ведь мы убиваем природу.

— По-моему, кроме всего прочего, вашему отцу принадлежит крупная химическая компания, — заметил Фицдуэйн. Врени взглянула на него.

— Об этом знают немногие. Вы хорошо информированы. Фицдуэйн пожал плечами. Втайне он досадовал на себя за то, что нарушил общий тон разговора, когда она уже начала чувствовать себя с ним более свободно.

— Мой отец делал и делает много такого, что мне не нравится, — продолжала она. — Он поддерживает нынешнюю социальную систему, в которой нет ничего хорошего. Его считают респектабельным, честным гражданином, столпом общества; он якобы отстаивает благородные идеалы и ведет жизнь, достойную подражания, но все это сплошное надувательство. Он и еще несколько тысяч человек, занимающих самое высокое положение в бизнесе, политике, армии и финансах, манипулируют так называемой демократией в своих собственных эгоистических целях. Они контролируют прессу, профсоюзы с ними заодно, а народ страдает. Так же, как и во всем мире.

Вдруг она схватила его за руку — ее настроение менялось мгновенно — и, хихикая, потянула из мастерской в следующую дверь.

— У меня есть для вас сюрприз, — сказала она. Благодаря тому, что дом стоял на крутом склоне холма, из мастерской на втором этаже можно было выйти прямо на тропинку, огибающую его сзади. Там, отдельно от жилых комнат, но под той же крышей, был устроен сеновал. В отгороженном углу пристройки сгрудились несколько ягнят. Когда дверь открылась, они вскочили на ноги и замерли, мигая от света единственной лампочки. Один ягненок — пушистый, коричневый — был меньше остальных. Врени подбежала к малышу и взяла его на руки. Почуяв знакомое тепло, он уткнулся мордочкой ей в грудь.

— Смотрите, какой милый! — сказала она. — Такой мягкий, кудрявенький — и он мой. Петер мне его подарил. У него умерла мать, и я выкармливала его из бутылочки, как ребенка.

Врени стояла перед ним с ягненком на руках, сияя от счастья, на несколько кратких мгновений позабыв все свои тревоги. Он чувствовал запах сена, молока и тепло ее тела. Она подошла к нему очень близко и положила ягненка ему на руки. Потом поцеловала Фицдуэйна — легко и нежно, всего один.раз.

Когда они снова вернулись в дом, Врени занялась ужином: она приготовила какое-то блюдо из риса, овощей и трав. Они поели в гостиной при свете старинной масляной лампы, отдав должное домашнему красному вину. Затем последовали кофе и очередная порция самогона. Коровам по части этого напитка явно ничего не светило.

Врени опять устроилась на соломенном тюфяке и стала рассказывать о Руди.

— Когда мы были маленькими, все было так просто! Мама тогда еще не умерла и жила вместе с папой. У нас была счастливая семья. Детство в Берне — это прекрасно. Кругом было столько интересного! Школа и наши друзья; танцевальные классы и уроки пения. Летом мы бродили по горам и купались. Зимой — катались на лыжах, коньках и санях. По выходным, а иногда и на более долгое время мы уезжали в Ленк. У папы был там сельский дом — такой старый, скрипучий. Руди любил его, да и я тоже. В Ленке жил наш большой друг, который научил нас кататься на лыжах. Летом он работал на ферме и водил своих коров на далекие горные выпасы. Иногда мы тоже ходили с ним. Он казался нам совершенно неутомимым. Между прочим, он хорошо разбирался в диких цветах и научил этому нас.

— А как его звали? — поинтересовался Фицдуэйн, чувствуя некоторую неловкость оттого, что ему приходится задавать этот вопрос. Конечно, он друг и благодарный слушатель, но прежде всего он ведет расследование.

Врени была поглощена воспоминаниями. Она ответила ему почти машинально.

— Оскар, — сказала она. — Оскар Шупбах, замечательный человек. Лицо у него было точно из полированного красного дерева. Он ведь все время проводил на солнце, под открытым небом — и зимой, и летом.

— А с тех пор вы когда-нибудь ездили в Ленк?

— Нет! — воскликнула она. — Нет, с тех пор ни разу! — Эти слова вырвались из ее уст с силой отчаяния. Она начала плакать, потом вытерла слезы тыльной стороной ладони. Она сидела на полу, опираясь спиной на тюфяк, вытянув ноги, повесив голову. Сейчас ей можно было дать лет пятнадцать.

— Почему все так изменилось? — воскликнула она. — Ну почему? Ведь мы были счастливы.

Фицдуэйн глянул на часы. Было уже довольно поздно, а с его неумением ездить по обледенелым дорогам добраться до Берна в темноте представлялось нелегкой задачей. Врени посмотрела на него и прочла его мысли.

— Можете остаться здесь, — сказала она, кивнув на диван. — Дорога нынче скользкая, а вы, наверное, к этому не привыкли. Пожалуйста, оставайтесь: я буду рада.

Фицдуэйн выглянул в окно. Там стояла темень. Не видно было ни луны, ни огоньков в других домах, ни света автомобильных фар. Он отпустил занавеску и улыбнулся ей.

— Ладно.

Врени расстегнула молнию на одном из тюфяков и пошарила внутри. Ее рука вынырнула наружу с кожаным кисетом, завязанным веревочкой. Она открыла кисет и принялась сворачивать самокрутку. Потом взглянула на Фицдуэйна.

— Травка, — сказала она. — Хотите?

Фицдуэйн покачал головой. Она улыбнулась ему.

— Ну да, вы же человек другого поколения. Он не стал возражать. Она раскурила самокрутку и глубоко затянулась, задержав в легких дым, насколько хватило дыхания. Потом повторила эту операцию еще несколько раз. По комнате распространился сладковатый запах марихуаны.

— Хорошо, — сказала она. — Ах, до чего хорошо. Закрыв глаза, она снова откинулась спиной на тюфяк и выпустила из ноздрей две тонкие струйки дыма. Несколько минут прошли в молчании. Фицдуэйн попивал самогон и ждал.

— С вами легко говорить, — произнесла она. — Вы славный. Умеете слушать. Фицдуэйн улыбнулся.

— Сейчас это трудно себе представить, — вновь начала Врени, — но в детстве мы благоговели перед отцом. Он был довольно резок, быть может, чересчур суров, но мы любили его. Он часто уезжал по делам или задерживался на работе. Помню, как мама повторяла, что он все время трудится. Мы знали, что на войне он проявил себя героем. Знали, что теперь он адвокат. Не раз слышали слово “бизнес”, но не имели ни малейшего понятия о том, что это такое и как много это значит в жизни и судьбах людей.

Мама была идеалисткой. Папа называл ее наивной. Как и он, она происходила из старинного бернского рода, но у нее не было привычки прятать голову в песок, и этим она отличалась от других членов своего круга. Она не желала защищать свои привилегии и жить прошлым. Ей хотелось, чтобы в швейцарском обществе было больше любви и заботы. Чтобы со странами “третьего мира” обходились по справедливости, а не брали бы их за горло, требуя вернуть долги, и не продавали бы им химикалии и оружие, которые не приносят ничего, кроме вреда.

Как это ни странно, мне кажется, что раньше папа во многом разделял ее мнение — по крайней мере, так говорила мама. Но потом, по мере роста своего богатства и влияния, он начал превращаться в консерватора с правыми взглядами, не желающего видеть, что происходит вокруг. Ведь теперь ему было что терять.

Годам к двенадцати-тринадцати мы с Руди начали замечать, что они как-то перестали ладить между собой. Не было никаких скандалов, только общее изменение атмосферы и взаимное охлаждение. Папа стал проводить дома еще меньше времени. Еще позже возвращался с работы. Случались, конечно, и споры — хотя, по-моему, в этом нет ничего особенного. И все равно появление Эрики было как гром среди ясного неба. Она возникла на нашем горизонте примерно за год до развода родителей. А вышла за отца почти сразу после.

Мы, дети, реагировали на это очень по-разному. Марта, как старшая дочь, всегда держалась заодно с отцом. Она была классической вспыльчивой старшеклассницей, и они с мамой уже несколько лет не могли найти общий язык. Поэтому после развода Марта взяла сторону отца и стала жить с ним и Эрикой. Андреас был раздвоен. Он любил мать, но не мог противостоять обаянию Эрики. Буквально дрожал при виде. ее. Когда она появлялась в доме, у него сразу возникала эрекция.

Фицдуэйн вспомнил свое знакомство с Эрикой и ее сногсшибательную сексуальность. Он искренне пожалел Андреаса.

— Руди и я были ближе всех к маме. Развод ужасно расстроил нас обоих. Прежней счастливой жизни пришел конец. Для Руди это было страшным ударом. Он едва ли не возненавидел папу и на некоторое время даже перестал с ним разговаривать. А вот Эрику, как ни странно, он ни в чем не винил.

В ту пору Руди было пятнадцать; он был очень способным парнем. Но он был несчастен, обижен, раздражен. Он хотел сделать что-нибудь, отомстить отцу, проучить его как следует. Пожалуй, и мне хотелось примерно того же, только не так сильно. Он начал копаться в его биографии и заодно выискивать людей, противостоящих той системе ценностей, на которую опирался отец.

Руди был буквально одержим своими поисками. Он стал читать деловые бумаги в отцовском кабинете, и у него даже хватило смелости или безрассудства снять с некоторых документов фотокопии. Поначалу все это не слишком меня интересовало, но кое-что из найденного Руди пробудило мое любопытство.

Компании, директором или законным представителем которых является мой отец, — это по-настоящему крупные компании. Во всем мире на них трудятся сотни тысяч людей, а их общий оборот исчисляется, наверное, целыми миллиардами. Так вот: благодаря отцовским бумагам мы обнаружили ужасные вещи.

— Например? — спросил Фицдуэйн.

— Самое плохое было связано с компанией “Вейбон-холдингс”. Руди нашел несколько конфиденциальных записей, сделанных папиным почерком. Я не помню всех деталей, но оттуда можно было понять, что эта компания занималась грязными делами на протяжении многих лет. В частности, там шла речь о взятках и нелегальной продаже оружия странам Африки и Ближнего Востока. Еще одна запись касалась выпускаемого ими транквилизатора — “ВБ-19”. Было обнаружено, что он обладает серьезным побочным действием, затрагивающим генофонд человека. В Соединенных Штатах и Европе его продажу запретили. Однако в странах “третьего мира” его продолжали продавать, хотя и под другим названием и в другой упаковке.

— А что Руди сделал с копиями бумаг?

— Сначала он собирался опубликовать их в прессе за пределами Швейцарии, — сказала Врени. — Но я была против. От этого пострадала бы вся наша семья, а если бы выяснилось, что документы добыл Руди, его посадили бы в тюрьму. Вы же знаете, что по швейцарским законам выдача коммерческой тайны — уголовно наказуемое деяние.

Фицдуэйн кивнул.

— Но Руди сжег бумаги не только благодаря моим уговорам. Мама тоже узнала, что они у него есть. И она тоже была против их публикации. Она вела с Руди долгие беседы, и наконец — с большой неохотой, просто чтобы угодить ей — он согласился. Вскоре после этого ее убили.

Руди страшно переживал. Это совсем выбило его из колеи. Он начал говорить, что ее убили люди из “Вейбон”, потому что она видела документы. Вряд ли он действительно так думал. Это был обычный несчастный случай, но Руди, доведенный до предела, не мог не искать виновных. По-моему, отчасти он винил в этой беде даже себя.

Фицдуэйн вспомнил, как погибла мать Руди. Клер фон Граффенлауб врезалась на своем “порше” в грузовик, который вез спагетти. Вряд ли это было преднамеренное убийство.

— Темные истории, в которых фигурировал папа, сожжение найденных бумаг, смерть мамы и влияние некоторых новых друзей — все это привело к тому, что Руди стал пускаться на крайности. Он начал экспериментировать с наркотиками — не просто с травкой, а с более серьезными вещами: амфетамином, ЛСД. Мы снова перебрались к отцу, но Руди почти не бывал дома. Правда, он перестал спорить с папой — казалось, будто их отношения наладились, но на самом деле Руди уже претворял в жизнь свое намерение отомстить. Причем теперь он действовал не в одиночку. Он следовал чьим-то советам, послушно выполнял чьи-то указания.

Он завел знакомство с людьми, примыкающими к СБА — “Союзу борцов-анархистов”. Они хотели разрушить швейцарскую государственную систему, весь западный капитализм, путем революции. В основном это были пустые разговоры, однако кое-кто из актива этой организации занимался кражей оружия из швейцарских арсеналов и передачей его террористам. Оружие поставлялось на заказ. Это были пулеметы, револьверы, гранаты и даже мощные противотанковые мины. Поставщики оружия имели связи с бандой “Баадер-Майнхоф”, с группой Карлоса, басками и другими экстремистами. Еще до того, как Руди познакомился с анархистами, группа, занимавшаяся продажей оружия, была раскрыта, и ее активных членов посадили в тюрьму. Однако многие сочувствующие избежали наказания. Кое-кого из них полиция держала на заметке.

— Так вы говорите, что Руди не принимал серьезного участия в этой деятельности, — сказал Фицдуэйн. — Он просто восхищался террористами, как школьницы — рок-н-роллом?

Врени улыбнулась.

— Забавное сравнение, но я думаю, что вы попали в точку.

— А каким было ваше отношение ко всему этому? — спросил Фицдуэйн.

Она посмотрела на него, не отвечая, затем отвернулась и уставилась в пол, обхватив руками колени.

— Я предпочитаю быть тем, что по-нашему называется “аусштайгер”. Не хочу никому причинять вред, — тихо сказала она.

— А что значит “аусштайгер”?

— Человек, который не участвует в жизни общества, — пояснила Врени. — И вот что любопытно: немецкое слово можно перевести как “тот, кто выбрался наверх”. Это не просто “тот, чье дело сторона”, как в Америке. Чтобы стать аусштайгером, надо сделать усилие — подняться.

Она зевнула. Было уже за полночь. Язык у нее начал заплетаться, сказывались усталость и сигарета с марихуаной. У него оставалось еще много вопросов, но с ними вполне можно было подождать до утра. Правда, при свете дня она вряд ли станет говорить столь же откровенно. Как правило, днем люди больше замыкаются в себе.

У него было ощущение, что все услышанное — правда, однако не вся; так сказать, параллельная правда. В ту пору наверняка случилось еще что-то, о чем Врени могла не знать или знать лишь отчасти. Он тоже зевнул. На этой стадии расследования смутные догадки и ощущения служили ему чуть ли не единственной путеводной нитью.

— Спать хочется, — сказала она. — Давайте утром договорим.

Она поднялась с пола, сделала пару шагов и присела перед ним на корточки. Ее блузка была расстегнута, и он видел верхнюю часть ее груди и краешки сосков. Она подалась к нему. Он чувствовал ее дыхание, запах ее тела. Она обвила рукой его шею. Поцеловала в губы, и ее язык успел проскользнуть к нему в рот за мгновение до того, как он отшатнулся назад. Другой рукой она легонько провела по его штанам пониже пояса, затем убрала ее.

— Ты ведь знаешь, ирландец, — прошептала она словно самой себе, — знаешь, что они собираются тебя убить, правда?

Еще через пару секунд она исчезла в круглой дыре, ведущей наверх. Измученный Фицдуэйн не был уверен, что правильно расслышал ее слова.

Его разбудил какой-то слабый шум. Комната была пуста, тихо потрескивала лампа, масло в которой почти выгорело. Сначала он увидел ее ноги, потом — темный треугольник волос на лобке. Она проскользнула через люк на теплую каменную скамью. Золотой браслет на ее левом запястье поймал последний отблеск догорающего огня. Затем ее обнаженное тело окутала тьма.

Он слышал, как она медленно ступает по полу, приближаясь к нему. Она тихо плакала. Потом он протянул руку и наткнулся на ее влажную щеку. Ничего не говоря, он притянул ее к себе в постель и обнял. Скоро волосы у него на груди стали мокрыми от ее слез. Он нежно поцеловал ее, как поцеловал бы ребенка; постепенно она успокоилась и заснула.

Он пролежал без сна, размышляя, еще несколько часов — до тех пор, пока первые лучи рассвета не стали просачиваться сквозь занавески. Врени крепко спала, дыша ровно и глубоко. Очень медленно он расстегнул браслет на ее запястье; затем чуть-чуть сдвинул его в сторону, чтобы посмотреть, что находится под ним. Несмотря на слабое освещение, он увидел достаточно. Татуировки не было. Врени слегка пошевелилась, но так и не проснулась.

Утром, за завтраком, она была молчаливой и подавленной. Наливая Фицдуэйну кофе и ставя перед ним тарелку с мюсли, она не подняла на него глаз. Чтобы разговорить ее, он спросил, кто доит корову. Парное молоко на столе было еще теплым.

Она посмотрела на него и невесело усмехнулась.

— Это Петер устроил, — сказала она. — У нас тут есть сосед. Он живет в поселке, но его хлев недалеко от нашего. Мы доим по очереди.

— Так вы здесь не совсем одна.

— Вилли умеет обращаться с коровами, — отозвалась Врени, — но ему уже за шестьдесят, он вечно думает о чем-то своем и не слишком любит разговоры.

— Значит, вы все-таки одиноки.

— Да, — сказала она. — Да, одинока. — Несколько секунд прошли в молчании; затем она встала и занялась кухонными делами. И вдруг, стоя у раковины спиной к Фицдуэйну, разрыдалась бурно, неудержимо.

Фицдуэйн подошел к ней и, желая утешить, положил руки ей на плечи. Ее спина напряглась. Он сделал движение, собираясь обнять ее, но она сердито оттолкнула его. Ее рука так сильно сжимала край раковины, что побелели костяшки пальцев.

— Вы не знаете, во что ввязались, — сказала она. — Я была дурой, что разговаривала с вами. Это не ваше дело. Вы не понимаете, как все сложно. Сидели бы у себя в Ирландии.

Он начал было говорить что-то, но она повернулась к нему и закричала. Лицо ее было искажено злостью и страхом. Голос ломался.

— Идиот! Неужели вы не понимаете, что уже слишком поздно? Все зашло слишком далеко! Я не могу ничего изменить, и мне никто не поможет. Никто!

Врени выскочила из кухни в гостиную, захлопнув за собой дверь. Баночка с шелушеным рисом, стоявшая на краю одной из полок, свалилась на пол. Он слышал, как зазвонил телефон и Врени сняла трубку. Она говорила мало. Однажды, когда она повысила голос, он услышал слово, повторенное несколько раз: это было слово “ней”, то есть “нет” на швейцарском диалекте. Он вернулся за стол, чтобы покончить с завтраком.

Минут через пять Врени тихо вошла в кухню. Лицо ее было пепельно-серым. Он едва разобрал, что она говорит.

— Лучше уезжайте, — сказала она. — Сейчас. — Она сунула ему в руку маленький пакет — что-то размером с кофейную банку, завернутое в бумагу. Потом на несколько секунд приникла губами к его щеке и крепко обняла. — Спасибо за попытку, — сказала она, — но уже слишком поздно. — Затем она повернулась и вышла из комнаты. Произнося последние слова, Врени почти не глядела на него. По лицу ее текли слезы. Фицдуэйн понимал, что расспрашивать ее в таком состоянии бесполезно — можно только вконец испортить дело.

Он не торопясь пошел по тропинке в Хайлигеншвенди. За ночь мокрая грязь подмерзла, и под ногами похрустывал тонкий ледок. Горная дорога тоже обледенела, поэтому Фицдуэйн вел машину медленно и осторожно. Он то и дело поглядывал в зеркальце заднего вида и несколько раз останавливался полюбоваться пейзажем. Однажды он быстро достал фотоаппарат для съемок на большом расстоянии и успел сфотографировать мотоциклиста, который демонстрировал свое умение справляться с поворотами на обледеневшем “серпантине”. Увидев, что его снимают, мотоциклист нажал на газ и скрылся за выступом горы, не ответив на приветственный жест Фицдуэйна.

Фицдуэйн перекусил в Интерлакене, прогулялся по нему, как настоящий турист, и, умиротворенный, поехал дальше в Берн. На окраине города мотоциклист отстал от него, и Фицдуэйн был даже огорчен этим. Неплохо было бы выяснить, кто же все-таки его преследует. Он начинал подумывать, что зря оставил дома пуленепробиваемый жилет. Похоже, что Швейцария не такая уж спокойная страна.

Фицдуэйн решил, что пришла пора посетить оружейный магазин.

Глава тринадцатая

Фицдуэйн интересовался оружием — его научили разбираться в нем еще в молодые годы — и, пользуясь своей уединенностью на родном острове, не слишком строго соблюдал жесткие ирландские законы, касающиеся его хранения и использования. В Ирландии требовалось разрешение на покупку даже относительно безобидной вещи вроде духового ружья, а раздобыть лицензию на пистолет было почти невозможно. Оружейных магазинов насчитывалось лишь несколько на всю страну, и выбор в них был весьма ограниченный.

Попав же в Швейцарию, Фицдуэйн обнаружил, что местные жители просто обожают стрелковое оружие во всех его видах, от мушкетов, заряжающихся черным порохом, до спортивных винтовок с высокой точностью стрельбы. Они прекрасно умели и делать оружие, и стрелять из него — последнее, впрочем, было неудивительно, так как практиковались они постоянно.

Оружейный магазин Фицдуэйн нашел, прибегнув к простейшей уловке, а именно, двинувшись следом за респектабельным пожилым бюргером в деловом костюме, который нес винтовку с той же небрежностью, с какой лондонцы носят зонтики. Прохожих это зрелище, как видно, нисколько не смущало. Фицдуэйну пришло в голову, что этот добропорядочный гражданин может направляться к себе в офис, чтобы застрелить шефа, или надеется успеть продырявить любовника своей жены прежде, чем кончится обеденный перерыв. Пожалуй, оба этих варианта обещали ему одинаково приятное времяпрепровождение.

Всего через несколько минут — а денек выдался в самый раз для прогулки — гражданин с винтовкой привел его в лавку на Аабергассе. Вывеска над входом гласила: “Schwarz, Buch-senmacher, Armurier” [21], а в окне красовался набор оружия, который сделал бы честь личному арсеналу любого южноамериканского диктатора.

— Я хотел бы вооружиться, — сказал Фицдуэйн. Человек за стойкой кивнул. Нет ничего естественней такого желания. Фицдуэйн оглядел магазин. Чего тут только не было: револьверы, автоматические пистолеты, мушкеты, дробовики, армейские винтовки, карабины. Они стояли на подставках, глядели на него из застекленных шкафчиков, висели на стенах. Все свободные места были заняты коробками с патронами, арбалетами и специальной литературой. Имелась даже одна катапульта. Это было впечатляюще. Он пожалел, что не оказался в оружейной Шварца в возрасте четырнадцати лет. Однако он не был уверен, что швейцарские законы позволяют приобрести тут все, что угодно.

— А что можно купить без лицензии? — спросил он. Человека за стойкой этот вопрос нимало не обескуражил. Было очевидно, что бизнес в его глазах важнее законов.

— Вы иностранец?

Фицдуэйн подумал, что он зря заговорил с продавцом по-английски — возможно, это было роковой ошибкой.

— В некотором роде, — уклончиво ответил он. — В Берне я чувствую себя как дома.

Этот двусмысленный ответ вполне удовлетворил продавца. Он занимался торговлей, и прочее его не интересовало. Он снял с подставки у задней стены финскую винтовку “вальмет” и сделал вид, будто стреляет в прохожих сквозь стеклянную витрину. — Тах-тах-тах, — приговаривал он. — Очереди по три выстрела, хороший прицел.

“Вальмет” вернулся на подставку. Его место занял американский “кольт”. Продавец вытянул руку с пистолетом, демонстрируя манеру стрельбы, принятую по всему миру до 50-х годов, то есть до тех пор, пока калифорнийский шериф по имени Уивер не начал выигрывать все соревнования, держа пистолет обеими руками, словно женщина.

— В разных кантонах разные законодательства, — сказал он. — В Берне, к примеру, можно носить с собой пистолет без разрешения. В Цюрихе — нет.

Фицдуэйн припомнил, что в Швейцарии двадцать шесть кантонов и полукантонов. Он не был уверен, что смог бы отличить кантон от полукантона, но с учетом разницы в законах представлялось разумным приобрести что-нибудь попроще револьвера — тогда у него будет меньше шансов влипнуть в историю с властями.

— Но вообще-то вооружиться нетрудно, — продолжал торговец. — Это зависит от того, что вы хотите. На автоматическое оружие и пистолеты есть некоторые ограничения. А остальное покупайте на здоровье.

— Без разрешения?

— Ну да, если не считать ограничений, про которые я уже говорил, — сказал продавец. Он крутанул револьвер на пальце и отправил его обратно в шкафчик. Потом выбрал маленький “смит-и-вессон” тридцать второго калибра, глянул на Фицдуэйна и положил пистолет обратно. Ирландец не был похож на человека, который способен удовлетвориться каким-то жалким тридцать вторым.

Фицдуэйн с трудом подавил в себе желание приобрести пулемет М-60 и проехаться с ним по Берну на роликовых коньках. Он посмотрел на свой футляр со штативом для фотоаппарата, который пока отложил в сторонку, и на ум ему пришла очень даже неплохая идея.

Он показал на складное ружье “ремингтон”, покоящееся на подставке за спиной у продавца. Оно было короткоствольным, и выбитая на нем крупная надпись гласила: “ТОЛЬКО ДЛЯ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ”. Такие ружья применялись в основном для разгона мятежников в городах.

— Прекрасно, — сказал торговец, протягивая Фицдуэйну выбранный им “ремингтон”. Это был складной дробовик с рукояткой, как у пистолета. Фицдуэйну приходилось пользоваться таким во время некоторых специальных операций в Конго. Снабженный правильно подобранными патронами, он бил насмерть метров на сорок, а уж до двадцати наверняка. В сложенном виде он легко мог уместиться в футляр для штатива, а во внутренний кармашек на молнии, где Фицдуэйн обычно держал удлинитель, как раз влезли бы запасные патроны.

Рядом с ружьем в чехле продавец положил коробку с патронами. В патроне было по девять свинцовых шариков, каждый из которых на близком расстоянии, мог уложить человека. Ясно было, что продавец не считает, будто Фицдуэйн собрался стрелять по воробьям. По некотором размышлении он добавил к набору дополнительный магазин.

— Расплачиваться можно по кредитной карточке, — сказал он.

Фицдуэйн улыбнулся и заплатил наличными. Вся сумма составила 918с половиной франков.

Он покинул магазин и отправился на поиски фотомастерской, где можно было бы срочно проявить пленку и отпечатать несколько снимков. Ему повезло: работу обещали закончить к следующему утру.

Совсем рядом с тюремной башней, около Беренплатц, было кафе “За полдень”. Оно как раз подходило для того, чтобы отпраздновать покупку ружья кружкой пива. Выйдя оттуда, Фицдуэйн зашагал к гостинице. Насколько он мог заметить, никто за ним не следил, хотя об этом трудно было судить с уверенностью. К вечеру на улицах появилось множество людей, а сводчатые ниши в стенах домов представляли собой надежные укрытия для “хвоста”. Ближе к “Хоспицу” толпа поредела, и он заметил, как от одной из колонн отделился человек на роликовых коньках и в платке, похожем на те, что носят индусы. Человек заскользил за Фицдуэйном. Ирландец сменил направление и зашел в маленький бар под названием “Арлекин”. Там он выпил еще пива, гадая, как поведет себя таинственный “индус”.

Человек на коньках проехал мимо бара, развернулся, сделал несколько кругов и остановился, приняв позу аиста: одна нога на земле, другая поджата. Замерев на месте, он принялся наблюдать за входом в “Арлекин”. Впрочем, когда Фицдуэйн вышел, его уже не было. “Все это чертовски странно”, — подумал ирландец.

Вернувшись к себе в номер, Фицдуэйн зарядил дробовик и присоединил к нему магазин. Туда вошло семь патронов. Он проверил предохранитель и убрал ружье в футляр.

Он уже почти забыл о свертке, который напоследок сунула ему Врени. Попросив у портье ножницы, он аккуратно вскрыл его. Внутри оказалась стеклянная банка с пряниками. Он отвинтил крышку, и по комнате поплыл густой аромат, сразу напомнивший ему старый деревенский дом и девушку с мукой на щеке. Он съел один пряник. На нем была хрустящая корочка. Тесто отдавало какими-то специями.

Банка была завернута в конверт. В нем лежало короткое письмо, написанное круглым и ровным почерком. Листок был прямоугольный, явно вырванный из стандартного блокнота.

Милый ирландец!

Я пишу это, пока вы спите в соседней комнате. Я подбросила в печку дров, и теперь мне тепло и уютно, и я чувствую к вам большую симпатию. Я хотела бы, чтобы вы остались со мной в Хайлигеншвенди, но это, конечно, невозможно.

Пожалуйста, не связывайтесь больше со мной — по крайней мере, в течение нескольких дней. Мне надо подумать и решить, как лучше всего поступить. Я знаю, что утром вы захотите задать мне еще кое-какие вопросы. Но я вряд ли смогу на них ответить.

Если вы останетесь в Берне — лучше бы вам этого не делать, но я все равно надеюсь на это, — можете поговорить с моим и Руди общим другом. Его зовут Клаус Миндер. Он из Цюриха, но живет в Берне у разных приятелей. Насколько я знаю, в последний раз он останавливался в Доме молодежи на Таубен-штрассе, 12.

Наверное, мне не следовало вообще ничего вам говорить, но я чувствовала себя такой одинокой!

Мне очень не хватает Руди.

С любовью, Врени.

Он положил письмо на стол рядом с пряниками и дробовиком. Ему захотелось выпить чего-нибудь покрепче, вроде того самогона. Он сидел без движения, и на сердце у него было тяжело: он понимал, что Врени здорово запуталась. Он потянулся было за телефоном, чтобы позвонить ей, но потом передумал. Если ей нужно время, чтобы поразмыслить, тогда мешать не стоит.

Вскоре телефон зазвонил сам. Это оказалась секретарша Беата фон Граффенлауба. Не согласится ли герр Фицдуэйн присоединиться к герру фон Граффенлаубу за ленчем в “ Ресторан-дю-Театр” завтра, ровно в двенадцать тридцать? Она дважды повторила слово “ровно”.

— Я приду, — ответил он. — А кто платит?

Фрау Хунцикер издала странный звук, словно ее душили. Фицдуэйн понадеялся, что это не так. Проблем и без того было предостаточно.

Когда в Дом молодежи пришли двое полицейских, Иво еще спал. Полисмены повели себя вежливо. Они не стали вламываться в комнату и вытаскивать его из спального мешка. Вместо этого они негромко постучались в заднюю дверь, а потом сидели в своей машине у бокового входа добрых десять минут, пока на улице не появился взлохмаченный Иво.

Ясно было, что позавтракать он не успел. Полицейские угостили его кофе и булочками на Центральном вокзале, а пока он расправлялся с ними, тихо беседовали о чем-то между собой. Затем снова посадили его в машину и поехали по Лаупенштрассе, мимо Бернской сортировочной станции. Меньше чем через километр они свернули на Бюльштрассе. Перед ними открылась часть студгородка Бернского университета. Холод сковал Иво — он понял, куда его везут. Подъехав к университетской больнице, они свернули к приемной “неотложки”, и тяжелая дверь с окошечком закрылась за ними.

Если умелому работнику морга дать побольше времени, он сможет привести в божеский вид даже самый непрезентабельный труп. В данном случае времени на это не хватило. Патологоанатомы из Бернского института судебной медицины, входящего в состав Бернского университета, сосредоточились на главной задаче — определить причину смерти. Труп детально обследовали и зашили раны на скорую руку, а с изуродованными глазами и отрезанными ушами и вовсе ничего нельзя было поделать. Хорошо еще, что Иво увидел только голову. Остальное было закрыто белой простыней. — Узнаете его? — спросил один из полицейских. Ответа он не услышал. По лицу Иво катились слезы. Полисмену пришлось дважды повторить свой вопрос. Его напарник набросил на голову мертвеца простыню и, обняв Иво за плечи, вывел его из покойницкой в коридор. Оттуда он прошел с ним в приемный кабинет. Скоро там появился и второй полицейский; войдя, он прикрыл за собой дверь. Иво сел на стул — он был в глубоком шоке. Когда он наконец подтвердил личность убитого и смог подписать необходимые бумаги, время уже близилось к полудню; затем полисмены отвезли его обратно к Дому молодежи. Они смотрели, как он, сгорбившись, медленно бредет к боковому входу.

— Чтоб мне опять загреметь в дежурный отряд, если этот малый прикидывается, — сказал один из полисменов. Впрочем, прежняя служба в дежурном отряде имела свои прелести: по крайней мере, там был нормированный рабочий день.

— Он тут ни при чем, — сказал Медведь, — но они с Миндером дружили. Сейчас он потрясен, но скоро оправится и начнет копать. Кто знает? Может, ему и удастся что-нибудь разнюхать.

— Ну ладно, Хейни, все равно, спасибо за помощь. Теперь можешь возвращаться к спокойной жизни. Просто я знал, что ты знаешь Иво и не откажешься на пару минут слетать в морг.

— Ох, и хитер ты, как я погляжу.

Они вместе заехали перекусить в “Мевенлик”. Медведь не слишком любил сюда заглядывать, но это было быстро и удобно, а после полудня он намеревался по-дружески поболтать с одним приятелем из Интерпола.

После ленча он выяснил, что расследование по делу Клауса Миндера успело зайти в тупик. Он не был ни удивлен, ни особенно разочарован. Пожалуй, позже надо будет переговорить с ирландцем, подумал он. Этот проныра наверняка уже разузнал что-нибудь интересное. Так Медведь и поверил, что он отправился любоваться сельскими видами!

Медведь был еще достаточно молод, чтобы разговорить девушку, работавшую у Херца, и не надо было быть гением, чтобы вытянуть из нее название Хайлигеншвенди.

“Ресторан-дю-Театр” был одним из самых шикарных в Берне. Фицдуэйн опоздал на пять минут. Когда он пришел, фон Граффенлауб уже сидел за столиком.

Сегодня фон Граффенлауб выглядит молодцом, подумал Фицдуэйн. Дело было не только в его щегольском наряде: миниатюрная роза в петлице светло-серого пиджака, розовая сорочка и черный вязаный галстук (надетый в знак траура или просто в тон всему остальному?). Нет — человек, который сидел напротив Фицдуэйна и ловко обмакивал спаржу в фирменный голландский соус, был полон внутренней энергии, которой не хватало ему во время их предыдущей встречи. Теперь ему никак нельзя было отказать в уверенности и целеустремленности. Он излучал — Фицдуэйн мысленно поискал нужное определение — достоинство властелина. Именно такого человека ирландец и ожидал встретить с самого начала: патриота, удачливого бизнесмена, влиятельного государственного деятеля и обладателя огромного состояния.

— Восхитительно, — сказал фон Граффенлауб. Последний побег ранней спаржи исчез с тарелки. Адвокат сполоснул пальцы в чашке с водой, затем вытер их о розовую салфетку. Она была примерно того же оттенка, что и его сорочка. Интересно, подумал Фицдуэйн, неужели он предусмотрел и это? В Берне ведь, кажется, больше двухсот ресторанов и кафе. Сколько же ему нужно туалетов?

— В Ирландии первая спаржа в сезоне тоже считается деликатесом? — спросил фон Граффенлауб.

Фицдуэйн был слегка озадачен. Он не помнил, чтобы кто-нибудь из его знакомых ирландцев хоть раз восхищался ранней спаржей: первым стаканчиком за день — пожалуй; началом охотничьего сезона — возможно; но вот первой встречей с овощем, каким бы то ни было, — к сожалению, нет.

— Один мой знакомый француз, — сказал Фицдуэйн, — заметил, что он не понимал, сколько тягот перенесли ирландцы под семивековым английским игом, пока не попробовал нашей еды.

Фон Граффенлауб улыбнулся.

— Вы чересчур суровы по отношению к своей стране. Когда я был в Ирландии, меня очень неплохо кормили. — На его галстуке Фицдуэйн увидел микроскопическую капельку соуса. Это в какой-то мере компенсировало розу в петлице.

После ленча Фицдуэйн отклонил предложенный коньяк, но не отказался от прекрасной гаванской сигары.

— Мистер Фицдуэйн, — произнес фон Граффенлауб, — признаюсь, что первая беседа с вами и особенно та фотография Руди очень меня расстроили. Поэтому на обдумывание вашего предложения ушло некоторое время.

— Я очень сожалею, — сказал Фицдуэйн. — Я хотел только убедить вас в необходимости расследования, а не причинить лишнюю боль. Но я не видел иного способа, который оказался бы столь же эффективным.

Взгляд фон Граффенлауба стал жестким.

— Вы пошли на риск, — сказал он, — но я полагаю, что ваши побуждения были искренними. За последние несколько дней я узнал о вас очень многое.

— Так что же вы решили?

— Мистер Фицдуэйн, — сказал фон Граффенлауб, — если бы я решил отклонить ваше предложение, то, уверяю вас, вы сейчас не завтракали бы со мной. Итак, как вы уже, наверное, поняли, я намерен оказать вам любое практическое содействие в выяснении обстоятельств гибели моего сына. У меня есть лишь одно важное условие.

— А именно?

— Я хочу, чтобы вы были со мной полностью откровенны, — сказал фон Граффенлауб. — Вы можете обнаружить нечто неприятное для меня. Тем не менее, я хочу знать все. Я должен знать все. Вы согласны?

Фицдуэйн кивнул. Правда, в душе у него шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Откровенность должна быть взаимной, — сказал он. — У меня может появиться необходимость задать вопросы, на которые вы не захотите отвечать. Мои поиски могут завести меня в нежелательную для вас область. Давайте скажем прямо: если вы не станете ничего от меня утаивать, я отвечу вам тем же.

— Я понимаю, что это необходимо, — произнес фон Граффенлауб. — Какие бы неприятности ни ждали нас на этом пути, это лучше, чем сидеть сложа руки. Все это время я никак не мог прийти в себя. Я чувствовал за собой какую-то вину, но не мог определить, ни в чем она заключается, ни что я должен делать. Затем появились вы, и теперь я надеюсь найти ответ.

Высказав все, что хотел, фон Граффенлауб заметно расслабился, точно окончательное решение было принято им только сейчас. Легкое напряжение, которое ощущалось в нем во время беседы за ленчем, исчезло. Он протянул Фицдуэйну руку.

— Желаю удачи, — сказал он. Ирландец пожал ее.

— Пожалуй, теперь и коньячку можно выпить, — заметил он.

Фон Граффенлауб жестом подозвал официанта, сказал ему несколько слов, и на столе перед ними появились две рюмки. Они выпили в молчании — этот тост не требовалось произносить вслух. Фицдуэйн осушил рюмку, хотя его не покидало зловещее предчувствие.

Фон Граффенлауб заплатил по счету, потом повернулся к Фицдуэйну.

— Вы не возражаете против небольшой прогулки? Я сделал кое-какие приготовления, которые могут оказаться полезными.

День опять выдался теплый. Фицдуэйн решил, что ему скоро придется совершить рейд по магазинам. Он взял с собой одежду в расчете на снег, град, ветер и дождь. Он не ожидал, что здесь можно будет разгуливать в рубашке с коротким рукавом.

Они покинули Театерплац, миновали казино, стоявшее по левую руку, и прошли под элегантными арками моста Кирхенфельд. Затем позади остались выставочный зал и краеведческий музей. Они шагали быстро: адвокат был в хорошей спортивной форме.

Рядом с пересечением Гельвециаштрассе и Кирхен-фельдштрассе фон Граффенлауб свернул в узкий тупичок, скрытый за деревьями. С улицы его легко было пропустить. В тупике было несколько домов; на каждых воротах висели таблички с именами владельцев и переговорные устройства. Около четвертой калитки фон Граффенлауб остановился и набрал на электронном замке код.

Тяжелая стеклянная дверь, каркас которой составляла узорная стальная решетка, отомкнулась с легким щелчком. Фон Граффенлауб проигнорировал лифт и вместе с Фицдуэйном поднялся на два небольших пролета. Ступени и лестничная площадка на втором этаже были покрыты коврами. Фон Граффенлауб открыл еще одну дверь — на сей раз ключом. Они переступили порог небольшой, но удобно обставленной прихожей. Фон Граффенлауб захлопнул за ними дверь. По звуку, с которым она закрылась, сразу можно было понять, что она сделана не из одного только дерева.

Фицдуэйн почувствовал, что его кто-то держит. С некоторым трудом он высвободился из объятий гигантского растения в кадке, чьи ветви напоминали щупальца осьминога, усеянные колючками. Он уже начинал досадовать на привычку швейцарцев разводить в жилых домах тропические джунгли.

Фон Граффенлауб принялся знакомить его с квартирой: в его манере ощущался спокойный профессионализм опытного торговца недвижимостью. Однако некоторые детали его поведения показывали, что он чувствует себя здесь как дома.

Квартира была обставлена с удобством, граничащим с роскошью, однако в основном мебель была подобрана так, чтобы ее достоинства не бросались в глаза. Единственным исключением была спальня, предназначенная для хозяина: пол здесь устилал толстый белый ковер, в центре стояла королевских размеров кровать с черными шелковыми простынями, а в потолке над ней находилось зеркало.

— Очень уютно, — сказал Фицдуэйн.

Комната, которая прежде, видимо, служила гостиной, была превращена в великолепно оборудованный кабинет. Вдоль одной стены тянулись набитые книгами полки. Другую занимали наглядные пособия. В неглубокой нише, за ширмой, прятался телеэкран; рядом с ним висела затянутая материей доска с картами и схемами, которые удерживались на ней при помощи магнитов. Среди прочих здесь были карты Берна и Швейцарии. Мебель была современной и, судя по ее основательности и продуманному дизайну, далеко не дешевой. К рабочему столу примыкал стол для совещаний — вместе они образовывали букву Т. Стулья из нержавеющей стали и черной кожи представляли собой последнее слово в эргономике: их сиденья и спинки можно было поворачивать и наклонять как угодно, подстраивать на любую высоту, чтобы обеспечить правильную осанку сидящего.

Дверцы стенного шкафа были раскрыты и являли взору полный набор средств деловой коммуникации: здесь стояли еще несколько телеэкранов — один из них для связи с финансовой службой “Рейтере”, — телекс, высокоскоростной факс, мощный радиоприемник, диктофон и фотокопировальное устройство. Под персональный компьютер была выделена особая передвижная тележка.

— Телефон? — спросил Фицдуэйн; о чем-то ведь наверняка забыли. Он вспомнил карикатуру в “Нью-Йоркере”:

“Знаешь, Глебов, умников нигде не любят”.

Фон Граффенлауб нажал спрятанную под столом кнопку. Отодвинулась специальная панель, и под слабое гудение электромотора наружу выехал столик с телефоном, оснащенным всеми мыслимыми вспомогательными устройствами. Адвокат показал на одно из них.

— Это магнитофон для записи разговоров на пленку, — заметил он.

— Очень удобно, — вежливо отозвался Фицдуэйн. Они перешли в кухню. Шкафчики, двухдверный холодильник и огромная морозильная камера ломились от продуктов. В примыкающей к кухне кладовой рядами лежали бесчисленные бутылки с красным вином. Как полагается в Швейцарии, все они были покрыты пылью.

— Белое вино в подвале, — сказал фон Граффенлауб. — Он же служит и бомбоубежищем на случай ядерной войны.

Фицдуэйн чуть не рассмеялся. Он изучал этикетки на бутылках. В большинстве вина были марочные, из самых знаменитых виноградников.

— Бомбоубежище — это уж слишком.

— Обычное дело, — сказал фон Граффенлауб. — Такие бомбоубежища или ходы к ним есть почти во всех швейцарских домах. Без этого в строительстве не обходятся уже много лет.

Экскурсия продолжалась. Ванная блистала чистотой, словно операционная. К биде без марлевой повязки и белого халата и подойти было страшно. Унитаз был оснащен электронным приспособлением для спуска воды. Фицдуэйн потрогал туалетную бумагу: мягкая, как пух. Те, кто обустраивал эту квартиру, не упустили ни одной мелочи.

В гостиной было светло и просторно. Раздвижные стеклянные двери вели на веранду. Полкомнаты занимала ультрасовременная угловая софа. Она была обита мягчайшей кожей — такой мебели Фицдуэйн никогда еще не видел. Он уселся на продолговатый диванный валик и вытянул ноги. Кожа была податливой, теплой на ощупь.

Фон Граффенлауб устроился напротив него в какой-то конструкции из ремней, блоков, кожи и стали — она лишь отдаленно напоминала кресло, но явно казалась адвокату весьма удобной. Он вынул из укромного местечка на полу “дипломат”, положил его на колени и повернул колесики двух цифровых замков. Послышались два мягких щелчка — с таким звуком срабатывают лишь безупречно отлаженные механизмы.

— Это специальный портфель, — сказал он. — Его надо открывать не раньше чем через тридцать секунд после того, как отскочат защелки, иначе будут неприятности. Слезоточивый газ, краска, сирена, пружины в лицо — короче говоря, вам не поздоровится.

— Чья это квартира? — спросил Фицдуэйн.

— Ваша.

Фицдуэйн поднял бровь.

— Недурно.

Фон Граффенлауб негромко рассмеялся. Глубоким, сочным, заразительным смехом. Пускай в изображении Врени он и выглядел безжалостным капиталистом, но Фицдуэйн определенно начинал чувствовать к нему симпатию. Впрочем, симпатия и доверие — вещи разные.

Эрика фон Граффенлауб подтянула к себе колени и раздвинула их. Ее руки вцепились в мокрую от пота простыню. Она на миг закрыла глаза, ожидая, пока его губы и язык приникнут к заветному месту. Сначала она почувствовала тепло его дыхания; потом он легонько коснулся ее клитора кончиком языка. Она ждала, стараясь лежать абсолютно неподвижно, а медленная, невероятно медленная ласка все продолжалась. Ее дыхание постепенно учащалось, но минуты шли, а она лежала почти без движения: о том, что бушевало внутри нее, можно было догадаться лишь по легким случайным судорогам.

Этой игре научил ее он. Он любил дразнить, возбуждать, оттягивать кульминацию. Понемногу физическое наслаждение становилось таким острым, что его невозможно было долее сдерживать, — и на один бесконечно драгоценный миг захлестывало ее целиком, подавляло все остальное, превращаясь в самую суть существования.

Давление его языка слегка усилилось. Теперь он вошел в ритм, известный, пожалуй, только ему и ей. Он стиснул ее груди, теребя пальцами напрягшиеся соски. Вдруг она потеряла контроль над собой. Ее тело выгнулось и сотряслось, она сжала бедрами его голову. Дрожа, она мяла руками его плечи, потом вцепилась в его затылок, стараясь притянуть к себе еще ближе.

— Ну же! — крикнула она. — Сделай мне больно!

Он крепко сжал ее груди, сдавил соски — резкая боль контрастировала с волнами наслаждения, которые прокатывались по всем клеточкам ее тела, будоражили каждое нервное окончание. Она закричала в экстазе, когда наступил оргазм, и закричала снова, когда он выпростался из-под ее ног и грубо, с силой вошел в нее.

Потом, когда все было кончено, она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на свое отражение в тонированном зеркале. Она взяла свои груди руками и легонько сжала их. Они были покрыты синяками, болезненно отзывались на прикосновение, но сейчас это было почти приятно.

— Я все думала об этом ирландце, — сказала она.

— Не беспокойся, — ответил человек с золотыми волосами. — Все под контролем.

— Нет, — сказала она. — За всем уследить нельзя. Так не бывает.

— Ты волнуешься? — спросил он, стоя перед ней. Она подумала, как этот человек силен и опасен — он внушал ей почти благоговейное восхищение. Она приподняла на ладонях его половые органы. Яички были тяжелые. Член уже начал набухать снова. Она коснулась его головки языком.

— Нет, — сказала она, — но он такой симпатичный. Я хочу переспать с ним, прежде чем его убьют.

Человек с золотыми волосами улыбнулся.

— Ты просто чудо, Эрика, — сказал он, — настоящая богиня любви.

Она поймала тубами его член.

— Эта квартира принадлежит мне, — сказал фон Граффенлауб. — Я полагаю, что ваше расследование займет немало времени — может быть, несколько недель, а может, и больше. Вам понадобится место для конфиденциальных разговоров, для того, чтобы строить планы и размышлять без помех. Я предлагаю вам жить здесь столько, сколько потребуется. Думаю, это лучше, чем жить в гостинице; к тому же тут имеются все условия для продуктивной работы. В гараже стоит машина, которой вы можете пользоваться, — небольшая “БМВ”. Ну как, согласны?

Фицдуэйн кивнул. Этот кивок еще не означал окончательного согласия, но пока ему не хотелось прерывать адвоката. Он чувствовал, что тот еще не все сказал.

— Отлично, — продолжал фон Граффенлауб. — Если я за что-то берусь, я люблю делать это как следует. — Он улыбнулся. — Тяга к основательности у швейцарцев в крови. — Он похлопал по “дипломату”. — Здесь находится вся информация, которую мне удалось собрать и которая может вам пригодиться. Фотографии, школьные и врачебные отчеты, имена и адреса друзей, мои знакомства в различных правоохранительных службах, рекомендательные письма и деньги.

— Денег не надо, — сказал Фицдуэйн.

— Знаю, — откликнулся фон Граффенлауб. — По сведениям, полученным из моих источников, ваша профессия приносит вам очень неплохой доход и к тому же у вас есть дополнительные ресурсы. Моим осведомителям не удалось определить ни характера, ни размеров денежных поступлений по этой последней статье. Это весьма удивило их, да и меня тоже. Обычно я получаю по таким вопросам исчерпывающую информацию. — В его тоне звучало легкое любопытство.

Фицдуэйн усмехнулся.

— Не только швейцарцы питают недоверие к правительству и любят держать свои дела в секрете. Однако разрешите повторить: мне не нужны ваши деньги — хотя за предложение спасибо.

Фон Граффенлауб чуть покраснел. Разговор шел, конечно же, не о деньгах. Они спорили о том, кто будет задавать тон в расследовании. Ирландец определил свою позицию достаточно ясно: он не собирался плясать под чужую дудку. Да, он согласен на некоторую помощь и даже на сотрудничество, но командовать собой он не позволит. Адвокат не привык попадать в такие ситуации. Фицдуэйн смотрел прямо на него. Взгляд его серо-зеленых глаз был твердым, как сталь. Черт бы его побрал! Фон Граффенлауб неохотно кивнул.

— Я согласен пожить в этой квартире, — промолвил Фицдуэйн. — Не в моих силах отказаться от такого винного погреба. — Его тон был дружеским и умиротворяющим. — Скажите пожалуйста, — добавил он точно невзначай, — ведь здесь установлены скрытые микрофоны? И телефон наверняка прослушивается?

Мягкий голос и спокойная манера ирландца успели убаюкать адвоката. Последние слова собеседника выбили его из колеи и заметно смутили. На мгновенье он лишился дара речи.

— Да, — наконец произнес он.

— Специально для меня? — спросил Фицдуэйн. — Или это просто элемент декора, наподобие комнатных растений?

— Техника была установлена, чтобы прослушивать ваши разговоры. Я отдал это распоряжение еще до того, как собрал все сведения о вас. Я ведь не знал, с кем имею дело.

— Электронщики называют это “периодом накопления данных”, — сказал Фицдуэйн. — А кто здесь обычно живет?

— Я владею этой квартирой уже много лет. Время от времени я прихожу сюда: например, когда хочу побыть один или сделать что-нибудь сугубо конфиденциальное.

— Понятно, — сказал Фицдуэйн. — Что-то вроде мальчишечьего шалаша, только для взрослого.

— Подслушивающие устройства будут сняты немедленно, — сказал фон Граффенлауб. Он подошел к бару и налил виски в два стакана. Затем передал один Фицдуэйну. Тот попробовал. Виски было ирландское — “джеймсон” двенадцатилетней выдержки.

Фицдуэйн подумал, что в свободную минуту надо будет расстрелять растение в прихожей.

Глава четырнадцатая

Фицдуэйн решил немного отдохнуть от общения с женской половиной семейства фон Граффенлаубов. Врени отвечала на его телефонные звонки, но ограничивалась односложными фразами вроде “берегитесь, ирландец”, каковые нельзя было счесть хоть сколько-нибудь обнадеживающими;

Марта, старшая, на две недели уехала в Ленк кататься на лыжах; а к Эрике, в свете случившегося, он идти не хотел: боялся, что будет там маяться, точно юный Андреас. Ладно бы еще эрекция — он опасался того, к чему она может привести. Таким образом, его мысли вернулись к Андреасу.

Встретиться с ним тоже оказалось непросто. Лейтенант Андреас был откомандирован в военный лагерь в Санде: он руководил там подготовкой новобранцев. Оставить службу он не мог, но согласился побеседовать с Фицдуэйном в перерыве между учениями, если тот приедет к нему сам. Несколько минут телефонных переговоров, затем звонок от Беата фон Граффенлауба — и все было улажено. Если Фицдуэйн сможет появиться у казармы генерала Гвизана в столь неудобный час, как 7.00, его отвезут в Санд военным транспортом. До казармы идет трамвай номер девять.

Чтобы найти Андреаса, им понадобилось добрых часа полтора. Миновав несколько боевых подразделений, разыгрывавших свои маленькие войны, они наконец отыскали его: лейтенант стоял на заросшем травой бетонном укрытии, наблюдая, как его взвод готовится к атаке. Голову его украшала армейская пилотка с маскировочной веточкой; на поясе висел большой револьвер в кобуре. Уперев руки в бедра, Андреас глянул вниз на Фицдуэйна. Вся его фигура излучала молодцеватость, граничащую с щегольством.

— Ну, герр Фицдуэйн, — сказал он, — как вам нравится швейцарская армия? — Он вежливо улыбнулся и подал гостю руку, помогая ему взобраться наверх. Капрал, который сопровождал Фицдуэйна, отдал честь и скрылся в зарослях.

— Все это сплошь новобранцы, — произнес Андреас, указывая на окружающий их лес. Там не было видно ни одного человека; бойцов, которые переползали с места на место, готовясь открыть холостой огонь из винтовок и противотанковых ружей, выдавали лишь шорох да хруст веток. — Всего несколько недель тому назад они были студентами университета, виноделами, ремесленниками и официантами. Теперь они начинают превращаться в солдат, но им предстоит еще многому научиться. Не судите о швейцарской армии по тому, что увидите сегодня. — Андреас вновь улыбнулся. Он был очень обаятелен, и в нем, в отличие от младшей сестры, не чувствовалось ни капли напряжения и неуверенности.

Хотя Фицдуэйн и помалкивал об этом, увиденное в Санде произвело на него большое впечатление. Он по собственному опыту знал, как трудно превратить гражданских в солдат. И тем не менее почти все встреченные им до сих пор офицеры выглядели настоящими кадровиками, а учебные программы отличались продуманностью и оригинальностью. Правда, совсем зеленые новобранцы редко радуют глаз. Андреас вздрогнул, когда рядом громко треснула сухая ветка, а вслед за этим прозвучало отчетливое ругательство.

— Я сожалею о гибели вашего брата, — сказал Фицдуэйн. Он присел на поваленное дерево. Андреас остался стоять: он оглядывал лес, держа наготове блокнот для пометок.

— Задавайте вопросы, — промолвил Андреас, — и я расскажу вам все, что знаю.

В отличие от Врени, которая знала много, но говорила мало, Андреас отвечал на вопросы Фицдуэйна с полной готовностью: ведь отец попросил его оказать ирландцу содействие. К сожалению, вскоре выяснилось, что ему известно немногое; а может быть, Фицдуэйн просто не представлял себе, о чем надо спрашивать. Он уже почти примирился со своей неудачей, однако Андреас понемногу расслабился, переключил часть внимания со своих подопечных на гостя, и в его ответах забрезжили кое-какие любопытные факты и детали.

Андреас посмотрел на букву “А” в цветочном венке.

— Внутренний символ мне, конечно, знаком, — сказал он. — В простом круге его можно увидеть в каждом городе нашей страны. Это эмблема участников движения протеста, молодежного движения — в общем, крошечного меньшинства дураков, которые сами не понимают, что им на пользу, а что нет. — Он посмотрел на фотокопию в руках Фицдуэйна. — А почему цветы? — спросил он. — Это татуировка, что ли?

Фицдуэйн кивнул.

— В увеличенном масштабе.

— Что ж, детали проработаны очень неплохо — тем более если, как вы говорите, сама картинка еще меньше, — заметил Андреас. — Видно, что “кольщик” был мастером своего дела. Цветы похожи на герань, хотя определенно сказать трудно. — Он поднял глаза на Фицдуэйна. — Les flours du Mal, — произнес он, — “Цветы Зла”. Вы знаете Бодлера?

— По большей части в переводах, — сказал Фицдуэйн. — Сейчас попробую что-нибудь припомнить. — Он помедлил, а затем процитировал:

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат и душу нам гнетут, и тело разъедают;

Нас угрызения, как пытка, услаждают, Как насекомые, и жалят, и язвят.

Андреас рассмеялся.

— Замечательно, — сказал он, — но по-французски это звучит лучше.

— А почему вы заговорили о “Цветах Зла”? — спросил Фицдуэйн. — Этот символ напомнил вам о какой-то организации с таким названием?

— Да нет, — сказал Андреас. — У меня просто возникла такая ассоциация: я вообще люблю Бодлера. А судя по тому, что вы мне сообщили, это название кажется подходящим.

— Очень даже подходящим, — согласился Фицдуэйн. — Скажите, а когда вы впервые познакомились с Бодлером? Вряд ли в начальной школе: ведь поэт он, мягко говоря, специфический.

Андреас засмеялся, но за этим смехом явно крылось некоторое смущение. Фицдуэйн заметил на его щеках румянец.

— Моя приемная мать, — пояснил он, — Эрика. Больше он не успел ничего сказать. Вдруг лес огласился треском винтовочной пальбы, на укрытие со всех сторон посыпались разнообразные предметы, и по лужайке побежала в атаку целая толпа солдат в маскхалатах. Фицдуэйну пришло на ум, что их с Андреасом вполне можно считать убитыми.

Командиры отделений образовали перед Андреасом полукруг, и он спокойным, взвешенным голосом объяснил им, что было сделано верно, а что нет. У двоих капралов возникли вопросы. Андреас ответил им в прежней спокойной манере. Затем военные отдали друг другу честь, и взвод построился в две длинные колонны. С оружием, в полном снаряжении бойцы направились к лагерю, где их ждал ленч. Андреас и Фицдуэйн шли позади и беседовали.

— Помните вы что-нибудь об инциденте в Ленке? — спросил Фицдуэйн. — Там ведь случилось что-то, касающееся Врени и, если не ошибаюсь, Руди?

— Врени говорила вам об этом?

— Да, но она не сказала, что именно там случилось. По-видимому, это происшествие, каким бы оно ни было, крепко запало ей в память. Еще она упомянула о человеке по имени Оскар Шупбах, но непонятно, в какой связи, — разве лишь потому, что он был близким другом семьи. Я хотел бы поподробней узнать о том, что это был за инцидент.

Некоторое время они шагали молча. Дорога шла меж высоких деревьев, по хорошо прореженному сосновому бору. Воздух был напоен ароматом хвои. В предвкушении ленча солдаты двигались бодро, то там, то сям раздавались взрывы смеха. Посередине дороги, между двумя колоннами, ехал армейский “джип”.

— Я мало что знаю о случившемся в Ленке, — сказал Андреас. — По-моему, это было как-то связано с сексом. Детали мне неизвестны. Руди, Врени и Эрика, как обычно, поехали туда на пару недель покататься на лыжах. Я был занят учебой и не смог составить им компанию. Отец думал присоединиться к ним на выходных, но ему пришлось на несколько недель отбыть в деловую поездку.

— Значит, они жили там одни?

— Вроде бы да, — ответил Андреас. — Точно не знаю. Мне ведь почти ничего не рассказали. Помню только одно: когда они вернулись обратно, Руди и Врени были мрачными, напряженными и какими-то изменившимися. Они стали еще более скрытными и все чаще замыкались в своем собственном маленьком мирке. Я спросил у Эрики, что с ними стряслось, но она только засмеялась в ответ. Сказала, что там все время шел снег и ей надоело читать романы, играть в карты и сидеть в четырех стенах.

— И больше ничего?

— Ничего, — отозвался Андреас. — А через несколько дней ко мне в комнату заглянул Руди. Сказал, что хочет кое о чем спросить. Сначала все бродил вокруг да около, а потом начал расспрашивать меня о гомосексуализме. Спросил, случалось ли мне когда-нибудь вступать в гомосексуальные контакты и всегда ли первый опыт такого рода влечет за собой отказ от девушек. Боюсь, что я мало чем ему помог. Он не сказал, почему это его интересует, и вообще выглядел смущенным; кроме того, мне показалось, что он был под действием наркотика.

— Какого? — спросил Фицдуэйн.

— То ли “травки”, то ли еще чего-нибудь, — сказал Андреас. — Точно не угадаешь. Руди ведь пробовал все подряд.

— А при чем тут Врени? У меня сложилось твердое впечатление, что она тоже играла в случившемся какую-то роль.

— Может быть, вы и правы, — согласился Андреас. — Во всяком случае, она наверняка все знала. У этих двоих друг от друга секретов не было, но она так ничего и не сказала. Однако в Ленке, пожалуй, есть парочка людей, с которыми вы могли бы поговорить. Про Оскара вы уже знаете.

— Да.

— Прекрасно, — сказал Андреас. — Так вот: во-первых, он, а во-вторых, есть еще один закадычный друг наших близнецов, который живет там. Он примерно их возраста. Некий Феликс Крейн, работает подмастерьем у сыровара. Он всегда казался мне очень милым парнем.

— Голубой?

— Да, — сказал Андреас, — но мне сдается, что дело тут не в нем. Если бы это был всего лишь Феликс, не с чего было бы заваривать такую кашу.

— Как бы там ни было, первый опыт такого рода действительно может здорово сбить с толку и даже нарушить сексуальную ориентацию.

— Пожалуй, что так, — сказал Андреас. Он снова покраснел, а может быть, румянец появился на его щеках просто от быстрой ходьбы. Они уже достигли лагеря. Ленч в офицерской столовой состоял из свеклы и макарон под мясным соусом. Правда, им не пришлось есть из солдатских мисок, но привкус был тот же: в армии почему-то всегда так.

Со вздохом удовлетворения Медведь отставил от себя стакан. Триста граммов вина были поглощены им без видимых усилий. Фицдуэйну непривычно было видеть стаканы, объем которых известен с точностью до миллилитра. В Швейцарии их делали разными, но с соответствующими пометками. А вот в Ирландии — видимо, благодаря склонности ее жителей к разного рода лотереям — винные стаканы могли оказаться какого угодно объема. Иногда несколько стаканов вина приводили вас в состояние легкого опьянения, иногда вызывали буквально сногсшибательный эффект, а иногда служили причиной бурной размолвки между вами и барменом, не желающим подавать очередную порцию.

— По-моему, за мной больше не следят, — сказал Фицдуэйн. — По крайней мере, мне так кажется.

— Может, вы просто ошиблись. Может, за вами никто и не следил, а виной всему ваше воображение.

— Может быть. — Фицдуэйн полез к себе в карман за фотографией. Потом передал ее Медведю.

Медведь поджал губы; усы его шевельнулись. Похоже, он размышлял.

— Что скажете на этот счет? — спросил Фицдуэйн. Медведь по-прежнему смотрел на фотографию.

— Очень качественный снимок мотоциклиста, который красиво вписывается в поворот где-то в горах. — Он поднял глаза на Фицдуэйна. — И вы хотите, чтобы я поискал его в картотеке.

Фицдуэйн кивнул.

— Это может оказаться любопытным.

Пышненькая официантка в национальной швейцарской блузе с низким вырезом и белыми рукавами подала им еще вина. Подвал постепенно наполнялся людьми и гулом голосов. Они сидели спиной к стене за угловым столиком — отсюда можно было видеть и вход, и большинство других столиков, да и разговаривать тут никто не мешал. Впрочем, место было выбрано скорее подсознательно. Фицдуэйн отметил это с удовольствием. Если твоя профессия — наблюдать за людьми, у тебя неизбежно вырабатываются определенные привычки.

— Несколько веков назад в Берне была не одна сотня таких винных подвальчиков, — заметил Медведь. — Многие аристократы имели за городом свои виноградники, и торговля вином была единственным занятием, не считавшимся зазорным в высших слоях, кроме, конечно, политики и военной службы. Затем мода изменилась, аристократы потеряли власть, и люди стали пить в гостиницах и кафе. Правда, подвалов осталось довольно много, но теперь они по большей части заняты под магазины и рестораны. А жаль. Ведь в винном подвале вроде этого есть своя атмосфера: сводчатые потолки, выскобленные деревянные столы, потемневшие от времени стены, бочонки с вином, веселые песни хмельных посетителей, а во главе всего этого — симпатичная вдовушка.

— Почему вдовушка?

— Сам не знаю, — сказал Медведь. — Так уж повелось, что в нашем “Клотцикеллере” всегда хозяйничают вдовы. — Он поглядел на сидящего напротив Фицдуэйна. — Меня вызывал шеф.

— Ja und? — сказал Фицдуэйн. — Это почти все, что я знаю по-немецки.

— Вполне достаточно при вашем произношении. С ним беседовал Беат фон Граффенлауб. Они старые друзья или, по крайней мере, давно знакомы. Раньше встречались в армии, а теперь иногда играют друг с другом в гольф и состоят вместе в каком-то городском комитете.

— Что наши власть имущие делали бы без гольфа? — сказал Фицдуэйн. — Сэр Френсис Дрейк играл в шары, египтяне строили пирамиды, а в Афганистане, по слухам, играют во что-то вроде поло, только вместо мяча у них козлиная голова. По-моему, все эти развлечения служат одной цели.

— Я вас порадую, — сказал Медведь. — Мне ведено оказать вам официальную помощь, предоставить доступ к архивам и документам, и так далее.

— Очень мило, — сказал Фицдуэйн. — И все это благодаря фон Граффенлаубу?

— Наверное, не только. Кроме него, шеф имел не одну беседу с вашим другом Килмарой. Они решили объединить усилия и вместе заняться делами, в которых фигурирует та самая татуировка с цветами — как вы их назвали?

— Цветы Зла.

— Так вот, символ с Цветами Зла был обнаружен на нескольких трупах в обеих странах, — продолжал Медведь, — и встречался кое-где еще.

— Пожалуйста, поподробнее, — сказал Фицдуэйн.

— Мы отправили оповещение через Интерпол — обычная процедура, — и наши коллеги в Ирландии сделали то же самое. Мы обратились ко всем европейским странам и США. Поначалу откликов не было. Когда интересуешься картинкой, добыть информацию всегда труднее. Большинство архивных данных — это имена, адреса, отпечатки пальцев и тому подобное. А безымянный символ сложно определить и классифицировать так, чтобы все всё поняли.

— Однако?

— Нам повезло. В каком-то далеком архиве связали-таки концы с концами.

— Все это сильно смахивает на историю с пуделем, — сказал Фицдуэйн.

— Примерно восемнадцать месяцев назад в сгоревшем автомобиле под Сан-Франциско был найден труп с такой же татуировкой, — произнес Медведь после минутной паузы. Он не совсем понял, при чем тут пудель. — Преступники, похоже, хотели сжечь машину вместе с телом дотла.

— Что же им помешало?

— Перестарались. Вместе с бензобаком взорвалась пластиковая бомба, которая была в салоне машины. Часть руки отлетела далеко в сторону. Она была сильно повреждена, но полицейским удалось различить часть цветочного венка и одну палочку от буквы “А”. Наш запрос оставался без ответа, покуда они не начали искать по названиям цветов. Рисунок маленький, поэтому их вид определить трудно. Стали перебирать разные названия — ничего. Наконец догадались посмотреть на слово…

— Герань, — сказал Фицдуэйн. Медведь воззрился на него.

— Откуда вы знаете?

— Я седьмой сын седьмого сына, — сказал Фицдуэйн. — У нас в Ирландии существует поверье, что такие люди обладают особым даром. А еще я виделся с человеком, который разбирается в цветах.

— С кем это?

— С Андреасом.

Они посмотрели друг на друга.

— Случайность, — сказал Медведь.

— Кто знает? — промолвил Фицдуэйн. — Почему бы вам не закончить свой рассказ? Вы остановились на оторванной руке.

— Хр-рм, — произнес Медведь. Он угрожающе глянул на парочку, которая собралась было сесть к ним за столик. Потенциальные соседи поспешно ретировались.

— Чья была эта рука, так и не удалось выяснить. Идентифицировать личность было невозможно. Рука успела сильно обгореть еще до того, как взорвалась бомба, а от самого тела практически ничего не осталось, так что для поисков в архивах не было никаких отправных точек: ни отпечатков пальцев, ни зубных пломб, ни особых примет, за исключением татуировки, которая частично уцелела благодаря тому, что находилась под наручными часами. О лице, конечно, и говорить нечего.

— Пол?

— Женский. Кожа самая что ни на есть белая. В общем, как там у них выражаются, представительница господствующей расы.

— Возраст?

— С этим сложнее. Самое вероятное — двадцать с хвостиком.

— А машина?

— То, что могло сгореть, сгорело, а остальное взрыв разнес на мелкие куски. Правда, по номеру на двигателе экспертам удалось определить ее владельца.

— Останки, конечно, принадлежали не ему, — заметил Фицдуэйн.

— Вы правы, — подтвердил Медведь. — Владельцем оказался работник некоей фирмы, о котором в ФБР сказали, что он чист как стеклышко.

— А почему к этому делу подключилось ФБР? Я думал, у них не такая широкая сфера интересов.

— Ограблениями банков занимаются федеральные органы, — сказал Медведь. — В ФБР считали, что именно этим автомобилем воспользовались бандиты, совершившие налет на банк в Сан-Клементе. Там украли больше двух миллионов долларов и убили шестерых человек. Одним из убитых был охранник. Прежде чем его свалили, он выстрелил и ранил одного из налетчиков, которым оказалась та самая девица. По характеру ранений на трупе “феды” определили, что позже она была застрелена из того же оружия, что и охранник.

— Значит, грабители обнаружили, что их товарка ранена, и прикончили ее, чтобы не мешала?

— Похоже на то, — сказал Медведь.

— А сколько было налетчиков?

— Вместе с убитой трое — казалось бы, ерунда. Но у них были автоматы, и они палили не задумываясь. Убили охранника, о котором я уже упоминал, и еще пятерых без всякой видимой причины. Двое были служащими банка, а остальные трое — посетителями. Никто из них и не думал обороняться, да и нечем было. Все послушно выполняли указания грабителей.

— Тут попахивает не простым ограблением банка, а террористической акцией, — сказал Фицдуэйн. — Может, какая-нибудь группа призналась, что это ее рук дело?

— Нет.

— А чем они были вооружены?

— Один дробовик с обрезанным стволом и два чешских автоматических пистолета марки “скорпион”.

— Знакомо, знакомо. Теперь я понимаю, почему ваш шеф и Килмара решили объединить усилия. Никого из террористов так и не поймали?

— Расследование зашло в тупик, — сказал Медведь. — Потом, примерно год спустя, в Нью-Йорке задержали человека, который расплатился за покупку крадеными деньгами. Это был служащий нефтяной компании. Он получил деньги по чеку в одном ливийском банке. Банк подтвердил этот факт, но отказался сообщить, откуда пришло поступление. Намекнули, что сумму, возможно, внес другой приезжий американец.

— И что по этому поводу думают в ФБР?

— Определенного мнения у них нет, — сказал Медведь, — но самой вероятной версией считается самая очевидная: какая-то террористская организация, пользующаяся поддержкой в Ливии, пополняет свою казну, а заодно демонстрирует, на что способны ее люди.

— Мне казалось, что у террористов, которых поддерживает Ливия, денег и так куры не клюют.

— Те, кто добывает деньги подобными способами, редко останавливаются по своей воле, — сказал Медведь. — А может, они считают Каддафи не слишком надежным спонсором или копят на черный день.

— Или задумали что-нибудь очень серьезное, — сказал Фицдуэйн.

Глава пятнадцатая

Когда они покинули “Клотцикеллер”, уже спустились сумерки. Вечером в старинном центре Берна царила особая атмосфера. Тускло освещенные аллеи и переулки, затененные аркады, эхо от шагов прохожих, лужицы света и тепла возле кафе и маленьких ресторанчиков — все это создавало иллюзию безвременности и тайны, а в поздний час, когда люди исчезали с улиц и окна гостиниц закрывались ставнями, казалось таящим смутную угрозу.

Они пошли по уже знакомому пути мимо башни с часами. Вход в ресторан Лоренцини располагался в короткой сводчатой галерее, соединяющей Марктгассе и Амтхаусгассе. Сам ресторан занимал второй этаж. Внутри было шумно и оживленно, пахло хорошей итальянской едой и вином.

Взгляд Медведя прояснился. Его приветствовали как давно пропавшего и голодного сына. Краткие дружеские объятия, обмен приветствиями, несколько быстрых фраз на итальянском — и вот они уже сидят за столиком с меню в руках, а официант разливает по стаканам вино.

— А-ах! — простонал Медведь, проглядывая перечень закусок. — Такая уйма вариантов, и так мало времени. — Мучительно сдвинув брови, он погрузился в размышления. Наконец выбор был сделан. Ужин заказали умеренный, можно даже сказать, скромный: для начала antipasto misto allitaliana, потом, чтобы не терять динамики, paillarde di vitello con broccoli al limone [22] и всего по пол-литра кьянти на каждого, после чего легкий десерт и сразу кофе.

Фицдуэйн был немного удивлен.

— Вы явно не сторонник воздержания.

— Да уж. — По лицу Медведя пробежала тень досады. — К сожалению, нам еще предстоит кое о чем подумать, а если как следует поешь, размышлять уже неохота. Так про что я говорил?

— Терроризм и Швейцария, — напомнил Фицдуэйн. — Вы излагали собственные мысли по этому поводу.

— Ах да. Я считаю, что здесь, в Швейцарии, мы не сталкиваемся с проблемой терроризма как таковой — во всяком случае, террористические акции не наносят нам сколько-нибудь заметного ущерба. Бывают, конечно, из ряда вон выходящие события, но они редки и не слишком серьезны.

— Если я правильно понял, — сказал Фицдуэйн, — вы полагаете, что даже те редкие террористические акты, которые все же имеют место в Швейцарии, либо случайны, либо задумываются и осуществляются какими-то заграничными группировками.

Медведь кивнул:

— Я, конечно, не собираюсь утверждать, что деятельность террористов в нашей стране ограничивается уже упомянутыми немногими инцидентами. Это было бы смешно и наивно. Нет, я считаю, что Швейцария играет в этой сфере примерно ту же роль, что в бизнесе и международной политической жизни, с тем отличием, что в случае с терроризмом эта роль в основном навязывается ей иностранцами. Наша страна — это банкир, посредник, деловой и коммуникационный центр, а также тихая гавань. Я думаю, что таковой она является и для террористов. По-моему, нам надо поменьше торчать в тирах и побольше заниматься сыскной работой, потому что, если мы этого не сделаем, бандитам рано или поздно надоест ездить за границу и обратно, и тогда кровь начнет литься здесь.

— А как насчет молодежного движения?

— Разочаровавшиеся в жизни подростки легко поддаются дурному влиянию, — сказал Медведь. — Когда я работал в отряде борьбы с наркотиками, я убеждался в этом на каждом шагу. Но видеть в молодежи начинающих террористов — значит заходить слишком далеко. Большинство детей, которые участвуют в демонстрациях протеста, потом возвращаются к мамочке с папочкой и получают стакан горячего молока на ночь.

Фицдуэйн рассмеялся, и уверенность Медведя поколебалась. Он заказал piattino di formaggio italiano — ассорти из итальянских сыров. Горгонзола, таледжо, фонтана и бельпа-эзе были великолепны.

— Я скажу вам еще кое-что, — заметил Медведь. — По-моему, у многих людей совершенно неправильное представление о террористах. Они думают, что террористы — это фанатики, которых вдохновляют идеи. Иными словами, какими бы отвратительными методами они ни действовали, их конечные цели чисты и благородны — по крайней мере, в их собственном понимании. Наверное, среди террористов есть и такие, но по большей части их толкает на преступления гораздо более простая вещь: тяга к деньгам.

— Значит, вы считаете, что большинство так называемых терактов совершается только ради личной выгоды?

— “Только” — это чересчур сильно сказано, — возразил Медведь. — Я полагаю, что побудительные причины достаточно сложны. Но вы хоть представляете себе, каковы доходы удачливого террориста? Став на эту дорожку, вы можете с полоборота заработать миллион — и налоги платить не нужно.

— Но ведь это занятие еще и одно из самых опасных, — сказал Фицдуэйн.

— Не знаю, не знаю, — отозвался Медведь. — Если вы поглядите на перечень преступлений, совершенных ради денег — ради денег и ради идеи, — насмешливо добавил он, — вы будете удивлены тем, как часто террористы выходят сухими из воды и какие куши они срывают. После того, как у ОПЕК похитили Ямани и других нефтяных министров, Карлос получил от Каддафи персональную премию в два миллиона долларов. И это вдобавок ко всем остальным деньгам, которые принесла ему эта операция. Еще одна небольшая группировка, поддерживаемая Каддафи, получает пять миллионов долларов в год, но это бледнеет по сравнению с доходами тех, кто занимается киднэппингом.

Тут известны немногие детали, — продолжал Медведь, — потому что, как правило, похитители договариваются с жертвой держать все в тайне, но давайте рассмотрим деятельность лишь одной организации — НРАА, Народной революционной армии Аргентины. Они заработали миллион долларов на похищении администратора “Фиата”; два миллиона — на Чарльзе Локвуде, англичанине, работавшем в “Акростил”, три — на Джоне Р. Томпсоне, американском президенте дочерней компании “Файрстон-тайрз”; а за Виктора Самуэльсона, ответственного работника фирмы “Экссон”, им заплатили больше четырнадцати миллионов. А вот вам еще: в семьдесят пятом году “монтонерос”, тоже аргентинцы, потребовали и получили шестьдесят миллионов долларов наличными плюс миллион сдой и одеждой для бедных за двух сыновей Хорхе Борна, председателя “Бунхе-и-Борн”.

— Шестьдесят миллионов долларов! — воскликнул Фицдуэйн.

— Шестьдесят, — подтвердил Медведь. — Трудно поверить, правда? А ведь я говорю лишь об известных случаях. Один Бог знает, сколько сотен миллионов ежегодно выплачивается террористам без всякой огласки: вы только прикиньте, сколько в мире богачей и состоятельных компаний. Причем платят и за то, чтобы спасти уже похищенных, и за то, чтобы избежать похищений, — то есть за покровительство. Терроризм — это бизнес, — продолжал он. — Налеты, бомбежки и убийства, о которых сообщается в прессе, создают требуемую атмосферу страха. Это, если хотите, всего лишь реклама, создающая почву для серьезного негласного вымогательства. Снова приходит на ум сравнение с айсбергом: одна десятая на виду, девять десятых скрыты от посторонних глаз. Одна десятая всей террористской деятельности состоит из тех жестоких выходок, о которых всем известно, а девять десятых — из тайных операций, которые приносят фантастические прибыли. На Уолл-стрит о таких и слыхом не слыхивали.

— Знаете, — сказал Фицдуэйн, — статистика по терроризму в Северной Ирландии заставляет думать, что в Швейцарии просто нет этой проблемы — по крайней мере, если говорить о жертвах. За последние десять лет здесь у вас было лишь несколько незначительных происшествий; а у нас за тот же срок убили больше двух тысяч человек, ранили десятки тысяч, а нанесенный террористами ущерб исчисляется сотнями миллионов.

— Какой же это терроризм? — сказал Медведь. — Это самая настоящая война.

Берн уже почти спал. Окна кафе и ресторанов были закрыты ставнями. Жилые дома тоже погрузились в темноту. Улицы опустели. Лишь иногда тишину нарушал случайный автомобиль.

Фицдуэйн облокотился о перила моста Кирхенфельд и закурил свою последнюю “гавану”. Он понимал, что надо бы надиктовать на пленку кое-какие сведения, добытые сегодня вечером, но хмель от вина, выпитого вместе с Медведем за последние несколько часов, еще не выветрился у него из головы, и доставать из кармана магнитофончик не хотелось.

В ночном воздухе была разлита бодрящая свежесть. Под мостом катила свои невидимые воды Ааре; лишь раз по ним скользнуло отражение фар автомобиля, проехавшего по Аарштрассе и исчезнувшего за Марцили. “Еще один запоздалый бражник, а может, газетчик, который закончил подготовку завтрашнего номера и теперь возвращается домой”, — лениво подумат Фицдуэйн.

Справа от него высилась громада “Бельвю”: днем из окон и с балконов этого знаменитого отеля открывался чудесный вид на горы. Медведь рассказал Фицдуэйну, что во время Второй мировой войны в “Бельвю” был штаб немецкой разведки, обосновавшейся в нейтральной Швейцарии; союзники же избрали своим пристанищем более скромный, зато и более уютный “Швайцерхоф” всего в нескольких кварталах отсюда.

Кое— где в номерах “Бельвю” еще горел свет. Фицдуэйн смотрел, как окна отеля гаснут одно за другим. Ему очень нравился Кирхенфельдбрюкке, хотя он и не мог бы сказать, почему. В Берне были мосты и повыше, и постарше. Кирхенфельд не обладал ни великолепием моста Золотых Ворот в Сан-Франциско, ни сказочным очарованием Тауэрского моста в Лондоне. Но в нем было что-то свое, особенное: он идеально подходил для спокойных размышлений.

Медведь предложил Фицдуэйну подвезти его до квартиры, но ирландец отказался, решив пройтись пешком. Ему нравилось бродить по спящему городу, по просторным ночным улицам, на которых нет людей и ничто не отвлекает от раздумий. “Гавана” уже кончалась. Он выбросил остаток ее в воду. Затем оторвался от перил и не спеша зашагал по мосту к дому. Позади него послышался смех и слабый, уже знакомый Фицдуэйну свистящий звук. Он оглянулся. По дороге, взявшись за руки, дружно скользила на роликовых коньках влюбленная парочка. Они приближались с обманчивой быстротой: их шарфы развевались сзади, свободная одежда скрадывала движения. Проезжая под фонарем, они на секунду глянули друг на друга и рассмеялись снова. Фицдуэйн отступил, чтобы пропустить их. На мгновение он вспомнил об Итен и остро ощутил свое одиночество.

Удар, нанесенный ему в грудь, был невероятно силен: сказался разгон конькобежца. Нож вылетел из руки нападавшего и со звоном упал на камни в нескольких метрах от Фицдуэйна. Конькобежец ловко развернулся и покатил назад, чтобы подобрать оружие. Потом перебросил его из руки в руку. Сверкнуло лезвие. Девушка стояла поодаль и наблюдала, но добить жертву должен был ее спутник, уже нанесший первый смертельный удар.

Фицдуэйн почувствовал оцепенение и боль. За спиной у него были перила, внизу — река. Нападавший сшиб с его плеча футляр с ружьем, и, хотя он лежал совсем близко, Фицдуэйн знал, что не успеет дотянуться до него прежде, чем конькобежец возобновит атаку. Глаза Фицдуэйна были прикованы к лезвию ножа. Правой рукой он дотронулся до груди, проверяя, есть ли там кровь. Вроде бы нет. Он был удивлен, что до сих пор стоит на ногах.

Лезвие на миг застыло у нападающего в руке, а затем молниеносно метнулось вперед — это была финальная демонстрация собственной ловкости, удар, которым добивают жертву, чтобы избавить ее от мучений. В жилы Фицдуэйна хлынул адреналин. Он резко дернулся в сторону, парировав выпад левой рукой. Ее словно обожгло огнем, и он почувствовал, как по ладони потекла теплая кровь. Выпрямив пальцы правой руки, он ткнул ими в горло нападающему. Тот захрипел и упал на спину. Схватившись за горло левой рукой, он ловил ртом воздух. Но правая по-прежнему сжимала нож, и подходить к нему было опасно.

Фицдуэйн увидал, как девушка тронулась с места, и понял, что действовать надо быстро. Он осел на перила, словно последняя вспышка полностью истощила его силы. На сей раз конькобежец бросился на него стремительно, без всякой рисовки. Фицдуэйн увернулся и, используя инерцию нападающего, перебросил его через ограждение. Послышался короткий, испуганный вскрик и глухой удар.

Теперь нож появился и в руке у девушки. Фицдуэйн не стал терять времени. Как на учениях, он упал, перекатился к футляру и вскочил уже с ружьем. Дослал патрон в патронник. По руке ирландца струилась кровь, его мутило. Девушка уставилась на него; нож в ее руке дрогнул. Она медленно попятилась назад; потом вдруг развернулась и покатила в темноту. Он услышал, как свистят ее коньки, и вскоре она исчезла из виду.

Он взглянул за перила, но не смог разобрать, что там внизу. Его грудная клетка ныла, как после удара тяжелым металлическим предметом. Он распрямился и посмотрел, куда попал нож в первый раз. Лезвие не достигло цели. Удар конькобежца принял на себя миниатюрный магнитофон “Олимп”. Его кусочки высыпались из прорехи в одежде и упали на мостовую, уже закапанную кровью из руки Фицдуэйна.

Медведю снился чудесный сон. Они с Тилли отправились в Шпиц за вином. Кое-кто говорил, что вино из Шпица чересчур сухое — его, мол, делают из каменной крошки, — но Медведь не был с этим согласен. Во всяком случае, им всегда нравились эти экспедиции за вином: едешь мимо озера Тун, завтракаешь в ресторанчике на берегу, а потом спускаешься в погребок и глядишь, как наполняют предназначенные для тебя бутылки. Странно, почему это в винном погребе так громко звонит телефон, подумал он. И никто этого вроде бы не замечает. Он посмотрел на Тилли, и она улыбнулась ему, а потом пропала. Его охватило чувство невосполнимой утраты.

Он окончательно проснулся и поднял трубку.

— Сержант Рауфман? — спросил возбужденный голос.

— Он самый, — отозвался Медведь. — А еще сейчас два часа ночи, если вас это интересует.

— Простите, что побеспокоил вас, сержант Рауфман, — произнес голос, — но дело важное. Я дежурный администратор отеля “Бельвю”. Работаю ночью.

— Рад за вас, — сказал Медведь. — А я вот люблю по ночам спать. Бывают такие чудаки.

— Да вы послушайте, — сказал голос. — К нам в гостиницу явился какой-то человек с ружьем. Залил ковер кровью: у него ранена рука. Что нам делать?

— Я почем знаю. Подставьте ему под руку тазик. Вызовите полицию. При чем тут я?

— Сержант Рауфман, этот человек говорит, что он вас знает…

— Секундочку, — сказал Медведь, — а кто он такой?

— Говорит, что его фамилия Фиц… дальше не понял, — сказал голос. — А переспрашивать не хотелось. Он выглядит… — последовала пауза, — опасным. — В голосе прозвучала легкая зависть.

— А вас как зовут?

— Рольф, — ответил голос, — Рольфи Мюллер.

— Так вот, слушайте, Рольфи. Я приеду к вам через десять минут. Забинтуйте ему руку, дайте, чего попросит, никому больше не звоните и не приставайте к нему с глупостями, поняли?

— Да, сержант, — сказал Рольфи. — Все это страшно интересно.

Ответа он не услышал. Медведь уже натягивал поверх пижамы брюки. Честно говоря, он не был особенно удивлен.

Час спустя, когда Медведь выпускал из квартиры Фицдуэйна врача, зазвонил телефон. Медведь закрыл дверь, запер ее на обычный замок и дополнительно на два тяжелых засова; потом взял трубку в кабинете. Фицдуэйн лежал на гигантской кровати в спальне и отдыхал от пережитого потрясения.

Вошел Медведь. Он сунул руки в карманы и поглядел на Фицдуэйна сверху вниз. Из-под куртки у него торчал краешек пижамы. Щетина на щеках придавала ему еще более угрюмый вид, чем обычно.

— Доктор говорит, будете жить, — сказал Медведь. — Порез на руке глубокий, но не опасный. На груди будет хороший синяк, ну и магнитофон, наверно, придется купить новый.

— У меня голова кружится, — сказал Фицдуэйн. — Врач скормил мне какую-то таблетку, и она уже действует.

— Этого малого нашли, — сказал Медведь. — То есть мы Думаем, что его. До реки он не долетел. На краю спортивной площадки под мостом лежит труп молодого человека, признали по вашему описанию.

— Так он мертв?

— Мертвее не бывает. Боюсь, что это здорово усложнит ситуацию.

— Это была самозащита, — возразил Фицдуэйн. — Молодой человек был убежден, что на мосту должен остаться только один из нас, и я еле увернулся.

Медведь вздохнул.

— Какая разница, — сказал он. — Убили вы его? Убили. Свидетелей нет. Будет дознание. Заявления, заключения, допросы и так далее. Вся эта бодяга.

Голос Фицдуэйна сделался совсем сонным.

— Лучше попасть под следствие, чем сыграть в ящик.

— Ну-ну, — проворчал Медведь. — Между прочим, в доме дежурит полицейский. По сути говоря, вы уже под арестом.

Фицдуэйн не ответил. Глаза его были закрыты, он дышал ровно и глубоко. Одеяло прикрывало его только до пояса, поверх него лежала забинтованная рука. На теле, чуть ниже грудной клетки, уже вспухал чудовищный синяк. Детектив подошел поближе и укрыл спящего по шею. Затем потушил свет и тихо затворил за собой дверь в спальню.

Полицейский готовил на кухне кофе. Он налил Медведю чашечку, щедрой рукой плеснув туда бренди из запасов фон Граффенлауба. Медведь подумал, что, если ему не удастся хоть немного поспать, он скоро свалится с ног.

Его коллега сел и откинулся назад, так что стул под ним опирался только на задние ножки. Это был ветеран, прослуживший в органах больше двадцати лет; до того, как Медведь сменил свою форму на штатскую одежду, они вместе патрулировали улицы Берна.

— Из-за чего все это, Хейни?

Медведь зевнул. За окном уже начинало светлеть. В квартире было тепло, но по телу его пробежала дрожь от усталости.

— По-моему, этот ирландец потянул за хвост тигра. Полицейский поднял бровь.

— Не слишком понятно.

— Я и сам мало что понимаю.

— Почему это сыщики — такой скрытный народ? Медведь улыбнулся. Возразить ему было нечего.

— Тем живем, — сказал он. — Не будь тайн — и сыщики были бы не нужны.

Снова зазвонил телефон. На стене в кухне висел параллельный аппарат. Полицейский снял трубку, затем передал ее Медведю.

— Тебя. Дежурный из участка.

Медведь поднес трубку к уху. Немного послушал, задал несколько вопросов, и по лицу его пробежала улыбка. Весь разговор занял не больше минуты.

— Везет же парню, — сказал Медведь, повесив трубку.

— То есть?

— Оказывается, свидетель-то был, — пояснил Медведь. — Один из постояльцев “Бельвю” — заезжий дипломат — видел из окна своего номера все, что произошло на мосту. Он говорит, что видел, как на Фицдуэйна напали, и хотел рассказать об этом, но никто из ночных работников отеля не мог его понять, так что в конце концов ему пришлось вызвать из посольства переводчика и с его помощью сделать заявление. Он подтверждает рассказ ирландца.

— Я думал, дипломаты у нас обходятся без переводчиков. Что он, совсем темный? Медведь рассмеялся.

— По-моему, задержка связана главным образом с тем, что ему надо было сначала выставить из своего номера женщину. Так сказали работники отеля.

— Чью-то жену? — поинтересовался полицейский.

— Нет, — ответил Медведь. — Кажется, это была одна из местных проституток.

— И почему надо было так срочно от нее избавляться?

— Потому что наш гость приехал из Ватикана, — сказал Медведь. — Он польский священник.

Это сообщение вызвало у полицейского ухмылку. Он откинулся на стуле еще сильнее назад.

— Иногда я действительно получаю от своей работы удовольствие.

— Упадешь, — предупредил Медведь. Но опоздал.

Килмара еще раз перечитал пришедший из Берна телекс. Затем выглянул в окно: серое небо, дождь как из ведра, холод, грязь.

— Ненавижу март в Ирландии, — сказал он, — а теперь начинаю ненавидеть и апрель. Где они, солнечные деньки, голубые небеса и нарциссы моего детства? Чем я досадил апрелю, что он так себя ведет?

— Тут все дело в возрасте, — сказал Гюнтер. — Чем старше становишься, тем хуже кажется климат. Старые кости молят о солнце и тепле.

— В этой паршивой стране все их мольбы тщетны. Послышался слабый щелчок: это закончилась перемотка пленки на видеомагнитофоне.

— Еще разок? — спросил Гюнтер.

Килмара кивнул и снова перевел взгляд на экран с высоким разрешением. Фильм, который они смотрели, был снят четырьмя рейнджерами во время разведэкспедиции, которую сами исполнители считали чисто тренировочной.

Они были сброшены на остров с парашютами под покровом ночной темноты. Надев кислородные маски — в состав их снаряжения входили и миниатюрные цилиндрики со сжатым кислородом, — рейнджеры спрыгнули с армейского вертолета, находящегося на высоте в двадцать две тысячи футов. У них были черные прямоугольные управляемые парашюты с воздушно-реактивными двигателями, но десантники долго не раскрывали их, достигнув поступательной скорости в 150 миль в час и ориентируясь с помощью очков ночного видения: они сравнивали местность внизу с картой, которую изучили заранее, и тем, что видали в фильме, снятом разведывательным самолетом в предыдущую ночь. Перед глазами у них были красные светящиеся шкалы электронных высотомеров, пристегнутых сверху к запасным парашютам. В восьмистах футах от земли рейнджеры дернули за кольца, и их парашюты быстро раскрылись.

Эти парашюты обладали прекрасными аэродинамическими характеристиками: специальные стропы позволяли десантникам менять направление движения и тормозить вплоть до полной потери горизонтальной скорости. И даже столь высокая маневренность оказалась едва достаточной. В метеорологических отчетах говорилось, что в это время года ветры здесь не достигают большой силы, однако порывы ветра были довольно мощные, и лишь благодаря серьезным стараниям вкупе с везеньем десантникам удалось приземлиться примерно там, где они планировали, в необитаемой части острова. Затем, с помощью все того же снаряжения для ночного видения, рейнджеры пересекли остров и подобрались к Дракеровскому колледжу. Они соорудили себе два укрытия и к рассвету уже полностью замаскировались, держа под наблюдением два входа в главное здание.

В течение пяти дней и ночей они не увидели ничего необычного, но на шестую ночь их терпение было вознаграждено. Фильм был снят с использованием специальной усовершенствованной видеокамеры и усилителя изображения последней модели. Во время съемки лил сильный дождь, поэтому фильм получился не слишком хорошим, но для таких условий вполне сносным. Во всяком случае, то, что было запечатлено на пленке, оказалось достаточно неожиданным.

Вскоре после полуночи, когда миновали еще несколько часов неустанного и изнурительного наблюдения в темноте, из бокового входа в главное здание колледжа выскользнула чья-то одинокая фигура. Поначалу это был только смутный силуэт, так как объектив камеры еще не успели подстроить соответствующим образом. Фигура достигла зарослей можжевельника и нырнула в них, пропав из поля зрения. Одним из недостатков усилителя изображения была неспособность передавать цвета: при съемке с его помощью все получалось серо-зеленым, только оттенки были разные.

Снимавший начал подстраивать фокусное расстояние объектива, чтобы добиться более крупного изображения, но потом остановился и “дал задний ход”, чтобы поймать в кадр еще две фигуры: они тоже появились из бокового входа и, пригнувшись, побежали к кустам. Прошло с полминуты, и из здания выскочили еще двое. Затем последовал перерыв в несколько минут. Снимавший снова начал искать более крупный план, но ветки кустов мешали добиться ясной картины; правда, в листве были просветы, и там, в глубине, мелькали какие-то тени.

Килмара попытался представить себе, каково было прячущимся в укрытиях рейнджерам. Они вырыли в земле углубления, используя вес особенности рельефа, которые могли обернуть себе на пользу: например, холмики, прикрывающие вход. Нависшие сверху ветви делали их незаметными с воздуха. Сначала они аккуратно вырезали куски дерна; вынутая из-под него почва была надежно спрятана. Затем рейнджеры затянули ямы мелкой проволочной сеткой и положили сверху неповрежденный дерн. В результате на укрытиях можно было стоять, и они были практически невидимы даже с расстояния в несколько метров.

Непрерывное наблюдение велось с помощью миниатюрных объективов, укрепленных на концах световодов, которые были высунуты из укрытий наподобие перископов. Изображение формировалось на телеэкранчиках диаметром в несколько сантиметров. Эта техника была аналогична используемой в микрохирургии.

Вскоре первая фигура появилась из-за кустов; за ней с интервалами метро” в двадцать последовали другие. Вся группа направилась в лес. На несколько секунд изображение расплылось; затем объектив снова навели на резкость. Как и при первом просмотре фильма, Килмара чуть не вздрогнул: возникшее на экране лицо не было человеческим. Он смотрел на существо с туловищем человека и головой какого-то чудовищного, неведомого зверя: спутанная шерсть, короткие кривые рога, ощерившаяся в оскале морда. Это было видение из ночного кошмара.

Снимавший обвел камерой все фигуры поочередно. На всех были разные, но одинаково необычные маски. Затем они исчезли в лесу.

— Двое повесившихся и директор, погибший якобы из-за несчастного случая, — сказал Гюнтер, — а теперь еще и это?

— Что ж, по крайней мере, теперь мы точно знаем, куда делся козел Фицдуэйна, — сказал Килмара. — Но устраивать маскарад — это еще не противозаконно.

— По-вашему, бывают такие совпадения?

— А по-вашему, бывает, что коровы летают?

Лагерь располагался более чем в двухстах километрах к югу от Триполи и был построен вокруг маленького оазиса — теперь его финиковые пальмы и скудную зелень поглотил целый лес сборных одноэтажных казарм, бетонных складов, стрельбищ, учебных плацев и тренировочных площадок.

Все это было обнесено двумя четырехметровыми оградами из колючей проволоки. Внешняя ограда находилась под напряжением; на стоявших вдоль нее через каждые двести метров сторожевых вышках несли вахту охранники, вооруженные тяжелыми пулеметами Владимирова калибра 14,5 мм. Подходы к лагерю оберегались ракетными батареями, состоящими из четырехствольных зенитных установок ZSU-4 с радарным наведением.

Этот учебный центр был рассчитан более чем на тысячу “борцов за свободу”, и за годы, минувшие со дня основания лагеря, сквозь его ворота прошли десятки тысяч членов множества террористических групп, которым оказывал поддержку полковник Муаммар Каддафи.

Питомцы этого лагеря, уцелевшие после небольшого отсева, который происходил благодаря тренировкам с боевым снаряжением, не только обладали обширными знаниями в области ведения партизанской войны и подготовки террористических операций, но и имели множество специальных навыков: они знали, как починить машину и вложить в письмо бомбу, как укрыть оружие и взрывчатку на борту самолета и добиться максимального отклика прессы на террористический акт, как брать заложников и как пытать и казнить их. Работавшие здесь инструкторы были умелыми, многоопытными и безликими. Они жили отдельно от своих учеников, в роскошных домах с кондиционированием за чертой лагеря. В их городке был гигантский бассейн, и, кроме звона бокалов, смеха и плеска, на его берегах можно было услышать обрывки разговоров на русском языке, на кубинском и восточногерманском диалектах.

Подобные лагеря существовали не только в Ливии; они были и в Южном Йемене, и на Кубе, а также в Сирии, Ливане, Восточной Германии и России. Лагерь Карлоса Маригеллы, названный в честь снискавшего печальную славу бразильца, автора одного из самых знаменитых руководств по городскому терроризму, был избран за свою удаленность и высокий уровень засекреченности и послужил базой для проведения в жизнь проекта, одобренного лично Муаммаром Каддафи.

Свергнув престарелого короля Идриса — это случилось в 1969 году, — Каддафи стал обеспечивать деньгами, оружием, убежищами и учебными центрами едва ли не все террористические организации, заслуживающие этого названия. Он активно поддерживал группировку, устроившую бойню на Олимпийских играх в Мюнхене. Он ежегодно вносил в фонд ООП по сорок миллионов долларов. Он предложил миллион долларов за убийство египетского лидера Анвара Садата. Он вторгся в Тунис. Он воевал с Египтом. Он неоднократно нападал на Чад. Он сеял смуту в Судане. Он оказывал финансовую поддержку никарагуанским сандинистам, аргентинским “монтонерос”, уругвайским “тупамарос”, экстремистам из ИРА, испанским баскам, французским и корсиканским сепаратистам, а также мятежникам-мусульманам в Таиланде, Индонезии, Малайзии и на Филиппинах. Он помогал оружием императору Центральной Африканской Республики Бокассе и угандийскому Иди Амину. Его боевики взорвали в римском аэропорту Фиумичино самолет компании “Пан Америкэн”, в результате чего заживо сгорели более тридцати человек. Он снабдил палестинских террористов ракетами SAM-7 с тепловой системой самонаведения, при помощи которых те пытались сбить в Риме реактивный самолет “Эль-Аль”. Он внес активный вклад в подготовку организованного ОПЕК бандитского налета в Вене, который был приурочен к Рождеству 1975 года.

Человек, избравший Ливию местом для подготовки своей группы и командной базой, был доволен: он явно не ошибся в выборе. Все его пожелания удовлетворялись мгновенно. Каддафи даже назначил премию в десять миллионов долларов за успешное завершение проекта. В конце данной его руководителю аудиенции Каддафи вручил ему свою “Зеленую книгу” об исламской революции и чек на полмиллиона долларов, которые должны были пойти на предварительные расходы.

В Ливии руководитель был известен под именем Феликса Кадара. Это имя мало о чем говорило: в других странах его знали под другими именами. В досье, заведенных на него в ЦРУ и Отделе американского госдепартамента по борьбе с терроризмом, он значился под кодовым именем “Ятаган”. Он не имел четкой политической позиции или пристрастия к какой-нибудь определенной идеологии. По вероисповеданию он был католиком, однако иногда надевал зеленый тюрбан — знак паломничества в Мекку. И он действительно побывал там. Он участвовал в планировании налета на Великую Мечеть и был удивлен тем, как неумело действовали против налетчиков аравийские блюстители порядка. В конце концов им пришлось призвать на помощь специальное французское боевое подразделение “Жижен”, которое и справилось с бандитами. Члены саудовской королевской семьи были глубоко потрясены случившимся, а человек в зеленом тюрбане стал богаче на миллион долларов.

Сама идея была для него далеко не новой. Ему уже давно стало ясно, что неспокойная обстановка в мире сулит тому, кто сумеет ее использовать, огромные коммерческие выгоды. Еще в Гарварде, обучаясь предпринимательскому делу, он составил для себя план деятельности. Этот план преследовал вполне конкретную цель: приобретение стамиллионного состояния за пятнадцать лет.

С тех пор минуло уже более двенадцати лет, а он был только на полпути к цели: его доходы составляли около четырех миллионов долларов в год, поэтому к концу назначенного срока — а конец этот приходился на 31 мая 1983 года — его капитал должен был достичь всего лишь шестидесяти миллионов. Что-то нужно было придумать; требовался решительный рывок. С поправкой на инфляцию и непредвиденные расходы он намеревался получить от одного крупного предприятия сразу пятьдесят миллионов долларов, а затем уйти на отдых, опередив свой график на целых два года.

У Феликса Кадара была и еще одна причина стремиться как можно скорее достичь заветного рубежа. Он привык работать в разных организациях и под разными именами и как никто другой умел менять обличья. Однако он понимал, что рано или поздно западные специалисты по борьбе с терроризмом докопаются до истины. А в последнее время — этого он тоже не хотел от себя скрывать — его поведение стало далеко не таким осторожным, как прежде.

Он играл с властями в опасные игры. Сознание того, что он еще ни разу не был пойман за руку или даже арестован, а до ухода на покой остались считанные месяцы, толкало его на больший риск, чем требовали обстоятельства. Этому надо было положить конец. Любая ошибка могла стать роковой.

Все семьдесят пять штурмовиков, мужчин и женщин, были известны ему если не лично, то по их документам. Он подбирал кандидатов на протяжении многих лет и использовал при этом всю информацию, содержащуюся в объемистых досье на террористов из архивов КГБ. Он был на самой короткой ноге с палестинцем Ахмедом Джибрилом, бывшим капитаном сирийской армии и одним из наиболее активных агентов КГБ, работающих на Ближнем Востоке.

Он придирчиво проверял личность каждого кандидата по отпечаткам пальцев и другим особым приметам, перечни которых имелись в досье из КГБ и в собранных им самим материалах. Больше всего Кадар опасался инфильтрации, излюбленной тактики израильтян: многие из них говорили на арабском, а по внешности были неотличимы от йеменцев и североафриканцев. Израильтяне часто подменяли своими людьми палестинских партизан, убитых в какой-нибудь мелкой стычке. Сделать это было нетрудно, а обнаружить обман — нелегко, так как палестинцы на Ближнем Востоке были рассеяны по разным странам. На днях Кадару удалось разоблачить одного такого шпиона. Впрочем, он мог и ошибаться, но это было неважно. Воля Кадара была в лагере непреложным законом: он исполнял здесь роли судьи, присяжных, а иногда и палача.

Кадар построил террористов перед собой в две шеренги, полукругом. Была ночь, и плац освещали мощные прожекторы, но сам Кадар оставался в тени. Чуть поодаль от него, на железной раме, вкопанной в землю, распростерся неясный человеческий силуэт.

На голове у Кадара был арабский головной убор из маскировочной ткани; рот и нос его закрывала повязка, а глаза были защищены темными очками. Хотя некоторым террористам и приходилось работать с ним раньше, ни один из них не знал его настоящего имени и никогда не видел его лица. Они знали его только как безликую фигуру в капюшоне, обладателя голоса, отдающего ясные и точные приказы. Роль исполнителей, как правило, отводилась другим.

— Братья и сестры, — сказал он, — вы посвятили свою жизнь Революции. Долгие годы вы боретесь с евреями за освобождение родной страны. Вы участвовали во многих славных битвах и убили множество врагов, но окончательная победа до сих пор ускользала от вас. В том, что у вас отнято законное достояние, повинны не только проклятые евреи, но и их помощники — безбожные американцы и весь западный империализм. Вы собрались в этом лагере, дабы подготовиться к нанесению решительного удара по насквозь прогнившему Западу. Весть о вашем подвиге разнесется по всему миру и повергнет правителей западных стран в смятение, от которого им уже не оправиться.

Герильеры ответили на эту речь криками и аплодисментами. Несколько самых пылких слушателей выпалили из винтовок в воздух. Кадар решил, что уделил ритуальному охаиванию Израиля и Запада довольно времени. Пора было переходить к насущным делам. Террористы — по крайней мере, прагматики, подобные Кадару, — не воюют за голые идеи. Они любят, когда им платят твердой валютой.

— Соратники в деле борьбы за свободу! — снова заговорил он. — Сейчас я не стану сообщать вам подробности вашей миссии. Требования безопасности, с которыми вы, конечно же, хорошо знакомы, требуют сохранения этой информации в тайне до самой последней минуты. А пока — хотя все вы опытные и закаленные в боях ветераны — тренировка поможет вам достичь еще большей боевой эффективности. И пусть вас поддерживает не только ожидание грядущей славы, но и мысль о том, что после успешного завершения операции каждый из вас получит в награду по сто тысяч американских долларов.

На этот раз аплодисменты были заметно более горячими. Раздалось еще несколько выстрелов из “Калашниковых”. Кадар подумал, что долгое пребывание его людей в лагерях свободы не помогло некоторым из них избавиться от расхлябанности и привычки чересчур бурно выражать свои эмоции. Для успешного осуществления проекта Кадару необходимо было обработать этот сырой материал и подчинить его самой суровой дисциплине. Его приказы должны были выполняться незамедлительно и абсолютно беспрекословно. Единственный способ достичь этого за короткий период состоял в том, чтобы вселить в души подчиненных панический страх перед их руководителем. Пряник он им показал; теперь пора показать и кнут. Он собирался разыграть предстоящий спектакль с максимальным эффектом.

Он поднял руку, призывая людей к молчанию, и возгласы стихли. Он заговорил снова.

— Братья и сестры! Наши враги неумолимы. Мы ведем с ними непрекращающуюся войну. Они постоянно стараются одолеть нас. Они бомбят нас с самолетов; нападают на нас с моря; засоряют эфир своей лживой пропагандой; манипулируют средствами массовой информации с целью исказить истинные причины, толкающие нас на борьбу; внедряют в наши ряды шпионов и смутьянов.

Слушатели заволновались; кое-где появились воздетые над шеренгами кулаки и автоматы.

— Тихо! — воскликнул он. Шум сразу же улегся. Террористы замерли на своих местах. Они привыкли к проявлениям жестокости, а иногда и самодурства со стороны своих командиров, но в то же время были избалованы довольно легкой и беззаботной жизнью в партизанских отрядах: ведь что бы ни говорили они своим женщинам, вступать в настоящие бои им приходилось не так уж часто. Теперь они почувствовали, что впереди их ждет нечто более серьезное.

Кадар поднял правую руку. Прожекторы, заливавшие плац ярким светом, мгновенно потухли. Террористов охватили страх и жгучее любопытство. Они понимали, что сейчас произойдет что-то ужасное. Это “что-то” должно было иметь отношение к фигуре, распятой на металлической раме, но что это будет, никто толком не знал. Террористы ждали.

В темноте раздался голос Кадара — суровый, властный и беспощадный.

— Сейчас вы увидите казнь сионистского шпиона, который был настолько глуп, что попытался проникнуть в наши ряды. Смотрите и запоминайте! — его голос поднялся до крика, и по плацу прокатилось слабое эхо.

Один из прожекторов зажегся снова и высветил шпиона, висящего на раме. Он был гол, во рту у него торчал кляп; глаза были выкачены от ужаса. Из тьмы выступил высокий человек в белом халате врача. В руке он держал шприц. Подняв его перед собой, он слегка нажал на поршень, чтобы из иглы вышел лишний воздух; зрители хорошо видели, как из шприца брызнула струйка жидкости. Человек аккуратно сделал распятому укол и, отойдя в сторону, посмотрел на часы.

Прошло несколько минут. Человек в халате снова шагнул к распятому, прослушал его стетоскопом и внимательно изучил глаза с помощью офтальмоскопа. Стетоскоп остался висеть у него на груди, а офтальмоскоп он убрал в карман своего белого халата. Затем кивнул Кадару. В ответ из темноты прозвенело:

— Дальше.

Человек опустил руку в карман халата и вынул оттуда какой-то предмет. Раздался щелчок, и яркие лучи прожектора вспыхнули на стальном лезвии ножа. Он поднес нож к лицу жертвы и медленно поводил им из стороны в сторону; налитые ужасом глаза распятого следили за ним, не в силах оторваться. Террористы ждали.

Спокойный голос Кадара точно комментировал хирургическую операцию.

— Вам, наверное, любопытно будет узнать, что за вещество было впрыснуто в вену предателя. Это особый препарат, полученный нашими друзьями из КГБ. Он называется “витазаин” и обладает свойством повышать чувствительность нервной системы. После его применения легкая ласка может вызвать интенсивное наслаждение. И наоборот — всякая боль усиливается до предела. В последнем случае человек погружается в такие бездны ужаса и страдания, что их невозможно описать словами.

Атмосфера была наэлектризована. Кто-то в задней шеренге покачнулся, но соседи тут же схватили его под руки. Этот спокойный, размеренный голос вселял страх даже в души самых закаленных, привыкших к кровавым мясорубкам террористов.

Человек в белом халате шагнул вперед. Он снова поднес нож к глазам охваченной паникой жертвы; его кончик на несколько секунд задержался прямо под глазным яблоком шпиона. Затем лезвие отодвинулось назад и сверкнуло в очередном взмахе: на этот раз нож рассек повязку, которая не давала распятому вытолкнуть изо рта кляп. Человек в белом халате вынул кляп и бросил его на землю. Потом достал из кармана фляжку и поднес ее к пересохшим губам распятого; тот жадно приник к ней. В его глазах мелькнула слабая надежна. Но флягу убрали, и распятый снова остался на свету в одиночестве.

Потом зажегся второй прожектор; он высветил световое пятно метрах в тридцати от распятого. Все взоры обратились туда. Послышалось еле слышное шарканье, словно кто-то шел с тяжелым грузом. Вскоре в круг света вступил человек; он остановился и повернулся к распятому. Затем поднял нечто, похожее на огромное ружье, и направил его на свою жертву. Зрители переводили взгляд с одного светового пятна на другое. В ушах у них зазвенел вопль ужаса, бесконечный вопль; тело приговоренного выгнулось и стало извиваться в отчаянном стремлении выскользнуть из своих пут.

Человек с русским огнеметом ЛПО-50 приготовился стрелять; благодаря повышенной вязкости зажигательной смеси его оружие могло выбрасывать горящий напалм на расстояние до семидесяти метро”. В нем было три заряда — на девять секунд непрерывного огня, но хватило бы и гораздо меньшего. Человек ждал сигнала Кадара.

— Убей его, — сказал голос. Человек с огнеметом нажал на спуск.

Глава шестнадцатая

Посол Гаррисон Ноубл, заместитель директора Управления Госдепартамента США по борьбе с терроризмом (УБТ), брезгливо бросил на стол только что прочтенный рапорт. Посол был высок и худощав; он во многом походил на знаменитого экономиста, сочинителя и своего бывшего коллегу Джона Кеннета Гэлбрейта. Ноублу было сильно за пятьдесят, в волосах его серебрилась благородная седина, и выглядел он внушительно. Женщины до сих пор находили его привлекательным.

До начала своей карьеры в Госдепартаменте в пятидесятых годах Ноубл, воевавший в Корее летчик-истребитель, имел блестящий послужной список, множество наград — на его счету было одиннадцать сбитых самолетов, что во времена маккартизма и охоты на ведьм послужило веским аргументом в пользу сто назначения — трудно было представить себе человека, питающего меньшие симпатии к коммунизму и вообще ко всему неамериканскому. Посол с грустью подумал о неприятностях, которые, судя по всему, сулил ему этот рапорт, одиноко лежавший на пустой полированной поверхности стола. Он откинулся на спинку вращающегося кожаного стула, слегка накренив его назад, и посмотрел на свою помощницу. Из этого положения ему были хорошо видны ее соблазнительные колени. К счастью, подумал он, его борьба с терроризмом проходит в комфорте и безопасности.

— Казнь огнеметом, — сказал посол. — Какая гадость. Из каких источников этот рапорт?

— Израильтяне купили одного из инструкторов в этом лагере, — сказала помощница. — Правда, они крайне невысокого мнения о нашей службе безопасности и вполне могли наврать с три короба, но ясно одно: сами они воспринимают ситуацию достаточно серьезно.

— До чего же мне надоела эта постоянная полуправда!

— Дипломатия есть дипломатия, — сухо заметила помощница.

Ей было уже под сорок, но она знала себе цену и обладала незаурядной решительностью и целеустремленностью. Она имела на заместителя директора определенные виды и даже не думала этого скрывать; он же, со своей стороны, пока не пришел к однозначному решению. Неафишируемый роман вполне в духе осторожной дипломатии. Хотя Ноубл сильно сомневался, что в Вашингтоне что-нибудь может остаться неафишируемым.

Он вернул стул в первоначальное положение, и теперь стройные ноги помощницы оказались в его поле зрения целиком. Беседа принимала приятную сексуальную окраску.

— Ну и что вы думаете по этому поводу? — Он небрежно кивнул на папку с грифом “совершенно секретно”. Право, смешной способ помечать секретные документы. — Захват самолета?

— Вряд ли. Там проходят подготовку по меньшей мере семьдесят боевиков.

— Может быть, серия захватов?

— Возможно, но маловероятно. Их натаскивают как единое подразделение. Скорее всего, готовится крупномасштабный налет.

— На посольство? — в глубине души он надеялся, что это не так. За последнее время на обеспечение безопасности американских представительств за границей было истрачено более ста миллионов долларов, но он прекрасно знал, что все это только видимость. Очень немногие здания спроектированы на современном уровне защиты, а модернизация старых практически невозможна: мешает персонал, который должен бесперебойно выполнять свои дипломатические и консульские функции. И вообще, при современном уровне вооружений любая защита малоэффективна. Пуленепробиваемые стекла на окнах, специально оборудованные приемные для посетителей, бронированные автомобили — смешно, когда бомба, которую можно спрятать в кармане, способна целиком разнести фасад здания или превратить пассажиров того же самого бронированного автомобиля в кровавое месиво.

— Для посольства группа все же великовата, — сказала помощница. — Обычно в таких случаях принято действовать малыми группами. Провезти в страну семьдесят вооруженных террористов не так просто. Вот вам, кстати, самая большая загадка в этом деле: как они собираются доставить такую команду в нужное место? Есть ведь регистрация в аэропорту, таможня. А эти семьдесят человек — люди далеко не случайные. На многих из них у нас имеются досье.

— Не будь я дипломатом, — сказал Ноубл, — я предложил бы превентивный удар в израильском стиле.

— Бомбардировка Ливии? Вряд ли. Президент никогда на это не пойдет.

— Не говоря уж о политическом скандале, к которому привели бы подобные действия. У наших европейских союзников слишком много интересов в Ливии и арабском мире — они предпочитают мириться с терроризмом, рассматривая его как приемлемую цену за все остальное. В известном смысле их можно понять: терроризм — вечная тема для разговоров, но на самом деле людей погибает не так уж много, да и убытки не особенно большие. Со стратегической точки зрения все это вполне приемлемо.

— Жертвы террористов вряд ли согласятся с вами, — заметила помощница.

Ноубл снова посмотрел на рапорт.

— Насколько я понял, источник относит начало операции на май. — Он улыбнулся. — Нет худа без добра. Я к тому времени уже успею уехать. Если срок указан верно, всю кашу придется расхлебывать вам. Я собираюсь навестить сына в колледже и заодно порыбачить в спокойной обстановке.

Он взмахнул воображаемым спиннингом и мысленно уложил блесну точно в намеченное место. Он почти физически ощутил, как в лицо повеяло легким ветерком, и услышал скрип уключины и слабый всплеск весла, погружаемого в воду, чтобы развернуть лодку.

— А куда вы собираетесь?

— В Ирландию. На запад Ирландии.

— И не боитесь?

— Ничуть. Конечно, Ирландия — один из главных очагов терроризма. Но террористы действуют в основном на севере и исключительно против англичан. Даже на севере иностранцев практически не трогают, а в остальной Ирландии и вовсе спокойно. Это как с Америкой: то, что в Нью-Йорке высокий уровень преступности, вовсе не означает, что к нам вообще опасно приезжать — нет, надо просто держаться подальше от Нью-Йорка.

Какая жалость, что он так скоро уезжает, подумала помощница: ведь сейчас он уже практически на крючке. Ее мягкая, осторожная тактика сделала свое дело, но месяц отпуска может все испортить. Ничего, в ее распоряжении еще три недели, и за это время надо попытаться вытащить рыбку. Она медленно, с отчетливым шелестом юбки, закинула ногу на ногу. Посол быстро поднял глаза.

Отлично. Теперь он полностью сосредоточен на ней.

Иво рассеянно вертел туда-сюда надетый на его правое запястье серебряный браслет, подарок Клауса. Кожа на запястье покраснела, но он не чувствовал боли. Он думал о том человеке, с которым видел Клауса, с которым Клаус ушел и который, возможно, убил его.

За эти последние дни, надеясь узнать что-нибудь о человеке с золотыми волосами, он поговорил со всеми, кто хоть немного был знаком с Клаусом. Но все оказалось бесполезно.

Теперь он сидел на центральном вокзале и ждал паренька по кличке “Обезьяна”, который должен был приехать из Цюриха. Обезьяна занимался тем же, чем и Клаус; иногда, по желанию заказчика, они работали вдвоем. Кроме талантов, которые он демонстрировал в постели, Обезьяна обладал еще одной уникальной способностью: он с необычайной легкостью запоминал любые цифры. Клаус говорил, что у него не голова, а телефонный справочник. Со временем хранящиеся в этом справочнике номера машин их общих клиентов могли превратиться в настоящую золотую жилу: ведь когда-нибудь возраст заставит их бросить свою беспокойную профессию и заняться ненавязчивым шантажом. Иво не мог представить себя в таком возрасте.

Самый большой минус Обезьяны заключался в том, что он был не просто туп: он был туп, упрям, да к тому же еще и любил приврать. Если неправильно начать разговор, он может упереться и ничего не скажет, даже если знает. А если не знает, то может сделать вид, что знает, а это еще хуже. Надо найти средство развязать Обезьяне язык, подумал Иво. Он не любил насилия и плохо умел драться, но ради того, чтобы найти убийцу Клауса, готов был пойти на все. Он наконец оставил браслет в покое и сунул руку в карман. Там, в куске замши, лежала аккуратно свернутая мотоциклетная цепь длиной в полметра. Если что, Обезьяне придется всю жизнь ходить со шрамами. Он наверняка испугается такой перспективы, ведь смазливая физиономия — главный его капитал.

Люди старались подальше обойти этого оборванца, сидящего на полу со скрещенными ногами. Он был грязен, и от него воняло. Но сам он этого не замечал. Мысленно он представил себя странствующим рыцарем в сияющих доспехах, борцом за справедливость. Он победит и со славой вернется в Камелот. Сэр Иво. Неплохо звучит.

Сначала она не открывала глаз; голова у нее раскалывалась, к горлу подступала тошнота. Ее лба и щек коснулось что-то влажное и прохладное. Стало немного легче, но ненадолго. Ничего не помня и плохо соображая, она тем не менее удивилась своему неудобному положению. Она должна была бы лежать в постели, но попытка пошевелиться ни к чему не привела, да и по остальным ощущениям на постель это было не похоже.

Ее захлестнула волна страха. Она попыталась убедить себя, что это сон, но ее сознание ясно говорило, что это не так. Изо всех сил она старалась взять себя в руки. В конце концов пришлось смириться с тем, чему она поначалу отказывалась верить как невозможному: вся она — руки, ноги, тело — крепко привязана к стулу с высокой спинкой и раздета догола.

Влажное полотенце отняли от ее лица. Она надеялась ощутить его освежающую прохладу на шее, но вместо этого горло обхватило что-то твердое и холодное. Раздался легкий скрип, и это “что-то” стиснуло шею еще туже. Дышать стало заметно труднее. Эта жесткая, холодная штука напоминала металлический воротник.

Ее охватила паника. Несколько раз она судорожно сглотнула, но усилием воли взяла себя в руки, убедившись, что пока еще может дышать. Она попыталась заговорить, но не смогла вымолвить ни слова. Рот ее был заклеен широким хирургическим пластырем. Она чувствовала специфический медицинский запах. Этот запах ассоциировался с больницей, доброй сиделкой, облегчением боли, и на мгновение она снова поверила в то, во что уже не могла верить. Но это мгновение миновало, и все существо ее затопил леденящий ужас. Ее тело забилось в панических конвульсиях, но вскоре обмякло. Крепко стянутые жгуты не подались ни на миллиметр. Сопротивление было бесполезно. Медленно, неохотно она открыла глаза.

Кадар — она знала его под другим именем — сидел перед ней, развалившись в кресле от Чарльза Эймса. Его вытянутые ноги покоились на удобной подставке. В руках он держал широкий, сужающийся кверху бокал с коньяком. Он поднял его, слегка качнул, осторожно втянул носом пары напитка и зажмурился, наслаждаясь ароматом. Потом медленно поднес бокал ко рту, пригубил золотистую жидкость и снова уютно устроил его в ладонях. На нем были черная, шелковая, расстегнутая на груди рубашка и белые мягкие брюки. Он был бос. От него веяло покоем и умиротворением — ни дать ни взять хозяин дома, наслаждающийся досугом. Глаза его блестели от удовольствия.

— Я думаю, — заговорил он, — тебя интересует, где ты и что с тобой происходит. Ты, наверное, пытаешься освежить в своей памяти недавние события. Кивни, если я прав.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза над белой полосой пластыря. Большие и взволнованные, они были прекрасны. Шли секунды; затем она кивнула.

— Мы занимались любовью, — сказал он. — Если быть точным, недавно мы закончили довольно энергичный раунд в позе “шестьдесят девять” с небольшими вариациями — припоминаешь? Ты была очень хороша, я бы даже сказал, великолепна. Но, в конце концов, ты всегда славилась своим чувственным талантом, а я, должен сказать без ложной скромности, очень неплохой учитель. Ты согласна?

Она кивнула, на этот раз поспешно, стараясь угодить. Это всего лишь экзотическая сексуальная игра, и на самом деле он не сделает ей ничего плохого. Она старалась заставить себя поверить в это. Она слышала, как колотится ее сердце.

— Извини за кляп, — продолжал он, — но швейцарцы терпеть не могут шума. Сейчас я расскажу тебе, как впервые узнал об этом. Ох, и удивился же я — можешь себе представить!

Это случилось вскоре после моего первого приезда в Берн. Это было очень давно, моя радость: тогда ты была еще пухленькой розовощекой девочкой. Однажды, около полуночи, я по наивности решил принять ванну. Причиной этому послужил, насколько мне помнится, очаровательный молодой турок, официант из ресторана “Мевенлик”, хотя я могу и ошибаться.

Как бы там ни было, я ублажал мыльной губкой свой натруженный пение, распевая во все горло “Песню волжских рыбаков”, и вдруг раздался звонок в дверь. Поначалу я решил не обращать на это внимания: что может быть неприятней, чем вылезать из теплой ванны, едва успев в нее забраться, — но в дверь продолжали трезвонить. Я выругался на нескольких языках и пошлепал открывать. Но, Боже милосердный! На пороге стоял отнюдь не мой очаровательный официант, сгорающий от страсти, а парочка учтивых бернских полицейских.

Некие неизвестные мне соседи, обуреваемые гражданским долгом и явной нелюбовью к русским народным песням, позвонили в полицию. И вежливые полисмены, к моему ужасу, удивлению и смущению, сообщили мне абсолютно неправдоподобную новость: оказывается, у них есть закон или какое-то постановление, категорически запрещающее принимать ванну или душ, или пользоваться стиральной машиной, или производить иные действия, способные своим шумом потревожить мирных жителей Берна, с десяти вечера до восьми утра. Вот так. А сейчас — два часа ночи, и мне пришлось заклеить тебе рот, чтобы ты не визжала и не нарушала закон.

Кадар осушил бокал. Затем снова наполнил его из хрустального графина, стоявшего на низком стеклянном столике. Рядом с графином была ванночка из нержавеющей стали, а в ней — мокрое сложенное полотенце.

— Теперь два слова о том, что произошло после наших сексуальных забав. Ты уснула; я тоже немного подремал; потом аккуратно стукнул тебя в особую точку на затылке, чтобы ты потеряла сознание. Это, если тебе интересно знать, прием из индийской борьбы, которая называется “каларипаит”. Затем я устроился в этом кресле, выпил немного коньяку и, ожидая, когда ты придешь в себя, прочитал пару сонетов Шекспира. Твой обморок немного затянулся, и поскольку у меня не нашлось ароматической соли, столь любимой благовоспитанными леди в более цивилизованные времена, я попросту освежил твое пылающее чело влажным полотенцем. Как видишь, этого оказалось достаточно.

Ты можешь спросить, зачем я все это сделал. Этот вопрос написан на твоем лице. Что ж, моя дорогая, я отвечу: причиной всему дисциплина. Ты сделала то, чего не должна была делать, — пусть из самых лучших побуждений, но это не имеет значения. Ты все равно должна быть наказана.

Я хочу, чтобы ты взглянула на ситуацию с моей точки зрения. Ты, похоже, думаешь, что наша маленькая группа в Швейцарии — главное дело моей жизни, и не понимаешь, что у меня масса таких групп, разбросанных по всему миру, — в Европе, в Америке, на Ближнем Востоке. И если я хочу контролировать свое дело — не забывай, что я часто бываю в отъездах, — то без жесткой дисциплины мне не обойтись. Дисциплина — это основа моего интернационального бизнеса, а подтачивать основы я никому не позволю.

Я выработал собственный стиль менеджмента, собственную стратегию и тактику, еще когда учился в Гарварде. Мне помогло в этом изучение стиля работы крупных компаний, производителей моющих средств, — таких, как “Проктер энд Гэмбл” и “Юниливер”. Для каждой области рынка у них имеется своя продукция. И я подумал, что такая стратегия вполне годится, чтобы использовать в коммерческих целях поднимающуюся волну терроризма: всю эту ненависть, глупость, идеализм и страсть к разрушению надо разумно классифицировать и использовать, так сказать, по назначению. И я решил действовать точно так же, как “Проктер энд Гэмбл”; только роль стирального порошка выполняют у меня террористические группы. Каждая маленькая группка фанатиков обслуживает свою маленькую область рынка. У каждой группки свои правила, свои идеалы, свои клятвы и ритуалы, которые кажутся ее членам жизненно важными, но цель всего этого одна — приносить мне прибыль.

Я ищу только выгоды. Мне плевать на права палестинцев и автономию басков; я не жажду эпатировать швейцарский истэблишмент. Меня интересуют только деньги, которые можно снова вложить в дело и получить еще больше, и так без конца.

Он замолчал и поднял перед собой хрустальный бокал. Слегка покачивая его, он сосредоточенно наблюдал, как искрится на свету ароматная золотистая жидкость. Наконец он снова перевел взгляд на обнаженную девушку.

— Вначале вам было приказано незаметно наблюдать за ирландцем и сообщать о его перемещениях. Потом, когда он, видимо, почувствовал, что за ним следят, вам было приказано следовать за ним еще более осторожно и на таком расстоянии, чтобы он вас ни в коем случае не заметил. Вам было приказано делать это и только это, ничего больше! — Голос его почти сорвался на крик. Но он тотчас же понизил его и спокойно продолжал: — Дорогая моя, я несколько увлекся и забыл, который час. Мне не хотелось бы беспокоить мирный сон жителей Берна. К тому же, кричать в присутствии дамы просто неприлично, так что извини.

Я не терплю нарушений дисциплины. Кстати, может быть, именно поэтому я и решил обосноваться в Швейцарии. Помимо всего прочего, здешнее общество на редкость дисциплинированно. Отсутствие порядка всегда возмущает меня, а нарушение четких инструкций — тем более. В вашем случае нарушение было особенно вопиющим. Я хочу, чтобы ты все поняла. Я возвращаюсь из важной деловой поездки и обнаруживаю, что вы с этим кретином Пьером — заметь, по собственной инициативе — решили превысить данные вам полномочия и убить ирландца просто потому, что на мосту Кирхенфельд он показался вам одиноким и беззащитным. И даже это, к вашему разочарованию, вам не удалось.

Он удрученно покачал головой.

— Члены моей организации так себя не ведут. Пьеру повезло, что его убили раньше, чем я успел до него добраться. Неужели ты до сих пор не поняла, что бывает за неподчинение приказу? Неужели так скоро забыла урок Клауса Миндера, этого чересчур разговорчивого паренька? Ведь то, как он умер, должно было надолго отбить у вас охоту нарушать приказы. — В голову ему пришла неожиданная мысль. — А может, затеяв нападение на ирландца, вы надеялись выслужиться передо мной?

На мгновение их взгляды встретились. Она отвела глаза. Они действительно думали, что если устранить эту неожиданную помеху его планам, он будет доволен. На самом деле, именно воспоминание о страшном ритуальном убийстве Миндера и подтолкнуло их к действию. Но теперь уже поздно; теперь все пропало. Она старалась не вникать в смысл его слов. Она смотрела в пол прямо перед собой и старалась не слушать. Ее одолел новый приступ страха; она задергалась, тщетно пытаясь освободиться, и вдруг заметила, что ковер под ее стулом прикрыт толстой пластиковой пленкой. Это очередное свидетельство предусмотрительности Кадара повергло ее в состояние леденящего ужаса. Она забилась в отчаянных конвульсиях. Она поняла, что через несколько минут ей предстоит умереть. Неясным оставалось только одно: как именно это произойдет.

— Вся беда в том, моя дорогая, — заговорил Кадар, — что ты не видишь картины в целом. Фицдуэйн сам не знает, чего ищет. У него своего рода климактерическая истерия, осложненная тем, что он случайно нашел этого юнца, фон Граффенлауба. Он не успеет узнать ничего существенного. А когда мы нанесем удар, будет уже поздно. У него не хватит времени, чтобы понять мою игру. Он ничего не знает и не чувствует связи между событиями. Он не игрок, он зритель — и таковым останется, если конечно, не свалять дурака и насильно не втянуть его в то, о чем он и не подозревает.

Я просто хотел, пользуясь разными источниками, контролировать действия Фицдуэйна, ни в коем случае не давая ему понять, будто он что-то нащупал. Но, согласись, ваше неудачное покушение только добавило ему уверенности в том, что он на верном пути. А если бы оно удалось, было бы еще хуже. Вы привлекли бы внимание всего мира к тому, что в ближайшие несколько недель не должно привлекать к себе внимания.

Кадар закурил тонкую сигару и выпустил шесть аккуратных колечек дыма. Он умел многое делать блестяще; природа одарила его прекрасными способностями.

— Эстер, — сказал он, — дорогая моя, я очень рад, что мне удалось поговорить с тобой о делах. Командир, знаешь ли, всегда одинок. Редко выдастся возможность объяснить, что и как, тому, кто способен понять. Но ты ведь поняла, не так ли?

Он не стал дожидаться ее утвердительного кивка. Посмотрел на часы, потом на нее.

— Пора, — сказал он. — Настало время главного события. Я расскажу, что тебя ждет; пусть это будет своего рода данью нашей прежней близости. Я постараюсь ничего не пропустить. Не хочу лишать тебя подробностей: они довольно интересны, и к тому же, этот способ казни имеет богатую историю. Моя дорогая Эстер, тебя ждет гаррота. Говорят, это орудие было в свое время популярно в Испании. Надеюсь, я все настроил правильно, хотя, как известно, критерий истины — практика, а приспособление, надо сказать, не такое уж простое. Ты первая попробуешь, как оно работает. Надеюсь, все пройдет хорошо.

Принцип работы таков: позади металлического воротника на твоей шее находится обыкновенный винтовой механизм, соединенный с полукруглой пластинкой. Вращение винта по часовой стрелке с помощью специального рычажка заставляет пластинку давить на шею; при этом передняя часть воротника затрудняет дыхание, а затем расплющивает гортань. Винт можно вращать быстро или, напротив, очень медленно — это зависит от личных пристрастий. Результат, по словам специалистов, похож на результат обычного удушения: лицо синеет, язык распухает и вываливается наружу, и в конце концов ты умираешь. Кстати, если продолжать вращать винт и дальше, то задняя пластина в конце концов сломает тебе шею. Но к тому времени ты будешь уже мертва или, по крайней мере, потеряешь сознание, так что заключительная стадия пройдет уже как бы без тебя. Жаль, но тут уж ничего не поделаешь.

Кадар встал из кресла, потянулся и зевнул. Он погладил ее по голове и зашел за спину.

— Прежде всего дисциплина, дорогая моя, она — основа основ.

Он начал вращать винт.

Глава семнадцатая

Полковник в отставке Ульрих Годен встал рано. Он был весьма озабочен. Его старый, еще с военных времен, друг и неизменный шахматный противник — обычно по переписке, а дважды в год с глазу на глаз, — отставной майор Транино продолжал свою победоносную серию. Он уже обыграл полковника два раза кряду и имел неплохие шансы на хет-трик. Надо было принимать экстренные меры.

За партией в ясс [23] полковник поделился своими опасениями с партнерами, и после серьезного обсуждения и нескольких литров гуртенского пива они сошлись на том, что полковнику недостает перспективы: ему следовало взглянуть на шахматную проблему под новым углом. Один из партнеров посоветовал воспользоваться какой-нибудь открытой площадкой с гигантскими шахматами — в Берне таких предостаточно. Он особенно рекомендовал площадку неподалеку от парка Розенгартен. Она находилась всего в двадцати минутах ходьбы от Обстберга, района, где полковник жил со своими внуками. Кроме того, там был прекрасный парк и чудесный вид с холма на Берн.

Полковник предпочел более крутую, но зато и менее длинную дорожку в Розенгартен. На вершине холма он увидел застекленное кафе со столиками на открытой террасе, обнесенной невысокой стеной. В такой ранний час кафе, конечно, еще не работает. Он остановился у террасы и перевел дух. Подъем оказался довольно трудным, зато открывшаяся перед ним широкая панорама Берна была действительно прекрасна. Плавные изгибы реки Ааре, остроконечные черепичные крыши старинных зданий, стройный монастырский шпиль на фоне белоснежных горных вершин и повсюду — цветы, цветы и цветущие деревья: они словно спешили наверстать упущенное за минувшую снежную зиму. Недалеко от него на низкую стену села малиновка. Она с любопытством посмотрела на полковника, что-то пискнула и упорхнула по своим делам.

Полковник решил последовать примеру деловитой птички. Майор Транино задал ему нелегкую задачу. И чем раньше он расставит на доске большие фигуры, тем скорее его сможет посетить вдохновение.

Подходя к шахматной площадке, он с удивлением заметил, что фигуры уже расставлены по местам. Обычно на ночь их убирают; похоже, его кто-то опередил, несмотря на столь ранний час. Ну что ж, по крайней мере, он совершил приятную прогулку. И может быть, неизвестный господин согласится сыграть с ним партию. Кстати, не исключено, что вдвоем они сумеют найти достойный ответ на коварный ход майора Транино. Одна голова — хорошо, а две лучше. Но тут полковник подумал, что это, пожалуй, нечестно. Ведь неписаные законы заочной игры подразумевают, что партнеры должны сами справляться со своими трудностями.

Доска с фигурами показалась ему какой-то странной; к тому же, игрока нигде не было видно. Полковник подошел к доске. Ближе к нему оказались бело-голубые фигуры; самые высокие доходили полковнику до пояса. Он надел очки. Да нет, похоже, с этими все в порядке. Он перевел взгляд на черно-красные и прошел по клетчатой доске поближе, чтобы рассмотреть их как следует.

Пешки сияли свежей краской и своей контрастной гаммой напоминали отряд швейцарских гвардейцев на параде в Ватикане. Он чувствовал, что в их расстановке что-то не так, но никак не мог понять, что именно. Полковник с грустью подумал, что ему опять пора менять очки на более сильные.

Он приблизился к боевому строю черно-красных вплотную и стал изучать второй ряд. Ладья на месте, конь и офицер тоже в порядке. Дальше — королева. Именно королева и убила его.

Королевы, собственно, не было. На ее месте, на черной клетке, стояла верхняя половина туловища молодой женщины. Вначале ему показалось, что она улыбается. Но потом он разглядел, что у нее срезаны губы, и на их месте белеет мертвый оскал.

Тяжелая тупая боль обрушилась сразу. Он слабо взмахнул руками и упал на черно-белые плиты огромной доски. Последней его мыслью была мысль о том, что из-за этого приступа майор в отставке Транино может победить третий раз подряд — а жаль, потому что умирающему от разрыва сердца полковнику в отставке Годену показалось, что в последнюю секунду он нашел-таки выигрышное продолжение партии.

Направляясь к Дому Независимой молодежи, Фицдуэйн примерно представлял себе, что его ждет, поскольку уже видел подобное заведение в Цюрихе. Он вспомнил обшарпанное городское здание с пестрыми рисунками на стенах и свежими следами очередного погрома, вокруг — мусор, битые бутылки, банки, пустые канистры, а неподалеку бригада настороженных полицейских. То, что он увидел в Берне, немного разочаровало его.

Дом номер 12 по Таубенштрассе оказался солидным трехэтажным особняком едва ли не прошлого века. От его архитектуры веяло достоинством, законопослушанием и гражданскими добродетелями бернского истэблишмента. С этим отчасти контрастировали несколько написанных на фасаде лозунгов, которые призывали к свободе и анархии. Но буйные призывы уравновешивались современной многоэтажной коробкой здания федеральной полиции, находящегося всего в ста метрах от этого рассадника беззакония.

Когда Фицдуэйн подходил к дому, оттуда выскочила парочка молодых людей. Юноша с распухшим и красным, как после неудачной потасовки, лицом зажимал нос, из которого текла кровь; следом бежала рыдающая девушка. Они промчались мимо Фицдуэйна и скрылись в небольшом сквере на противоположной стороне Таубенштрассе.

Дверь была открыта. Фицдуэйн позвонил, потом постучал. Никто не ответил. Со смешанным чувством любопытства и опасения Фицдуэйн переступил порог. В холле было прохладно и после яркого весеннего солнца совсем темно. Он остановился, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

Вдруг кто-то схватил его за рукав и нервно спросил:

— Вы из полиции?

Фицдуэйн высвободил рукав. Рука незнакомца была очень грязной, как впрочем, судя по всему, и он сам. От него дурно пахло.

— Нет, — ответил Фицдуэйн.

— Вы англичанин? — Фицдуэйн наконец-то разглядел спрашивающего. Им оказался грязный патлатый паренек лет двадцати. Он был очень возбужден.

— Ирландец, — сказал Фицдуэйн. — Я ищу человека по имени Клаус Миндер. Мне сказали, что иногда он бывает здесь.

Паренек вздрогнул. Он отошел от Фицдуэйна и внимательно посмотрел на него. Паренька трясло, и под глазами у него были красные круги. Он вытащил из кармана самокрутку и попытался закурить, но никак не мог поднести к ней спичку. Фицдуэйн придержал его за запястье, и огонь наконец коснулся “косяка” с марихуаной. Запястье у парня было тонким и хрупким. Он несколько раз глубоко затянулся, и его напряженное лицо немного расслабилось. Он посмотрел на Фицдуэйна.

— Вы должны помочь нам, — сказал он. — Сначала вы должны помочь нам.

Фицдуэйн улыбнулся:

— Если это законно и быстро, или, по крайней мере, второе. В чем дело?

Паренек наклонился к нему. Воняло от него страшно, и выглядел он жутковато, но была в нем и какая-то странная привлекательность.

— Там наверху человек, голландец. Его зовут Ян Ван дёр Грийн. Он здорово разошелся. Вы человек со стороны, и если вы подниметесь, он успокоится.

— А чего он хочет?

Паренек пожал плечами и опустил голову.

— Он ночевал тут у нас недавно. А когда уехал, обнаружил, что у него кое-что пропало. Теперь вернулся и хочет это вернуть. Говорит, один из нас обокрал его, и запугивает всех, кто был здесь в ту ночь.

— А почему бы не вызвать полицию? Паренек покачал головой.

— Не надо нам полиции. У нас и так с ней натянутые отношения.

Дымок марихуаны вился по коридору.

— Понятно, почему, — сухо заметил Фицдуэйн и подумал, что ему самое время сматываться. Паренек опять принялся теребить его за рукав.

— Пойдемте, — упрямо сказал он, — потом я расскажу вам про Клауса.

Фицдуэйн нехотя пошел за ним вверх по лестнице.

— Как тебя зовут? — окликнул он своего проводника.

— Иво, — ответил тот. На втором этаже он открыл дверь в одну из комнат и отступил в сторону. Фицдуэйн услышал сдавленные крики, но тем не менее вошел. Это был весьма опрометчивый поступок. Дверь за ним с грохотом захлопнулась.

Рядом он чувствовал запах Иво.

— С голландцем двое друзей, — сказал тот. — Ребята в кожаных куртках.

— Очень своевременная информация, — съязвил Фицдуэйн. Не успел он договорить, как почувствовал, что ему сдавили захватом горло, а в бок уперлось что-то острое. Некто с дурным запахом изо рта неразборчиво прошипел ему в ухо какую-то фразу. Фицдуэйн не понял ни слова.

Здоровяк в кожаной куртке прекратил избиение молодого блондина, которого держал не уступающий ему в размерах напарник, и подошел к Фицдуэйну. Он сильно ударил ирландца в живот. Фицдуэйн осел на пол. К горлу его подкатила тошнота — а еще он здорово разозлился.

Детектив Курт Зиман из криминальной полиции Берна, не принадлежавший к числу любимчиков начальства, о чем недвусмысленно свидетельствовал его чин — или точнее, практическое отсутствие такового к сорока семи годам — пребывал в нерешительности: идти или не идти за Фицдуэйном в Дом молодежи.

Полученный им суровый приказ — “следить, оберегать от неприятностей, но не мешать”, — был, на взгляд Зимана, внутренне противоречив. Если он войдет за Фицдуэйном в Дом, это может быть расценено как помеха его действиям. С другой стороны, поскольку на вооружении бернской полиции нет приборов, позволяющих видеть сквозь кирпичную стену, следовать приказу “следить”, не входя, он может только в фигуральном смысле. Другой аспект проблемы состоял в том, что бернская полиция придерживалась политики невмешательства в дела Дома молодежи и старалась наведываться туда как можно реже. С этим Зиман никак не мог согласиться; по его мнению, этим разгильдяям давно надо было бы устроить хорошую взбучку и проломить для острастки несколько бестолковых голов.

В конце концов Зиман решил подождать снаружи. Детектив подумал, что если он немного отдохнет на травке и полюбуется на тюльпаны, вреда от этого никому не будет. Он лег, запрокинув руки за голову. Все же не так уж плохо быть полицейским, особенно весной. Нельзя сказать, чтобы он спал на посту, но даже сам детектив Зиман не стал бы отрицать, что он слегка задремал.

Медведь в очередной раз попытался привести в порядок содержимое своего бумажника и в очередной раз потерпел неудачу. Мелочь, кредитные карточки, банкноты, справки, счета, полицейские сводки, письма и масса других бумаг и бумажек непонятного назначения и происхождения — таково было содержимое кожаного лабиринта отделений, карманов и карманчиков объемистого бумажника, которое, похоже, обладало способностью самопроизвольно размножаться. Ужасно! Когда-нибудь это кончится тем, что однажды, в критический момент, он не сможет выудить из этой кучи хлама полицейское удостоверение! К счастью, этот документ — возможно, благодаря своему официальному статусу — до сих пор вел себя более или менее предсказуемо.

Отчаявшись упорядочить свои отношения с бумагами, Медведь взял за правило раз в неделю вываливать содержимое бумажника и карманов на стол и отделять овец от козлищ. Наткнувшись в куче бумажного хлама на фотографию мотоциклиста, которого ирландец просил поискать в картотеке, Медведь зверски выругался сначала на бернском диалекте, потом на ретороманском, потом свирепо замычал и потянулся к телефону.

С регистрационного компьютера ответили почти что сразу. Мотоцикл зарегистрирован на имя Феликса Крейна из Ленка. Медведь тут же связался с диспетчерской и выяснил, что полицейский, сопровождающий Фицдуэйна, восемь минут назад выходил на связь. Он сообщил, что ирландец вошел в Дом молодежи. Медведь решил искупить свою рассеянность и сообщить ирландцу о мотоциклисте немедленно. Он окинул взглядом гору хлама на столе, снова выругался, отобрал необходимый минимум, а остальное решительно сгреб в ящик.

С легким сердцем человека, начавшего новую жизнь, он отправился к Дому молодежи, до которого, кстати, было всего несколько минут ходьбы. В Берне ведь почти до любого места рукой подать.

Фицдуэйн почувствовал, как его взяли за подбородок и сильно рванули его голову вверх и назад.

Несколько секунд Ван дёр Грийн молча глядел на него, потом что-то буркнул и отвел руку.

— Да нет, я так не думаю.

Затем голландец отдал быструю команду на своем родном языке; Фицдуэйна резко подняли на ноги и живо, но профессионально обыскали. Его наплечная сумка с фотоаппаратом и футляром для штатива валялись на полу — в суматохе никто не обратил на них внимания.

Уголком глаза Фицдуэйн заметил Иво, стоящего справа от него и чуть позади. Фицдуэйн был уверен, что Иво знает куда больше, чем говорит. И все же, глядя на чахлую фигурку паренька и мощные фигуры трех голландских громил, он оценил его недюжинную смелость. Ведь Иво знал, на что идет, и тем не менее не убежал. Наоборот — он сознательно пошел на риск, чтобы хоть как-то утихомирить голландцев.

Отступив на пару шагов, Ван дёр Грийн внимательно наблюдал, как другой голландец проверяет содержимое карманов Фицдуэйна. В правой руке у голландца был стандартный военный нож — такие находятся на вооружении в западногерманской армии. Левой он выворачивал карманы Фицдуэйна. Острое, тщательно наточенное, поблескивающее смазкой лезвие ножа перемещалось от горла Фицдуэйна к его груди и животу и обратно.

Фицдуэйн стоял неподвижно. Бумажник из внутреннего кармана перекочевал в руки Ван дёр Грийна. Голландец с ножом закончил обыск и снова стал у двери за спиной Фицдуэйна. Ирландец мысленно окрестил его Мясником. Он подумал, что Мясник находится теперь в двух метрах, что уже предоставляет некоторый простор для маневра.

Ван дёр Грийн раскрыл бумажник Фицдуэйна. Деньги и кредитные карточки он спрятал в карман и теперь внимательно изучал корреспондентское удостоверение Фицдуэйна и другие документы. Ирландец воспользовался короткой паузой, чтобы оглядеться. Мебели в просторной прямоугольной комнате практически не было: только большой деревянный стол, пара потрепанных мягких кресел и два стула с прямыми спинками. Стены были сплошь испещрены рисунками и лозунгами. В дальнем конце находились два маленьких и одно большое окно.

В комнате было около десятка молодых людей обоих полов. Разделенные на две неравные группки, они жались по разным углам. Большинство составляли тинэйджеры; кое-кому едва перевалило за двадцать, но было несколько человек и постарше. Все четверо из меньшей группки были сильно избиты. Один лежал на полу, в луже крови, закрыв глаза окровавленной рукой.

— Итак, — заговорил Ван дёр Грийн, помахивая удостоверением, — ты, стало быть, фотограф.

Как многие голландцы, он говорил на правильном английском с легким акцентом, тщательно выговаривая каждый слог. Голос у него был жесткий и уверенный. Фицдуэйн отметил, что второй приятель Ван дёр Грийна стоит в противоположном конце комнаты у окна, метрах в пяти, и наблюдает сразу за всеми присутствующими. Когда он переступил с ноги на ногу, Фицдуэйн заметил в его наплечной кобуре ручку револьвера — судя по всему, немалого калибра. Похоже, ему весело было наблюдать за происходящим в комнате. Ростом он был пониже, чем Ван дёр Грийн и Мясник, но по сложению — типичный тяжеловес.

Обстановка для каких бы то ни было активных действий была неблагоприятная. Ван дёр Грийн и Мясник стоят по бокам; до третьего — до Стрелка, как назвал его про себя Фицдуэйн, — вряд ли успеешь добраться, прежде чем он всадит в тебя пару пуль. Остальные обитатели комнаты явно не стремились проявлять героизм. Рассчитывать можно было только на Иво. С учетом сил противника этого было явно маловато.

Ван дёр Грийн сунул бумаги Фицдуэйна в карман.

— Очень полезно, — усмехнулся он. — Ты, небось, привык, что твой документ открывает перед тобой любые двери.

Фицдуэйн понимал, что в его ситуации любые слова бессмысленны. Но все же надо было как-то действовать.

— Отдайте документы, — тихо сказал он. Ван дёр Грийн не сразу ответил ему. Лицо его медленно наливалось гневом. Похоже, он был накачан наркотиком и в своем поведении меньше всего полагался на доводы рассудка. Он стоял перед ирландцем, слегка покачиваясь, и Фицдуэйн напрягся в ожидании удара. Револьвер у окна ухмыльнулся.

Ван дёр Грийн медленно отвел полу своей кожаной куртки и вытащил из наплечной кобуры длинноствольный автоматический “браунинг” девятого калибра. Он проверил затвор, снял пистолет с предохранителя и взвел курок. И вдруг резко поднял “браунинг” двумя руками, нацелившись прямо в лицо Фицдуэйну.

Фицдуэйн почувствовал запах смазки. Он смотрел прямо в черное жерло ствола, подрагивавшего в неверных руках Ван дер Грийна. Вряд ли даже этот псих станет стрелять из чистого пижонства в комнате, полной свидетелей, да к тому же в двух шагах от офиса федеральной полиции. Но потом он взглянул в глаза Ван дар Грийну и понял, что тот, похоже, мало что соображает, и если сейчас же что-нибудь не предпринять, то через несколько секунд будет поздно. Фицдуэйн облизал губы, собираясь заговорить. Ствол приблизился к его носу почти вплотную.

Все остальные не сводили глаз с подрагивающего в руках Ван дар Грийна “браунинга”. Бородатый мужчина из группы еще не полностью обработанных небрежно нагнулся, словно потирая ушибленную икру, и двумя пальцами ловко извлек из ботинка “беретту”. Кажется, этого никто не заметил.

Фицдуэйн решил было переходить к активным действиям, но передумал. Стоит Ван дёр Грийну нажать на курок, и череп Фицдуэйна разлетится на куски. Но, черт возьми, нельзя же стоять так вечно! Ван дёр Грийн и его ребята сами не уймутся. Они взвинчены и опьянены сознанием собственной власти; но они не заметили движения бородатого и его “беретты”. Фицдуэйн чувствовал, как пот заливает глаза, но боялся пошевелиться.

Вдруг глаза Ван дёр Грийна сделались совершенно пустыми, и он нажал на курок.

Медведь благодушно поглядел сверху вниз на растянувшегося на газоне детектива Зимана и вдруг услышал выстрел. Его благодушие мгновенно улетучилось.

— Вставай, кретин! — заорал он и с размаху пнул нерадивого полисмена под ребро.

Большое окно на втором этаже Дома молодежи разлетелось вдребезги. Вылетевший оттуда стул с треском упал на тротуар рядом с Медведем, который с пистолетом в руке уже бежал ко входу. Зиман споткнулся на битом стекле, порезался об осколок, вскочил и, тряся кровоточащей рукой, бросился догонять скрывшегося в Доме молодежи Медведя.

Щеку Фицдуэйна пронзила острая обжигающая боль. Просвистев у его правого уха так близко, что на лице остался кровавый след, пуля прошла сквозь дверь и застряла в штукатурке на лестничной площадке.

— Ах ты, сволочь! — Изумление, злость и страх выплеснули в кровь Фицдуэйна все запасы адреналина. Он двумя руками схватил запястье Ван дер Грийна и направил черный ствол “браунинга” в потолок. Ван дер Грийн дергался и снова и снова нажимал на курок; по комнате разлетались горячие гильзы, а со стен и потолка сыпались куски штукатурки.

На помощь Ван дер Грийну бросился Мясник. Но Фицдуэйн успел увернуться и подставить под лезвие клинка Ван дер Грийна. Он почувствовал, как тот дернулся, и увидел в его глазах смертельный испуг: нож мягко вошел сквозь кожаную куртку в спину голландца. Ван дер Грийн зарычал от боли. Стрелок выхватил из кобуры пистолет.

— Полиция! — закричал бородатый, судя по акценту, американец. — Брось пушку, козел! — Он присел на корточки, наведя на голландца свою “беретту”.

С непостижимой быстротой тот развернулся в сторону американца, упал на колено и дважды выстрелил: одна пуля попала парню в живот.

Первый выстрел американца пришелся выше цели, но, получив в живот пулю, он осел еще ниже, и его прицел сместился. Следующие пять пуль из “беретты” попали голландцу в лицо и шею. На несколько секунд тот застыл, точно пародируя коленопреклоненного рыцаря: его голова поникла, из ран лилась кровь, но револьвер в его неверной руке был по-прежнему направлен на цель. Потом голландец медленно упал на бок.

Обезумевший от своей ошибки Мясник оставил нож в спине Ван дер Грийна и бросился на Фицдуэйна. Фицдуэйн отпустил Ван дер Грийна, который по-прежнему сжимал в руке “браунинг”. Полуслепой от известковой пыли и ошалевший от боли в спине, он тем не менее еще был опасен. Он попытался прицелиться в Фицдуэйна, который катался по полу, сцепившись с Мясником.

Иво — это он выбросил из окна стул, чтобы привлечь внимание, — схватил второй стул и швырнул его в Ван дер Грийна, но промахнулся. Тогда он нырнул под стол, под которым уже копошился клубок из человеческих тел. Ван дер Грийн на мгновение отвлекся от Фицдуэйна, повернулся и дважды выстрелил. Одна пуля угодила в рисунок на стене, другая продырявила стол и попала в бедро семнадцатилетней бродяжки из Женевы.

Дверь распахнулась.

— Полиция! — рявкнул Медведь.

Ван дер Грийн выстрелил. Медведь четко, как на учениях, всадил ему в грудь четыре пули, отбросившие голландца назад. Тот пошатнулся, однако устоял на ногах, и Медведь выстрелил снова — на сей раз одновременно с детективом Зиманом.

Ван дер Грийн опрокинулся на подоконник и, увлекая за собой остатки разбитого стекла, рухнул вниз, на острые прутья узорных железных перил крыльца. Тело его, выгнувшееся от удара, несколько раз дернулось в конвульсиях и застыло, продырявленное по меньшей мере в шести местах.

Последнего оставшегося в живых голландца Медведь ударил по лицу еще не успевшим остыть стволом револьвера. Тот упал на спину и застонал, схватившись за разбитую челюсть. Медведь перевернул голландца и приставил пистолет к его затылку.

— Не двигаться!

Голландец замер, время от времени конвульсивно вздрагивая и не переставая стонать. Держа пистолет в правой руке, Медведь левой надел на него наручники.

Зиман отодвинул стол. Клубок из человеческих тел начал распадаться. На полицейского смотрели искаженные ужасом лица. Он протянул руку, чтобы помочь им встать и только тут понял, что по-прежнему держит в ней пистолет. Он спрятал его в кобуру и попытался сказать что-то успокаивающее. Они продолжали с ужасом смотреть на него. Зиман опустил глаза и заметил, что он весь в крови. Он покачал головой и улыбнулся. Напряжение на лицах ребят стало понемногу спадать. Они по очереди начали подниматься на ноги. На полу осталась только одна девушка, лежащая в луже крови, которая натекла из ее бедра. Зиман снял ремень, сел на корточки и принялся накладывать жгут. Когда кровь поутихла, он отстегнул рацию и дал сигнал тревоги. Потом посмотрел на Медведя. Медведь пару раз небрежно кивнул, улыбнулся и похлопал Зимана по плечу.

— Прекрасно, Курт, очень хорошо.

Зиман не знал, что сказать. Он растерянно посмотрел по сторонам и своей окровавленной ладонью погладил раненую девушку по голове. На двадцать пятом году службы он впервые почувствовал себя не просто человеком, имеющим работу, а своим среди избранных, настоящим полицейским.

Медведь помог Фицдуэйну встать.

— Из-за чего весь этот сыр-бор?

— Понятия не имею. — Фицдуэйн пересек комнату и склонился над бородатым американцем, вокруг которого стояла кучка людей. Он лежал на полу. Кто-то сунул ему под голову пальто. Лицо его было белым как мел. Фицдуэйн опустился на колени.

— Все обойдется, — сказал он. — Просто немножко постреляли.

— Я сам выбрал такую работу, — слабо улыбнулся тот в ответ. — Сам нанялся в Управление.

— Вы из ЦРУ?

— Нет, ЦРУ — дерьмо… Я из УКН [24], — лицо американца исказила гримаса боли.

— Врачи скоро будут здесь, — сказал Фицдуэйн. Он посмотрел на живот американца. Похоже, крупнокалиберная пуля ударила в кость и отрикошетила. Вся нижняя часть его тела была разворочена. Американец прижимал к животу руки, инстинктивно пытаясь удержать внутренности. Фицдуэйну хотелось взять его за руку и как-то утешить, но он знал, что любое его прикосновение только добавит боли.

Американец закрыл глаза, потом снова открыл. Они уже подергивались смертной пеленой.

— Я слышу шум санитарного вертолета, — прошептал он. — Врачи — славные ребята, ничего не боятся.

В горле у него захрипело, и на мгновение Фицдуэйн как будто снова оказался во Вьетнаме, где другой человек точно так же умер у него на руках, не дождавшись врачебной помощи. Вдруг он понял, что где-то совсем рядом действительно слышится шум вертолета.

Медведь посмотрел на американца.

— Он мертв.

Как недавно с Зиманом, он положил руку на плечо Фицдуэйну, но на сей раз не стал ничего говорить. Фицдуэйн не отводил взгляда от скрюченного тела с прижатыми к животу руками: мертвец словно уже приготовился лечь в зеленый похоронный мешок. Голубые глаза его по-прежнему смотрели в потолок, но уже ничего не видели. Фицдуэйн мягко прикрыл ему веки и поднялся с колен.

Вдруг снаружи раздался многократно усиленный динамиками голос:

— ВЫ ОКРУЖЕНЫ ПОЛИЦИЕЙ! БРОСАЙТЕ ОРУЖИЕ И ВЫХОДИТЕ ПО ОДНОМУ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ!

— Дурачье, — сказал Медведь. — Это орлы из соседнего дома. Наконец-то они допили свой кофе.

Старший следователь Чарли фон Бек, щеголь в вельветовом костюме-тройке и кремовой рубашке, украшенной огромным галстуком-бабочкой из коричневого бархата, излагал шефу “крипо” свои соображения. Шеф подумал, что фон Бек похож на реликтовый осколок какой-нибудь колонии художников девятнадцатого века. Длинные светлые волосы почти целиком закрывали ему один глаз. Отец фон Бека был влиятельным профессором юриспруденции в Бернском университете; его сын был богат, имел все нужные связи и обладал острым, как бритва, умом. Да, подумал шеф, сослуживцам есть за что ненавидеть фон Бека. Сам он испытывал к следователю симпатию и злился на себя за это.

— Безусловно, наши статистические показатели по борьбе с преступностью станут заметно хуже, — говорил фон Бек, — но нельзя отрицать, что все это захватывающе интересно.

— Перестаньте, — возмутился шеф уголовной полиции. — Столько убийств за считанные дни! Да в Берне не было такого со времен французского нашествия, то есть уже лет двести! А вам бы все шуточки. Да я уже вижу заголовки в “Блике” и других скандальных листках: “БЕРНСКАЯ ПОЛИЦИЯ СЧИТАЕТ ПОСЛЕДНЮЮ СЕРИЮ УБИЙСТВ “ЗАХВАТЫВАЮЩЕ ИНТЕРЕСНОЙ”.

— Не волнуйтесь, — успокоил его фон Бек. — Зато “Бунд”, как обычно, состорожничает и выразится гораздо спокойнее, например, так: “СТАРШИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ КОММЕНТИРУЕТ СТАТИСТИЧЕСКИЙ ВСПЛЕСК ПРЕСТУПНОСТИ”.

— Им и это покажется чересчур резким, — сказал Буизар. — Итак, считая Годена, мы имеем сейчас семь трупов, двоих тяжелораненых и около десятка слегка пострадавших.

— Во всяком случае, у нас есть объяснение побоищу в Доме молодежи. Я уже связался со всеми заинтересованными сторонами и получил сведения от амстердамской полиции и УКН.

— Лучше бы эти ковбои не совались в чужие дела, — мрачно сказал шеф уголовной полиции.

— Не жадничайте. В общем, картина складывается достаточно ясная. У Ван дёр Грийна пропал героин. Он решил, что наркотик украли в Доме молодежи, и вернулся туда с двумя громилами, чтобы найти вора. Американец из УКН следил за ним. Когда появился ирландец, Ван дёр Грийн разнервничался и началось черт знает что.

— В Берне никогда не было ничего подобного, — сказал шеф. — Меня не интересуют объяснения; я хочу положить этому конец.

— Что ж, работы у вас хватит. Ведь пока я говорю только о том, что не представляет собой загадки. У нас есть приемлемое объяснение убийствам в Доме молодежи; сердечный приступ Годена, согласитесь, тоже вполне понятен.

— Бедняга Годен — надо же было попасть в такой переплет. Вы знаете, одно время я служил под его началом.

— Мой отец тоже, — сказал фон Бек.

— И все-таки с Домом молодежи остаются кое-какие неясности. Во-первых, кто украл у Ван дёр Грийна героин и зачем? Собирался ли вор продать его? Или у него был другой мотив? И как там оказался ирландец? Мало ему парня, которого он сбросил с моста. Этот ирландец, похоже, лезет на неприятности, как…

Шеф полиции замолчал, пытаясь подобрать нужное слово.

— Подсказать? — вежливо спросил фон Бек. Шеф бросил на него сердитый взгляд.

— И, наконец, — продолжал он, — что грозит Медведю за убийство Ван дср Грийна?

— Думаю, за Медведя можно не беспокоиться, — сказал фон Бек. — В его положении ничего другого не оставалось. Для оценки ситуации у него были считанные секунды, он сделал предупредительный оклик, рискнул жизнью и выиграл. Кроме того, Ван дёр Грийн иностранец, а стало быть, пресса не станет поднимать большого шума из-за его смерти. Вы же знаете этих любителей работать на публику.

Шеф критически окинул взглядом элегантный костюм фон Бека. Чья бы корова мычала, подумал он. Бархатная бабочка фон Бека бросалась в глаза на любой его фотографии. Газетчики любят такие детали.

Шеф попытался сосредоточиться на деле. Он поглядел на следователя.

— А как насчет того, что он стрелял из пушки сорок первого калибра?

— Конечно, шесть выстрелов в человека из такого здоровенного пистолета могут показаться газетчикам своего рода бестактностью. С другой стороны, Ван дёр Грийн, здоровяк и силач, накачанный наркотиками, представлял опасность даже после того, как в него попали первые четыре пули. — Фон Бек пожал плечами. — На месте Хейни я поступил бы точно так же.

— Говорят, Хейни завел себе еще более страшную пушку, — мрачно сказал шеф. — Он, видите ли, считает, что пистолет, из которого надо стрелять шесть раз, чтобы уложить бандита, — это игрушка, а не оружие.

— Его можно понять, — сказал фон Бек. — Итак, что вас еще интересует?

— Кто украл у Ван дёр Грийна героин?

— Судя по всему, мальчишка по имени Иво.

— Он что, торгует наркотиками?

— Наоборот. Он их ненавидит. Похоже, он уничтожил всю партию.

Шеф удивленно поднял брови.

— Вот как? Странно. А что говорит он сам?

— В том-то и загвоздка, — вздохнул фон Бек. — Все свидетели показывают, что во время схватки он был на стороне ангельских сил добра. А потом куда-то испарился.

— Ангелам это свойственно, — заметил шеф. — И опять все сходится на ирландце.

— Да. С одной стороны, он вроде бы ни при чем, но каким-то образом — только не спрашивайте, каким, — он связан со всеми убийствами из этой последней волны.

— Включая Клауса Миндера и кошмар на шахматной доске?

— В известном смысле да. Согласно сведениям из БКА, девица с шахматной доски была подружкой парня, которого Фицдуэйн сбросил с моста Кирхенфельд. Фицдуэйн опознал ее по фотографии, которую прислали наши коллеги из Висбадена. Она участвовала в нападении на Фицдуэйна, но убежала, когда он пригрозил ей ружьем.

— А при чем тут Миндер?

— Тут связь более тонкая, — сказал фон Бек. — Мои приятели из английской полиции называют это “перспективной версией”. — Он начал постукивать по столу своей самопишущей ручкой с золотым пером, как бы подчеркивая каждый пункт. — Во-первых, медэксперты считают, что Миндера и девицу на доске зарезал один человек. Во-вторых, — не знаю, насколько это важно, — Миндер и Иво были близкими друзьями. В-третьих…

Шеф был весь внимание, но фон Бек прервал свою речь, неторопливо расстегнул молнию на небольшом чемоданчике и принялся задумчиво перебирать лежавшие в нем трубки.

— Ну-ну, — нетерпеливо проговорил шеф. — Что там в-третьих?

— Клаус Миндер был близким и даже интимным другом юного Руди фон Граффенлауба — того, что погиб совсем недавно. — Фон Бек захлопнул чемоданчик с трубками и аккуратно застегнул на нем молнию.

— А наш друг ирландец расследует обстоятельства смерти Руди, пользуясь мощной поддержкой Беата фон Граффенлауба, — задумчиво докончил шеф.

— Остались только мелочи, — сказал фон Бек. — Все они имеются в деле. — Он сделал красноречивый жест.

— Но у вас есть собственная версия?

— Пока нет. Все это настолько сложно, что на расследование могут уйти годы.

— У вас ведь репутация очень толкового следователя.

— Так-то оно так. Но кто вам сказал, что все преступники дураки?

Зазвонил телефон, и шеф тяжело вздохнул. Он снял трубку, односложно ответил и вновь обратился к фон Боку:

— Нашли вторую половину тела девицы с шахматной доски. В пластиковом пакете на территории русского посольства. Русские рвут и мечут — говорят, это провокация ЦРУ.

— Объясните им, что мы нейтральная страна. Нам одинаково подозрительны и они, и американцы. — Фон Бек встал. — Ну что ж, теперь осталось найти только яйца Миндера.

— И целого Иво, — добавил шеф.

Кадар с раскалывающейся от боли головой штудировал медицинские учебники. Снова заверещал телекс, и Кадар кисло поморщился. Он встал, съел две таблетки “тайленола”, запил их бренди, и принялся расшифровывать послание.

Головная боль отступила, но не ушла. Он пустился в медицинские изыскания, поскольку стал подозревать у себя какое-то психическое расстройство. Он пока еще не поставил точного диагноза, но не исключал, что постепенно сходит с ума. Впрочем, такой вывод сразу вызывал в воображении искаженные лица, идиотские улыбки, смирительные рубашки, решетки на окнах — нет, это явно имело к нему мало касательства. Он не мог поверить, что способен свихнуться. Кадар снова принялся анализировать свои поступки. Похоже, что в результате постоянного стресса он начинает вести себя непредсказуемо. Он делает то, чего не планировал и о чем потом с трудом может вспомнить.

Это настораживает. Скорее бы все кончилось. Он больше не может пребывать в постоянном напряжении, вести двойную жизнь. И если бы только двойную! На самом деле у него множество обличий, и жить так годами не под силу даже ему. Конечно, известные отклонения от нормы не только возможны — они естественны и даже полезны. Это своего рода клапан для спуска пара, нормальная разрядка, катарсис через сильные ощущения. Не в этом дело. Больше всего его пугали периоды амнезии. Он, человек, обладающий недюжинным даром манипулировать другими людьми — даже посылать их на верную смерть, — терял контроль над самим собой. Было от чего испугаться.

Случай с шахматной доской окончательно подкосил его. Убийство красавчика Миндера тоже не было спланировано заранее, но это, по крайней мере, можно было объяснить его растущими сексуальными запросами. Убийство Эстер — рутинное дисциплинарное взыскание. Само убийство и способ убийства — тут все в порядке. Но зачем эти выходки, привлекающие внимание, — торс девушки на шахматной доске в парке, а мешок с ее ногами в русском посольстве?

Неужели он подсознательно стремится к тому, чтобы его поймали? Что это — сублимация вопля о помощи? Он надеялся, что нет. За эти двадцать лет было потрачено столько усилий — и что же, какое-то жалкое подсознание пустит все псу под хвост? Виновато, конечно, детство. С ранних лет в тебя вдалбливают свои догмы все, кому не лень: тут и родители, и религиозные деятели, и вся система образования, и это бесконечное вранье по телевизору, — а цель одна: сломать, подавить, погубить данные человеку от природы таланты.

До сих пор Кадару везло. С самого начала он почувствовал относительность их ценностей, всю ложь их жизни, пропитанной продажностью и лицемерием. Он научился верить только одному человеку на свете — самому себе. Он понял, что главное — это самообладание. Он усвоил единственно верную манеру общения с внешним миром: жить только в себе и ничего не выказывать. Внешне он подчинился их правилам игры; внешне он выглядел таким же, как все.

Он откинулся на спинку кресла и приступил к обычному ритуалу создания образа доктора Поля. Ему до боли хотелось поговорить с кем-нибудь. Но через несколько часов взмокший от бесплодных усилий Кадар вынужден был признать свое поражение: образ улыбающегося доктора так и не появился. Головная боль переросла в настоящую, невероятно жестокую мигрень.

Один в своем звуконепроницаемом жилище, Кадар отчаянно закричал.

Глава восемнадцатая

Медведь сидел в отдельной палате ультрасовременной больницы “Инзель” у постели умирающего Обезьяны. Некогда смазливое лицо паренька было забинтовано почти целиком. Медведь уже видел, что скрывается под бинтами, и был слишком устрашен даже для того, чтобы почувствовать дурноту. Похоже, парня обработали заточенной цепью — скорее всего, мотоциклетной. Зубы, нос, щеки и вообще все до самой кости превратилось в сплошное месиво.

Обезьяна что-то невнятно бормотал. Провод миниатюрного микрофона, подключенного к сверхчувствительному магнитофону, терялся в паутине шлангов и проводов, которые поддерживали в теле Обезьяны остатки жизни. С кровати доносилось отчетливое хрипение; на электронном табло мигали секунды. По другую сторону от кровати сидел полицейский в форме, с блокнотом и ручкой наготове: он пытался уловить в бессвязных звуках хоть какой-нибудь смысл. Он склонился к бесформенной дыре на том месте, где у Обезьяны когда-то был рот. Бинты по краям дыры алели свежей кровью, и лицо полисмена было бледным и немного испуганным. Он покачал головой. Страница блокнота оставалась девственно чистой.

Хрип умирающего перешел в надрывный кашель. В комнату вбежали врач и сиделка. Медведь отошел от кровати и невидящим взглядом уставился в окно.

— Все, — сказал врач и отправился мыть руки к раковине в углу палаты. Сиделка накрыла забинтованную голову Обезьяны простыней. Медведь выключил магнитофон и вынул кассету. Сорвав предохранительные наклейки, чтобы случайно не стерли запись, он вложил кассету в конверт, надписал адрес, запечатал конверт и протянул его своему коллеге.

— Ну, сказал он что-нибудь? — спросил врач, вытирая руки.

— Немного, — ответил Медведь. — Очень немного. Ему и говорить-то было почти нечем.

— Но вы знаете, кто это сделал?

— Думаю, да.

— Это что, всегда так? — спросил полицейский. — Когда умирают, всегда хрипят?

Молодой полисмен явно был не в своей тарелке. Нашли кого прислать, подумал Медведь, но, с другой стороны, рано или поздно ему все равно пришлось бы с этим столкнуться.

— Не всегда, — ответил он на вопрос полисмена. — Но довольно часто. Не зря же это назвали предсмертным хрипом. — Он кивнул на конверт с кассетой. — Передай ее следователю фон Беку. Думаю, на воздухе тебе полегчает.

Из больницы Медведь направился в “Беренграбен” — перекуешь и подумать. Наверное, уже через полчаса будет готов ордер на арест Иво. И на этот раз простым допросом не обойдется. Кретин! Его обвинят в убийстве — по крайней мере, если не вскроются какие-нибудь доселе неизвестные обстоятельства. В любом случае ему грозит срок, и немалый.

Обезьяна, строго говоря, скончался не от ударов цепью по лицу — его сбил грузовик, когда он в панике бежал по улицам близ центрального вокзала. Иво со своей цепью, безусловно, послужил причиной этой паники, но вот виновен ли он в убийстве, пусть решают судьи. Но что на него нашло? Откуда такая жестокость? В его полицейском деле нет ни намека на насилие, и Медведь был готов поспорить, что до сих пор Иво ничего подобного не делал. И все-таки Обезьяна, без сомнения, не врал: на него напал Иво. Интересно, представлял он себе, на что способна мотоциклетная цепь? Похоже, нет. Но вряд ли это послужит ему достаточным оправданием в глазах присяжных. Медведь сомневался, что Иво долго протянет в тюрьме.

Обезьяна почти не приходил в сознание, но моменты прояснения все же были. Особенно запомнился Медведю один такой момент, когда Обезьяна сказал: “…и я отдал их ему. Отдал. Отдал. Но он не остановился. Он сумасшедший. Я отдал их ему”. Интересно, что имел в виду Обезьяна. И кого или что — “их”?

Еда была вкусная. Медведь попытался было набросать на салфетке список вещей, о которых мог говорить Обезьяна, но потом она понадобилась ему, чтобы стереть соус с усов. Он подумал, что смерть Обезьяны, пожалуй, пойдет Берну на пользу. Жаль только Иво. И еще Медведь подумал, что, услышав об очередном трупе, шеф уголовной полиции опять будет рвать и метать — то, что убийца известен, вряд ли его успокоит.

Ну что ж, у начальников свои печали.

Это был третий или четвертый визит Фицдуэйна в студию Саймона Бейлака — художника, с которым Эрика фон Граффенлауб познакомила его на вернисаже Куно Гоншиора. В Саймоне не было ни скрытой озлобленности, свойственной некоторым творческим натурам, ни комплекса неполноценности — результата долгих лет безвестности и непризнания. Манеры его были приятными и непринужденными, а речь пестрела остроумными шутками. Он был широко образован, много путешествовал. Словом, трудно было найти более приятного собеседника.

Саймон часто уезжал — с выставкой или просто в поисках новых впечатлений, а когда жил в Берне, то устраивал у себя нечто вроде салона. Каждый будний день художник делал в работе перерыв с двенадцати до двух, чтобы выпить кофе и поболтать с друзьями. В другие часы Бейлак ревностно охранял свое уединение. Двери его дома запирались: он рисовал.

Целое крыло специально переоборудованного склада на Вассерверкгассе было оклеено пестрыми афишами многочисленных европейских и американских выставок Бейлака. Говорили, что Бейлак берет за картину не меньше двадцати тысяч долларов. В год он писал их не более дюжины, и почти все после первой же демонстрации превращались в солидную добавку к его банковскому счету. Клиенты и поклонники, знавшие о потрясающей способности живописца вкладывать деньги с максимальной выгодой, восхищались его финансовым гением наравне с художественным талантом.

В обществе у Бейлака была прекрасная репутация. Он обладал редким умением слушать и очень мало говорил о себе. Но тем не менее Фицдуэйн узнал, что Бейлак родился в Америке, в молодости приехал в Европу, изучал живопись в Париже, Мюнхене и Флоренции, а в Берн его привела любовь к женщине.

— Мой роман с Сабиной оказался довольно скоротечным, — рассказывал Бейлак, — а вот роман со столицей Швейцарии растянулся на всю жизнь. Эта тихая столица оказалась более верной, чем женщина. Она прощает мне мимолетные увлечения другими городами, потому что я всегда возвращаюсь к ней. Швейцарская столица обладает очарованием опытной женщины. Наивность и молодость привлекают новизной, но в наличии опыта и зрелости есть своя неповторимая прелесть. — Он засмеялся, как бы давая понять, что не стоит принимать его откровения слишком всерьез. Частенько его собеседникам бывало довольно трудно понять, что Бейлак действительно принимает всерьез. Его открытая, дружеская манера говорить в сочетании с тонким чувством юмора практически не позволяла заглянуть в него поглубже. Да Фицдуэйн и не пытался сделать это. Ему нравился этот гостеприимный человек, и он отдыхал душой в его обществе.

А иногда ирландцу очень хотелось отдохнуть. Эти три недели в Швейцарии были не из легких. Кроме членов семьи Граффенлауб, ему пришлось поговорить о Руда с шестью десятками людей. Это было небесполезно и даже по-своему интересно, но в то же время крайне утомительно.

Не последнюю роль играл пресловутый языковой барьер. Большинство его собеседников говорили, казалось — вот именно что казалось! — на отличном английском. Но при этом постоянно присутствовало напряжение, свойственное разговорам на неродном языке. Особенно вечерами, когда люди устают и расслабляются под действием спиртного. Они бессознательно погружаются в стихию родного языка. Медведь однажды посоветовал ему выучить бернский диалект немецкого. Фицдуэйн ответил ему, что, учитывая патологическое нежелание ирландцев выучить даже родной язык, этот совет — по меньшей мере трогательная наивность.

Количество посетителей ежедневного салона Бейлака колебалось от нескольких десятков до нуля — в зависимости от погоды, кулинарных пристрастий и осведомленности друзей художника о его пребывании в Берне. Тех, кто рассчитывал скоренько и вкусно перекусить у Бейлака, ждало разочарование: за столом хозяин предпочитал разговор, а тонкие вина и деликатесы следовало поискать в другом месте. Здесь вам предлагали холодные мясные закуски, сыры, пиво. Меню практически не менялось.

Этот день выдался довольно спокойным, и поскольку Фицдуэйн пришел попозже, а другие гости ушли пораньше, ирландец и Бейлак впервые оказались наедине.

— Как вам нравится наш милый городок? — спросил Бейлак.

Он откупорил гуртенское пиво и отхлебнул прямо из бутылки. Фицдуэйн заметил, что во время работы Бейлак выдерживал богемный стиль. И напротив, на вечерних приемах всегда демонстрировал изысканность и даже некую чопорность. Вообще Бейлак был немножко актер.

— Как видите, я до сих пор не покинул его. — Фицдуэйн решил попробовать “бюнднерфляйш” — нежную, тонко порезанную телятину, которая много месяцев вялилась в горах.

— А как двигаются ваши изыскания?

— Не слишком быстро. — Фицдуэйн налил себе еще пива. Он провел достаточно времени в странах, где не хватает или стаканов, или пива, или того и другого, и научился извлекать максимум из того, что ему предлагалось.

— Вы все же надеетесь узнать об этой истории с Руди больше? В сущности, разве можно доподлинно выяснить, почему человек кончает счеты с жизнью, особенно если он даже записки не оставил. Все, что вам остается, — это версии, предположения, а много ли в них проку?

— Немного, — согласился Фицдуэйн. — Я и не надеюсь, что мне удастся узнать истину. Я даже не уверен, что сумею построить более или менее приемлемую версию. Возможно, мною движет желание успокоить его неприкаянную душу — или я просто пытаюсь уместить страшное событие в привычный контекст. Я и сам не знаю, чего хочу. — Он улыбнулся. — Видите: я не понимаю даже собственных мотивов, так где уж мне понять, что было на уме у Руди! С другой стороны, должен признать, что поездка в Берн сильно улучшила мое самочувствие. Возможно, банальная перемена обстановки сыграла свою роль.

— Вы меня немного удивляете, — сказал Бейлак. — Я читал вашу книгу. Вы — опытный военный фотокорреспондент. Неужели вы до сих пор не привыкли к смертям?

— Выходит, что нет, — улыбнулся Фицдуэйн. Вскоре их разговор перешел на искусство, а затем и на излюбленную тему всех эмигрантов: примечательные особенности страны пребывания, в данном случае — Швейцарии вообще и Берна в частности. Бейлак обладал неистощимым запасом бернских шуток и анекдотов.

Около двух Фицдуэйн собрался уходить. Он посмотрел на часы.

— Вы как Золушка, — сказал он. — Часы бьют двенадцать, и она спешит уйти, ибо в полночь ее карета превратится в тыкву. А если серьезно, что здесь происходит, когда вы запираете двери?

Бейлак рассмеялся.

— Вы перепутали сказки. После литра пива я превращаюсь из доктора Джекила, гостеприимного хозяина, в мистера Хайда, одержимого художника.

Фицдуэйн окинул взглядом огромные холсты на стене. На свой дилетантский взгляд он назвал бы это смесью сюрреализма и абстракции. Бейлак терпеть не мог таких определений. Его картины были очень выразительны. Страдание, насилие, красота переплетались в них самым непостижимым способом. Бейлак был безусловно талантлив.

Спускаясь по ступенькам крыльца, Фицдуэйн усмехнулся. За его спиной слышались щелчки многочисленных электронных запоров. Он посмотрел на телекамеру у входа в студию. Двадцать тысяч долларов за картину. Он покачал головой. Ван Гогу при жизни вряд ли были нужны такие предосторожности.

Проходя мимо праздничных предпасхальных витрин, пестревших раскрашенными яйцами и шоколадными зайчиками, он вдруг подумал об Итен. Ему очень не хватало ее.

Фицдуэйн смотрел, как маленький реактивный самолет с эмблемой Ирландии подруливает к стоянке.

Это был самолет, который использовался только для поездок членов правительства рангом не ниже министра. Но Килмара любил красивые эффекты.

— Они собирались даже устроить официальную встречу на аэродроме, — сказал Килмара, пожимая Фицдуэйну руку. — Вежливые ребята эти швейцарцы. Но я отказался: предпочитаю сначала поговорить с тобой. — Он запрокинул голову. — Господи, погода-то какая, а? В Бальдоннеле, когда вылетали, дождь лил как из ведра. Похоже, надо менять профессию: эмигрирую сюда и заделаюсь банкиром.

— Я думаю, сэр, вы прилетели сюда не только за тем, чтобы пожелать мне счастливо встретить Пасху.

— Да, Пасха. Тебя ждут интересные пироги. Ну что ж, начнем.

Из Белпмоза, небольшого бернского аэропорта, они направились на квартиру к Фицдуэйну. Их сопровождали две полицейские машины без опознавательных знаков. Квартира находилась под охраной подразделения автоматчиков. Реактивный самолет после посадки тоже взяли под вооруженную охрану, и специальная команда с собаками обыскала его в поисках взрывчатки. Команда получила приказ перед отлетом повторить проверку.

У шефа уголовной полиции в последнее время и так хватало головной боли. Еще один труп, на этот раз командира ирландских рейнджеров, был ему совершенно не нужен.

— Как тебе, должно быть, известно, — говорил Килмара, — расследование убийств не входит в компетенцию рейнджеров. Наше дело — быстрые и решительные операции, когда того требуют государственные интересы Ирландии. Считается, что нам вообще лучше поменьше светиться на публике. Розыскная работа — это дело полиции. Естественно, мы все время пытаемся понемногу расширять эти узкие рамки, у нас есть кое-какие связи и возможности, но, к сожалению, мы крайне ограничены в прямых действиях. — Килмара сурово покачал головой. — И это чертовски нам мешает.

— Ну, а какова реакция на ту видеозапись? — спросил Фицдуэйн.

Килмара давно рассказывал ему о пленке, но, как говорится, лучше один раз увидеть, чем семь раз… Люди в звериных масках, разгуливающие по его острову, произвели на Фицдуэйна неприятное впечатление. Это приводило на ум далекие кровавые времена, когда в тех краях появились первые Фицдуэйны. Что это за культ? Жертвоприношения. Но он считал, что сторонников жертвоприношений давно истребили огнем и мечом. Легенды о победе над этими дикарями-язычниками двенадцатого столетия — одна из ярких страниц семейных преданий Фицдуэйнов.

Килмара вздохнул.

— Премьер-министр, как известно, не самый большой мой друг. И все чиновники, включая этого недоумка, министра юстиции, стараются держать хвост по ветру, а значит, считают своим долгом при малейшей возможности вставлять мне палки в колеса.

— То есть?

— То есть, расследование, связанное с колледжем Дракера, приказано прикрыть. Я успел послать туда пару ребят из спецотдела, и они попытались навести кое-какие справки, правда, без особого успеха. Но потом министру позвонил нынешний директор колледжа, и на этом все кончилось. Да я и сам, честно сказать, не очень понимал, что мы там ищем. Конечно, три смерти — это три смерти, но нет ни одного намека на преступление. Твоя интуиция — это аргумент для меня, но не для среднего ирландского политика. Родители этих ребят — люди по большей части не маленькие. Кроме того, колледж богат и приносит выгоду местным властям. Международные связи, выгодная работа — кто захочет разрушать налаженную систему? Как это ни прискорбно, я должен заметить, что в этом есть свои резоны.

Фицдуэйн пожал плечами.

— У Руди и того террориста, что вы взяли в Киннегаде, одинаковые татуировки. Похоже, что исчезнувший друг Врени, Петер Хааг, и покойный Дитер Кретц — одно лицо. Это, согласись, серьезная связь. И потом, ребята на острове были в друидических масках, а эта религия требовала жертвоприношений.

— Меня от всего этого уже тошнит, — сказал Килмара. — Давай различать факты и их интерпретацию. Сегодня официальная линия такова: мы тщательно расследуем дело в Киннегаде, но оно не имеет ничего общего с Дракеровским колледжем. Татуировка Руди — сомнительный аргумент, поскольку в досье на него нет ничего серьезного. А что касается наших приятелей в звериных масках, маскарад вообще свойствен любой культуре, и в этом нет ничего ни преступного, ни даже предосудительного. Вспомни рождественские маскарады. Короче, Дракеровский колледж для нас табу. Но остаются другие ниточки, которые мы можем распутывать. И мы их распутаем.

— Сдается мне, — сказал вдруг Фицдуэйн, — что твоя война с “тишеком” принимает нешуточный оборот. Интересно, почему он так тебя не любит? А началось-то все с Конго. Это, согласись, наводит на некоторые размышления.

— Знаю, — кивнул Килмара. — Я давно хочу найти того, кто нас тогда предал. У моего друга Джозефа Патрика Делейни, нынешнего “тишека”, для предательства было все — мотивы, возможности, положение… Но у меня нет твердых доказательств. И потому мне пока приходится с ним как-то ладить.

— Да, он как тефлоновая сковородка. Ничего к нему не липнет. Тебе приходится быть дипломатом. Килмара кивнул.

— Естественно. По крайней мере, в лицо я его засранцем не называю.

Фицдуэйн рассмеялся.

— Да ты политик. А помнишь: да соси ты хер, хоть президент, хоть премьер? Килмара улыбнулся.

— Конго. Доброе старое Конго, чтоб оно пропало, — теперешний Заир. Приятные воспоминания. Тогда мы были молоды и глупы. С политиками, оказывается, так просто не сладишь. Она везде, эта политика. Да ты и сам политик.

Фицдуэйн хмыкнул.

— Кстати, о политике, — сказал Килмара. — Помнишь Висбаден?

— БКА и их суперкомпьютер “Комиссар”? Конечно помню.

— Конторы типа БКА — это целая сеть маленьких подразделений: каждая отрабатывает свою точку зрения, но всех объединяет общее направление деятельности.

— Ну-ну.

— Так вот, членов одного из подразделений БКА прозвали “трогами”, потому что они, как троглодиты, сидят под землей — в комфортабельном подвале с кондиционерами и искусственным освещением. Эти самые “троги” уже некоторое время балуются с системой экспертных оценок на “Комиссаре”. Они называют свою программу “Комиссарский нос”. — Килмара улыбнулся. — Мы тесно сотрудничаем с “трогами”.

До Фицдуэйна постепенно стало доходить, в чем дело.

— Взаимовыгодный обмен? Они что, кроме обычных скучных бюллетеней с “Комиссара”, присылают вам и кое-какие подробности?

— Мы торгуем, — кивнул Килмара. — Им нужен для работы доступ к нашим файлам; и потом, однажды я помог им благодаря своим связям за границей. Так все и началось, а теперь “троги” очень нас уважают. — Он глянул на Фицдуэйна. — Эти ребята считают, что мы можем пригодиться друг другу.

— А кто они?

— Их компьютерный гуру — некий Йоахим Хенсен. Этот парень из тех, что спят с клавиатурой, лопают одни консервы и бреются раз в месяц. Типичный гений. Административную часть ведет бывший патрульный старой закваски, полицейский до мозга костей — старший инспектор Отто Керсдорф. Как ни странно, эти двое прекрасно уживаются.

— Экспертные системы, — задумчиво проговорил Фицдуэйн. — Если мне не изменяет память, это одно из направлений создания искусственного интеллекта. Машину хотят научить думать по-человечески.

Килмара кивнул.

— Искусственный интеллект — это пока журавль в небе. А экспертная система — уже живая синица. Они составляют алгоритм человеческого поведения и загоняют его в компьютер. Живой эксперт приходит к заключению на основании интуиции, догадки — это так называемый эвристический подход. Экспертная система основана на целой совокупности эвристических подходов. На этом лекция кончается, поскольку познания лектора исчерпаны. — Килмара усмехнулся. — Я, увы, не могу похвастаться тем, что в детстве не расставался с компьютером — таковых тогда просто не было.

— Иными словами, — принялся размышлять вслух Фицдуэйн, — “троги” пытаются заставить компьютер проанализировать весь массив данных “Комиссара”, как это сделали бы полицейские эксперты. Только людям, конечно, не под силу удержать в голове столько фактов, сколько хранит компьютер на своих жестких дисках.

— Вот именно — пытаются, — сказал Килмара. — Пока их система официально не принята. То есть, боссы из БКА пока не принимают всерьез того, что разнюхал “Комиссарский нос”. “Троги”, конечно, рвут и мечут.

— Но тебе они сообщают о своих выводах?

— Неофициально. Если они не ошибаются, их выводы объясняют очень многое.

— Ты пытаешься получить конкретные данные для расследований?

Килмара кивнул.

— Они начали прочесывать банки данных “Комиссара” и обнаружили кое-какие любопытные закономерности. Затем расширили поиски — Штаты, Ближний Восток и так далее. В результате появилась такая гипотеза: разрозненные на первый взгляд теракты последнего десятилетия — звенья одной цепи. И за всем стоит один человек. В преступлениях обнаружились общие черты: изощренная жестокость, своеобразный черный юмор, жестко выдержанная генеральная линия. Кроме того, налицо пристрастие к определенным видам оружия — например, к автоматическим пистолетам “скорпион” и минам направленного действия “клеймор”.

“Троги” называют таинственного главаря транснациональным террористом. Они говорят — и, возможно, это не шутка, — что он мыслит и действует, как выпускник Гарварда, имеет, вероятно, золотую кредитную карточку “Америкен-экспресс” и личный счет в одном из крупнейших банков мира. Он работает на глобальном уровне через целую сеть различных мелких организаций. — Он усмехнулся. — Шутники из БКА прозвали его Снежным Человеком. Они издеваются над Хенсеном и считают, что он спятил. “Троги” говорят, что единственный способ доказать нашу правоту — поймать этого мифологического дракона. Поэтому они вынуждены действовать в обход бюрократической процедуры. Кстати, по их мнению, очень вероятно, что дракон базируется в Берне. Похоже, имеет смысл начать отсюда, так как кое-что указывает на этот город. Вспомни хотя бы джентльмена, которого ты сбросил с моста. И эту красавицу на шахматной доске. Короче, отроги” предлагают высадить тут небольшой десант. Все, что им нужно, — это пара комнат, хорошая связь и несколько компьютерных терминалов. Для связи с “Комиссаром” они поставят защищенные модемы и другую технику.

Он окинул взглядом комнату, где они сидели, и улыбнулся.

— Ну ты и ловкач, — покачал головой Фицдуэйн. — А что скажет бернская полиция?

— Это неофициальная операция, и на нее имеется неофициальное согласие, — сказал Килмара. — Шеф Макс Буизар настроен скептически. Следователь фон Бек пылает энтузиазмом. Собственно, он да еще твой приятель Медведь и есть наши главные союзники. На всякий случай мы решили действовать сообща — Швейцария, Германия и Ирландия. Случись скандал — ответственность падет на спецслужбы сразу трех стран, а в таком случае дело легче замять. Обычный дипломатический ход.

— Кого ты пришлешь? Гюнтера? Он большой любитель компьютеров.

— Новому человеку понадобится время, чтобы войти в курс дела, — сказал Килмара. — Во всяком случае, Медведь и фон Бек настаивают на твоей кандидатуре. Шеф уголовной полиции говорит: ты заварил эту кашу в Берне, ты и расхлебывай. Настаивает, чтоб ты получил официальный статус. Парни из ФБР сгорают от любопытства: что ты еще выкинешь. Участие в борьбе против терроризма им не помешает — оно очень благоприятно сказывается на их бюджетных ассигнованиях, а если эти ребята не катаются на “порше” последних марок и не летают на самых новых вертолетах, они чувствуют себя обездоленными.

Короче говоря, я предлагаю тебе официально заняться этим делом. Мне сдается, что мы держим в руках разные кусочки одной мозаики. А мне нужен человек, который успел здесь обжиться и которому я могу полностью доверять. И потом, у меня просто нет свободных людей. Ну, что скажешь? У тебя будет официальный статус, а он весьма кстати человеку, вокруг которого громоздятся горы трупов.

Фицдуэйн вздохнул и развел руками. Глаза его заблестели.

— Все это очень заманчиво, — сказал он, — но уж больно попахивает Вьетнамом.

— Перестань. Во Вьетнаме ты воевал с фотоаппаратом. Ну что — согласен?

— А почему бы и нет? — сказал Фицдуэйн. — Мне еще никогда не доводилось работать в одной упряжке с Медведем и суперкомпьютером.

— Мы назовем операцию “Проект К”, — сказал Килмара, — в честь твоего нового местожительства. Он протянул Фицдуэйну объемистый пакет.

— Пасхальный подарок.

В пакете были бутылка ирландского виски, пятьдесят обычных на вид патронов для дробовика и легкий кевларовый бронежилет.

— Стандартное снаряжение туриста, отдыхающего в Швейцарии, — улыбнулся Килмара.

Фицдуэйн удивленно посмотрел на него.

— Откуда вы узнали про дробовик?

— Фон Бек сказал, что ты таскаешь его в футляре для фотоштатива, — ответил Килмара. — И потом, я помню о твоих оружейных пристрастиях еще со времен Конго.

— И по-твоему, все это может мне понадобиться?

— Кто знает. Но, случись что, кредитная карточка вряд ли поможет тебе в перестрелке.

Фицдуэйн повертел в руках патрон. На нем была маркировка “XR-18”.

— Что это значит?

— Экспериментальная серия, — пояснил Килмара. — Сами сварганили. Как ты знаешь, дробовик на расстоянии более пятидесяти ярдов малоэффективен против человека. А если ты не дурак, то вообще не станешь стрелять дальше, чем с двадцати пяти. Твердая пуля бьет дальше, но точность хуже. Мы разработали патрон со сбрасывающейся оболочкой, который способен поражать торсовую мишень с двухсот ярдов. Кое-чем начинили пулю — жидкий тефлон и другие хитрости. Короче, бьет — и неплохо.

— Годится и на дракона? — улыбнулся Фицдуэйн.

Кадар держал в руках цветок. Один за другим он обрывал лепестки и следил, как они, покачиваясь, падают на траву. Уже тронуты тлением, подумал он. Скоро они снова возвратятся в землю, и их соки будут впитаны корнями новых цветов. Потом явится какой-нибудь делец и нарушит это круговращение, положив в землю несколько тонн железобетона. Даже на заботливо сохраняемый Берн наступают с окраин бетонные коробки. Слава Богу, что хоть старый город не трогают.

Кадар подумал, что следует пожертвовать небольшую сумму в Фонд охраны Берна. Если он террорист, это еще не значит, что ему безразлична окружающая среда. Бедная старушка Европа скоро вообще превратится в экологическую пустыню: в реках ртуть, с неба льют кислотные дожди. Говорят, половина жителей Рурской долины уже бесплодна. Да, слишком много людей и слишком мало места. В этом отношении убийство нескольких человек — благо. Мать сыра земля, похоже, не сдюжит, если ее не будут защищать с автоматом. В “Гринпис” надо тоже что-нибудь перечислить. Кадару не улыбалось провести остаток дней при радиоактивном фоне, свечение которого обеспечит людям возможность читать по ночам, не зажигая лампы. И потом, ему нравились киты.

— Время навести чистоту, — сказал Кадар. — Как вы знаете, я не люблю беспорядка. А проект “Герань” тем более должен быть безупречен.

— Когда? — спросил один из пяти молодых людей, полукругом сидевших перед Кадаром. Это был ливанец, который в свое время работал на ООП, пока однажды в Испании на его глазах стараниями “Моссада” не взлетел на воздух бронированный “мерседес” с его связным и двумя телохранителями. Он прекрасно знал Берн, как, впрочем, и остальные, жил с я фальшивым турецким паспортом, ненавидел немецкие автомобили и всякий раз вздрагивал, когда мимо проезжали такси марки “мерседес”. Он любил Берн, потому что здесь можно было куда угодно добраться пешком или в крайнем случае на трамвае, если поджимает время. Убивать приходилось по расписанию. Работавшие на Кадара быстро приучались к пунктуальности.

— У каждого свое расписание, — сказал Кадар. — Но вся операция продлится не более двух недель. Потом мы встречаемся в Ливии, чтобы вплотную заняться подготовкой к осуществлению проекта “Герань”. К концу мая все вы разбогатеете.

Кадар открыл свой рюкзак и вещевой мешок, достал пять пакетов и вручил по одному каждому из террористов.

— Здесь вы найдете оружие и конверт. В нем — маршрут следования, билеты и подробные инструкции. Прочтите прямо сейчас; если возникнут вопросы, я отвечу.

Зашуршала бумага — это террористы вскрывали конверты. Одна из двух женщин воспользовалась откидным лезвием, которое выскочило у нее из потайного местечка на внутренней стороне левого предплечья. Эту женщину звали Сильвия, и она проходила подготовку во французской группе “Аксьон директ”. Сильвия прочитала инструкцию и посмотрела на Кадара. Лицо его было бесстрастно. Он спокойно смотрел на подчиненных.

— На всякий случай проверьте оружие.

Террористы склонились над своими пакетами. Оружие было завернуто в вощеную бумагу и упаковано в полиэтиленовые пакеты. Чтобы избежать малейшего воздействия влаги, внутрь были вложены мешочки с абсорбирующим силиконовым гелем. Оружие было освобождено от предохранительной смазки и абсолютно готово к использованию, разве что не заряжено. Вскоре на свет божий появился один автоматический пистолет “скорпион VZ-61” чешского производства, затем еще два. Сильвия достала 9-миллиметровый “инграм” с глушителем. Она вставила магазин и дослала патрон в патронник.

Пятый террорист — швейцарец, работавший под кличкой Зигфрид, — уставился на узкий полуметровый отшлифованный камень, который он только что вынул из пакета. На камне были высечены какие-то буквы. Лицо его посерело. Он поднял взгляд на Кадара.

— Это что — шутка?

— И да, и нет. Камень ведь непростой, хотя я допускаю, что он мог бы быть и побольше. Притащить плиту целиком мне было не под силу. Но суть, я думаю, тебе ясна.

Зигфрид почувствовал животный страх. Страх парализовал каждую клеточку его тела. Он понимал, что его трясет, но ничего не мог с собой поделать. Перед глазами все поплыло, во рту пересохло. Он вдруг вспомнил тех, кого убивал. Ему всегда было интересно, что чувствуют жертвы? О чем они думают, глядя в черный колодец ствола и понимая, что через секунду их не станет и любые слова напрасны? Потом он вспомнил, сколько всего сделал для Кадара; на него накатила волна злости, и понемногу начала возвращаться способность действовать.

— Что… что все это значит? — Его шелестящий хриплый шепот был не громче жужжания насекомых. У ног террористов подрагивали пятна солнечного света, пробивающегося сквозь густые кроны деревьев.

— Но почему? — произнес он. — За что?

— Как известно, я хорошо плачу, — сказал Кадар. — Но за это требую дисциплины. Абсолютной дисциплины. — Он четко выговаривал каждый слог.

— Но я не нарушал приказа.

— Боюсь, что это не так. Пару дней назад с тобой беседовали в полиции. Тебя продержали сутки, потом выпустили. При таких обстоятельствах ты не должен был приходить сюда. Ты мог привести за собой полицейских.

— Но это был обычный допрос. Я ничего не сказал им. Они ничего от меня не узнали.

— Ты должен был сообщить о задержании. А ты этого не сделал. Грех недеяния, как учит католическая церковь.

— Но я хочу работать на тебя, — сказал Зигфрид. — До “Герани” уже рукой подать.

— Увы, нам не дано иметь все, что нам хочется. Разве тебя не научили этому в начальной школе? — Кадар посмотрел на Сильвию. — Секунд этак через тридцать. — Он снова перевел взгляд на Зигфрида. — Надеюсь, ты понял, — он кивнул на полированный камень, — что это кусочек надгробной плиты. Сделать надпись целиком не хватило времени.

Скорострельность “инграма” — тысяча двести выстрелов в минуту — по крайней мере вдвое больше, чем у среднего автомата. Сильвия выпустила в голову Зигфрида половину тридцатидвухзарядного магазина меньше чем за секунду.

Кадар встал. Он кивнул на разбросанные перед оставшимися четырьмя конверты и обертки.

— Как вы знаете, я очень забочусь об окружающей среде. Вы обяжете меня, если, уходя, уберете за собой мусор.

— А это? — Ливанец посмотрел на безжизненное тело Зигфрида.

— Не беспокойтесь, — сказал Кадар. — Это экологически безвредно.

Он повернулся и исчез за деревьями.

Иво по-прежнему жил в Берне, недалеко от главного полицейского управления, но полицейских и сыщиков из уголовного розыска трудно было винить в том, что они не узнавали его: прежнего Иво больше не существовало. Новый его облик больше соответствовал стоящей перед ним задаче — восстановить поруганную справедливость. Фантазия, возникшая в его измученном наркотиками мозгу на вокзале, когда он подстерегал Обезьяну, заслонила реальность. Теперь он был сэром Иво, благородным рыцарем и героем.

Новый образ требовал подходящего облачения. Поскольку с настоящими рыцарскими доспехами в Берне было туговато, Иво сымпровизировал свой наряд из подручных материалов. Вместо кольчуги и лат — алая мотоциклетная куртка из толстой кожи, с множеством молний и цепочек, которые приятно позвякивали при ходьбе. Поверх куртки — жилетка, сшитая из сотен маленьких швейцарских флагов, и плащ из портьерной парчи. Роликовые коньки заменили ему верного коня, а мотоциклетный шлем с забралом из тонированного пластика довершил облик современного рыцаря.

Сэр Иво знал, что за ним охотятся враги, и потому решил прикинуться безобидным трубадуром. За спиной он таскал акустическую гитару. Струн на ней почти не было, но это не мешало резонатору выполнять свои функции — вещмешка, кобуры и бумажника одновременно. В резонаторе хранились та самая окровавленная мотоциклетная цепь — рыцарская булава сэра Иво — и полдюжины раскрашенных крутых яиц.

В новом облачении сэр Иво выглядел мощнее и выше, а благодаря солнцезащитному забралу никто не мог видеть его лица. Он серьезно обдумывал следующий шаг. Он все ближе подбирался к убийце Клауса, но сейчас ему нужен был советчик: он собрал слишком много информации и не мог разобраться в ней самостоятельно. Как жаль, что нельзя поговорить с Клаусом. Трудно решать самому, что делать. Трудно быть одиноким странствующим рыцарем. Как хорошо было Рыцарям Круглого Стола.

Теперь, благодаря Обезьяне, он уже довольно много знал об убийце. И узнал бы еще больше, если бы этот жалкий трус не полез на него с ножом. Обезьяна думал, что Иво не умеет Драться. Возможно, прежний Иво и не умел, но сэр Иво — это совсем другое дело.

Он ловко выбил нож щитом (многострадальная гитара потеряла в этом сражении последние струны), а потом сразил недостойного несколькими ударами булавы. Иво был слегка устрашен тем, какой эффект произвело его оружие, но подавил дурноту, подумав, что рыцарь должен привыкнуть к виду крови.

Жаль, конечно, что Обезьяну пришлось сразить слишком рано. Он очень много знал про убийцу, но нужная Иво правда мешалась у него с враньем и рассказами о других заказчиках. Обезьяна так перепугался, что нес первое, что приходило в голову. Трудно было разобраться в этом ворохе фактов.

Сэр Иво помнил, что точность — первое достоинство рыцаря. Поэтому он аккуратно записал все на бумажку и даже попытался сделать наброски портрета убийцы по рассказам Обезьяны. Он знал, как приблизительно выглядела комната, в которой доводилось бывать — иногда вместе, иногда поодиночке — Клаусу и Обезьяне. Он знал о сексуальных пристрастиях золотоволосого человека. Он знал, что золотистые волосы — не настоящие, это парик в память о ком-то по имени Рестон. Он знал, что убийца прекрасно говорит на бернском диалекте немецкого, но тем не менее вряд ли является уроженцем здешних мест. Он знал множество других фактов. У него был список номеров машин, но, к сожалению, Обезьяна начал размахивать ножом прежде, чем объяснил, кому они принадлежат.

Сэр Иво сунул в резонатор руку и выудил оттуда раскрашенное яйцо. Оно было ярко-красным. Как кровь. Таким было лицо Обезьяны, когда по нему прошлась цепь. Но Иво постарался отогнать от себя ту страшную картину: это было всего лишь предзнаменование, убеждал он себя, — хорошее предзнаменование. Это значило, что он найдет убийцу. Но ему нужна была помощь.

Он подумал о Медведе — полицейском, который относился к нему по-человечески. Но нет. Медведь не годится. Полицейский не простит ему того, что он сделал с Обезьяной. Начнет задавать вопросы. Иво потеряет драгоценное время.

А может, ирландец, который помог им в Доме молодежи? Это хорошая мысль. Надо найти ирландца и поговорить. Если он поймет, можно рассказать ему то, что он узнал от Обезьяны, и постараться вместе найти убийцу. Двоих рыцарей маловато для Круглого Стола, но все-таки это уже кое-что. Ирландца найти несложно. Он видел его недавно, к тому же Берн — город маленький. Швейцарское воспитание рыцаря дало себя знать: сэр Иво нашел урну, аккуратно высыпал туда кроваво-красные яичные скорлупки и только потом покатил на поиски своего будущего союзника.

Полицейские допросили старика, но он ничего им не сказал. Он знал Иво и несколько раз помогал ему, как и другим бродягам — кормил, иногда давал немного денег. Он разбогател в Берне, и теперь, когда жена умерла, а дети разъехались, решил, что пришло время сделать что-нибудь хорошее для города, который был так добр к нему. Он занимался посильной благотворительностью.

Полицейские давно знали об этом и относились к старику с уважением. Они также знали, как это знает любой мало-мальски опытный полицейский, что старик лжет, утверждая, что не видел Иво, но ничего не могли с этим поделать — они поблагодарили старика и ушли восвояси. Они отметили свои подозрения в рапорте и решили наведаться сюда через недельку — может быть, старик передумает.

Двое подручных Кадара не страдали таким избытком такта. Памятуя об участи Зигфрида, они не захлопнули свои блокнотики и не стали вежливо прощаться, когда поняли, что старик врет. Они связали его и хорошо обработали, и за последние десять минут своей жизни он испытал больше боли, чем за все предыдущие семьдесят три года.

Когда он захотел говорить, ему не вынули кляпа изо рта. Дрожащей рукой он написал на листке бумаги все, что знал. Квартирка была небольшая, и они не хотели рисковать — вдруг старик закричит. Потом они снова стали мучить его, чтобы он подтвердил то, что написал. Старик подтвердил. Несмотря на возраст, он был еще в хорошей физической форме. Сердце его никак не останавливалось, и сознание того, что он предал Иво, причиняло ему не меньшую боль, чем пытки.

Удовлетворясь тем, что они узнали, как теперь выглядит Иво, и убедившись, что из старика выжато все, что можно, визитеры повесили его. Отыскать Иво было делом нескольких дней. В конце концов, Берн — маленький городишко.

Шеф уголовной полиции был погружен в приятные грезы. Напряженный ритм работы последних дней вызвал вполне понятную реакцию — краткий двадцатиминутный визит к Матильде на ее квартиру в переулке Брунненгассе, — и теперь грезы шефа были окрашены в приятные эротические тона. Когда раздался телефонный звонок, он все еще пребывал в хорошем расположении духа. Узнав голос патологоанатома, он понял, что ничего хорошего ему не сообщат. Чего ждать от человека, который всю жизнь потрошит мертвецов.

— Я насчет Эрнста Кунцлера, — сказал патологоанатом. Шеф напряг память. Ну да, конечно. По статистике в Берне в среднем два самоубийства в неделю. Это — самое последнее.

— Старик, который повесился? Как же, как же, помню. Так что с ним?

— Он не повесился, — сказал патологоанатом. — Ему помогли. Но это еще не самое страшное.

Хорошее настроение улетучилось без следа, и шеф уголовной полиции почувствовал себя совсем больным.

В Ленке Фицдуэйн собирался провести три встречи и заодно посмотреть на настоящий горнолыжный курорт. Конечно, Ленк был не из тех курортов, где есть собственный аэродром для реактивных лайнеров и на чьих заснеженных склонах можно встретить членов королевских фамилий, кинозвезд и арабских шейхов в окружении свиты телохранителей; это было место семейного отдыха самих швейцарцев и редких знатоков-иностранцев. К тому же, сейчас был не сезон, хотя отдыхающих это явно не огорчало.

Добравшись до долины, в которой располагался Ленк, Фицдуэйн почувствовал легкое разочарование. Не так представлял он себе настоящий горнолыжный курорт: коровы на серо-коричневых склонах, пожухлая трава, словно и не знающая здесь, в горах, о наступлении весны, редкие альпийские цветы, прилепившиеся к склонам деревянные домики — и никакого снега.

Яркое солнце слепило глаза. Он прикрыл их рукой и огляделся по сторонам. Потом поднял взгляд повыше и повеселел. Рекламные проспекты не лгали. Сам поселок был в полудреме, но лыжный подъемник исправно работал, и там, вверху, за узкой полоской невысоких деревьев на ослепительно-белом снегу пестрели разноцветные фигурки лыжников.

Он решил купить темные очки. Пересчитывая сдачу, подумал, что цены растут с каждым метром над уровнем моря. Как говорила Эрика: “С какой стати мы должны платить на двадцать процентов больше за дополнительную пару тысяч метров?” Вдохнув свежий горный воздух, Фицдуэйн решил, что она была неправа в своем негодовании.

На вид Марта фон Граффенлауб вполне соответствовала своей роли старшей сестры. В отличие от Андреаса, Врени и Руди, которые были еще не совсем оперившимися, она производила впечатление взрослой женщины: уравновешенная, спокойная и умеренно дружелюбная.

Наверху, где они условились встретиться, было жарко, и они сидели на открытой веранде деревянного ресторанчика, наблюдая за лыжниками. Слышно было, как те со свистом проносятся по снегу, на виражах веером взлетающему из-под лыж.

На Марте были лыжные ботинки, ярко-красные непромокаемые штаны и майка с короткими рукавами, сшитая, похоже, из одних дырочек. Интересно, не холодно ли ей сверху и не жарко ли снизу? У Марты была отличная фигура, и от всего ее тела, покрытого золотистым загаром, веяло жизнелюбием и здоровьем. Ее соски были почти такими же твердыми, как у Эрики. Странно: раньше он не думал, что швейцарские женщины так сексуальны.

Подавив желание потрогать эти тугие соски, Фицдуэйн перевел взгляд на далекий склон. На таком расстоянии лыжники смахивали на малышей детсадовского возраста. В костюмчиках, в темных очках, на лыжах — похоже, они прямо так и вышли из утробы матери. Одна фигурка свалилась набок и закричала, как настоящий ребенок. Не исключено, что эта крошка на самом деле какой-нибудь майор швейцарской армии, подумал Фицдуэйн.

— А вы не слишком разговорчивы, — сказала Марта и улыбнулась. Она умела, не теряя дистанции, окрасить разговор волнующей чувственностью. — Приехали из Берна в такую даль, карабкались в горы, чтобы встретиться со мной. И вот теперь молчите.

— Мне немножко не по себе, — сказал Фицдуэйн. Он пил горячий глинтвейн. Казалось бы, неплохая штука, когда вокруг снег; но, с другой стороны, его темные очки и так заливало потом. — Эти штуки напоминают мне вертолеты, — Фицдуэйн кивнул в сторону лыжных подъемников, которые с лязгом ехали вверх метрах в ста от них. — А вертолетов я не люблю.

— Ну, это вполне безобидные устройства. С ними довольно легко управляться. — Она заметила, как очки Фицдуэйна изменили наклон соответственно перемещению его взгляда на уровень ее сосков, и щеки ее порозовели.

— Да-да, — пробормотал Фицдуэйн. Он подумал, что на высоте алкоголь и впрямь действует сильнее. Встав, он направился в бар еще за одним глинтвейном для себя и виски для Марты. Посетители ходили вразвалку, грохоча по деревянному полу ботинками, как ковбои из дешевого вестерна. Он, похоже, туг единственный человек, у которого на ногах не лыжные ботинки, а обычные туфли. Ковбой лет пяти перед ним купил что-то, сильно напоминающее пиво. Фицдуэйн покачал головой. Видно, у себя в Ирландии он поотстал от жизни. Протолкнувшись через толпу ковбоев, он поставил виски на столик перед Мартой.

— А вы умеете петь, как горцы? — спросил он.

— Оскар умел, — очень тихо ответила она.

— А я думал, это как ездить на велосипеде. Раз научишься — и разучиться уже невозможно. — Внимание Фицдуэйна привлекла фигура лыжника неопределенного пола, стремительно летящего вниз, и он не заметил, как дрогнул голос Марты. На мгновение лыжник потерял равновесие и, не удержавшись на вираже, врезался в деревянное ограждение ресторана.

— Оп-ля! — воскликнул Фицдуэйн и захлопал. Кое-кто на веранде последовал его примеру. Из-под снега появилось разъяренное загорелое лицо красивого мужчины. Он отряхнулся, взвалил на плечо лыжи и заковылял к подъемнику.

— Извините, — сказал Фицдуэйн. — Оскар — это Шупбах?

— Да. — В глазах ее стояли слезы. — Черт! — Она вытерла глаза.

Мимо с воробьиным гомоном пробежала стайка маленьких горнолыжников.

— Человек с лицом, словно выточенным из благородного дерева, — вспомнил Фицдуэйн. — Врени рассказывала мне о нем. И Андреас тоже. Хотелось бы увидеть его, раз уж я здесь.

— Не получится. Оскар мертв.

— Мертв? Но я же вчера беседовал с ним! — удивленно воскликнул Фицдуэйн. — И договорился о встрече сегодня вечером в “Зимменфелле” — заведении рядом с водопадом.

— Оскар любил “Зимменфелле”, — сказала Марта. — Часто заходил туда выпить вина, послушать джаз. Он обычно встречался там со своими клиентами. Вы же знаете: он работал проводником.

— Знаю.

Марта задумалась. Она провела своим длинным загорелым пальцем по оправе очков. Потом, отвернувшись, посмотрела на испещривших склон лыжников.

— Он научил меня кататься на лыжах. Он всех нас научил. Он был частью нашего детства. Всякий раз, когда мы приезжали в Ленк, тут был Оскар. Мы вместе катались, вместе ходили в горы. Не могу поверить, что его больше нет. И никогда не будет.

Марта замолчала. Фицдуэйн ждал. Он помнил, что Врени говорила об Оскаре приблизительно то же самое. Что знал этот человек? Он был близким другом семьи Граффенлаубов; что же такое он заметил или заподозрил? И кто мог узнать о его подозрениях? А может, он торопится с выводами, и смерть проводника — обычный несчастный случай?

— Как он умер?

Марта вздохнула. Вопрос Фицдуэйна отвлек ее от грустных воспоминаний.

— Я не знаю подробностей. Он должен был встретиться в “Зимменфелле” с клиентом. Тот не пришел, а по дороге домой Оскара сбила машина. Сбила и уехала.

— А кто-нибудь видел, как это произошло?

— По-моему, нет. Но вы лучше спросите в полиции. Фицдуэйн посмотрел на стакан с остывающим глинтвейном. Потом встал, пошел в бар и набрал номер Медведя. Выслушав Фицдуэйна, Медведь заговорил не сразу.

— Я наведу справки в местной полиции, — пообещал он. — Когда ты встречаешься с Феликсом Крейном?

— Завтра, если получится. Я пока не знаю, как его найти.

— Возьми с собой местного полицейского. Я знаю, это не в твоем стиле, но мне не нравится то, что происходит. Где ты остановишься? Я хочу перезвонить позже.

— В “Зимменфелле”.

Медведь снова помолчал и вздохнул.

— Послушай, старик, воздержись от прогулок под луной. И вообще, будь повнимательней.

— И не заговаривай с незнакомыми дядями, — добавил Фицдуэйн.

— Это не шутки.

— Да уж какое там.

Местный полицейский, сержант Фриц, оказался веселым, загорелым круглолицым парнем с большим красным носом. У него были обветренные руки настоящего крестьянина, каковым, впрочем, он и был в свободное от работы время. Он приехал на “фольксваген-битле”, точной копии того ископаемого, на котором Фицдуэйна возили на базу швейцарской армии в Санде. Он затормозил перед окнами “Зимменфелле”, когда Фицдуэйн как раз кончал завтракать. Ирландец заказал еще чашку кофе и, по некотором размышлении, порцию шнапса. Его дружественный жест не остался без внимания. Франц держался свободно. После визита Кил-мары Фицдуэйн получил официальный статус, и сержант разговаривал с ним как с коллегой. Фицдуэйну странно было чувствовать себя полицейским.

Оказалось, что Оскар Шупбах доводится Францу родственником, и разговор о его смерти сильно расстроил простодушного сержанта. Фицдуэйну пришлось заказать еще один шнапс, на этот раз из чисто медицинских соображений. Он подумал, что его завтраки со швейцарскими полицейскими становятся рядовым событием.

— Оскар, — говорил повеселевший после второй рюмки Франц, — был мужик что надо. Жаль, что вы с ним не познакомились.

— Да, — вздохнул Фицдуэйн, мысленно укоряя себя за то, что не приехал в Ленк раньше. — Но что поделать — от несчастного случая не убережешься.

— Какой там несчастный случай! — воскликнул Франц. — Разве можно случайно попасть под одну и ту же машину дважды?!

По дороге к сыроварне, на которой работал Феликс Крейн, они проехали место, где убили Оскара Шупбаха. Поглядев на присыпанные песком кровавые пятна, Франц несколько раз перекрестился. Фицдуэйн помрачнел, и у него появилось предчувствие, что худшее еще впереди. Но потом он успокоился, подумал о Крейне, вспомнил, как за ним следили, когда он шел от Врени, а еще ему захотелось посмотреть, как делают сыр.

Он любил сыр, и его интерес к сыроварению был не просто академическим. Переднюю часть сыроварни занимал маленький, но оборудованный по последнему слову техники магазинчик. На витринах красовались соблазнительные ряды лучших сортов сыра, в основном швейцарского производства. Над каждой головкой торчал маленький флажок с гербом места, в котором изобрели этот сорт. В глубине магазинчика была дверь, ведущая в саму сыроварню. Чаны из нержавеющей стали, электронные датчики — и тут же румяные крестьянки вручную раскладывают масло небольшими деревянными лопатками, похожими на прямоугольные ракетки для пинг-понга. На каждую головку сыра ставили личное клеймо мастера.

Сам мастер, высокий полный человек с роскошными усами, был без галстука, в рубашке с закатанными рукавами и белоснежном накрахмаленном халате. Фицдуэйн подумал, что ему самое место в парикмахерской. Сержант Франц обменялся с ним короткими фразами и повернулся к Фицдуэйну.

— Его зовут Ганс Мюллер, — сказал он. Потом представил Фицдуэйна. Мюллер засиял, схватил Фицдуэйна за руку и начал яростно ее трясти. Судя по силе его рукопожатия, он вполне может взбивать масло голыми руками, подумал Фицдуэйн.

— Я сказал ему, что вы друг Оскара, — пояснил полицейский ирландцу. На лице Мюллера появилось скорбное выражение. — И что вы хотите встретиться с Феликсом Крейном по личному делу.

— А Крейн здесь? — спросил Фицдуэйн, оглядывая сыроварню.

— Нет, — ответил Франц. — Он больше не работает в этом помещении постоянно: ему доверяют более серьезные операции. Сейчас он в хранилище, где дозревает сыр. Это целая пещера, вырытая в склоне холма. Там без всяких кондиционеров, естественным образом, поддерживаются нужные температура и влажность. Крейн поехал туда переворачивать головки сыра. Это одна из его теперешних обязанностей.

Мюллер начал что-то быстро говорить, обводя широким жестом свои владения, в которых неутомимо трудились с полдюжины работников и работниц. Голос его выражал энтузиазм, и он с восторгом смотрел на Фицдуэйна.

— Он заметил ваш интерес, — перевел Франц, — и, если хотите, готов устроить небольшую экскурсию. Он с удовольствием объяснит, что тут и как.

Фицдуэйн кивнул.

— Давайте.

Потом Фицдуэйн много размышлял об этой часовой экскурсии, прикидывая, как повернулось бы