Book: Командир и штурман



Командир и штурман
Командир и штурман

Патрик О'Брайан

КОМАНДИР И ШТУРМАН

Командир и штурман

Паруса корабля с прямым парусным вооружением, поставленные во время штиля для просушки:

1. Летучий кливер

2. Кливер

3. Фор-стеньга-стаксель

4. Фор-стаксель

5. Фок или нижний прямой

6. Фор-марсель

7. Фока-брамсель

8. Грота-стаксель

9. Грота-стеньга-стаксель

10. Средний стаксель

11. Грот-бом-брам-стаксель

12. Грот, или прямой

13. Грот-марсель

14. Грот-брамсель

15. Бизань-стаксель

16. Бизань-стеньга стаксель

17. Бизань-брам-стеньга стаксель

18. Бизань

19. Контр-бизань

20. Бизань-марсель

21. Бизань-брамсель


Из книги Серреса «LiberNauticus»

(«Морская книга»)


Командир и штурман

Mariae Lembi nostri duci et magistrae do dedico[1]


От автора

Когда пишешь о британском королевском флоте XVIII и начала XIX века, трудно удержаться от субъективных оценок и воздать должное своему герою. Ведь зачастую действительность столь невероятна, что затмевает любой вымысел. Даже чрезвычайно живое воображение с трудом поможет представить щуплую фигуру тогда еще коммодора[2] Нельсона, прыгающего с борта своего покалеченного семидесятичетырехпушечного «Кэптена» в окно кормового балкона восьмидесятипушечного «Сан-Николаса»; вихрем промчавшись по его палубе и захватив корабль, он уже на борту другого гиганта — стодвадцатипушечного «Сан-Иосифа». И вот, «очутившись на палубе сего первоклассного испанского корабля, убранство коего более подобало дворцу, я получил офицерские шпаги побежденных, каковые передал Уильяму Фирни, одному из моих боцманов, и тот с невозмутимым видом сунул их себе под мышку».

Страницы Битсона, Джеймса, Морских хроник, документы Адмиралтейства, биографические работы Маршалла и О'Берна полны героизма. Подвиги, возможно, чересчур приукрашены (ведь был лишь один Нельсон), но тем не менее не выдуманы — убежденность авторов подтверждает жизненную достоверность событий. Вот почему для меня так важны документальные источники. Из огромного количества превосходных, но дурно описанных языком казенных отчетов баталий, я отобрал несколько таких, которыми особенно восхищаюсь. Когда я пишу о каком-либо сражении, то использую шканечные журналы, официальные письма, рапорты, воспоминания современников и участников, чтобы подтвердить каждую деталь. С другой стороны, я не чувствую себя рабом, прикованным к точной хронологии событий; дотошный морской историк заметит, что сражение сэра Джеймса Сомареса в Гибралтарском проливе произошло после сбора урожая. Он также заметит, что по крайней мере одно из описанных мной сражений «Софи» произошло совсем с другим шлюпом, хотя и с таким же парусным вооружением. Действительно, используя документы, стихотворения, письма, я позволил себе ряд вольностей. Короче говоря, порой j'ai pris mon bien la ou je l'ai trouve[3], и в литературно допустимых пределах общеисторической точности я изменял имена, географические названия и второстепенные события, чтобы они вписались в канву моего повествования.

Я придерживаюсь следующей точки зрения. Достойных восхищения людей того времени — таких, как Кокрейн, Байрон, Фальконер, Сеймур, Боскавен, и многих других, не столь знаменитых моряков, из которых я в известной степени лепил моих персонажей, — лучше всего прославить их собственными делами, а не вымышленными подвигами. Подлинность — вот чистый бриллиант, поэтому отзвуки их речений имеют непреходящую ценность.

Мне хотелось бы выразить благодарность за советы и помощь, которую я получил от знающих и бесконечно терпеливых сотрудников Public Records Office[4] и Национального Морского музея в Гринвиче, а также командира корабля британского королевского флота «Виктори». Польза, которую он принес книге, так же велика, как и его доброта.

Глава первая

Музыкальный салон губернаторского особняка в Порт-Магоне — нарядную, высокую, восьмигранную залу с колоннами — наполняли торжествующие звуки первой части квартета Локателли до мажор. Музыканты — итальянцы, прижатые к дальней стене тесно составленными рядами легких золоченых кресел с круглыми сиденьями, играли со страстной убежденностью, поднимаясь к предпоследнему крещендо, за которым после продолжительной паузы следовал мощный, освобождающий финальный аккорд. Если не все, то некоторые из сидевших в позолоченных креслах, внимали крещендо с достойной исполнения напряженностью. Двое таких слушателей сидели в третьем ряду слева. Их места волею случая оказались рядом. Сидевшему с краю мужчине можно было дать и двадцать, и тридцать лет. Его мощная фигура заполнила кресло так, что почти скрыла всю его позолоту. На этом джентльмене была парадная форма лейтенанта королевского флота: синий мундир с белыми лацканами, белый жилет, панталоны и чулки; в петлице — серебряная медаль участника сражения на Ниле[5]. Безупречно белая манжета с золотой запонкой отбивала такт, а ярко-голубые глаза на загорелом, но побледневшем от волнения лице с выступившим румянцем не отрывались от смычка в руках первой скрипки. Но вот наступила кульминация, за ней вновь пауза — и завершающие звуки. С последним аккордом кулак моряка с силой опустился на колено. Офицер откинулся на спинку кресла, закрыв его целиком, счастливо вздохнул и с улыбкой повернулся к соседу. Из уст его было готово вырваться: «По-моему, исполнено великолепно, сэр!», но слова застряли в горле, когда он наткнулся на холодный, если не враждебный взгляд и услышал шепот:

— Если вам уж так неймется отбивать такт, сударь, умоляю, делайте это хотя бы вовремя, а не с опережением на полтакта.

Выражение лица Джека Обри изменилось: дружелюбную готовность к общению тут же сменила несколько смущенная враждебность. Он действительно отбивал такт, и, хотя считал, что отбивал точно, это все равно было верхом легкомыслия. Лицо его стало багроветь, он уставился в бесцветные глаза соседа и вскипел: «Я полагаю… «, но тут его прервали аккорды зазвучавшей в медленном темпе музыки.

Задумчивая виолончель пропела две собственные фразы, а затем затеяла диалог с альтом. Но музыка уже не захватывала Джека полностью, он поневоле краем глаза изучал досадного соседа. Это был невысокий, темноволосый, бледный человечек в заношенном черном сюртуке — типичный шпак. Возраст его было трудно определить не только потому, что у него была ничем не примечательная внешность, но еще и из-за парика с сединой, по-видимому на основе из металлических нитей и без всяких следов пудры. Ему можно было дать и двадцать лет, и шестьдесят. «Пожалуй, он мой ровесник, — подумал Джек. — Бледная немочь, но до чего спесив!» Сделав такой вывод, он снова погрузился в музыку. Проникаясь ее гармонией, Джек с не меньшим увлечением следил и за мелодической алгеброй изящнейших арабесок. О соседе он вспомнил лишь в перерыве, да и то избегал смотреть в его сторону.

Звуки менуэта заставили молодого офицера непроизвольно кивать головой, а когда он поймал себя на том, что рука его готова взмыть в воздух, то сунул ее под колено. Менуэт был оригинален и приятен, не более того, но за ним последовала удивительно сложная и драматичная последняя часть, которая, казалось, вот-вот откроет некую тайну. Могучие аккорды сникли до шепота одинокой скрипки, и постоянный гул, который не стихал все это время в задних рядах, едва ли не заглушал ее звуки. Какой-то военный громко фыркнул, и Джек сердито оглянулся на него. Затем скрипке стали вторить остальные участники квартета, и музыкальный сюжет вернулся к своему началу. Было необходимо вновь попасть в струю, поэтому, когда зазвучала виолончель с ее предсказуемо-неизбежным «пом, пом-пом-пом, по-ом», Джек уткнулся подбородком в грудь и, не сумев удержаться, промычал в унисон с инструментом: «Пом, пом-пом-пом, по-ом». Но тут же получил локтем в ребро и услышал, как в ухо ему шикнули. Вдобавок он заметил, что его взметнувшаяся рука вновь порывается отбивать такт. Опустив ее, он стиснул челюсти и сидел, уставившись себе под ноги, до тех пор пока не стихла музыка.

Джек сполна оценил величественный финал, признав, что тот далеко превзошел незатейливое взвинчивание темы, которого он ожидал, но полного удовольствия уже не получил. Под аплодисменты и общий шум сосед, в свою очередь, смотрел на него не столько с вызовом, сколько с искренним неодобрением. Они не разговаривали, оба сидели так, словно каждый проглотил кол, неприязненно ощущая присутствие друг друга, в то время как миссис Харт, жена коменданта, исполняла на арфе продолжительную и технически весьма каверзную пьесу. Джек Обри посмотрел в высокие, элегантные окна: на зюйд-зюйд-осте огненной точкой в небе Менорки[6] всходил Сатурн. Кстати, толчок в бок был так резок, что больше походил на удар, да еще намеренный. Ни темперамент молодого моряка, ни кодекс офицерской чести не позволяли молча проглотить обиду. А удар это уже не обида, а оскорбление.

Поскольку моряк слишком долго мешкал, гнев стал испаряться и превратился в меланхолию: Джек поневоле стал размышлять о том, что не имеет своего корабля, об обещаниях, данных ему прямо или косвенно — и нарушенных; о многих планах, которые оставались лишь мечтами. Призовому агенту, своему деловому посреднику, он задолжал сто двадцать фунтов, а вскоре предстояло платить пятнадцать процентов от этой суммы. Жалованье же его составляло всего пять фунтов двенадцать шиллингов в месяц. Некстати вспомнились иные приятели и сослуживцы. Будучи моложе Джека, они оказались удачливее и обогнали его. В лейтенантских чинах они уже командовали бригами и тендерами, а некоторые даже получили временное звание капитана и ждали его подтверждения. Причем все они захватывали трабакало в Адриатике, тартаны в Лионском заливе, шебеки и сетти[7] по всему побережью Испании. Слава, продвижение по службе, призовые деньги.

Услышав бурю оваций, Джек очнулся, принялся ожесточенно хлопать в ладоши, придав лицу восторженное выражение. Молли Харт сделала книксен и улыбнулась; поймав его взгляд, улыбнулась снова. Он принялся аплодировать еще громче, но она как-то почувствовала, что он или не удовлетворен концертом, или отчего-то был невнимателен, и ее радость заметно уменьшилась. Однако исполнительница продолжала благодарить слушателей сияющей улыбкой. В бледно-голубом атласном платье, с двумя нитками жемчуга — жемчуга с корабля «Святая Бригитта» — она выглядела неотразимо.

Джек Обри и его сосед в порыжелом черном сюртуке поднялись одновременно и переглянулись. Джек с выражением холодной неприязни — остатки нарочитого восторга, исчезая, делали его особенно жестким — негромко произнес:

— Мое имя Обри, сэр. Меня можно найти в гостинице «Корона».

— А мое, сэр, Мэтьюрин. Каждое утро я бываю в кофейне Хоселито. Не изволите ли отодвинуться?

У Джека вдруг возникло нестерпимое желание схватить свое хрупкое золоченое кресло и разбить его о голову этого заморыша, однако он сдержался и даже принял довольно учтивый вид. У него не было иного выбора, поскольку поневоле приходилось соблюдать правила хорошего тона. И вскоре ему уже пришлось протискиваться сквозь плотную толпу синих и алых мундиров, среди которых иногда попадались черные сюртуки штатских. Добравшись до тройного кольца, окружавшего миссис Харт, он через головы почитателей воскликнул: «Очаровательно, великолепно, превосходно исполнено!», помахал ей рукой и вышел из салона. Проходя по холлу, Джек обменялся приветствиями с двумя морскими офицерами. Один из них был его прежним сослуживцем, с которым они сиживали в кают-компании «Агамемнона». Тот заметил:

— У тебя какой-то очень недовольный вид, Джек.

Второй, высокий мичман, прямой как палка от такого скопления высоких чинов и собственной накрахмаленной сорочки с оборками, когда-то был младшим офицером его вахты в пору службы Джека на «Тандерере». Наконец, Джек поклонился секретарю коменданта, который ответил улыбкой, поднятыми бровями и многозначительным взглядом.

«Интересно, что за делишки обделывает сейчас эта ракалья?» — подумал Джек, направляясь к гавани. Ему вспомнились двуличие секретаря и его собственное недостойное заискивание перед этой, увы, влиятельной персоной. Обри был почти обещан великолепный, хотя и малотоннажный, недавно обшитый медью, только что захваченный французский капер[8]. Но тут нагрянул с Гибралтара брат секретаря, и капер, ясное дело, достался ему. «Поцелуй меня в задницу!» — громко произнес Джек, зло вспомнив, с какой покорностью он встретил это известие наряду с очередными признаниями секретаря в его добром к нему отношении и туманными обещаниями будущих благ. Затем припомнил собственное поведение в нынешний вечер, в особенности то, как он уступил дорогу этому недомерку в сюртуке, не сумев достойно ответить, не найдя подобающих слов, которые были бы одновременно и учтивы, и убийственны. Он был чрезвычайно недоволен самим собой, заносчивым штатским и всем военным флотом в придачу. Не радовали его ни бархатная нежность апрельского вечера, ни хор соловьев в апельсиновой роще, ни грозди звезд, до которых, казалось, можно было дотянуться рукой.

Гостиница «Корона», в которой остановился Джек, несколько напоминала знаменитое заведение с тем же названием в Портсмуте: та же заметная издали надпись киноварью на золоченой вывеске над входом — память о первом британском пришествии. Здание было построено около 1750 года в чисто английском стиле, без всякой оглядки на средиземноморскую архитектуру, за исключением черепичной крыши. Но на этом сходство заканчивалось. Хозяин гостиницы был с Гибралтара, обслуга — жители Испании, вернее, Менорки. Здесь царили запахи оливкового масла, сардин и вина, но не было никакой надежды получить бейкуэльский торт, кекс из Экклза или хотя бы приличный пудинг. Зато ни в одной английской гостинице вы не встретили бы горничную, так похожую на смуглый персик, как Мерседес. Резвой походкой она выбежала на тускло освещенную лестницу и, полная жизни и света, глядя наверх, воскликнула:

— Письмо, тененте[9]. Я приносить его…

В следующее мгновение она была рядом с Джеком, улыбаясь с невинным восторгом. Он хорошо представлял себе важность адресованного ему письма, но все же ответил с заученной игривостью, слегка похлопав девушку по мягкому месту.

— И к вам приходить капитан Аллен, — добавила она.

— Аллен? Аллен? На кой черт я ему понадобился?

Капитан Аллен был спокойный, пожилой господин. Единственное, что Джеку было известно о нем, это то, что он американский роялист и считается весьма упертым в своих взглядах. Он мог в любую минуту увалить под ветер и носил длинный жилет.

— Наверно, насчет похорон, — произнес Обри. — Деньги по подписке собирает.

— Плохие новости, тененте? — спросила Мерседес, выйдя в коридор. — Бедный тененте.

Взяв со стола свечу, Джек направился в свой номер. Он не стал вскрывать письмо до тех пор, пока не скинул мундир и не развязал шарф. Затем с опаской посмотрел на адрес. Он заметил, что надпись сделана незнакомым почерком и адресована не лейтенанту, а капитану королевского флота Обри. Нахмурившись, он процедил: «Дурень несчастный» — и перевернул конверт. Черная печать расплылась, поэтому когда он стал нагревать ее на огне свечи, то никак не мог удалить сургуч.

— Ничего не получается, — произнес он. — Во всяком случае, это не старина Ханке. Тот всегда запечатывает письмо облаткой. — Ханке был его агентом, кредитором и мучителем.

Наконец-то ему удалось распечатать пакет. Письмо гласило:

«От достопочтенного лорда Кейта, рыцаря Ордена Бани, Адмирала синего вымпела и Верховного Главнокомандующего судов и кораблей Его Величества, как используемых, так и тех, что будут использоваться на Средиземном море и т. д. и т. п.

В связи с тем что капитан Сэмюэл Аллен, командир шлюпа Его Величества «Софи», переводится на «Паллас» по причине кончины капитана Джеймса Брэдби, настоящим вам надлежит проследовать на борт «Софи» и принять на себя обязанности по командованию ею, требуя от всех офицеров и экипажа указанного шлюпа выполнять свои обязанности со всем послушанием и почтением к вам, как их командиру; вам также надлежит исполнять опубликованные регламенты, а также приказы и указания, которые вы можете время от времени получать от любого из ваших начальников, состоящих на службе Его Величества. Отсюда следует, что ни вы, ни кто-либо из ваших подчиненных не вправе уклониться от своих обязанностей под страхом наказания.


Сей приказ исполнить без промедления.

Дан на борту «Фудруаяна»

в открытом море, 1 апреля 1800 года».


«Джону Обри, эсквайру,

настоящим назначенному командиром

шлюпа Его Величества «Софи»

согласно распоряжению адмирала Томаса Уокера»

Джек Обри еще раз пробежал письмо, однако вначале никак не мог поверить своим глазам — лицо его покраснело и приняло крайне жесткое, суровое выражение. Он заставил себя прочитать приказ вслух строчка за строчкой. Второй раз он читал гораздо быстрее, и только тогда его охватила шедшая из глубины сердца безмерная радость. Лицо молодого моряка раскраснелось еще больше и расплылось в непроизвольной улыбке. Джек громко хохотнул и похлопал письмом по столу, затем сложил его, вновь развернул и перечитал с величайшим вниманием, совершенно забыв о смысле среднего абзаца. Его формулировка на долю секунды обдала Джека холодом, ему показалось, что вот-вот рухнет блистательный новый мир, внезапно открывшийся перед ним: он увидел злополучную дату. Обри поднес письмо к свету и разглядел надежный, утешительный и незыблемый, как скала Гибралтара, водяной знак Адмиралтейства — неизменно внушающий к себе уважение якорь надежды.



Джек не находил себе места. Торопливо расхаживая по комнате, он надел мундир, затем снял, пробормотав при этом со смешком несколько бессвязных фраз:

— А я-то беспокоился… ха-ха, такой славный маленький кораблик — знаю его, отлично знаю… Я считал бы себя счастливейшим из смертных, получив под свое командование какое-нибудь захудалое суденышко, да хоть тот же «Валчер»… словом, любую посудину… А тут великолепное судно, обшитое медью, — чуть ли не единственный квартердечный бриг, то бишь шлюп, в списках действующего флота. Несомненно, чудесная капитанская каюта… а погода-то какая — такая теплынь… ха-ха… Только бы набрать команду — это самое важное дело.

Джек Обри почувствовал острый голод и жажду — он бросился к колокольчику и принялся дергать за веревку. Но не успели замереть его звуки, как Джек высунул голову в коридор и принялся звать горничную:

— Мерседес! Мерседес! Ах вот ты где, дорогуша! Что ты сможешь принести мне поесть — manger, mangiare[10]? Мясо? Холодное мясо? И бутылку вина, vino — две бутылки vino. И еще, Мерседес, не придешь ли ко мне и не сделаешь ли кое-что для меня? Я хочу, desirer[11], чтобы ты кое-что сделала для меня, хорошо? Пришей мне, cosare[12], пуговицу.

— Хорошо, тененте, — ответила Мерседес, при свете свечи сверкая белками глаз и зубами.

— Уже не тененте, — воскликнул Джек, стиснув ее пухлую, крепкую фигурку. — Капитан! Capitano, ха-ха-ха!

Утром Джек вынырнул из глубокого-глубокого сна; не успев открыть глаза, он ощутил, как его всего распирает от радости, и лишь потом полностью проснулся.

* * *

— Конечно, судно не первоклассное, — заметил он, — но кому нужно первоклассное судно, у которого нет ни малейших шансов на самостоятельное плавание? Где оно находится? За артиллерийским причалом, рядом с «Рэттлером». Сейчас же отправлюсь туда, не теряя ни минуты, взгляну на судно. Хотя нет. Надо заранее предупредить о своем приходе. Нет, не так. Прежде всего надо поблагодарить кого следует, а потом договориться о встрече с Алленом. Милый старый Аллен, надо пожелать ему семь футов под килем.

Первым делом Джек Обри перешел через дорогу и заглянул в лавку военной галантереи. Там, используя обширный кредит, он приобрел благородного вида, солидный, массивный эполет — символ его нынешнего чина. Торговец тотчас укрепил знак отличия у него на левом плече. Оба с удовлетворением рассматривали эполет в зеркало, и у торговца, выглядывавшего из-за плеча Джека, на лице появилось выражение неподдельного удовольствия.

Едва успев закрыть за собой дверь лавки, на противоположной стороне улицы, рядом с кофейней, Джек заметил давешнего господина в черном сюртуке. Ему тотчас вспомнились события вечера, и он поспешно направился к нему со словами:

— Мистер… Мистер Мэтьюрин. Это вы, сэр. Тысяча извинений. Вчера вечером я вел себя с вами слишком грубо. Надеюсь, вы простите меня. Нам, морякам, так редко приходится слушать музыку и вращаться в светских кругах, что нас иногда заносит. Прошу прощения.

— Любезный мой сударь, — воскликнул господин в сюртуке, и его мертвенно бледное лицо тотчас залилось странным румянцем. — Были все причины для того, чтобы вас, как вы выражаетесь, занесло. Я в жизни не слышал лучшего исполнения — такая гармония, такой огонь! Не позволите угостить вас чашкой шоколада или кофе? Это доставило бы мне большое удовольствие.

— Вы очень добры, сэр. Мне бы это не помешало. Сказать по правде, я так торопился, что забыл позавтракать. — И добавил без всякой связи, с блуждающей улыбкой: — Я только что получил повышение.

— Да неужто? От всей души поздравляю вас. Прошу, входите.

При виде мистера Мэтьюрина официант покачал пальцем. Мэтьюрин пожал плечами и обратился к Джеку Обри:

— В эти дни почта удивительно задерживается. — Затем на каталанском наречии, на котором разговаривали жители острова, сказал: — Принеси-ка нам кофейник хорошенько взбитого шоколада, Джеп, и сливок.

— Вы говорите по-испански, сэр? — произнес Джек Обри, усаживаясь и широким жестом раскидывая фалды своего мундира, чтобы освободить шпагу, отчего, казалось, вся зала на миг окрасилась в голубой цвет. — Говорить по-испански — это, должно быть, великолепно. Я часто пытался изучать его, а также французский и итальянский, но у меня ничего не получается. Меня обычно понимают, но когда говорят они, то говорят так быстро, что это сбивает меня с толку. Думаю, все дело вот в этом, — заметил молодой офицер, постучав себя но лбу. — То же было у меня с латынью в детстве. Ох, и порол же меня старый язычник! — Джек рассмеялся при этом воспоминании так заразительно, что его примеру последовал официант, который проговорил:

— А какой денек-то выдался, господин капитан!

— Чудесный день, — согласился Джек, доброжелательно взглянув на его крысоподобную физиономию. — В самом деле, bello soleil[13]. Только, — добавил молодой моряк, выглянув в окно, — я ничуть не удивлюсь, если вскоре задует трамонтана — ветер с гор. — Повернувшись к мистеру Мэтьюрину, он продолжил: — Как только я встал с постели нынче утром, я заметил зеленоватый оттенок неба на норд-норд-осте и сказал себе: «Как только стихнет бриз, я ничуть не удивлюсь, если его сменит трамонтана».

— Удивительно, что вы находите трудными иностранные языки, сударь, — произнес мистер Мэтьюрин, который в погоде не разбирался. — Мне кажется, что человек с хорошим музыкальным слухом должен легко запоминать услышанное. Эти качества неразделимы.

— Думаю, с философской точки зрения вы правы, — отвечал Джек Обри. — Но что есть, то есть. Кроме того, вполне возможно, что мой музыкальный слух не идеален, хотя я действительно обожаю музыку. Одному небу известно, как трудно мне взять верную ноту в середине пьесы.

— Вы играете, сударь?

— Пиликаю понемножку, сэр. Время от времени терзаю скрипку.

— Я тоже! Тоже! Как только выдается свободное время, я тотчас возобновляю свои опыты с виолончелью.

— Благородный инструмент, — заметил капитан, и оба заговорили о Боккерини, смычках, канифоли, переписчиках нот, уходе за струнами, довольные обществом друг друга, пока не пробили уродливые часы с маятником, в виде лиры.

Допив чашку, Джек Обри отодвинул стул:

— Уверен, вы меня простите. Мне нужно нанести целый ряд официальных визитов и встретиться со своим предшественником. Но я надеюсь, что смогу получить удовольствие — большое удовольствие, — пригласив вас на обед, дайте же слово, что не откажетесь!

— Буду весьма признателен, — произнес Мэтьюрин с поклоном. Оба оказались у двери.

— Тогда в «Короне» в три пополудни? — предложил Джек. — На службе мы не развлекаемся, и, если я буду голоден и зол, вы, уверен, простите меня. Заодно «обмоем швабру», а когда она достаточно намокнет, может, немного помузицируем, если не возражаете.

— Видели того удода? — воскликнул господин в черном сюртуке.

— А что это такое — удод? — спросил Джек, оглядываясь.

— Птица. Вон та желтовато-коричневая птица с полосатыми крыльями. Upupa epops. Вон! Вон она, на крыше. Вон! Вон!

— Где? Какая еще упупа? И что вы в ней нашли?

— Улетела. Я надеялся увидеть ее с самого приезда. И где — посреди города! Счастлив Магон, если в нем водятся такие птицы. Прошу извинить меня. Вы завели речь о какой-то мокрой швабре?

— Ах, да. Флотский жаргон! «Швабра» — вот эта штуковина, — указал он на эполет. — И когда мы ее получаем, то мы ее «спрыскиваем», то есть выпиваем бутылку или две вина.

— Ах вот как! — произнес Мэтьюрин, вежливо наклонив голову. — Украшение, знак отличия, я правильно понял? Очень нарядная вещица, клянусь спасением души. Но, сударь, а вы не забыли надеть вторую?

— Что же, — засмеялся Джек. — Надеюсь, когда — нибудь надену оба эполета. А пока желаю вам удачного дня и благодарю за превосходный шоколад. Я рад, что вы наконец увидели своего упупа.

Прежде всего Джек должен был нанести визит своему непосредственному начальнику, морскому коменданту Магона. Капитан Харт занимал несколько комнат в дальнем конце патио большого аляповатого особняка, принадлежащего некоему Мартинесу, испанскому негоцианту. Пересекая патио, Джек услышал звуки арфы, приглушенные ставнями, которые были закрыты, чтобы защитить обитателей дома от слепящего солнца. Оно быстро всходило, и по залитым солнечными лучами стенам уже торопливо карабкались ящерицы.

Капитан Харт был мал ростом и слегка походил на лорда Сент-Винсента. Чтобы усилить это сходство, он горбился и был очень груб с подчиненными, как это принято у вигов. То ли он недолюбливал Джека Обри потому, что тот был высокий, а сам он коротышка, то ли потому, что подозревал молодого моряка в шашнях со своей женой, — это не имело значения, в любом случае между ними давно существовала неприязнь. Он встретил Джека следующими словами:

— Послушайте, мистер Обри, где вы шляетесь? Я ждал вас вчера пополудни, да и Аллен ждал вас вчера. Я удивился, узнав, что Аллен вас так и не встретил. Разумеется, я желаю вам удачи, — продолжал он, насупясь, — но, клянусь, у вас странное представление о том, как следует принимать на себя командование. Аллен, должно быть, милях в двадцати отсюда, а с ним и лучшая часть экипажа «Софи». Что касается всех бумаг, расписок, реестров и всего прочего, то нам пришлось самим разбираться с ними. Весьма небрежно с вашей стороны.

— Так «Паллас» отплыл, сэр? — ужаснувшись, воскликнул Джек Обри.

— В полночь, сэр, — с удовлетворением уточнил капитан Харт. — Тяготы службы несовместимы с удовольствиями, мистер Обри. Я был вынужден лично составить счет на уплату портовых сборов.

— Я получил известие о моем назначении только вчера вечером. По существу, сегодня между часом и двумя ночи.

— Неужели? Вы меня удивляете. Я поражен. Пакет наверняка был отправлен вовремя. Несомненно, виновата прислуга вашей гостиницы. Не на всякого иностранца можно положиться. Желаю вам успешной службы. Только должен признаться, не представляю себе, как вы сможете вывести судно из гавани без экипажа. Аллен захватил с собой помощника, судового лекаря и всех толковых мичманов. Я же не могу выделить вам ни одной живой души.

— Что же, сэр, — отвечал Джек. — Думаю, мне придется довольствоваться тем, чем располагаю.

Разумеется, всех можно понять: любой офицер, получи он такую возможность, охотно перебрался бы с тихоходного старого брига на удачливый фрегат вроде «Палласа». По давней традиции, любой капитан, переходящий на другое судно, непременно брал с собой рулевого и преданных ему людей. А дай капитанам волю, они сманивали бы за собой всю команду.

— Могу предоставить вам судового священника, — произнес комендант, бередя и без того больную рану в душе Джека.

— А что, капеллан может работать на палубе, брать рифы и стоять на руле? — отозвался Обри, решив не показывать вида, что раздосадован. — Если нет, то я, пожалуй, откажусь от его услуг.

— Тогда всего хорошего, мистер Обри. Пополудни я пришлю вам распоряжения.

— Всего хорошего, сэр. Надеюсь, миссис Харт дома. Я должен выразить ей мое почтение и поздравить ее. И непременно поблагодарить за то наслаждение, которое она доставила нам вчера вечером.

— Так вы были в резиденции губернатора? — спросил капитан Харт, хотя прекрасно знал об этом, строя козни с якобы запоздавшим приказом. — Если бы вы не интересовались кошачьими концертами, то, возможно, находились бы на борту собственного брига, как и подобает моряку. Пусть разразит меня Господь, но разве это дело, когда молодой офицер предпочитает итальянских скрипачей и евнухов шканцам своего первого корабля?

* * *

Джек пересекал патио, спеша к миссис Харт. Солнце, казалось, светило не так ярко, но припекало все сильней. Он взбежал по ступеням, ощущая непривычную, но приятную тяжесть на левом плече. У комендантши он повстречал незнакомого лейтенанта и надутого мичмана, которого видел вчера: в Магоне было заведено наносить утренний визит миссис Харт. Она, очень нарядная, сидела за арфой, но, когда вошел Джек Обри, оставила инструмент, протянула ему обе руки и воскликнула:

— Капитан Обри, как я рада видеть вас! Тысячу поздравлений. Входите же, мы непременно должны спрыснуть вашу капитанскую «швабру». Мистер Паркер, прошу вас, позвоните в колокольчик.

— Желаю вам удачи, сэр, — произнес лейтенант, созерцая эполет, о котором сам так мечтал.

Отиравшийся тут же мичман не знал, смеет ли он раскрывать рот в присутствии столь блестящего общества, и, когда миссис Харт стала представлять друг другу своих гостей, он неуверенно прогрохотал: «Желаю удачи, сэр!» — и покраснел.

— Мистер Степлтон, третий офицер «Гериррьера», — взмахнув рукой, произнесла миссис Харт. — А это мистер Бернет. Он с «Изиды». Кармен, принеси нам мадеры.

Хозяйка была славная, энергичная женщина, и, хотя ее нельзя было назвать ни красавицей, ни хорошенькой, она умела произвести впечатление, главным образом благодаря великолепной посадке головы. Она презирала это ничтожество — мужа, который раболепствовал перед ней. Миссис Харт увлекалась музыкой, это скрашивало нерадостную семейную жизнь. Однако было похоже, что одной музыки ей недостаточно, — судя по тому, как привычно она наполнила бокал и осушила его.

Немного погодя мистер Степлтон распрощался, а затем, насладившись минут за пять великолепной погодой, не слишком жаркой для полудня благодаря свежему северному ветру, впрочем полезному для здоровья, — ведь здесь уже наступило лето, а оно предпочтительней холодного и дождливого апреля в Англии, — миссис Харт проговорила:

— Мистер Бернет, могу ли я вас просить об одном одолжении? Я оставила свой ридикюль в губернаторском особняке.

— Как восхитительно вы играли, Молли, — произнес Джек, когда дверь закрылась.

— Джек, как я счастлива, что у вас наконец-то свой корабль.

— Я тоже. Пожалуй, еще никогда в жизни я не чувствовал себя более счастливым. Еще вчера я был настолько раздражен, у меня было такое мрачное настроение, что я готов был повеситься, а когда пришел в гостиницу, то обнаружил вот эту депешу. Разве она не стоит всех сокровищ мира? — Оба принялись читать ее в почтительном молчании.

— «…Ни вы, ни кто-либо из ваших подчиненных не вправе уклониться от своих обязанностей под страхом наказания», — прочла вслух миссис Харт. — Джек, прошу вас, умоляю, не пытайтесь захватывать нейтральные суда. Тот барк с Рагузы, который прислал бедняга Уилби, не конфискован, и его владельцы намерены подать на него в суд.

— Не тревожьтесь, милая Молли, — отозвался молодой офицер. — Я еще не скоро смогу захватывать какие бы то ни было суда, уверяю вас. Пакет прибыл с задержкой — подозрительной задержкой, черт бы ее побрал, — и Аллен ушел в море, забрав лучших матросов. Ему так срочно приказали отплывать, что я не смог с ним встретиться. И еще комендант подлил масла в огонь, использовав остальных людей для портовых работ. Не осталось ни одного свободного человека. Похоже, что нам из гавани не выйти. Полагаю, нам придется долго прозябать на берегу, прежде чем мы учуем хотя бы запах приза[14].

— Даже так? — покраснев, воскликнула миссис Харт. В этот момент вошли леди Уоррен и ее брат, капитан морской пехоты.

— Дражайшая Анна, — взволнованно проговорила Молли Харт, — подойди же ко мне и помоги исправить возмутительную несправедливость. Это капитан Обри — вы знакомы?

— К вашим услугам, мадам, — проговорил Джек, очень почтительно поклонившись: ведь перед ним была адмиральская супруга.

— Весьма храбрый и достойный офицер, тори до мозга костей, сын генерала Обри, и представьте, с ним обходятся самым отвратительным образом…

* * *

Пока Джек Обри находился в доме коменданта, жара усилилась, и, когда он вышел на улицу, воздух, пахнувший ему в лицо, был так горяч, словно превратился в жидкую лаву. Однако душно от него не было, он будто источал какое-то сияние, облегчавшее зной. Повернув пару раз, молодой офицер добрался до усаженной деревьями улицы, соединявшейся с дорогой на Сьюдадела, которая спускалась к площади, вернее, террасе, возвышавшейся над гаванью. Он перешел на тенистую сторону площади, где английские дома с подъемными рамами, полуциркульными окнами над входами и булыжными внешними дворами мирно соседствовали с иезуитским храмом в стиле барокко и угрюмыми испанскими особняками, над парадными дверями которых красовались внушительные гербы.

По противоположной стороне шла пестрая компания матросов. На одних были полосатые, на других — обычные парусиновые штаны; некоторые щеголяли в нарядных алых жилетах, иные остались в форменных синих куртках. У кого-то, несмотря на жару, на голове были матерчатые шапки, многие предпочитали широкополые соломенные шляпы или платки. Но у всех — длинные косички и та особая стать, которая сразу выдавала в них военных моряков. Они были с «Беллерофона», и Джек жадно смотрел на них, проходивших со смехом мимо и что-то негромко кричавших своим друзьям — англичанам и испанцам. Он приближался к площади и сквозь молодую листву мог видеть на противоположной стороне гавани бом-брам-стеньги и брам-стеньги «Женерё», на которых сушились поблескивавшие паруса. Оживленная улица, зелень, голубое небо — этого было достаточно для того, чтобы у любого затрепетало жаворонком сердце, и Джек был готов воспарить душою, но лишь примерно на три четверти. Оставшаяся на земле четверть была озадачена подбором экипажа. Головная боль, связанная с набором команды, была знакома ему с самого начала службы на военном флоте. Недаром первое серьезное ранение он получил от одной женщины в Диле, огревшей его утюгом: она считала, что ее мужа не стоит подбивать служить на флоте. Но он не ожидал столкнуться с теми же трудностями в самом начале своей капитанской карьеры, не думал, что ему будут строить такие козни, да еще здесь, в Средиземноморье.



Теперь он оказался на площади, украшенной деревьями благородных пород и двумя винтовыми лестницами, спускающимися к причалам, — еще добрую сотню лет назад британские моряки окрестили их «Поросячьими хвостиками» — тут было без счету сломано рук, ног и разбито голов. Он подошел к невысокому парапету, соединявшему верхние площадки лестниц, и стал разглядывать огромное замкнутое водное пространство, слева простиравшееся до видневшейся вдали высшей точки гавани, а справа — до госпитального острова и находящегося в нескольких милях узкого входа в нее, защищенного крепостью. Слева от Джека виднелись торговые суда: десятки и даже сотни фелюк, тартан, шебек, пинк, полакров, полакров-сетти, houarios и барок-лонга — словом, все типы средиземноморских судов и множество других, пришедших из северных морей, — боты для ловли трески, кэты, «сельдяной» флот. Впереди и справа от него стояли военные суда: два семидесятичетырехпушечных линейных корабля; изящный двадцативосьмипушечный фрегат «Ниоба», экипаж которого наносил ярко — красную полосу вдоль борта пониже линии, испещренной пушечными портами. Стройный транец делал фрегат похожим на испанские корабли, которыми так восхищался его командир. Там же стояли транспортные и другие вспомогательные суда, а между ними и лестницами, которые вели на набережную, сновала взад-вперед всевозможная посыльная мелочь — баркасы, катера, спущенные с линейных кораблей, тендеры, йолы, гички и даже еле ползущая судовая шлюпка с бомбометного кеча «Тартарус», осевшая под тяжестью призовых денег так, что до воды оставалось каких-то три дюйма. Еще правее великолепная линия набережной загибалась в сторону эллинга, артиллерийских и продовольственных причалов. Далее был карантинный остров, скрывающий множество других судов. Джек напряг зрение и уперся ногой о парапет в надежде хоть краешком глаза увидеть свою новую отраду, но напрасно. Он неохотно повернул налево, где находилась контора мистера Уильямса. Мистер Уильямс был местным представителем гибралтарского призового агента Джека, его контора размещалась в солидном здании фирмы «Джонстон и Грейам». Именно эта контора являлась следующим и весьма необходимым портом захода. Помимо того что Джек ясно понимал, насколько глупо носить золото на плече и не иметь его в кармане, он остро нуждался в наличных для целого ряда серьезных и неизбежных расходов на разные подношения, взятки и прочее, чего нельзя было получить в кредит.

Он вошел с крайне уверенным видом, словно только что лично одержал победу в битве на Ниле. Приняли его радушно, и после того, как с делами было покончено, агент спросил:

— Полагаю, вы виделись с мистером Болдиком?

— Лейтенантом с «Софи»?

— Именно.

— Но он же отплыл с капитаном Алленом, он на борту «Палласа».

— Тут вы, сэр, некоторым образом ошибаетесь, если можно так выразиться. Он в госпитале.

— Вы меня удивляете.

Агент улыбнулся и, пожав плечами, укоризненно развел руки: он говорит правду, а Джек вздумал удивляться. Однако агент доказал свою осведомленность.

— Он сошел на берег накануне под вечер, и его отправили в госпиталь с легкой лихорадкой. Небольшой госпиталь за монастырем капуцинов, а не тот, что на острове. Сказать по правде… — Тут агент прикрыл ладонью рот и вполголоса продолжал: — Он и судовой врач «Софи» не переваривают друг друга, и перспектива оказаться в руках враждебно настроенного эскулапа во время плавания ничуть не устраивала мистера Болдика. Несомненно, как только он поправится, то присоединится к ним в Гибралтаре. А теперь, капитан, — продолжал агент, натянуто улыбаясь и пряча глаза, — смею обратиться к вам с просьбой, если позволите. У миссис Уильямс есть молодой кузен, который страсть как хочет плавать. Впоследствии он намерен стать казначеем. Мальчик он сообразительный, и у него превосходный, четкий почерк. Он работает у нас в конторе с Рождества, и я убедился, что он хорошо считает. Поэтому, сударь, если у вас нет никого на примете на должность писаря, то вы бесконечно меня обяжете… — Улыбка на устах агента то появлялась, то гасла: он не привык кого-то упрашивать, тем более морских офицеров, и чувствовал себя крайне неловко, боясь отказа.

— Признаться, — поразмыслив, произнес Джек, — на примете у меня никого нет. Разумеется, вы за него отвечаете? Тогда я вот что вам скажу, мистер Уильямс. Если вы найдете мне толкового моряка, то я возьму вашего мальчика.

— Вы это серьезно, сэр?

— Да… пожалуй, что да. Ну конечно да!

— Тогда по рукам, — отозвался агент, протягивая ладонь. — Вы не пожалеете, сэр, даю слово.

— Я в этом уверен, мистер Уильямс. Хотелось бы взглянуть на него.

Дэвид Ричардс оказался обыкновенным, бесцветным юношей. Бесцветным в буквальном смысле, не считая нескольких лиловых прыщей на лице. Но было что-то трогательное в его сдерживаемом волнении и отчаянном желании угодить. Ласково посмотрев на него, Джек Обри проговорил:

— По словам мистера Уильямса, у вас хороший и четкий почерк, сэр. Вы не смогли бы написать для меня записку? Она предназначена штурману «Софи». Как его звать, мистер Уильямс?

— Маршалл, сэр. Уильям Маршалл. Я слышал, что он превосходный штурман.

— Тем лучше, — отозвался Джек, вспомнив собственные сражения с хитроумными штурманскими таблицами и странные результаты, которые он при этом получал. — Итак, «мистеру Уильяму Маршаллу, штурману шлюпа Его Величества „Софи“. Капитан Обри шлет наилучшие пожелания мистеру Маршаллу и желает подняться на борт судна около часа пополудни». Ну вот, это будет надлежащим предупреждением. Очень красиво написано. Вы позаботитесь, чтобы записка попала к нему?

— Я сам отнесу ее сию же минуту, сэр, — воскликнул юноша, покрываясь от счастья багровыми пятнами.

«О господи, — произнес про себя Джек, направляясь к госпиталю и разглядывая открытую, голую береговую местность. — Господи, какое это удовольствие — хоть иногда изображать из себя вершителя судеб».

* * *

— Мистер Болдик? — произнес он. — Меня зовут Обри. Поскольку мы с вами вместе плавали, я зашел, чтобы справиться о вашем здоровье. Надеюсь, вы идете на поправку, сэр?

— Очень любезно с вашей стороны, сэр, — воскликнул лейтенант, лет пятидесяти, с багровым лицом, заросшим серебристой щетиной, хотя его волосы не были тронуты сединой. — Более чем любезно. Спасибо, спасибо, капитан. Чувствую себя гораздо лучше, рад заявить, особенно после того, как вырвался из когтей этого проклятого коновала. Вы поверите, сэр? Тридцать семь лет на службе, и двадцать девять из них на флоте, а меня поят водичкой и держат на диете. Говорят, будто порошки и капли Уорда ни на что не годятся. А во время прошлой войны они сохранили мне жизнь в Вест-Индии, когда за десять дней от желтой лихорадки мы потеряли две трети вахты левого борта. Они меня спасли, сэр, от этой напасти, не говоря о цинге, ишиасе, ревматизме и кровавом поносе. А нам твердят, будто от них нет никакой пользы. Что ж, они могут говорить все, что им заблагорассудится, эти молодые выскочки, у которых на дипломах еще чернила не обсохли, но лично я верю в капли Уорда.

«И в „святую воду“», — про себя добавил Джек, почувствовав стойкий запах спирта.

— Итак, «Софи» осталась без лекаря, — проговорил он вслух, — и более полезных членов экипажа?

— Что до лекаря, это потеря небольшая, заверяю вас, сэр. Хотя команда считала его большим знатоком своего дела, чуть не молилась на него и на его снадобья. Дурни несчастные. Они страшно переживали, когда он уплыл. Кем вы его замените в Средиземном море, я не знаю: такие птицы редко встречаются. Но, что бы ни говорили, потеря невелика. Ящик капель Уорда вполне заменит его, будет даже полезней. А для ампутаций сойдет и плотник. Позволите предложить вам стаканчик, сэр?

Джек помотал головой.

— Что касается остального, — продолжал лейтенант, — то «Паллас» почти что укомплектован экипажем. Капитан Аллан захватил с собой лишь племянника, сына своего приятеля и других американцев, не считая рулевого и стюарда. И еще письмоводителя.

— И много американцев было на шлюпе?

— Да нет, не больше полудюжины. Все — его земляки, откуда-то из-под Галифакса.

— Это уже легче, клянусь честью. А мне сказали, будто шлюп остался без экипажа.

— Кто это вам ляпнул такое, сэр?

— Капитан Харт.

Мистер Болдик фыркнул и сжал губы. Помолчав, он отхлебнул из своей кружки, затем произнес:

— Я встречался с ним время от времени в течение тридцати лет. Очень он любит разыгрывать людей.

Пока оба обсуждали весьма странное чувство юмора капитана Харта, мистер Болдик мало-помалу опустошил свою кружку.

— Нет, — произнес он, поставив кружку на стол, — мы оставили вам, можно сказать, вполне приличную команду. Десятка два, а то и четыре отборных матросов, добрая половина из них — настоящие военные моряки, таких еще поискать надо в экипажах нынешних линейных кораблей. Что до второй половины, то есть непросыхающих пьянчуг, но где их нет? Кстати, капитан Аллан оставил вам распоряжение насчет одного из них — Айзека Уилсона, матроса второго класса. Но, во всяком случае, среди команды нет любителей качать права, будь они неладны. Зато у вас есть бывалые офицеры, в большинстве настоящие морские волки. Уотт, боцман, знает свое дело не хуже любого на флоте. Лэмб, плотник, славный, надежный малый, правда, немного неповоротливый и робкий. Джордж Дей, старший канонир, малый что надо, когда трезвый, но есть у него дурацкая привычка напиваться. Риккетс, казначей, — для казначея человек вполне приличный. На помощников капитана, Пуллингса и молодого Моуэта, можно положиться в любую минуту. Пуллингс несколько лет назад сдавал экзамен на лейтенантский чин, но звания так и не получил. Что касается молодняка, то мы вам оставили только двоих — сына Риккетса и Бабингтона. Парни глупые, но не мерзавцы.

— А как насчет штурмана? Я слышал, что он большой знаток своего дела.

— Маршалл-то? Так оно и есть. — И снова мистер Болдик фыркнул, сжав губы. К этому времени он успел выцедить еще одну кружку грога и сказал без обиняков: — Не знаю, что вы думаете насчет тех, кто пускает слюни при виде матросской задницы, но я лично считаю, что занятие это неестественное.

— Что ж, в том, что вы сказали, есть смысл, мистер Болдик, — отозвался Джек Обри. Затем, чувствуя, что надо высказаться определеннее, он добавил: — Я не люблю эту братию. Но должен признаться, мне не хотелось бы видеть, как человека вешают за такие дела. С судовыми мальчиками, наверное, балуется?

— Да нет, — ответил, подумав, мистер Болдик. — Не скажу, чтоб он этим занимался. Во всяком случае, теперь. Да и не люблю я наговаривать на человека у него за спиной.

— Тем лучше для флота, — отозвался Джек Обри, махнув рукой, и вскоре распрощался. Лейтенант побледнел и покрылся потом; был он жалок, болтлив и пьян.


Трамонтана — холодный северный ветер — успел посвежеть, так что пришлось брать два рифа на марселях; жесткие листья пальм стучали друг о друга, небо совершенно очистилось от облаков. За пределами гавани возникали короткие крутые волны, и у жаркого воздуха появился какой-то странный привкус — не то соли, не то вина. Натянув поглубже треуголку, Обри набрал в легкие воздуха и произнес вслух:

— Господи, до чего же хорошо жить на белом свете! Время Джек рассчитал точно. Он зайдет в гостиницу, убедится, что обед будет отменного качества, почистит мундир, возможно, осушит бокал вина. Патент искать не придется: пакет лежал у него за пазухой и приятно похрустывал при каждом глубоком вдохе.

Оставив позади «Корону», он спустился к воде, едва пробило без четверти час, и почувствовал, как у него перехватило дыхание. Сев в шлюпку, Джек произнес лишь одно слово: «Софи» — у него сильно забилось сердце и в горле запершило. «Неужели я боюсь?» — спросил себя Джек. С мрачным видом он разглядывал эфес шпаги, почти не замечая, как легко скользит шлюпка по запруженной кораблями гавани. Внезапно перед ним возник корпус «Софи», и лодочник завозился с отпорным крюком.

Мгновения было достаточно, чтобы заметить четко выровненные реи, расцвеченный флагами борт, молодых моряков в белых перчатках, бегом таскающих обвитые бязью швартовные концы, услышать солидное посвистывание боцманской дудки, поблескивающей на солнце. Шлюпка с глухим стуком ткнулась в борт судна. Обри поднялся на палубу под оглушительные вопли унтер-офицеров. Едва нога его коснулась трапа, послышалась хриплая команда и стук ружейных прикладов морских пехотинцев, которые взяли «на караул». Все офицеры сняли треуголки. Поднявшись на шканцы, молодой капитан тоже обнажил голову.

Унтер-офицеры и мичманы надели парадную форму, но их синяя с белым шеренга на сверкающей палубе впечатляла меньше, чем алый строй морских пехотинцев. Все так и ели глазами нового командира. На вид он был строг и даже суров. После минутной паузы, во время которой было слышно бормотанье боцмана, он произнес:

— Мистер Маршалл, прошу вас, представьте мне господ офицеров.

Каждый из них поочередно шагнул вперед: казначей, за ним помощники штурмана, мичманы, канонир, плотник и боцман. Каждый из них кланялся, провожаемый внимательными взглядами всей команды. Джек Обри продолжал:

— Господа, я рад с вами познакомиться. Мистер Маршалл, прошу вас, постройте всю команду на корме. Поскольку лейтенант отсутствует, свое назначение я зачитаю сам.

Не было никакой нужды выгонять кого-то из закутков нижних палуб: все матросы были на месте — чисто умытые, выскобленные — и внимательно наблюдали за происходящим. И тем не менее боцман и его помощники добрых полминуты свистели в трюмы команду «Все наверх!». Едва свистки стихли, Джек Обри подошел к перилам и достал свое назначение. При его появлении прозвучала команда: «Шапки долой!» — и он начал читать твердым, но несколько напряженным, механическим голосом:

— «От достопочтенного лорда Кейта…»

По мере того как он повторял знакомые строки, наполнившиеся теперь гораздо более глубоким смыслом, Обри вновь ощутил прилив счастья — благодаря торжественности события. Он грохотал:

«Отсюда следует, что ни вы, ни кто-либо из ваших подчиненных не вправе уклониться от своих обязанностей под страхом наказания». Слова эти он произнес с особым выражением. Сложив документ, он кивнул экипажу и убрал бумагу в карман.

— Превосходно, — произнес он. — Отпустите людей, а мы с вами осмотрим шлюп.

В наступившей благоговейной тишине Джек Обри увидел именно то, что он ожидал увидеть, — судно, подготовленное к осмотру и будто затаившее дыхание: как бы вдруг идеальная картина налаженного такелажа, с аккуратно свернутыми бухтами троса и перпендикулярно натянутыми фалами, не была ненароком нарушена. Оно в той же мере походило на себя, как и неподвижный боцман, вспотевший в стоящем колом парадном мундире, походил на самого себя, возящегося в грязной робе с марсель-реем во время сильной качки. И все же существовала важная связь между командой и надраенной добела палубой, до рези в глазах сверкающей бронзой двух четырехфунтовых пушек на шканцах, аккуратно вставленных внутрь бухт тросов цилиндров, выстроенными, как на параде, рядами котлов и кастрюль на камбузе. Весь этот блеск говорил о многом. Джек не раз сам пускал начальникам пыль в глаза, его было трудно провести, но он был доволен, что его встретили именно так. Он сделал вид, будто не замечает того, что на самом деле сразу приметил: куска ветчины, которую стащил кот — любимец команды; девок, которых мичманы укрыли под парусиной в складском отсеке, что не мешало им высовываться из-под груд парусов. «Не заметил» ни козла за клюз-баком, который вперил в него свои дьявольские зрачки и тут же нарочно нагадил, ни сомнительного предмета, похожего на пудинг, который кто-то с перепугу спрятал под бушпритом.

Но у Джека Обри был удивительно острый глаз — недаром он числился на флоте с девяти, а плавал с двенадцати лет, — и он получил немало других впечатлений. Штурман, против ожиданий, оказался рослым, с приятной внешностью, толковым моряком средних лет — напившийся в стельку мистер Болдик, видно, что-то напутал насчет его любви к мужскому полу. Боцман соответствовал такелажу, за который отвечал: он был крепким, надежным, проверенным и традиционным. Казначей и канонир были ни рыба ни мясо, хотя канонир слишком болезненно отнесся к замечаниям в свой адрес и до окончания смотра незаметно скрылся. Мичманы оказались гораздо приличнее, чем он ожидал: на бригах и куттерах они зачастую имели довольно жалкий вид. Но вот этого мальчишку, юного Бабингтона, на берег в таком виде выпускать нельзя. Провожая сына на флот, его мать, очевидно, рассчитывала, что он еще подрастет, но этого не произошло, и одна лишь треуголка, в которой он тонул, опозорила бы весь экипаж.

Главное впечатление от осмотра судна — старомодность: в облике «Софи» было нечто архаичное, словно ее днище было утыкано гвоздями с широкими шляпками, а не покрыто листами меди, и борта просмолены, а не покрашены. Даже у команды, хотя большинству матросов было лет двадцать с небольшим, был какой-то старомодный вид: на некоторых были надеты широкие штаны и башмаки — наряд этот успел устареть еще в ту пору, когда Джек, тогда юный мичман, был не старше малыша Бабингтона. Еще он заметил, что походка у нижних чинов свободная, нескованная; парни были в меру любопытные, причем в их лицах не было ни скрытой кровожадности, мстительности, ни забитости.

Итак: старомодность. Он полюбил «Софи» с первого взгляда за ее изящно выгнутую палубу, но холодный расчет подсказал Джеку, что именуемый шлюпом бриг тихоходный, не первой молодости, и вряд ли с его помощью можно добыть состояние. Под командованием его предшественника бриг участвовал в паре серьезных сражений: одно — с двадцатипушечным французским капером из Тулона, а второе произошло в Гибралтарском проливе, когда «Софи», охраняя свой конвой, отбила атаку множества гребных канонерок, вышедших из Альхесираса и в штиль напавших на англичан. Однако, насколько он помнит, бригу ни разу не удалось захватить сколько-либо стоящего призового судна.

…Они вернулись на скромные по размеру шканцы, скорее походившие на полуют, и Обри, нагнув голову, вошел в свою каюту. Не разгибаясь, он добрался до рундуков под кормовыми окнами, которые шли от одного борта до другого, являя собой элегантную, гнутую раму для удивительно живописного, в стиле Каналетто, вида на Порт-Магон, залитый спокойным полуденным солнцем, — вид был особенно яркий из-за скупого освещения каюты; тускловатый свет как бы напоминал, что здесь другой мир. Осторожно сев, Джек Обри убедился, что в таком положении может поднять голову: до подволока оставалось еще добрых восемнадцать дюймов. Устроившись, он подвел черту под смотром:

— Итак, мистер Маршалл, я должен поздравить вас с внешним видом «Софи». Все на надлежащем уровне, как и подобает военному кораблю. — Капитан решил ничего не добавлять к этой казенной фразе. Тем самым он дает понять, что не собирается подлаживаться под экипаж и сулить матросам какие-то блага. Сама мысль о том, чтобы стать этаким «свойским» командиром, была ему противна.

— Благодарю вас, сэр, — отозвался штурман.

— А теперь я сойду на берег. Но ночевать, разумеется, буду на судне. Так что будьте любезны, пришлите баркас за моим рундуком и вещами. Я остановился в «Короне».

Он посидел некоторое время в своем салоне, наслаждаясь его уютом. Пушек в нем не было, поскольку, благодаря своеобразной конструкции брига, их дула оказались бы дюймах в шести от поверхности воды, и две ретирадные четырехфунтовые пушки были установлены на палубе у него над головой. Однако и без орудий в каюте было тесновато. Рундуки и поперечный стол занимали почти все свободное место. Но в прежних плаваниях Джек довольствовался куда меньшим, поэтому он чуть ли не с восторгом разглядывал изящно скошенные окна — семь рам, со вкусом расположенных в кормовой части каюты, были лучше и краше любой корабельной мебели.

Это было больше, чем он когда-либо имел и на что мог рассчитывать в начале карьеры. Так почему же его восторг омрачался трудно определимым чувством, этой aliquid amari[15], знакомой ему по школьным дням?

Возвращаясь на берег на шлюпке, гребцами которой были теперь уже его матросы, облаченные в белые парусиновые штаны и соломенные шляпы с надписью «Софи» на лентах, рядом с мичманом, восседавшим на корме с торжественным видом, Обри понял природу этой горечи — он перестал быть частью корабельного «мы», превратившись в того, кого называют «они». И Обри в первый раз почувствовал, что это такое. Во время обхода он был окружен почтением совсем другого рода, чем то, к которому привык, будучи лейтенантом — одним из многих. Это почтение как стеклянный колпак отделило его от команды. Когда он покинул «Софи», у всех вырвался так хорошо знакомый ему вздох облегчения: «Иегова покинул нас».

«Вот цена моего эполета», — стоя на ступенях лестницы, подумал Джек и произнес вслух, обращаясь к маленькому мичману:

— Благодарю вас, мистер Бабингтон.

Шлюпка развернулась и стала удаляться. Мистер Бабингтон свистел:

— А ну-ка посторонись! Не спать, Симонс, пьяная твоя рожа.

«Такова цена, которую нужно платить, — повторил про себя молодой офицер. — Но, клянусь Господом, за ценой я не постою». И вновь на его просиявшем лице появилось счастливое, почти восторженное выражение. Но, идя на встречу в «Короне» — встречу с тем, кто не обязан ему козырять, — он шагал более энергичной походкой, чем та, которая была еще вчера свойственна лейтенанту Обри.

Глава вторая

Они сидели за круглым столиком в эркере, высоко над водой, и небрежно швыряли пустые устричные раковины в их родную стихию. От разгружавшейся в полутораста футах от них тартаны пахло шведским дегтем, пеньковыми тросами, парусиной и итальянским скипидаром.

— Позвольте положить вам еще немного бараньего рагу, сэр, — произнес Джек.

— Что ж, раз вы настаиваете, — отозвался Стивен Мэтьюрин. — Очень уж оно вкусно.

— Это одно из блюд, которое в «Короне» умеют приготовить, — продолжал Джек. — Хотя не мне хвалить здешних поваров. Кроме закусок я заказал пирог с утятиной, говяжье жаркое и свиную щеку под соусом. Вне всякого сомнения, малый не понял меня. Я несколько раз повторил ему: «Visage de роrсо», и он закивал, как китайский болванчик. Странные люди: когда хочешь, чтобы тебе приготовили пять блюд, cinco platos, и старательно объясняешь им это по-испански, оказывается, что принесли тебе только три, да и то два из них совсем не те, что заказал. Мне стыдно, что ничем лучшим я не могу вас угостить, но это вовсе не из-за невнимания к вам, уверяю вас.

— Так вкусно я не ел много дней, к тому же, — добавил Мэтьюрин с поклоном, — в таком приятном обществе, честное слово. Возможно, сложности возникли оттого, что вы объяснялись на кастильском наречии?

— Видите ли, — отвечал Джек, наполнял бокалы и с улыбкой разглядывая их содержимое на свет, — мне сдается, что я разговариваю с испанцами не лучше, чем немой с глухим.

— Вы, разумеется, забыли, что на этих островах разговаривают на каталанском языке.

— А что это за язык?

— Это язык Каталонии — на нем говорят на островах, на всем Средиземноморском побережье, до самого Аликанте и дальше. В Барселоне, в Лериде. В самых богатых провинциях полуострова.

— Вы меня удивляете. О таких тонкостях я не имел ни малейшего представления. Выходит, это совсем другой язык, сэр? Но мне кажется, это одно и то же — putain[16], как говорят во Франции?

— Вовсе нет, ничего подобного. Это гораздо более изящный язык. Он строже и литературней. Гораздо ближе к латинскому. Кстати, вы, скорее всего, имели в виду другое слово — patois[17], если позволите.

— Вот именно — patois. И все же, могу поклясться, то, что я имел в виду, произносится как-то иначе, — возразил Джек. — Однако не стану строить из себя ученого, сэр. Скажите, а язык этот звучит иначе для уха человека непросвещенного?

— Он так же отличается, как итальянский от португальского. И те и другие друг друга не понимают — эти языки звучат по-разному. И интонации в них совершенно разные. Как у Глюка и Моцарта. Это великолепное кушанье, к примеру, — я вижу, они постарались, чтобы вам угодить, — по-испански называется jabali, а по-каталански — senglar.

— Это свинина?

— Мясо дикого вепря. Позвольте…

— Вы очень добры. Не передадите ли мне соль? Действительно, роскошная пища. Я бы ни за что не догадался что это свинина. Скажите, а что это за вкусные темные колбаски?

— Вы меня ставите в тупик. По-каталански они называются bolets, а как по-английски — не знаю. Очевидно, у них нет названия, я имею в виду английское название, хотя натуралист сразу определил бы их как Линнеевы boletus edulis[18].

— Как-как?.. — воскликнул Джек, глядя на Стивена Мэтьюрина с добродушным изумлением. Успев съесть два, если не три фунта баранины, а в завершение жаркое из вепря, он размяк душой. — Откуда вы все это знаете? — Однако, сообразив, что приступает к гостю чуть ли не с ножом к горлу, Обри кашлянул и позвонил официанту, сдвинув пустые бокалы к краю стола.

Вопрос ненадолго повис в воздухе, и лишь недоброжелательное отношение или мрачное настроение доктора помешали бы ответить на него.

— Я вырос в здешних местах, — произнес Стивен Мэтьюрин. — Значительную часть моей юности провел в Барселоне, вместе с дядей и бабушкой, и еще в провинции недалеко от Лериды. Пожалуй, я больше жил в Каталонии, чем в Ирландии, и когда впервые поехал на родину, где стал учиться в университете, то математические задачи решал на каталанском языке, потому что таким образом цифры более естественно приходили мне на ум.

— Выходит, вы разговариваете на этом языке как местный уроженец, сэр, я в этом уверен, — отозвался Джек. — Это же превосходно. Вот это называется — с пользой провести детство. Жаль, что мне в свое время не так повезло.

— Нет, нет, — покачал головой Стивен. — Я понапрасну тратил время. Сносно изучил птиц — в этой стране множество хищных птиц и животных, сэр, — а также рептилий. Однако насекомые, помимо lepidoptera, и растения — это же непочатый край, к которому прикоснулись лишь невежественные руки! Только прожив несколько лет в Ирландии, я сумел написать небольшую работу, посвященную явнобрачным, и понял, до чего же чудовищно бездарно я потратил свое время. Огромная часть территории, интересной для всестороннего изучения, осталась нетронутой со времен Уилагби и Рея до конца минувшего столетия. Испанский король пригласил Линнея приехать в свою страну, гарантируя ему свободу вероисповедания, — как вы, несомненно, помните, — однако ученый отклонил его предложение. Все эти неисследованные богатства были у меня в руках, но я пренебрег ими. Подумать только, что бы на моем месте совершили Паллас, ученый Соландер или Гмелины, старый и молодой! Вот почему я воспользовался первой представившейся возможностью и согласился сопровождать старого мистера Брауна. Правда, Менорка — это не материк, но, с другой стороны, такая огромная площадь известняковых пород имеет свою особенную флору, и вообще, здесь много любопытного.

— Вы о каком мистере Брауне — о том, что складом заведует? О морском офицере? Я хорошо его знаю, — воскликнул Джек. — Превосходный собутыльник — любит петь за столом, сочиняет прелестные мелодии.

— Это не он. Мистер Браун — мой пациент, которого я сопровождал в Испанию. Он умер в море, и мы его схоронили у мыса Святого Филиппа. Бедняга, у него была последняя стадия чахотки. Я надеялся привезти его сюда: смена воздуха и режим могут творить чудеса с такими больными. Но когда мы с мистером Флори вскрыли его, то обнаружили такую огромную… Словом, мы убедились, что его консультанты — а это были лучшие в Дублине доктора — были настроены чересчур оптимистично.

— Так вы его разрезали? — воскликнул Джек, отодвинувшись от своей тарелки.

— Да, мы сочли это необходимым, чтобы удовлетворить просьбу его друзей. Хотя, могу поклясться, похоже, что их все это очень мало трогало. Несколько недель назад я написал единственному его родственнику, известному мне, — господину, проживающему в графстве Ферманаг, но не получил от него ни строчки.

Наступила пауза. Джек наполнил бокалы (это походило на прилив и отлив) и заметил:

— Если б я знал, сэр, что вы хирург, то я, пожалуй, не устоял бы от соблазна и принялся уговаривать вас пойти ко мне служить.

— Хирурги — отличные ребята, — отозвался Стивен Мэтьюрин с ноткой сарказма. — Что бы мы без них делали, боже упаси! Ловкость и быстрота, с которой мистер Флори вскрыл в здешнем госпитале eparterial bronchus[19], удивила, я сказал бы даже — восхитила бы вас. Но я не имею чести принадлежать к их числу, сэр. Я всего лишь обычный врач.

— Извините меня, ради бога, надо же было так ошибиться. Но даже в этом случае, доктор, даже в этом случае я заманил бы вас на борт своего судна и держал взаперти до тех пор, пока мы бы не вышли в море. На моей бедной «Софи» нет лекаря, и нет никакой надежды отыскать его. Послушайте, сэр, неужели мне не удастся уговорить вас вместе отправиться в плавание? Военный корабль — находка для философа, особенно в Средиземном море. Тут есть и птицы, и рыбы — обещаю, что вы увидите чудовищных и странных рыб, редкие природные явления, метеоры, а еще — возможность получить призовые деньги. Ведь даже Аристотель позарился бы на призовые деньги. Дублоны, сэр. Они сложены в мягкие кожаные мешки приблизительно вот такой величины. И очень приятно ощущать их тяжесть. Больше двух мешков человеку не унести.

Говорил Обри шутливым тоном, не рассчитывая на ответ, поэтому удивился словам Стивена:

— Но у меня нет диплома морского врача. Разумеется, мне довелось делать немало вскрытий, и я знаком с большинством хирургических операций. Но я не изучал морской гигиены и совсем не знаю характерных для моряков болезней…

— Благослови вас Господь! — вскричал Джек. — Даже не думайте о таких пустяках. Вы только представьте, кого нам присылают, — помощников хирурга, несчастных недорослей — недоучек, которые в лучшем случае отирались по аптекам, чтобы получить патент в военно-морском министерстве. Они знать не знают, что такое хирургия, не говоря о медицинской науке. Они учатся ей на бедных матросиках. И еще они надеются заполучить опытного фельдшера, какого-нибудь мастера ставить пиявки, хитрована или мясника из числа матросов. В печати о таких пишут сколько угодно. И когда они немного поднатаскаются в своем ремесле, то сразу метят на фрегаты и линейные корабли. Что вы! Мы были бы рады заполучить вас, более чем рады. Прошу вас, подумайте над моими словами. Не стоит говорить, — с серьезным выражением лица добавил молодой офицер, — как приятно было бы мне оказаться вашим сослуживцем.

Открылась дверь, и вошел официант со словами:

— Морская пехота.

Вслед за ним появился солдат в красном мундире с пакетом в руке.

— Капитан Обри? — произнес он громким голосом. — Это вам от капитана Харта с наилучшими пожеланиями.

Прогрохотав сапогами, он тотчас исчез, и Джек заметил:

— Должно быть, это распоряжения от коменданта.

— Не обращайте на меня внимания, прошу вас, — сказал Стивен. — Вы должны прочитать их тотчас же.

Взяв скрипку Джека, он отошел в дальний конец комнаты и принялся наигрывать тихую, как бы шепчущую мелодию, повторяя ее вновь и вновь.

Распоряжения оказались именно такими, каких Джек и ожидал: ему было предписано как можно быстрей пополнить запасы, погрузить провизию и отправиться для конвоирования в Кальяри двенадцати парусных судов и транспортов (перечисленных отдельно). Ему предписывалось следовать полным ходом, но щадить при этом рангоут и паруса. Он не должен был уклоняться от опасности, но в то же время ему не следовало рисковать напрасно. Затем, под грифом «Секретно», ему были даны инструкции относительно особых сигналов — как отличать своего от противника: «Судну, сигнализирующему первым, надлежит поднять красный флаг на топе фок-мачты и белый флаг с вымпелом над ним — на грот-мачте. Отвечать должно поднятием белого флага с вымпелом над ним на топе грот-мачты и синего флага на топе фок-мачты. Судно, первым поднявшее сигнал, должно выстрелить из одной пушки в наветренном направлении, а то, которое ему отвечает, стреляет трижды, с интервалами между выстрелами, в подветренном направлении». Наконец, была приписка, в которой указывалось, что лейтенант Диллон назначен на «Софи» вместо мистера Болдика, который вскоре прибудет на борт «Берфорда».

— Хорошие новости, — произнес Джек. — У меня будет отличный товарищ в лице лейтенанта. «Софи» по штату полагается лишь один лейтенант, так что это очень важно… Лично я с ним не знаком, но он великолепный товарищ, я в этом уверен. Он отличился на «Дарте» — наемном куттере: в Сицилийском канале атаковал не то два, не то три французских капера. Одного из них потопил, а второго захватил. На флоте только об этом и говорили, но его рапорт в «Гэзетт» опубликован не был, и повышения он не получил. Чертовски не повезло малому. Для меня это удивительно — такое впечатление, будто повышение его не интересовало. Фитцджеральд, которому известно о вещах такого рода, сказал мне, что Диллон не то племянник, не то кузен какого-то пэра. Вполне возможно. Десятки людей получали очередной чин за гораздо менее значительные подвиги. К примеру, я сам.

— Позвольте узнать, что именно вы совершили? Я так мало знаю о флотских делах..

— Все просто: мне два раза чуть не проломили голову — сначала во время сражения на Ниле и потом еще раз, когда «Женерё» захватил старый «Леандр». Приспела пора раздавать награды, и поскольку я оказался единственным оставшимся в живых лейтенантом, то наступил и мой черед. Повышение ко мне пришло не сразу, но, клянусь, было кстати, хотя я его и не заслужил… Как насчет чая? Да еще с куском сдобного пирога? Или предпочитаете портвейн?

— Чай был бы весьма кстати, — отозвался Стивен. — Но скажите, — продолжал он, взявшись за скрипку и прижав ее подбородком, — разве ваши повышения не связаны со значительными расходами, поездкой в Лондон, приобретением формы, клятвами верности, уплатой налогов?..

— Клятвами? Вы имеете в виду присягу? Нет. Это касается только лейтенантов. Вы отправляетесь в Адмиралтейство, вам зачитывают бумагу, где говорится о необходимости соблюдать верность трону, о могуществе империи, о полном непризнании Папы Римского. Вы чувствуете торжественность момента и произносите: «Даю в сем клятву», а малый за конторкой говорит: «Это обойдется вам в полгинеи», — и знаете, у вас тотчас пропадает ощущение торжественности. Но это касается лишь строевых офицеров, врачи назначаются приказом. Думаю, вы-то не станете возражать против принятия присяги, — произнес Джек с улыбкой, но, почувствовав, что замечание прозвучало неделикатно, затрагивало личность его гостя, продолжал: — Я служил с одним умником, который дошел до того, что стал отвергать любой вид присяги. Он мне не нравился тем, что то и дело мял свою физиономию. Мне кажется, это было от нервов, и, видно, привычка эта его подбодряла. Однако всякий раз, когда вы смотрели на него, он или засовывал себе в рот палец, или сдавливал себе щеку, или перекашивал подбородок. Разумеется, это пустяки, но когда постоянно, изо дня в день, находишься с ним в одной кают-компании, такое поведение начинает утомлять. Среди младших офицеров или в лазарете еще можно сказать: «Ради бога, оставь свое лицо в покое», но в кают-компании приходилось терпеть его ужимки. Он пристрастился к чтению Библии и из этого чтения заключил, что клясться грешно. Когда устроили дурацкий суд над беднягой Бентамом, его вызвали в качестве свидетеля и он наотрез отказался присягать. Старику Джарви он объяснил, что это противоречит Евангелию. Все могло сойти с рук, имей он дело с Гамбье или Сомаресом, но старик Джарви ему не спустил. Беднягу, к сожалению, списали. Признаться, я его не любил, да и пахло от него, но он был неплохой моряк и никому не причинял вреда. Вот что я имею в виду, когда говорю, что вы не стали бы возражать против присяги — вы же не фанатик.

— Разумеется, я не фанатик, — отозвался Стивен. — Воспитал меня философ, и я, в известной мере, проникся его скептицизмом. Он бы назвал присягу детской забавой — бесполезной, хотя и безвредной, если она добровольна. Присяги следует избегать, если ее вам навязывают. Но в наш век немногие, даже среди вас, морских волков, откажутся от сыра, который надо достать из мышеловки.

Наступила продолжительная пауза, во время которой принесли чай.

— Чай вы пьете с молоком, доктор? — спросил Джек.

— Если можно, — отозвался Стивен, который о чем-то задумался, уставившись в пустоту и сжав губы в беззвучном свисте.

— Я бы хотел… — начал было Джек, но Стивен его прервал:

— Принято считать, что проявлять себя в невыгодном свете — это признак слабости или даже неразумности. Но вы говорите со мной с такой откровенностью, что я не могу не последовать вашему примеру. Ваше предложение чрезвычайно соблазнительно. Если не учитывать соображений в пользу такого решения, о которых вы сообщили столь предупредительно, дело еще и в том, что здесь я нахожусь в крайне стесненных обстоятельствах. Пациент, которого я должен был обслуживать до осени, скончался. Насколько мне известно, человек он был состоятельный — у него имелся дом на площади Меррион. Но когда мы с мистером Флори стали осматривать его имущество, прежде чем опечатать его, мы ничего не нашли — ни денег, ни векселей. Его слуга сбежал, что может объяснить этот факт, однако его друзья на мои письма не отвечают, а война отрезала меня от моего небольшого имения в Испании. И когда я вам сказал некоторое время назад, что давно так хорошо не ел, я говорил это не из пустой вежливости.

— Какой кошмар! — воскликнул Джек. — Мне страшно жаль, что вы оказались в таком затруднительном положении, и если из-за res augusta[20] у вас сложности с наличностью, надеюсь, вы позволите мне… — С этими словами Обри полез в карман панталон, но Стивен Мэтьюрин, улыбаясь и качая головой, проговорил:

— Нет, нет, нет. Но вы очень добры.

— Мне, право, жаль, что вы оказались в таком затруднительном положении, доктор, — повторил Джек Обри, — я испытываю нечто вроде стыда из-за того, что воспользовался им. Но моей «Софи» нужен врач. Морякам нравится, когда с ними хоть кто-то может нянчиться. Они любят, когда им выдают какие-то снадобья, и судовой экипаж, в котором нет пусть даже самого неотесанного лекаря, — несчастные люди. Кроме того, вот вам ответ на ваши денежные затруднения. Для такого ученого человека, как вы, жалованье мизерное — пять фунтов в месяц, и мне даже стыдно называть такую сумму. Но зато есть возможность получать призовые деньги; кроме того, имеется дополнительный приработок наподобие «дара королевы Анны» и добавочных сумм при лечении больных оспой. Они высчитываются из их жалованья.

— Что касается денег, то я не очень забочусь о них. Уж если бессмертный Линней смог преодолеть в Лапландии пять тысяч миль, имея в кармане всего двадцать пять фунтов, то наверняка на это способен и я… Но это действительно возможно? Ведь наверняка должно быть какое-то официальное назначение? Форма? Инструменты? Лекарства?

— Теперь, когда вы вдаетесь в такие тонкости, я поражаюсь тому, как удивительно мало я знаю, — отозвался с улыбкой Джек Обри. — Храни вас Господь, доктор, но мы не должны допустить, чтобы нам мешали такие пустяки. Официальное разрешение военно-морского министерства иметь вы должны, я в этом уверен. Но я знаю, что адмирал выдаст вам временный приказ, как только я попрошу его об этом. И сделает это с удовольствием. Что касается формы, то у морских врачей она ничего особенного собой не представляет, хотя обычно они носят синие мундиры. Что касается инструментов и прочего, то положитесь на меня. Думаю, что из госпиталя пришлют на борт судна набор инструментов. Об этом позаботится мистер Флори или кто-нибудь из тамошних хирургов. Однако в любом случае тотчас отправляйтесь на судно. Приходите, когда вам будет угодно. Приходите, скажем, завтра, и мы вместе отобедаем. Даже на получение временного приказа понадобится какое-то время, поэтому в этом плавании вы будете моим гостем. Комфорта не ждите — сами понимаете, на бриге тесновато. Зато приобщитесь к жизни военных моряков. А если вы задолжали наглому домохозяину, то мы мигом обломаем ему рога. Позвольте, я вам налью. Я уверен, «Софи» вам понравится, потому что она чрезвычайно располагает к философии.

— Разумеется, — отвечал Стивен. — Что может быть лучше для философа, изучающего человеческую натуру? Объекты наблюдений собраны вместе, они не могут избежать его пытливого взгляда. Все на виду: их страсти, усиленные опасностями войны и профессии, изоляция от женщин, необычный, но однообразный рацион. И, несомненно, пламя патриотизма, пылающее в их сердцах, — добавил Стивен, поклонившись Джеку. — Признаюсь, какое-то время в прошлом я больше интересовался криптограммами, чем жизнью своих ближних. Но даже в этом случае судно должно представить пытливому уму весьма богатое поле для исследований.

— Причем весьма поучительное, уверяю вас, доктор, — отозвался Джек. — Как же вы меня осчастливили: лейтенантом на «Софи» будет Диллон, а судовым врачом — доктор из Дублина. Кстати, вы земляки. Возможно, вы знакомы с мистером Диллоном?

— Диллонов много, — отвечал Стивен, ощутив холодок в груди. — А как его зовут?

— Джеймс, — произнес Джек Обри, взглянув на записку.

— Нет, — уверенно заявил Стивен. — Не припомню, чтобы я когда-нибудь встречался с Джеймсом Диллоном.

* * *

— Мистер Маршалл, — произнес Джек, — будьте добры, вызовите плотника. У нас на борту появится гость — мы должны обеспечить ему комфорт. Он врач, известный философ.

— А не астроном, сэр? — живо откликнулся штурман.

— Скорее ботаник, насколько я могу судить, — ответил командир. — Но я очень надеюсь, что если мы создадим ему уют, то он может остаться у нас на борту в качестве судового врача. Представьте себе, какая это будет удача для экипажа!

— И то правда, сэр. Моряки страшно расстроились, когда мистер Джексон перебрался на «Паллас», так что, если заменить его настоящим доктором, это будет удача. Один настоящий доктор имеется на борту флагманского корабля, и еще один в Гибралтаре, но, насколько мне известно, на всем флоте их больше нет. Я слышал, что сухопутные доктора берут по гинее за визит.

— Больше, мистер Маршалл, гораздо больше. Запас воды приняли?

— Приняли и погрузили в трюм, за исключением двух бочонков.

— А вот и вы, мистер Лэмб. Я хочу, чтобы вы взглянули на переборку в моей каюте и подумали, нельзя ли сделать ее чуть просторней для моего друга. Может быть, сдвинуть переборку к носу дюймов на шесть? Слушаю вас, мистер Бабингтон.

— Прошу прощения, сэр. «Берфорд» сигналит нам со стороны мыса.

— Превосходно. Сообщите казначею, старшему канониру и боцману, что я хочу встретиться с ними.

С этой минуты командир «Софи» с головой погрузился в изучение судовых документов — судовой роли, интендантского журнала, увольнительных, журнала приема больных, отчетности о расходах старшего канонира, боцмана и плотника о снабжении, отчетов, общего перечня полученной и оприходованной провизии, квартального отчета наряду со свидетельствами о количестве выданных крепких алкогольных напитков, вина, какао и чая, не говоря о шканечном журнале, журнале записи писем и приказов. Успев чрезвычайно плотно пообедать и не слишком разбираясь в цифрах, вскоре Обри запутался в этих бумагах. Больше всего хлопот доставил ему Риккетс, казначей.

Запутавшись в цифрах, Джек стал злиться. Ему показалось, что казначей слишком ровно выстраивает бесконечные суммы и балансы. Ему предстояло подписать множество квитанций, разного рода расписок, в которых он ничего не смыслил.

— Мистер Риккетс, — произнес Обри после продолжительного, ничего не значащего объяснения, которое ничего ему не дало, — в судовой роли под номером 178 стоит Чарлз Стивен Риккетс.

— Так точно, сэр. Это мой сын, сэр.

— Вот именно. Я вижу, что он появился в списке 30 ноября 1797 года. Прибыл с «Тоннанта», бывшей «Принсесс Ройял». Рядом с именем не указан его возраст.

— Позвольте вспомнить. Чарли к тому времени, должно быть, исполнилось двенадцать, сэр.

— И он записан матросом первого класса.

— И то верно, сэр. Ха-ха!

Это было хоть и мелкое, но мошенничество. Джек Обри не улыбался. Он продолжал:

— Некто АБ появился 20 сентября 1798 года в должности писаря. А 10 ноября 1799 года он произведен в мичманы.

— Так точно, сэр, — отозвался казначей.

Не слишком смутившись превращением двенадцатилетнего мальчишки в матроса первого класса, мистер Риккетс, с его острым слухом, заметил нажим на слово «произведен». Смысл намека ему был понятен: «Хотя, возможно, я и не слишком разбираюсь в делах, но, если ты продолжишь свои казначейские фокусы, я засуну тебе якорь в жабры и пропесочу тебя от носа до кормы. Более того, один моряк может быть понижен в звании другим моряком, и если ты не возьмешься за ум, то, клянусь, я поставлю твоего малого к мачте и линьками с него спустят семь шкур». У Джека Обри болела голова, от выпитого портвейна глаза немного покраснели, и готовность принять крутые меры столь явно проглядывала в нем, что казначей воспринял угрозу весьма серьезно.

— Так точно, сэр, — повторил он. — Так точно. Вот список погрузочных расходов. Вы позволите мне подробно объяснить названия различных документов, сэр?

— Прошу вас, мистер Риккетс.

Это было первое, вполне ответственное знакомство Джека Обри с бухгалтерской документацией, и оно ему не слишком пришлось по душе. Даже небольшому судну (а водоизмещение «Софи» лишь немного превышало пятьдесят тонн) требовалось удивительно большое количество припасов: кадки с солониной, свининой и маслом, пронумерованные и учтенные бочонки, бочки и емкости с ромом, тонны галет из зерна, зараженного долгоносиком, суповые концентраты с изображенной на них широкой стрелой, не говоря о черном порохе (молотом, гранулированном, высшего качества), запалы, пыжи, ядра — соединенные цепью, цементированные, кассетные, овальные или круглые — и бесчисленное количество всякой всячины, необходимой боцману (и очень часто расхищаемой им), — блоки, тали, одиночные, двойные, ракс-бугели, ординарные, двойные, плоские шкивы, двойные с тонкой оправой, ординарные с тонкой оправой, ординарные со стропом и однотипные блоки — одни лишь они способны были составить целый синодик. Во всем этом Джек разбирался гораздо лучше: разница между ординарным и двойным блоком была столь же очевидной для него, как и разница между днем и ночью, истиной и ложью, а то и еще очевиднее, смотря по обстоятельствам. Но сейчас его разум, привыкший решать конкретные физические задачи, очень устал: он задумчиво разглядывал журналы с загнутыми уголками страниц, растрепанные, сложенные в стопку на краю рундука и доставленные через иллюминаторы, из которых в каюту врывался солнечный свет и шум волн. Проведя рукой по лицу, он произнес:

— С остальным разберемся в следующий раз, мистер Риккетс. Что за уйма бумаг, черт бы их побрал. Вижу, что на судне нужен письмоводитель. Кстати, я вспомнил: я назначил на эту должность одного молодого человека. Сегодня он прибудет на судно. Уверен, вы введете его в курс дел, мистер Риккетс. Похоже, это добросовестный и толковый юноша. Он приходится племянником мистеру Уильямсу, призовому агенту. Мне кажется, экипажу «Софи» будет на руку, если мы наладим хорошие отношения с призовым агентом. Как вы полагаете, мистер Риккетс?

— Совершенно верно, сэр, — с глубоким убеждением заявил казначей.

— А теперь до вечерней пушки я должен успеть вместе с боцманом на верфь, — сказал Джек Обри, очутившись на свежем воздухе.

Едва он вышел на палубу, как с левого борта на судно поднялся юный Ричардс, сопровождаемый негром, который ростом был значительно выше шести футов.

— А вот и молодой человек, о котором я вам говорил, мистер Риккетс. А это моряк, которого вы привели с собой, мистер Ричардс? На вид это отличный, крепкий малый. Как его зовут?

— Альфред Кинг, с вашего позволения, сэр.

— Вы умеете работать на палубе, брать рифы и стоять на руле, Кинг?

Негр кивнул своей круглой головой. Сверкнув белыми зубами, он что-то пробурчал. Джек Обри нахмурился: так с командиром не обращаются, находясь на шканцах его корабля.

— Послушайте! — резким тоном проговорил он. — Вы что, язык проглотили?

Внезапно посерев, негр с испуганным видом покачал головой.

— Прошу прощения, сэр, — проговорил письмоводитель. — У него нет языка. Мавры вырезали его.

— Ах вот оно что, — пробормотал опешивший Обри. — Что ж, проводите его на бак. Я занесу его в судовую роль. Мистер Бабингтон, отведите мистера Ричардса вниз и покажите ему мичманскую койку. Пойдемте же, мистер Уотт, надо вовремя добраться до верфи, иначе не застанем на месте тамошних дармоедов.

— Там есть один человек, который порадует ваше сердце, мистер Уотт, — продолжал Джек Обри, наблюдая за тем, как баркас рассекает поверхность гавани. — Хотел бы я иметь еще десятка два таких молодцов. Вижу, вас не очень радует эта идея, мистер Уотт?

— Конечно же, сэр, я ничего не имею против того, чтобы заполучить хорошего моряка. Разумеется, мы могли бы обменять на них некоторых из наших ребят, засидевшихся на берегу. Правда, их осталось не так уж много, потому что слишком мы долго вооружали судно. Что касается остальных, то это матросы скорее второго класса, чем первого…

Боцман не знал, как ему закончить столь долгую речь, но после некоторой паузы он, выпучив глава, добавил:

— А если говорить о количестве, то народу маловато, сэр.

— Даже для несения службы в гавани?

— Господь с вами, сэр. Путевых матросов никогда не было больше полудюжины. И уж мы старались, чтобы они были трудягами, а не какими-нибудь там пидорами. Извиняюсь, сэр, я хотел сказать — бездельниками. Что касается количества, то дело обстоит неважно. На таком бриге, как «Софи», при трех вахтах яблоку упасть негде. Оно, конечно, судно славное, уютное, на нем чувствуешь себя как дома, но просторным его не назовешь.

Джек Обри ничего на это не ответил, но слова боцмана подтвердили многие его подозрения, и он размышлял над ними до тех пор, пока баркас не добрался до причала.

— Капитан Обри! — воскликнул мистер Браун, офицер, заведовавший складским причалом. — Разрешите пожать вам руку и пожелать вам всего наилучшего. Рад знакомству с вами.

— Спасибо, сэр. Большое вам спасибо. — Они пожали друг другу руки. — Я впервые в ваших владениях, сэр.

— Просторно, не так ли? — отозвался офицер. — Там канатная мастерская. За вашим старым «Женерё» находится парусная кладовая. Хотелось бы, чтобы забор вокруг склада рангоутной древесины был повыше. Вы даже не представляете себе, сколько ворья на этом острове. По ночам они перелезают через забор и воруют мой рангоут. Во всяком случае, пытаются это делать. Убежден, что нередко их посылают к нам сами шкиперы. Но, кто бы их ни посылал, в следующий раз, как только поймаю какого-нибудь сукиного сына, укравшего хотя бы палку, я его вздерну.

— Похоже, мистер Браун, что вам даже с гнутым гвоздем или нагелем тяжело расстаться. Но тогда для вашего полного счастья наш военный флот должен убраться из Средиземного моря.

— Не горячитесь, молодой человек, — произнес мистер Браун, тронув за рукав Джека Обри. — Выслушайте старого, опытного человека. Умному капитану никогда ничего не нужно на верфи. Такие обходятся тем, что имеют в своем распоряжении. Они очень берегут королевские припасы, за свой счет смазывают днище салом, пропитывают якорные канаты отслужившим два срока составом, чтобы они не застряли в клюзах. О парусах заботятся больше, чем о собственной шкуре, никогда не лезут в драку и не ставят бом-брамсели: береженого бог бережет. И в результате такой офицер получает повышение, мистер Обри. Как вам известно, мы направляем рапорты в Адмиралтейство, а наши рапорты имеют там значительный вес. Почему Троттер стал капитаном первого ранга? Да потому, что он был самым экономным командиром на базе. Некоторые капитаны меняли стеньги два, а то и три раза в год — с Троттером этого не происходило никогда. Возьмем вашего друга капитана Аллена. Он ни разу не пришел ко мне со списком материалов длиной со свой вымпел. Посмотрите теперь на него. Командует таким красавцем фрегатом, о каком можно только мечтать. Но зачем я вам об этом рассказываю, капитан Обри? Мне хорошо известно, что вы в лепешку расшибетесь, чтоб корабль был как с иголочки. Знаю, в какой отличный вид вы привели «Женерё». Кроме того, «Софи» в превосходной форме. Только с покраской у нее дело плохо. В ущерб другим капитанам я смог бы наскрести для вас немного желтой краски.

— Что ж, сэр, буду вам весьма благодарен, если вы выделите мне пару бочонков, — отозвался Джек, мельком взглянув на рангоутные дерева. — Но пришел я к вам за другим. Не одолжите ли вы мне свои дуэты? Я беру с собой в плавание одного своего друга, и он хотел бы послушать ваши дуэты си минор.

— Вы их получите, капитан Обри, — заявил мистер Браун. — Конечно же получите. В настоящее время один из них миссис Харт перелагает для арфы, но я сразу же отправлюсь к ней. Вы когда отплываете?

— Как только приму на борт запасы воды и суда конвоя будут готовы.

— Выходит, завтра вечером, если «Фанни» присоединится к вам. С водой задержки не будет: «Софи» берет на борт всего десять тонн. Ноты вы получите завтра к полудню — я вам это обещаю.

— Бесконечно обязан вам, мистер Браун. Тогда спокойной ночи. Передайте мои лучшие пожелания миссис Браун и мисс Фанни.

* * *

— Черт побери! — выругался Джек Обри, разбуженный ни свет ни заря оглушительным стуком плотницкого молотка. Спрятав лицо в подушку, он изо всех сил пытался цепляться за мягкий мрак, лихорадочно думая о том, что заснул лишь в шесть часов. То обстоятельство, что его однажды чуть свет видели на палубе, где он придирчиво проверял рангоут и такелаж, послужило причиной слуха, будто он птица ранняя. Что и вызвало излишнее рвение плотника, а также появление стюарда из буфетной для младших офицеров (капитанский буфетчик вслед за старым хозяином перебрался на «Паллас», и вместе с ним исчезла традиция подавать капитану на завтрак кружку пива, овсяную кашу и холодное мясо).

Теперь Джеку было не до сна, что подтверждал стук молотка над самым ухом и шушуканье плотника и его помощников. Ясное дело, они находились у него в спальной каюте. Голову его пронзила острая боль.

— Перестаньте колотить, черт бы вас побрал! — рявкнул Обри, и совсем рядом послышался испуганный отзыв:

— Есть, сэр!

После этого мастера на цыпочках ушли прочь.

«Чего это я вчера так раздухарился? — подумал он, не вставая с койки. — От болтовни охрип, начал каркать, как ворона. И зачем это я столько народу наприглашал? Пригласил человека, которого едва знаю, на крохотный бриг, где сам еще толком не успел осмотреться». Обри мрачно думал о том, что нужно быть весьма осмотрительным, ежедневно общаясь с экипажем, как примерный семьянин — со своими домашними. Думал о сложности общения с прагматичными, но капризными и самонадеянными моряками — у каждого свой характер, — оказавшимися в одной тесной скорлупке. Он вспомнил учебник по морскому делу и как корпел над ним, ломая голову…

«Назовем угол YCB, к которому прикреплен рей, углом установки парусов и обозначим его буквой b. Он является дополнением до 90° угла DCI. Теперь CI: ID = rad: tan DCI = I: tan DCI = I: cotan b. Поэтому мы окончательно имеем I: cotan b = A1: В1: tan 2x, A1: cotan b = B'angent 2, a tan 1x = A/B cot. Это уравнение, очевидно, подтверждает отношение между углом установки парусов и дрейфом…»

— Это же совершенно ясно, не так ли, голубчик Джеки? — с надеждой в голосе говорила довольно рослая молодая женщина, склонившаяся над ним (он помнил себя маленьким крепышом лет двенадцати, над которым парила вполне созревшая Куини).

— Вовсе нет, Куини, — отвечал мальчуган. — По правде говоря, ничего не ясно.

— Что же, — отозвалась она с бесконечным терпением. — Постарайся запомнить, что такое котангенс, и давай начнем сначала. Представим себе, что судно — это продолговатая коробка…

В самом начале своего капитанства Джек Обри и «Софи» считал продолговатой коробкой. Он не успел оценить ее как следует, но две-три главные вещи сомнений не вызывали. Во-первых, парусное вооружение у нее было недостаточным. Судно могло идти под острым углом к ветру, но в таком случае его сносило. Во-вторых, у его предшественника был совершенно другой характер. В-третьих, экипаж «Софи» стал походить на своего прежнего капитана — доброго, толкового, спокойного, покладистого командира, который никогда не лез на рожон, хотя и проявлял смелость, когда нужно, но на пирата не походил.

— Если бы дисциплину сочетать с отвагой пирата, — проговорил Джек Обри, — то на океане царили бы мир и покой.

И он тотчас переключился на такие обыденные вещи, как призовые деньги, которые можно было бы получить, добившись хотя бы относительного мира и покоя.

— И этот отвратительный грота-рей, — продолжал он. — Клянусь Господом, я сумею установить пару двенадцатифунтовых погонных пушек. Правда, выдержат ли нагрузку бимсы? Как бы то ни было, эта коробка должна чуть больше походить на боевой корабль, настоящее военное судно.

Пока он размышлял таким образом, в его низенькой каюте посветлело. Под кормой «Софи» прошел нагруженный тунцом бот, откуда доносились хриплые голоса рыбаков. Почти в то же самое время из-за форта Святого Филиппа выпрыгнуло солнце — выпрыгнуло в буквальном смысле, — похожее на сплющенный лимон в утренней дымке, с видимым усилием оторвав от линии горизонта свою нижнюю часть. Не прошло и минуты, как серого полумрака, царившего в каюте, словно не бывало: на подволоке отражались отблески волн. Один луч, отраженный от неподвижной поверхности далекой набережной, ворвался в окна каюты и осветил мундир и сверкающий эполет Джека. Солнце переменило и его мысли, превратив хмурое выражение лица в улыбку, и он тотчас соскочил с койки.

* * *

До доктора Мэтьюрина солнце добралось десятью минутами раньше, потому что его «каюта» была расположена гораздо выше. Он заворочался и отвернулся от его лучей, так как тоже провел тревожную ночь. Но от яркого света никуда не деться. Он открыл глаза и огляделся в полном недоумении. Минуту назад он был в Ирландии и чувствовал себя очень счастливым, в тепле и уюте, в обществе молодой девушки, взявшей его под руку. Поэтому, проснувшись, он не мог понять, где находится. Он до сих пор ощущал прикосновение девичьей руки, даже запах ее духов и машинально коснулся смятых листьев dianthus perfragrans. Запах стал совсем другим — это был аромат цветка, и только, а прикосновение призрака — твердое пожатие пальцев — исчезло. На лице его появилось несчастное выражение, глаза затуманились. Он был чрезвычайно привязан к девушке, которая олицетворяла то время…

Доктор Мэтьюрин был не готов к такому удару, перед которым не устояла броня его скепсиса, и в течение нескольких минут он сидел щурясь на солнце, с трудом унимая душевную боль.

— Господи, — произнес он наконец. — Еще один день. — И с этими словами лицо его стало более умиротворенным.

Поднявшись, он стряхнул белую пыль со своих панталон, снял сюртук, выбил его. И страшно расстроился, увидев, что кусок мяса, который он захватил во время вчерашнего обеда, запачкал жиром платок и карман. «Удивительное дело, — думал он. — Расстраиваться из-за такого пустяка. И тем не менее я расстроен». Сев на что-то, он принялся было за кусок бараньей котлеты, но задумался о теории противораздражителей, разработанной Парацельсом, Карданом и Рейзом. Доктор сидел в разрушенной апсиде часовни св. Дамиана, расположенной на северной стороне бухты и возвышавшейся над Порт-Магоном. Внизу виднелся широкий, извилистый вход в гавань, а вдали простиралось море — всех оттенков синего цвета, рассекаемого полосами волн. Безупречное солнце, поднимавшееся со стороны Африки, только-только оторвалось от линии горизонта. В руинах доктор укрылся несколько дней назад, как только заметил, что домохозяин стал проявлять по отношению к нему признаки неучтивости. Стивен не стал дожидаться, пока тот устроит сцену: он слишком устал, чтобы выдержать нечто подобное.

Он заметил муравьев, тащивших крошки его хлеба. Tapinoma erraticum. Они двигались двумя встречными колоннами по его перевернутому парику, походившему на разоренное птичье гнездо, хотя некогда, в поместье Стивена, это был очень даже щегольской парик. Насекомые двигались торопливо, подняв свои брюшки, суетясь и сталкиваясь. Доктор наблюдал за беспокойными крохотными созданиями, а за ним в это время следила жаба. Их глаза встретились, и он улыбнулся. Это был великолепный экземпляр — фунта в два весом, с блестящими бурыми глазками. Как этому существу удалось выжить в такой местности — почти лишенной растительности, каменистой, опаленной солнцем, суровой и безжизненной, где укрытием служили лишь редкие груды бесцветных камней, несколько колючих кустов каперсника и ладанник, научного названия которого Стивен Мэтьюрин не знал? Особенно суровой местность выглядела из-за того, что зима 1799–1800 годов была необычно засушливой, дождей в марте не выпало и жара наступила очень рано. Он очень осторожно протянул палец и погладил жабу по горлу. Та слегка надулась, шевельнула сложенными крест-накрест лапками и стала невозмутимо разглядывать человека.

Солнце поднималось все выше и выше. Ночью было совсем не холодно, погода стояла теплая, ласковая. У хищных птиц, должно быть, где-то неподалеку гнездо: один из орлят парил в небе. В кустах, где доктор справлял нужду, лежала сброшенная змеей кожа, идеально сохранившая форму глазных отверстий.

— Как же мне отнестись к приглашению капитана Обри? — произнес вслух доктор Мэтьюрин, и голос его громко прозвучал в наполненной солнцем пустоте, которая особенно ощущалась здесь из-за того, что внизу кто-то жил и двигался, а тут ничто не тревожило покой похожих на разграфленные в клетку листы полей, сливавшихся вдали с бесформенными серовато-коричневыми холмами. — Кто знает, каково быть под его началом? И все же он был таким славным, общительным собутыльником. — Мэтьюрин улыбнулся, вспомнив их встречу. — Только стоит ли придавать значение тому, что он сказал?.. Обед был просто великолепен: четыре бутылки вина, может, даже пять. Но допускать, чтобы тебя оскорбляли, не следует.

Он обдумывал ситуацию, не рассчитывая на исполнение надежд, но в конце концов заключил, что если ему удастся привести в относительный порядок свой сюртук, — а пыль, похоже, можно из него выбить, во всяком случае, скрыть ее, — то он зайдет в госпиталь к мистеру Флори и поговорит с ним о правах и обязанностях судового врача. Вытряхнув муравьев из парика, он надел его и направился к дороге, окаймленной гладиолусами и стеблями более высоких растений. Однако, вспомнив некое злополучное имя, замедлил шаг. Как он мог забыть про это? Отчего, очнувшись ото сна, он тотчас не вспомнил имя Джеймса Диллона?

— Правда, на свете сотни Диллонов, — размышлял он вслух. — И разумеется, многие из них — Джеймсы.

* * *

«Го-осподи помилуй…» — вполголоса напевал Джеймс Диллон, сбривая со щек золотисто-рыжую щетину при лучах света, пробивавшихся через орудийный порт номер двенадцать. Молитва была выражением не столько набожности с его стороны, сколько надежды, что он не порежется. Ведь, подобно многим католикам, он легко относился к таким вещам, не считая их кощунством. Однако из-за того, что брить под носом было не так-то просто, он замолчал и, лишь выбрив верхнюю губу, запел вновь. Во всяком случае, он был излишне сосредоточен на том, чтобы вспомнить мелодию распева, если учесть, что вскоре ему предстояло представиться новому командиру — человеку, от которого зависели его комфорт и покойное состояние ума, не говоря о репутации и карьерной перспективе.

Проведя рукой по гладко выбритому лицу, он торопливо вышел в кают-компанию и громко позвал морского пехотинца:

— Почисти-ка мне сзади мундир, Кертис! Спереди я его вычистил и сумку с книгами приготовил. — Затем спросил: — Капитан на палубе?

— Что вы, сэр, — отвечал морской пехотинец. — Я только несу ему завтрак. Два крутых яйца и одно всмятку.

Яйцо всмятку предназначалось для мисс Смит, чтобы поддержать ее силы после ночных трудов — это было известно и пехотинцу, и мистеру Диллону. Однако многозначительный взгляд морского пехотинца наткнулся на невозмутимое выражение лица офицера. Джеймс Диллон сжал губы, и, когда мгновение спустя он взбежал по трапу на шканцы, залитые солнцем, лицо у него стало сердитым. Здесь он поздоровался с вахтенным начальником и старшим офицером «Берфорда».

— Доброе утро. С добрым вас утром. Выглядите вы превосходно, — отозвались они. — Ваш новый корабль вон там, сразу за «Женерё».

Он оглядел гавань с множеством судов. Солнечные лучи падали почти горизонтально, поэтому мачты и реи выглядели необычайно внушительно, а от ряби на воде исходил ослепительный блеск.

— Нет, нет, не там, — сказали ему, — корпус его виден вон где. Он только что был закрыт фелюкой. А теперь видите?

Теперь он видел бриг. Диллон смотрел вдаль, поэтому не заметил «Софи», находившейся не более чем в кабельтове, совсем рядом. Опершись обеими руками о поручни, он внимательно, не мигая, разглядывал судно. Затем попросил у вахтенного офицера подзорную трубу и снова стал пристально изучать бриг. Заметил блеск эполета, владельцем которого мог быть лишь капитан, и экипаж, хлопотавший, словно рой пчел. Диллон рассчитывал увидеть сравнительно крупный корабль, а не такого карлика. Большинство четырнадцатипушечных бригов имели водоизмещение от двухсот до двух с половиной сотен тонн, а в «Софи» было не более полутора сотен.

— Мне нравятся ее небольшие шканцы, — заметил вахтенный офицер. — Ведь прежде это судно принадлежало испанцам и называлось «Венсехо», не так ли? Что же касается того, что оно кажется довольно низкобортным, то с такого расстояния всякий корабль кажется низкобортным.

У «Софи» имелись три особенности, которые были известны всем. Во-первых, в отличие чуть ли не от всех других бригов, она имела шканцы; во-вторых, она прежде была испанским судном; в-третьих, на баке у нее была изготовленная из вяза помпа — по существу, полый ствол дерева, соединявшийся с морем и использовавшийся для окатывания палубы. Это было не ахти какое усовершенствование, но оно выделяло «Софи» из ее класса, поэтому всякий моряк, видевший помпу или слышавший о таком устройстве, не мог о нем забыть.

— Возможно, каюта у вас будет чуть тесновата, — продолжал помощник командира, — но я уверен, что у вас будет спокойная жизнь. Станете сопровождать торговые суда по Средиземному морю.

— Ну что ж… — отозвался Джеймс Диллон, не сумевший найти ответ на это, сделанное, по-видимому, с добрыми намерениями, замечание. — Что ж, — повторил он, по-философски пожав плечами. — Вы подадите мне шлюпку, сэр? Хотелось бы представиться командиру как можно раньше.

— Шлюпку? Черт бы меня побрал, — воскликнул вахтенный офицер, — вы бы еще баркас попросили. Пассажиры на «Берфорде» ждут, когда за ними придет лодочник-частник, мистер Диллон. А то и вплавь добираются до берега. — Вахтенный офицер строго посмотрел на Джеймса, но старшина-рулевой фыркнул и тем самым выдал начальника, так как мистер Коффин был большой шутник — он мог пошутить даже натощак, до завтрака.

* * *

— Позвольте представиться, сэр. Лейтенант Диллон. Прибыл для прохождения службы, — произнес Джеймс Диллон, щурясь от яркого солнца, и снял треуголку, обнажив копну темно — рыжих волос.

— Добро пожаловать, мистер Диллон, — отозвался Джек Обри, прикоснувшись к полям своей треуголки, и пронзительным взглядом окинул прибывшего, желая понять, что это за птица. — Я был бы рад встретиться с вами в любом случае, но сегодня особенно, поскольку нам предстоит тяжелый день. Эй, на мачте! Есть ли признаки жизни на верфи?

— Никак нет, сэр.

— Ветер дует именно оттуда, откуда мне нужно, — сказал Джек, в сотый раз посмотрев на редкие белые облака, плывущие по чистому небу. — Только, судя по барометру, это ненадолго.

— Ваш кофе, сэр, — произнес буфетчик.

— Спасибо, Киллик. В чем дело, мистер Лэмб?

— Нигде не смог найти достаточно длинных рым-болтов, сэр, — отвечал плотник. — Но на верфи их целая куча, я это знаю. Можно, я пошлю кого-нибудь?

— Упаси вас бог, мистер Лэмб. Даже не вздумайте приближаться к верфи. Используйте болты, какие у вас есть. Раздуйте горн и выкуйте подходящие болты. Вы за полчаса справитесь. А вы, мистер Диллон, устраивайтесь внизу, а затем прошу на чашку кофе. Я расскажу вам о своих планах.

Джеймс поспешно спустился в треугольную каюту, в которой ему предстояло жить, скинул с себя парадный мундир. Надев старые панталоны и потертый синий сюртук, он очутился в кают-компании, где за столом сидел Обри, с задумчивым видом дуя на свою чашку.

— Присаживайтесь, мистер Диллон, — воскликнул он, — присаживайтесь. — Отодвиньте эти бумаги в сторону. Кофе не ахти какой, но, во всяком случае, он горячий. Это то немногое, что я вам могу обещать. Сахар?

— Прошу прощения, сэр, — вмешался юный Риккетс. — К борту подошел вельбот с «Женерё» с нашими бывшими людьми, нанятыми для несения службы в гавани.

— Всеми?

— Всеми, кроме двоих, сэр, которых заменили.

Не выпуская из рук чашки с кофе, Джек Обри с трудом вылез из-за стола и протиснулся через дверь. С левого борта у якорь-цепи ошвартовался вельбот с «Женерё», наполненный матросами, которые, задрав головы, обменивались шутками с прежними товарищами или же просто кричали им и свистели. Отдав честь капитану Обри, мичман с «Женерё» произнес:

— Капитан Харт передает свои поздравления и шлет пополнение.

«Да благословит Господь ваше доброе сердце, милая Молли», — мысленно проговорил Обри, а вслух сказал:

— Передайте привет и искреннюю благодарность капитану Харту. Извольте приказать морякам подняться на борт.

Глядя, как горденем, пропущенным через блок на ноке рея, грузили на бриг их жалкие пожитки, Джек Обри думал о том, что новые члены команды не ахти какой подарок. Трое или четверо явно недотепы, у двух остальных был вид чуть посмышленей, и, зная это, они уже норовили задрать носы. Двое из тех, что казались простофилями, были грязны, как мусорщики, а один из новичков ухитрился обменять свою робу и щеголял в красной куртке со следами золотого шитья. И все-таки у каждого было по паре рук, они могли тянуть канаты, и было бы странно, если бы боцман и двое его помощников не заставили их вкалывать как следует.

— Эй, на палубе! — воскликнул мичман. — На верфи кто-то появился.

— Отлично, мистер Бабингтон. Можете спуститься и позавтракать. Шесть матросов, которых я не надеялся досчитаться, — удовлетворенно заметил Обри, обращаясь к Джеймсу Диллону, и направился к двери. — Ничего особенного, но дареному коню в зубы не смотрят. Правда, если не достать корыто и не отскоблить их как следует, то завшивеет вся команда. Но сняться с якоря они нам помогут. А сняться с якоря я рассчитываю, самое позднее, в половине десятого. — Джек Обри постучал по обитому медью рундуку и продолжил: — Мы захватим пару длинноствольных двенадцатифунтовых пушек, если удастся получить их в арсенале. Но в любом случае я намерен вывести бриг из гавани, пока дует ветер, чтобы проверить его резвость. Нынче вечером начнем конвоирование в Кальяри двенадцати «купцов», если они все здесь собрались. Так что надо проверить мореходные качества судна. Слушаю вас, мистер… мистер…

— Пуллингс, сэр. Помощник штурмана. К нам пришвартовался баркас с «Берфорда» с пополнением.

— С пополнением? Сколько их?

— Восемнадцать человек, сэр, — ответил Пуллингс, у которого едва не вырвалась фраза: «Причем некоторые из них отъявленные пьянчуги».

— Вы что — нибудь знаете о них, мистер Диллон? — спросил Обри.

— Мне известно, что на «Берфорде» были матросы с «Шарлотты», а также с других судов, предназначавшиеся для службы в гавани Магона, сэр. Но я не слышал, чтобы кого-то из них собирались направить на «Софи».

У Джека Обри чуть не вырвалась: «А я-то боялся, что останусь без экипажа», но он лишь фыркнул, удивляясь тому, что на него свалилась такая прорва людей. Затем его словно озарило: «Леди Уоррен».

— Теперь я отправлюсь на верфь, мистер Диллон, — проговорил Обри. — Мистер Хед — человек деловой и через полчаса сообщит мне, получу я пушки или нет. Если получу, то махну вам платком, и вы тотчас сможете заводить верпы. В чем дело, Ричардс?

— Сэр, — отозвался побледневший писарь. — Мистер казначей говорит, что отныне я должен буду каждый день приносить вам на подпись расписки и письма, а также чистовик приходно-расходной книги.

— Совершенно верно, — любезно отозвался Джек Обри. — Каждый божий день. И вскоре вы научитесь разбираться, какой день божий, а какой — нет. — Взглянув на часы, он добавил: — Вот счета от поставщиков. Остальное покажете мне в следующий раз.

То, что происходило на палубе, напоминало сцену на оживленном Чипсайде: две партии под руководством плотника и его помощников подготавливали место для установки на носу и на корме погонных и ретирадных пушек. Там же стояли кучки новичков со своими пожитками. Одни с интересом наблюдали за работой, то и дело отпуская замечания; другие с рассеянным видом глядели на небо, словно видели его впервые. А кое-кто даже умудрился влезть на шканцы — святая святых любого военного корабля.

— Черт побери, что за бардак? — рявкнул капитан. — Мистер Уотт, это же корабль Его Величества, а не плавучий цирк. Эй, ты, марш на бак!

Какое-то время, пока вспышка праведного капитанского гнева не заставила их зашевелиться, унтер-офицеры «Софи» невесело смотрели на командира. До его слуха донеслись слова: «Такой уж это народец».

— Я отправляюсь на берег, — продолжал Обри. — Когда вернусь, палуба должна выглядеть иначе.

Все еще кипя, он спустился в баркас вслед за мичманом.

«Неужели они думают, что я оставлю на берегу толкового матроса, если есть шанс запихнуть его на судно? — подумал он про себя. — Конечно, от трех вахт придется отказаться. Но даже в этом случае трудно будет найти четырнадцать дюймов для лишней койки».

Трехвахтенная система представляла собой гуманное изобретение, позволявшее матросам время от времени спать всю ночь, меж тем как при двух вахтах самое большее, на что они могли рассчитывать, это четыре часа сна. С другой стороны, получалось так, что половина экипажа имела в своем распоряжении все пространство в кубриках, чтобы подвесить там свои койки, пока другая половина работала на палубе. «Восемнадцать плюс шесть равно двадцати четырем, — подсчитывал Джек Обри. — Прибавим к ним пятьдесят или около того и получим семьдесят пять». Он умножил эту цифру на четырнадцать, поскольку по уставу на каждую койку полагалось по четырнадцать дюймов. И очень засомневался, найдется ли на борту «Софи» столько места, как это требуется уставом. Обри был все еще погружен в расчеты, когда послышалась команда мичмана:

— Табань. Суши весла. — И вельбот мягко ткнулся носом в стенку верфи.

— Возвращайтесь на судно, мистер Риккетс, — поддавшись порыву, произнес Обри. — Не думаю, что я задержусь надолго, а вы сэкономите время.

Однако из-за пополнения с «Бедфорда» он задержался и был вынужден ждать своей очереди, поскольку другие командиры успели прибыть раньше. В лучах яркого утреннего солнца он прогуливался взад-вперед в обществе моряка с таким же, как у него, эполетом. Это был Мидлтон, человек, обладавший энергией, которая позволила ему вырвать у судьбы назначение капитаном на «Вертюез» — отличный французский капер, который должен был принадлежать Джеку Обри, если бы, конечно, в мире существовала справедливость. Обменявшись новостями о том, что происходит на Средиземном море, Джек заметил, что прибыл за тем, чтобы раздобыть пару двенадцатифунтовых пушек.

— Вы считаете, что ваш бриг выдержит такую тяжесть? — спросил Мидлтон.

— Надеюсь. Из ваших четырехфунтовых пушек только по воробьям стрелять, зато лафеты отменно прочны — я бы от таких не отказался.

— Ну что ж, пусть вам повезет, — отозвался Мидлтон, кивнув головой. — Во всяком случае, вы прибыли в подходящий момент. По-моему, Хеда ставят в подчинение к Брауну, и он до того зол, что распродает все свое добро, словно жена рыботорговца в последний день ярмарки.

До Джека Обри успели дойти слухи о подобном обороте, который приняла многолетняя распря между советом вооружений и советом Адмиралтейства. Ему хотелось услышать что-нибудь новенькое, но тут из помещения с сияющим лицом вышел капитан Холлиуэл, и Мидлтон, в котором вдруг проснулась совесть, произнес:

— Уступаю вам свою очередь. У меня такой длинный список нужных мне вооружений, что на их перечисление уйдет вечность.

— Доброе утро, сэр, — поздоровался Джек, входя в помещение арсенала. — Я Обри, командир «Софи», и хотел бы, с вашего позволения, получить пару двенадцатифунтовых пушек.

— А вы знаете, сколько они весят? — отозвался мистер Хед, не изменяя меланхолического выражения лица.

— По-моему, что-то около тридцати трех центнеров.

— Тридцать три центнера три фунта три унции и три пеннивейта. Берите хоть дюжину, капитан, если хотите скорее пойти ко дну.

— Благодарю вас. Двух будет достаточно, — ответил Обри с опаской: уж не потешаются ли над ним?

— Тогда они ваши. Забирайте их — но только на свой страх и риск, — сказал мистер Хед и сделал какую-то запись на клочке пергамента. — Передайте это старшему кладовщику, и он вывезет вам пару таких славных пушчонок, что просто пальчики оближешь. У меня еще и мортиры есть — не желаете?

— Весьма признателен вам, мистер Хед, — жизнерадостно отозвался Обри. — Главным образом, желаю, чтобы и впредь ваша служба протекала так же гладко.

— И я того же желаю, капитан, — внезапно побагровев, отрезал мистер Хед. — Есть такие хитрозадые, подлые людишки — играющие на флейте, пиликающие на скрипке, ожидающие подачек. Чумные канцелярские крысы, готовые заставить вас ждать месяцами. Но я не такой, как они.

— Честь имею. Капитан Мидлтон, насколько я понимаю, вам нужно огнестрельное оружие?

Снова оказавшись на солнце, Джек Обри подал знак и между мачтами и реями разглядел стоявшую на салинге фигуру. Согнувшись, как бы в приветствии, она соскользнула по штагу вниз, словно бусинка по нитке.

Быстрота — таков был девиз мистера Хеда, но старший кладовщик, похоже, не знал, что это такое.

— О таких игрушках можно только мечтать, — произнес он, поглаживая вингард ствола, после того как капитан расписался в получении орудий.

Однако вскоре его настроение изменилось. Нужно признать, что впереди Джека Обри были другие капитаны, которым нужно было получить вооружение калибром поменьше, препятствовавшее доступу к двенадцатифунтовым пушкам, а людей катастрофически недоставало.

«Софи» давно подошла к верфи и встала прямо под грузовыми стрелами. Шума и гама на ней было больше прежнего, больше, чем допускала даже ослабленная в порту дисциплина. Обри был уверен, что некоторые из матросов успели налакаться. Самые любопытные перегнулись через фальшборт и разглядывали своего командира, который расхаживал взад-вперед, поглядывая то на часы, то на небо.

— Черт бы меня побрал, — воскликнул он, хлопнув себя по лбу. — Ну что за идиот. Совсем забыл про масло. — Круто повернувшись, он поспешил к складу, откуда доносился жуткий скрип: это старший кладовщик и его помощники устанавливали на лафеты легкие пушки для Мидлтона.

— Старший кладовщик! — позвал Обри. — Взгляните-ка на мои двенадцатифунтовые орудия. Я так закрутился, что забыл их смазать. — С этими словами он положил по золотой монете на запальные отверстия, после чего на лице кладовщика появилось одобрительное выражение. — Если бы мой канонир не захворал, то он бы напомнил мне об этом, — добавил капитан.

— Спасибо, сэр. Так уж заведено, признаюсь, не по душе мне, когда старые обычаи исчезают, — заметил кладовщик по-прежнему недовольным голосом, но затем, просветлев, произнес: — Вы сказали, что торопитесь, капитан? Посмотрю, что смогу для вас сделать.

Пять минут спустя носовая пушка, аккуратно подцепленная за «ухо» откатных талей, боковые «уши», винград и дуло, поднялась над полубаком «Софи» и плавно опустилась в полудюйме от места ее установки. Джек Обри и плотник встали на четвереньки, словно занятые какой-то игрой, чтобы услышать звук, который произведут бимсы и стрингеры, как только стрела перестанет поддерживать груз. Джек Обри, подняв руку, скомандовал:

— А теперь очень аккуратно опускайте.

На судне воцарилась полная тишина, весь его экипаж внимательно наблюдал за происходящим. Даже матросы, таскавшие воду, застыли на месте с ведрами в руках. То же произошло и с людьми, вставшими в цепь и перекатывавшими двенадцатифунтовые ядра с берега на борт судна, а затем в арсенальную камеру. Пушка опустилась и прочно встала на место. Послышался глухой, но неопасный треск, и судно получило небольшой дифферент на нос.

— Превосходно, — заключил Джек Обри, убедившись, что пушка заняла обведенный мелом контур. — Места вокруг достаточно, просто уйма места, честное слово, — сказал он, сделав шаг назад.

Помощник старшего канонира отступил, чтобы его не сбили с ног, но столкнулся в тесноте с соседом, и так пошло-поехало по цепочке дальше. Дело кончилось тем, что одного юнгу покалечили, а второй едва не утонул.

— А где боцман? — поинтересовался Обри. — Мистер Уотт, позвольте, я взгляну на тали. На этот блок нужен строп попрочнее. А где строп на казенник?

— Почти готов, сэр, — отвечал вспотевший, задерганный боцман. — Я вплесниваю[21] коуш[22].

— Хорошо, — отозвался капитан, спеша на корму, где над шканцами повисла кормовая ретирадная пушка, готовая пробить судну днище, если сила тяжести возьмет свое. — Думаю, такая нехитрая работа, как вплеснить коуш, не отнимет много времени у боцмана военного судна. Заставьте этих людей работать, мистер Лэмб, прошу вас. Нечего им баклуши бить. — Снова посмотрев на часы, а затем на веселого молодого помощника боцмана, он продолжал: — Мистер Моуэт, вы знаете кофейню Хоселито?

— Так точно, сэр, — ответил Моуэт, сразу же посерьезнев.

— Будьте добры, сходите туда и попросите доктора Мэтьюрина. Передайте ему привет и скажите, что к обеду мы в порт не вернемся. Но я пошлю за ним вечером шлюпку, к тому времени, какое он укажет.

* * *

К обеду в порт они действительно не вернулись. Да это было бы просто невозможно, поскольку «Софи» еще не успела покинуть его: она неспешно проталкивалась среди множества судов, двигаясь к фарватеру. Одно из преимуществ небольшого корабля заключается в том, что, имея в своем распоряжении столько матросов, можно было выполнять маневры, которые не под силу ни одному линейному кораблю. Джек Обри предпочел медленно ползти, чем тащиться на буксире или нестись на всех парусах с незнакомой, разношерстной и недружной пока командой.

В открытом канале он сам обошел на веслах вокруг «Софи». Изучил судно со всех сторон и в то же время взвесил преимущества и отрицательные последствия того, что он отправит всех женщин на берег. Отыскать их будет нетрудно, пока матросы обедают. Это были разбитные местные девки, решившие поразвлечься и заработать деньжат на карманные расходы — словом, полупрофессиональные шлюхи. Если выгнать кого-то из них сейчас, а затем, перед самым выходом в море, и остальных, то, глядишь, и осадка будет повыше. Женщины на борту ему не нужны. Они приносят только хлопоты, а с этим новым пополнением хлопот и так будет хоть отбавляй. С другой стороны, среди команды не было заметно ни рвения, ни жизнерадостности, и Джеку не хотелось подливать масла в огонь. Он знал, что моряки консервативны как коты: они могут смириться с тяжким трудом и невероятными лишениями, но начни грубо ломать их привычки — и они взбунтуются.

Судно сидело очень низко в воде, имея небольшой дифферент на нос и крен на левый борт, — весь лишний вес следует держать ниже ватерлинии. Но он должен проверить, как оно управляется.

— Прикажете отправить экипаж обедать, сэр? — спросил Джеймс Диллон, когда Джек Обри снова поднялся на борт.

— Нет, мистер Диллон. Мы должны воспользоваться этим ветром. После того как обогнем мыс, люди могут спуститься вниз. Как пушки — установлены и закреплены?

— Так точно.

— Тогда поднимем паруса. Пойдем галсами. Свистать всех наверх!

Боцман поспешил на бак под топот множества ног и гул голосов.

— Новички вниз. И не шуметь!

Снова послышался топот ног. Штатная команда корабля в полном молчании заняла свои места. С борта «Софи» за кабельтов был отчетливо слышен голос:

— Ставим паруса.

Бриг плавно покачивался на волнах. Остальные суда оказались по правой раковине[23], а залитый солнцем город остался по корме. Бриз, дувший чуть позади левого траверза, подталкивал корабль с кормы.

— Всем наверх! — крикнул Джек Обри. Команду повторили, и тотчас ванты потемнели от множества матросов, взбегавших вверх, словно по лестнице у себя дома.

— По реям. Поднять паруса! — Снова послышались команды боцмана, и марсовые побежали по реям. Сняв чехлы и развязав лини, туго прижимавшие к реям паруса, взяв плотную ткань под мышки, они выжидали.

— Выбрать шкоты!.. Поднять паруса!.. Веселей наверху, не мешкать!.. Взять паруса на гитовы!.. Навалиться на шкоты!.. Отставить!

Порыв ветра, наполнивший верхние паруса, слегка накренил «Софи», затем еще и еще, всякий раз все настойчивей, и за бортом заструилась вода. Джек Обри и его помощник переглянулись: все получилось неплохо, лишь с фор-брамселем вышла задержка, потому что было неясно, кого следовало считать «новичками» и к кому из шестерых вернувшихся членов команды «Софи» относилось это пренебрежительное определение, в результате чего на рее возник ожесточенный молчаливый спор. Оттого постановка паруса была судорожной, но не вызвала усмешки ни у кого в гавани. В утренней суматохе были моменты, когда капитан с помощником боялись именно этого.

«Софи» расправила крылья, напоминая скорее неторопливого голубя, чем быстрого сокола, однако никто из знатоков на берегу не выразил неодобрения. Что касается обыкновенных зевак, то они настолько насытились зрелищем прибывающих и отплывающих судов, что отнеслись к их уходу с полным безразличием.

— Прошу прощения, сэр, — коснувшись полей треуголки, произнес Стивен Мэтьюрин при виде морского офицера на набережной. — Вы не могли бы сообщить мне, где находится судно под названием «София»?

— Корабль флота Его Величества, сэр? — отозвался моряк, откозыряв в ответ. — Военный корабль? Но корабля с таким названием нет. Возможно, вы имеете в виду шлюп, сэр? Шлюп, он же бриг, под названием «Софи»?

— Вполне возможно, сэр. Никто не может сравниться со мной в незнании морских терминов. Судном, которое я имел в виду, командует капитан Обри.

— Он самый. Это шлюп. Четырнадцатипушечный шлюп. Он находится почти перед вами, сэр. В створе с белым домиком на мысу.

— Судно с треугольными парусами?

— Нет. Это полакр-сетти. Шлюп находится чуть левее и подальше.

— Низенький двухмачтовый «купец»?

— Видите ли, — с усмешкой отозвался офицер, — судно действительно низковато сидит в воде, но это военный корабль, уверяю вас. И мне кажется, что он собирается ставить паруса. Так оно и есть. Ставят марсели. Поднимают рей. Тали на грота-штаге. Что же стряслось? Но вот все в порядке. Не очень гладко, но хорошо, что все хорошо кончается, а маневры на «Софи» никогда не выполнялись слишком быстро. Видите, она набирает ход. Доберется до устья гавани, не меняя галса.

— Судно отплывает?

— Совершенно верно. Оно уже делает три узла, может, даже четыре.

— Премного обязан вам, сэр, — ответил Стивен, приподнимая шляпу.

— К вашим услугам, сэр, — отозвался моряк, также приподнимая треуголку. Затем посмотрел вслед собеседнику. «Надо было спросить, здоров ли он, — подумал офицер. — Но я спохватился слишком поздно. Похоже, теперь он стоит на ногах довольно твердо».

Стивен спустился к набережной, чтобы выяснить, можно ли добраться до «Софи» пешком или же придется нанимать шлюпку, чтобы выполнить свое обещание прибыть к обеду. Разговор с мистером Флори убедил его, что обещание следует сдержать, да и к более важному предложению нужно отнестись со всей серьезностью. До чего же учтивым, более чем учтивым оказался Флори! Он объяснил ему постановку дела с медицинской службой на королевском флоте, отвез его к мистеру Эдвардсу с «Кентавра», выполнявшему весьма интересную операцию по ампутации, и развеял его сомнения относительно недостаточного опыта как хирурга. Одолжил ему книгу Блейна о типичных болезнях моряков, а также Libellus de Natura Scorbuti[24] Хульма, «Надежные средства» Линда и «Морскую практику» Норткота и обещал достать самые нужные инструменты, пока он не получает жалованья и не имеет официальной должности: «В госпитале валяются дюжины зажимов, пинцетов, пил и прочих инструментов».

Стивен окончательно убедил себя в необходимости поступить на службу морским врачом. Сила чувств, которые он испытал при виде «Софи», ее белых парусов и низко сидящего корпуса, скользящего по волнам, показала ему, с каким нетерпением он желал перемены мест, новой жизни и более тесного знакомства с его новым другом, который сейчас мчится к карантинному острову.

Стивен побрел по городу в странном состоянии ума: за последнее время он перенес столько разочарований, что вряд ли смог бы выдержать еще одно. Хуже того, он опустил руки, перестал сопротивляться. И пока собирался с духом, чтобы прийти в себя, он не заметил, как прошел мимо кофейни Хоселито, откуда послышались голоса:

— Вон он! Окликните его. Бегите, вы его догоните. В то утро Мэтьюрин не зашел в кофейню: пришлось выбирать между чашкой кофе и шлюпкой, чтобы добраться на ней до «Софи». Оттого-то и не нашел его здесь мичман, кинувшийся следом за ним.

— Доктор Мэтьюрин? — спросил его молодой офицер, который сначала опешил, увидев бледного господина со взглядом рептилии. Однако сообщение он передал и с облегчением отметил, что у того гораздо более человеческий взгляд.

— Весьма любезно с вашей стороны, — сказал Стивен. — Как вы полагаете, сэр, когда мне удобнее будет прийти?

— Думаю, часов в шесть, сэр, — отозвался Моуэт.

— Тогда в шесть часов я буду у входа в гостиницу «Корона», — произнес доктор. — Премного обязан вам, сэр, что вы потрудились отыскать меня. — Оба раскланялись, и Стивен произнес про себя: «Схожу в госпиталь, помогу мистеру Флори: у него сложный перелом выше локтя. Потребуется хирургическое вмешательство. Давненько я не пилил костей», — с довольной улыбкой заключил он.

* * *

Мыс Мола находился по левой раковине шлюпа; порывы ветра, сменявшиеся периодами безветрия, вызванными рельефом извилистого северного берега с его горами и равнинами, перестали докучать экипажу, а дувший с норд-тень-оста почти устойчивый ветер подгонял в сторону Италии «Софи», которая шла под прямыми парусами, топселями и брамселями, взяв на них по рифу.

— Держите судно как можно ближе к ветру, — сказал Джек Обри. — Сколько оно даст узлов, мистер Маршалл? Шесть?

— Сомневаюсь, сэр, что шесть, — отозвался штурман, покачав головой. — Сегодня бриг идет не слишком резво, ведь нос несколько перегружен.

Джек Обри встал на руль, и в эту минуту порыв ветра со стороны острова резко накренил корабль, так что белые гребни волн лизнули фальшборт с подветренной стороны. С капитана сорвало треуголку, и его соломенные волосы как флюгер указали на зюйд-зюйд-вест. Штурман кинулся за треуголкой, выхватил ее у матроса, который успел поймать головной убор сачком, и, старательно вытерев кокарду, встал рядом с Джеком Обри, почтительно держа треуголку в обеих руках.

— Так и рассыпаются перед ним мелким бесом, — заметил фор-марсовый Джон Лейн, обращаясь к своему приятелю Томасу Гроссу. Тот кивнул головой, но не выразил неодобрения. Сцена их позабавила, а до ее оценки им не было дела.

— Надеюсь, он не станет из нас веревки вить. Это все, что я могу сказать, дружище, — отозвался Гросс.

Джек Обри повернул руль, чтобы судно, пока не стих свежий порыв, увалило под ветер, а затем стал снова приводить его к ветру. Сжимая рукоятки штурвала, он впервые почувствовал связь с «Софи», дрожь, которая передавалась ему от пера руля, услышал звук, похожий на пение, к которому присоединялось множество других звуков — поскрипывание, гул корпуса и такелажа. Бодрящий свежий ветер овевал ему левую щеку, и когда он навалился на руль, то «Софи» тотчас отозвалась — гораздо быстрее, чем он ожидал. Джек все ближе приводил ее к ветру. Все находившиеся на палубе смотрели вверх и вперед: наконец, несмотря на то что фор-штаг натянулся как скрипичная струна, фор-брамсель затрепетал, и Джек Обри увалил под ветер.

— Ост-тень-норд, полрумба к норду, — заметил он с удовлетворением. — Так держать, — обратился он к рулевому и отдал давно ожидаемое всеми приказание свистать всех к обеду.

Обед. А между тем «Софи», круто приведенная к ветру, шла левым галсом в открытое море. Миля за милей оставались за кормой, проводя белый след прямой как стрела кильватерной струи, уходившей почти точно на вест. Джек Обри с одобрением смотрел на нее из кормового иллюминатора: почти никакого сноса, видно, что судном управляет твердая рука. Обри обедал в одиночестве. Это была спартанская трапеза: баранье рагу с капустой. Лишь сейчас он понял, что ему не с кем поделиться многочисленными наблюдениями, которые приходили на ум, во время его первого капитанского обеда. Он едва удержался от того, чтобы пошутить по этому поводу, обратившись к буфетчику. Но что дозволено лейтенанту — не дозволено капитану. «Со временем я привыкну к этому», — утешил он себя и с наслаждением посмотрел на море.

* * *

Пушки оказались неудачным приобретением. Даже половинный заряд давал погонному орудию такую отдачу, что после третьего выстрела прибежал бледный и озабоченный плотник. Забыв про всякую субординацию, он закрыл ладонью запальное отверстие.

— Не стреляйте, сэр! — воскликнул он. — Видели бы вы эти несчастные кницы. А течь появилась в пяти разных местах. Боже мой, боже мой! — Бедный малый подбежал к болтам, крепившим орудие: — Так и знал. Бугель наполовину вошел в этот старый бимс. Почему же ты не сказал мне, Том? — с укором посмотрел плотник на своего помощника.

— Не посмел, — отозвался Том, опустив голову.

— Так не пойдет, сэр, — продолжал плотник. — С таким-то корпусом. С такой-то палубой.

Джек Обри почувствовал, как в нем закипает гнев. Он оказался в смешном положении: на полубаке полно народу, а плотник ползает в ногах и о чем-то умоляет, показывая на швы. Так с командиром не разговаривают. Но мистер Лэмб был искренне встревожен, и тут Обри ничего не мог поделать, тем более что в душе разделял эту тревогу. Сила отдачи, весь вес металла, направленный назад, были чересчур велики для «Софи». Кроме того, оба эти орудия со всеми их принадлежностями занимали слишком много места на и без того тесном корабле. Но он был страшно разочарован: ведь двенадцатифунтовое орудие способно поразить противника с пятисот ярдов, осыпать его дождем смертоносных осколков, размозжить рей, нанести большой урон. Он стал прикидывать различные возможности. А четырехфунтовая пушка с любого расстояния…

— А если бы вы выстрелили еще и из ретирадной пушки, — с храбростью отчаяния продолжал мистер Лэмб, по-прежнему стоявший на четвереньках, — то обшивка разлезлась бы по швам, как гнилая тряпка.

Подойдя к своему начальнику, помощник плотника Уильям Джевонс прошептал ему так, что этот шепот можно было услышать на топе мачты:

— В льялах фут воды.

Встав на ноги, плотник надел шляпу и, откозыряв, доложил:

— Вода в льялах поднялась на фут, сэр.

— Хорошо, мистер Лэмб, — спокойно ответил Обри. — Мы ее откачаем. Мистер Дей, — обратился он к старшему канониру, который выполз на палубу, заслышав выстрелы из двенадцатифунтовой пушки. (Даже если бы он лежал в гробу, то они заставили бы его подняться и оттуда.) — Мистер Дей, прошу вас, прикажите прочистить и зачехлить орудия. А вы, боцман, займитесь цепной помпой.

С сожалением похлопав по теплому стволу двенадцатифунтовой пушки, капитан отправился на корму. Вода в льялах не слишком тревожила его: судно быстро неслось вперед, рассекая короткие волны, и набрало бы воды и без стрельбы. Что его расстраивало, так это погонное и ретирадное орудия, и он с раздражением глядел на грота-рей.

— Вскоре придется убрать брамсели, мистер Диллон, — сказал Джек, поднимая клин.

Он произнес эти слова скорее формальности ради, поскольку прекрасно понимал, где они находятся: руководствуясь чувством, которое развивается в настоящих моряках, он спиной ощущал присутствие темной массы земли за горизонтом, за его правой лопаткой. Судно шло круто к ветру, и, судя по вычислениям, они шли галсами почти одинаковой протяженности: сначала курсом ост-норд-ост, а затем-вест-норд-вест. Галсы они меняли пять раз («Софи» ложилась на новый курс не так быстро, как этого ему хотелось) и однажды произвели поворот через фордевинд. Развивали скорость семь узлов. Такого рода расчеты он легко держал в уме, и как только ему понадобился ответ, он был готов: «Продолжать идти этим курсом в течение получаса, а потом лечь почти на фордевинд, румба два не доходя до него. Таким образом мы окажемся дома».

— Теперь неплохо бы убавить парусов, — заметил Джек Обри. — Мы пойдем таким курсом в течение получаса. — С этими словами он спустился вниз, рассчитывая разобраться с огромной кипой неотложных бумаг.

Помимо документации на снабжение и денежных ведомостей, следовало заняться шканечным журналом, который мог рассказать о прежней истории судна, а также судовой ролью, которая порассказала бы об экипаже. Он принялся перелистывать страницы:

«Воскресенье, 22 сентября 1799 г. ветры от NW, W, S. Курс N40°W, дистанция 49 миль, широта 37°59 'N, долгота 9°38′ W. Мыс Сент-Винсент по пеленгу S27E, 64 мили. 12.00, свежие шквалистые ветры с дождем, время от времени ставили паруса и брали рифы. 00.00, штормовые ветры, в 4.00 убрали грот, в 6.00 в зюйдовой части горизонта заметили незнакомый парусник, в 8.00 ветер ослаб до умеренного. Взяв рифы на гроте, поставили его, в 9.00 вели переговоры с парусником по семафору. Это был шведский бриг, направлявшийся в балласте в Барселону. В полдень погода стихла, повернули по компасу».

Десятки записей о службе подобного рода и о конвойной работе. Простые, ничем не примечательные, ежедневные операции, которые составляют службу на девяносто процентов, если не больше.

«Экипаж занят разными работами, читал военные сводки… участвовали в конвойных операциях. Поставлены брамсели, взяты вторые рифы на марселях. В 6.00 передал шифрованный сигнал двум линейным кораблям, которые ответили. Поставлены все паруса, экипаж занимается приборкой… время от времени лавировали, взяли третий риф на грота-марселе… свежий ветер, обещающий стихнуть… стирали койки. Провел перекличку по вахтам, читал военные сводки и наказал за пьянство Джозефа Bуда, Дж. Лейки, Мэтт. Джонсона и Уил. Масгрейва двенадцатью ударами линька… 12.00, штилевая погода, туман, в 5.00 спустил шлюпки, чтобы отбуксировать судно подальше от берега, в половине 6-го бросил стояночный якорь, мыс Мола на пеленге SSW, дистанция 5 лиг. В половине 8-го внезапно налетел шквалистый ветер, пришлось обрубить якорный канат и поднять паруса… читал военные сводки и провел литургию… наказал Дж. Сенпета 24 ударами линька за неповиновение… Фр. Бечелл, Роб. Уилкинсон и Джозеф Вуд наказаны за пьянство…»

Множество записей подобного рода: хватало телесных наказаний, но ничего особенного, к сотне ударов никто не был приговорен. Эти записи расходились с его первым впечатлением об излишней мягкости, царившей на судне. Надо будет более внимательно отнестись к этой проблеме. А вот и судовая роль:

«Джеф. Уильямс, матрос второго класса, родился в Бенгалии, поступил добровольцем в Лиссабоне 24 августа 1797 г., сбежал 27 марта 1798 г. в Лиссабоне. Фортунато Карнелья, мичман, 21 год, родился в Генуе, 1 июня 1797 г. уволен согласно письменному распоряжению адмирала Нельсона. Сэм. Уиллси, матрос первого класса, родился на Лонг-Айленде, поступил добровольцем в Порто 10 октября 1797 г., сбежал с судна в Лиссабоне 8 февраля 1798 г. Патрик Уэйд, необученный матрос, 21 год, нанялся 20 ноября 1796 г. в Порто Феррайо, уволен 11 ноября 1799 г. и передан прокурору по распоряжению капитана Дарли. Ричард Саттон, лейтенант, принят на службу 31 декабря 1796 г. по распоряжению адмирала Нельсона, вычеркнут из списков личного состава по причине смерти в бою с французским капером 2 февраля 1798 г. Ричард Уильям Болдик, лейтенант, принят на службу 28 февраля 1798 г. по рекомендации графа Сент-Винсента, отчислен 18 апреля 1800 г. в связи с переводом на «Паллас» по распоряжению лорда Кейта».

В графе «Вещи умерших» напротив фамилии Саттон стояла сумма в 8 фунтов 10 шиллингов 6 пенсов, очевидно полученная при распродаже у грот-мачты.

Но Джек Обри не мог позволить, чтобы его мысли оставались прикованными к разграфленному столбцу. Его неудержимо влекло к себе иное зрелище: синее море, более темного оттенка, чем небо, сверкающее в кормовом иллюминаторе. В конце концов он захлопнул судовую роль и стал наслаждаться представшей ему картиной. Он думал о том, что при желании мог бы поспать; оглядевшись вокруг, стал наслаждаться одиночеством — этой редчайшей привилегией в море. Служа лейтенантом на «Женерё» и других крупных судах, он, разумеется, мог сколько угодно смотреть в иллюминаторы кают-компании, но при этом никогда не оставался один, всегда ощущая деятельное присутствие сослуживцев. Ему было по душе капитанское одиночество, но получилось так, что именно теперь ему не хватало дружеской поддержки. У него был слишком живой и беспокойный ум, чтобы оценить возможность быть наедине с собой, хотя он и чувствовал преимущества такого положения. Едва пробило четыре склянки, как он уже был на палубе.

Диллон и Маршалл стояли на правом борту у бронзовой четырехфунтовой пушки, очевидно обсуждая какой-то элемент оснастки, видимый с этой точки. При его появлении они перешли на левый борт, предоставив капитану привилегированную часть шканцев. С ним это произошло впервые: сначала он был обрадован как ребенок, хотя не ожидал такого жеста и не думал о нем. Но в то же время он был лишен общества — хотя можно было позвать Джеймса Диллона. Джек Обри раза два или три повернулся, разглядывая реи: они были обрасоплены втугую, насколько позволяли ванты фок- и грот-мачты, но не настолько туго, как должно было быть на идеальном корабле. Он сделал мысленную зарубку: надо будет сказать боцману, чтобы он установил поперечные реи, тогда можно будет получить дополнительно три-четыре градуса.

— Мистер Диллон, — произнес Обри, — будьте добры спуститься по ветру и поставить прямой грот. Курс зюйд-тень-вест, полрумба к зюйду.

— Есть, сэр. Взять два рифа, сэр?

— Ни в коем случае, мистер Диллон. Никаких рифов, — с улыбкой отозвался Джек Обри и вновь принялся расхаживать по шканцам. Вокруг звучали команды, топот ног, крики боцмана; он наблюдал за происходящим со странным чувством отчужденности — странным оттого, что сердце у него при этом билось учащенно.

«Софи» стала плавно уваливать под ветер. Находившийся возле штурвала Маршалл воскликнул:

— Так держать! — И рулевой повиновался команде штурмана.

Когда судно стало совершать поворот через фордевинд, продольный косой грот превратился в облако, из которого образовалась сложенная вдоль ткань — серая, безжизненная масса. И вслед за этим появился прямой грот, наполнившийся ветром; в течение нескольких секунд он трепетал, а затем послушно расправился и, закрепленный шкотами, принял правильную форму. «Софи» ринулась вперед, и до того, как Диллон скомандовал: «Отставить!», судно увеличило скорость по меньшей мере на два узла, зарываясь в воду носом и задирая корму, словно возмущаясь действиями рулевого. Диллон послал на руль еще одного матроса — на тот случай, если из-за смены ветра судно рыскнет[25]. Прямой грот был натянут, как кожа на барабане.

— Позовите мастера-парусника, — произнес Джек Обри. — Мистер Генри, не достанете ли вы другой ткани для этого паруса, чтобы вставить глубокий клин?

— Нет, сэр, — убежденно отвечал мастер. — Да если бы и нашел такую ткань, с таким реем этого сделать невозможно. Посмотрите на пузо этого паруса, — можно сказать, оно похоже на свиной пузырь.

Джек Обри подошел к планширю левого борта и внимательно посмотрел на волны, рассекаемые форштевнем: гребни сменялись впадинами. Что-то пробурчав, он вновь стал пристально разглядывать грота-рей — бревно длиной свыше тридцати футов и диаметром около семи дюймов в середине, уменьшавшимся до трех дюймов у нока.

«Больше похож на вагу, а не на грота-рей», — подумал он в двадцатый раз, едва успев взглянуть на него. Он внимательно наблюдал за реем, на который оказывала давление сила ветра. «Софи» не прибавляла хода, поэтому нагрузка на него не уменьшалась. Рей гнулся и, как послышалось Джеку, стонал. Реи были обрасоплены втугую, и, поскольку «Софи» была бригом, она зарывалась носом. Больше всего гнулись ноки реев, что весьма досаждало Джеку Обри. Он стоял закинув руки назад и внимательно разглядывал рангоут. Остальные офицеры, находившиеся на шканцах, — Диллон, Маршалл, Пуллингс и юный Риккетс — молча посматривали то на своего нового капитана, то на парус. Они не были единственными членами экипажа, которых заботило происходящее. Большинство наиболее опытных матросов, собравшихся на полубаке, наблюдали за происходящим, то посматривая наверх, то искоса поглядывая на командира. Возникла странная пауза. Теперь, идя с попутным ветром, то есть почти в том же направлении, куда он дул, они почти не слышали пения такелажа; плавная килевая качка (зыби, идущей против ветра, не было) производила едва заметный шум. Ко всему, стояла тишина, нарушаемая лишь негромким ропотом матросов. Но, несмотря на все их старания не быть услышанными, до шканцев донесся чей-то голос:

— Дай ему волю, так он нас всех погубит.

Джек Обри этой реплики не слышал; он не замечал, что стал центром внимания, будучи глубоко погружен в расчеты. Это были вовсе не математические выкладки, но, скорее, расчеты всадника, сидящего на незнакомой лошади и видящего впереди темный силуэт препятствия.

Вскоре он спустился к себе в каюту и, понаблюдав из кормового иллюминатора, взглянул на карту. Мыс Мола должен находиться с правого борта, вскоре они должны обнаружить его. Мыс увеличит силу ветра, отражая и направляя его вдоль побережья. Джек насвистывал себе под нос модную арию, размышляя: «Если все будет удачно и если я разбогатею, раздобыв, скажем, несколько сотен гиней, то первым делом, расплатившись по обязательствам, поеду в Вену послушать оперу».

Постучавшись в дверь, вошел Джеймс Диллон.

— Ветер крепчает, сэр, — доложил он. — Позвольте убрать грот или, по крайней мере, взять рифы.

— Ни в коем случае, мистер Диллон, — улыбнулся Джек Обри. Затем, подумав, что будет несправедливо возлагать ответственность на плечи лейтенанта, добавил: — Через две минуты я выйду на палубу.

В действительности он вышел раньше и тотчас услышал зловещий треск.

— Убирать паруса! — скомандовал он. — По местам. Топсель на гитовы. Взяться за топенанты. Тали травить. Поживей!

Матросы работали быстро: рей был невелик и вскоре оказался на палубе, парус от него был отвязан и сложен.

— Треснул посередине, сэр, — невесело заметил плотник. — Конечно, можно наложить шкало, только вряд ли следует полагаться на такое дерево.

Джек Обри кивнул с бесстрастным выражением лица. Подойдя к планширю, он встал на него и поднялся по нескольким выбленкам. Судно качнуло на зыби, и перед капитаном действительно открылся мыс Мола: темная полоска в трех румбах от правого траверза.

— Думаю, нам надо выставить впередсмотрящего, — заметил он. — Прошу вас, мистер Диллон, введите судно в гавань. Прикажите поставить грот и все паруса, какие судно может нести. Нельзя терять ни минуты.

Через сорок пять минут «Софи» оказалась на месте своей стоянки. Еще до того, как судно потеряло ход, на воду был спущен вельбот, который спешно направился в сторону верфи, взяв на буксир поврежденный рей, походивший на рыбий хвост.

— А вот и наш улыбчивый наглый змей, — заметил баковый гребец, когда Джек Обри взбежал по лестнице. — Как только он появился на борту бедной «Софи», то взял ее в оборот, не оставив целым ни одного рея, чуть не сломал ей корпус, а команда вкалывает день напролет без единого перекура. А он бежит себе по лестнице, улыбается, будто наверху его ждет король Георг, чтобы возвести его в рыцарское звание.

— И за обедом минуты лишней не просидишь, — негромко произнес гребец, сидевший в середине шлюпки.

— Молчать! — крикнул мичман Бабингтон, постаравшись придать голосу как можно больше выразительности.

* * *

— Мистер Браун, — произнес Джек Обри с самым серьезным видом, — прошу вас, окажите мне важную услугу. Дело в том, что у меня сильно поврежден грота-рей.

А сегодня вечером я должен отплывать, потому что пришла «Фанни». Поэтому прошу вас списать этот рей и выдать мне взамен новый. И не пугайтесь, дорогой сэр, — продолжал он, взяв мистера Брауна под руку, и повел его к вельботу. — Возвращаю вам двенадцатифунтовые пушки, так как, насколько я понимаю, артиллерийское снабжение находится в вашем ведении. Боюсь, что шлюп окажется перегруженным.

— Всей душой рад бы помочь, — отозвался мистер Браун, взглянув на пустой двор, который могла наблюдать и команда вельбота. — Но на складе нет ни одного подходящего рангоутного дерева.

— Послушайте, сэр, вы забыли про «Женерё». У нее три запасных фор-брамсель-рея, а также множество других деталей рангоута. Вы должны первым признать, что я имею моральное право на один из них.

— Что ж, можете попробовать, если угодно. Поднимите дерево, и мы посмотрим, что из этого получится. Но гарантий не даю.

— Позвольте, мои матросы принесут его. Я помню, где рангоутные дерева сложены. Мистер Бабингтон, выделите четырех человек. Пойдемте со мной. Да поторапливайтесь.

— Имейте в виду, капитан Обри, я даю вам его на пробу, — воскликнул мистер Браун. — Посмотрю, как вы будете его поднимать.

* * *

— Вот это я называю настоящим рангоутным деревом, — произнес мистер Лэмб, любовно рассматривая рей. — Ни узелка, ни завитка. Настоящий французский товар, я бы сказал. Сорок три фута, а без сучка и без задоринки. Уж к такому рею можно привязывать грот, сэр.

— Да-да, — нетерпеливо отозвался Джек Обри. — Трос с кабестаном соединен?

— Соединен, сэр, — после секундной паузы послышался ответ.

— Тогда тащите.

Трос был прикреплен к середине рея, а затем проложен почти до конца правого борта и привязан в дюжине мест стопорами — отрезками плетеной каболки — к носовой части рея. Трос, привязанный к ноку рея, был пропущен через блок на марсе, затем через другой блок на палубе, откуда он шел на кабестан. После того как начали вращать кабестан, рей стал подниматься из воды, постепенно принимая почти вертикальное положение, пока не оказался на борту судна и не был аккуратно направлен между снастями такелажа.

— Разрезать наружный стопор, — приказал Джек Обри.

Каболка упала, и рей немного наклонился, удерживаемый следующим стопором. По мере того как он поднимался, перерезались другие стопоры, и, когда они были перерезаны, рей повис точно под марсом.

— Так не пойдет, капитан Обри, — произнес мистер Браун, нарушая тишину вечера своим могучим рыком. — Рей слишком велик, и его наверняка унесет ветром. Надо обрезать ноки и уменьшить толщину.

Напоминавший перекладину огромных весов, рей действительно выглядел чрезмерно большим.

— Закрепить лопаря, — сказал Обри. — Не там, подальше к краям. На половине второй четверти. Потравить трос и спустить рей.

Рей опустился на палубу, и плотник бросился за своими инструментами.

— Мистер Уотт, — обратился командир к боцману, — прошу вас, закрепите шкентеля.

Боцман разинул было рот, но затем закрыл его и медленно принялся за работу: повсюду — за исключением сумасшедшего дома — шкентеля крепятся, точно стремена у лошадей, как коренная часть лопарей (или как коуш на гаке, если угодно), и ни одно из этих устройств не устанавливалось, если нет ограничителя на узкой части, если только конец дерева не был отпилен и не снабжен хомутом, который мешал бы снасти сползать к середине рея. Вновь появился плотник с пилой и линейкой.

— Рубанок у вас есть, мистер Лэмб? — спросил Джек Обри. — Пусть ваш помощник принесет рубанок. Снимите бугель с рея и обстругайте его концы, пожалуйста, мистер Лэмб.

Изумленный Лэмб, наконец понявший, что задумал капитан, принялся медленно стругать ноки рея, снимая стружку до тех пор, пока поверхность дерева не стала как новой и круглой, размером с полпенсовую булочку.

— Достаточно, — заключил Джек Обри. — Снова поднимайте рей, сохраняя его в положении, перпендикулярном набережной. Мистер Диллон, мне нужно на берег. Верните пушки на склад и ждите меня. Мы должны отплыть до вечерней пушки. Вот еще, мистер Диллон, всех женщин — на берег.

— Всех без исключения, сэр?

— Всех, не имеющих брачного свидетельства. Всех потаскушек. Шлюхи хороши в порту, но в море они ни к чему.

Он помолчал, спустился к себе в каюту и через две минуты вернулся, засовывая в карман какой-то конверт.

— Не забудьте про рей! — воскликнул он, садясь в шлюпку.

* * *

— Вы будете рады, что послушались моего совета, — сказал мистер Браун, встретив капитана у крыльца. — Рей унесло бы как пушинку с первым порывом ветра.

— Разрешите мне выступать дуэтом, сэр? — спросил Джек Обри с каким-то щемящим чувством. — Я намерен захватить с собой друга, о котором уже упоминал, — великого музыканта, сэр. Вы должны познакомиться с ним в следующий раз, когда мы вернемся в Магон. Вы должны позволить мне представить его миссис Браун.

— Буду польщен и счастлив, — отозвался мистер Браун.

«Теперь к гостинице „Корона“ — и предстанем героями», — сказал себе Джек Обри, двигаясь рысцой с книгой в руке. Как большинство моряков, он был грузен и, находясь на берегу, быстро потел. «В нашем распоряжении еще шесть минут», — определил он, посмотрев при свете сумерек на часы, приближаясь к причалу.

— А вот и вы, доктор. Надеюсь, вы простите меня за то, что днем я вас потревожил. Шеннаган, Бассел, вы двое идете со мной, остальные остаются в шлюпке. Мистер Риккетс, вы бы отошли ярдов на двадцать от берега, чтобы не вводить их в соблазн. Вы меня извините, сэр, если я сделаю кое-какие покупки? У меня не было времени посылать за провиантом, поэтому не будет ни баранины, ни ветчины, ни вина. Боюсь, что большую часть похода придется ограничиться солониной, колбасой и пудингом, запивая все это разбавленным грогом. Однако в Кальяри мы сможем разговеться. Позвольте морякам отнести ваши вещи в шлюпку. Кстати, — продолжал он, шагая в сопровождении двух моряков, следовавших за ними, — пока не забыл, у нас на флоте принято выдавать аванс после принятия на службу. Думая, что вам это не покажется неуместным, я положил в этот конверт несколько гиней.

— Какой славный обычай, — отозвался Стивен с довольным видом. — И как часто он бывает в употреблении?

— По — разному, — отвечал Джек Обри. — Но на флоте так заведено.

— В таком случае, — сказал Стивен, беря конверт, — я непременно подчинюсь таким порядкам: я не желаю выглядеть белой вороной и весьма вам обязан. Вы не могли бы выделить одного из ваших моряков? Виолончель — вещь громоздкая; что касается остальных вещей, то у меня лишь небольшой сундучок и несколько книг.

— Тогда встретимся через четверть часа у входа, — отозвался Обри. — Прошу вас, не теряйте ни минуты, доктор. Шеннаган, присмотрите за доктором и позаботьтесь о его багаже. Бассел, вы пойдете со мной.

Пробили часы, и под их затихающий звон Джек Обри сказал:

— Мистер Риккетс, поставьте сундучок в нос, а сами садитесь на него. Доктор, а вы усаживайтесь вон там и берегите свою виолончель. Великолепно. Оттолкнись! Весла на воду. Брызг не поднимать.

Добравшись до «Софи», моряки подняли на левый борт доктора с его пожитками — так, будто это был какой-то груз. Они были слишком невысокого мнения о новичках, чтобы позволить доктору самостоятельно подняться даже на незначительную высоту. Джек Обри отвел новоприбывшего в отведенную ему каюту.

— Не ударьтесь головой, — предупредил он. — Эта маленькая берлога ваша, устраивайтесь поудобнее и простите меня за недостаточное внимание. Мне надо подняться на палубу.

— Мистер Диллон, — спросил капитан, — все ли в порядке?

— Все в порядке, сэр. Все двенадцать «купцов» отсемафорили.

— Превосходно. Прошу вас, произведите пушечный выстрел и ставьте паруса. Думаю, мы сможем выйти из гавани, поставив брамсели, если этот слабенький ветерок еще удержится. А затем, пройдя с подветренной стороны мыса, окажемся на достаточном удалении от берега. Так что ставьте паруса, а затем надо будет заняться разбивкой на вахты. Длинный день сегодня выдался, мистер Диллон?

— Очень длинный, сэр.

— Я уже думал, он никогда не кончится.

Глава третья

Две склянки, прозвучавшие во время утренней вахты, застали «Софи» идущей по тридцать девятой параллели с ветром, дувшим в галфвинд. Под брамселями шлюп кренился не более чем на два пояса. Можно было бы поставить и бом-брамсели, если бы это стадо «купцов», шедших с подветренной стороны, не решило идти самым малым ходом и до тех пор, пока не рассветет окончательно, неукоснительно придерживаться правила: тише едешь — дальше будешь.

Небо было все еще серым, и никто не мог определить, была ли погода ясной или же небо было затянуто облаками; однако море имело перламутровый оттенок, свойственный скорее свету, чем мраку, и этот свет отражался в выпуклых топселях, напоминающих крупные серые жемчужины.

— Доброе утро, — поздоровался Джек Обри с морским пехотинцем, стоявшим на часах у дверей его каюты.

— Доброе утро, сэр, — ответил часовой, вытянувшись по стойке «смирно».

— Доброе утро, мистер Диллон.

— Доброе утро, сэр, — отозвался лейтенант, притронувшись к треуголке.

Джек Обри определил состояние погоды, состояние парусов и вероятность ясного утра. После душной каюты он с удовольствием набрал полную грудь воздуха. Повернулся к планширю, в это время еще не завешенному койками, и посмотрел на торговые суда. Они были слегка разбросаны, но никто не отстал. То, что он принял за далекий кормовой фонарь или необычно яркий топовый огонь, оказалось стариком Сатурном, повисшим так низко над горизонтом, что он, казалось, запутался в такелаже. С наветренного борта Джек увидел сонных чаек, лениво пререкавшихся над рябью, которую гнали по поверхности сардины, анчоусы или же мелкая колючая макрель. Скрип блоков, негромкое шуршание тросов и парусины, угол жилой палубы и изогнутая линия пушек перед ним — все наполняло его сердце такой радостью, что он едва не принялся по-ребячьи скакать на месте.

— Мистер Диллон, — произнес капитан, преодолев желание пожать лейтенанту руку, — после завтрака мы должны устроить команде поверку и решить, как нам следует разбить ее на вахты и разместить.

— Согласен, сэр. В настоящее время они разбиты по шесть-семь человек, а новички еще не разобраны.

— Во всяком случае, у нас достаточно людей — мы без труда могли бы сражаться двумя бортами, чего нельзя сказать даже о любом линейном корабле. Хотя мне кажется, что с «Берфорда» мы получили каких-то поскребышей. По-моему, в их числе слишком много матросов с «Лордмэра». Надеюсь, с «Шарлотты» нет никого?

— Один есть, сэр. Малый с красным платком на шее, распрощавшийся со своей шевелюрой. Он был фор-марсовым. Бедняга все еще не оправился, сам не свой.

— Грустная история, — покачал головой капитан.

— Да, — согласился Диллон, уставившись в пространство и вспоминая, как в неподвижном воздухе возник столб огня. Судно, на котором находилось восемьсот человек, от клотика до ватерлинии было охвачено пламенем. — Рев пожара было слышно более чем за милю. Всполохи пламени трещали, как огромный флаг под ураганным ветром. Утро было почти такое, как сегодня, но случилось это, пожалуй, несколько позднее.

— Насколько мне известно, вы там были? А какова причина пожара? Поговаривают, что это дело рук одного макаронника, который купился на Бонапартовы сребреники.

— Как мне стало известно, какой-то дурак сложил сено под полуютом, возле ушата с тлеющим фитилем для сигнальных пушек. Сено вспыхнуло и тотчас охватило грот. Все произошло так быстро, что парус не успели взять на гитовы.

— Вы сумели кого-нибудь спасти?

— Увы, немногих. Мы подобрали двух морских пехотинцев и старшину-канонира, но он страшно обгорел. Спасли не более ста человек, если не ошибаюсь. Скверная вышла история. Можно было спасти гораздо больше, но шлюпки не рискнули подойти на нужное расстояние.

— Вне сомнения, на других судах тоже думали о том, как помочь погибающим?

— Да. Когда огонь охватил пушки, они начали стрелять, и все знали, что в любую минуту может взлететь на воздух пороховой погреб. И все-таки… Все офицеры, с которыми я разговаривал, заявляли одно и то же: подогнать шлюпки ближе было нельзя. То же можно сказать и о моем экипаже. Я находился на зафрахтованном куттере, «Дарте»…

— Я знаю об этом, — с понимающим видом улыбнулся Джек Обри.

— …Милях в трех-четырех по ветру, поэтому пришлось навалиться, чтобы добраться до горящего судна. Но заставить матросов грести быстрей было невозможно: чем ни грози — огонь для них страшнее порки. Среди них не было ни одного взрослого мужчины или юноши, который бы робел под пушечным огнем. Признаться, люди это были послушные, каких поискать, когда следовало пойти на абордаж, установить береговую батарею или что-то еще. И пушки «Шарлотты» не были нацелены на нас, а палили наугад. И все равно настроение у команды куттера было совсем другим, не то что в бою или в непогоду, да еще ночью на подветренном берегу. А когда команда не желает повиноваться, с ней мало что можно сделать.

— Это верно, — согласился Джек Обри. — Того, кто готов повиноваться, принуждать незачем. — Он вспомнил разговор со Стивеном Мэтьюрином и добавил: — Одно другому противоречит.

Он мог бы добавить, что экипаж, у которого резко нарушен распорядок, ограниченный во сне, лишенный своих продажных подружек, не лучший контингент, с которым можно было бы воевать. Но он знал также и то, что любое замечание капитана, произнесенное на палубе судна длиной всего семьдесят восемь футов и три дюйма, прозвучит для команды как официальное заявление. К тому же до старшины рулевых на посту управления и рулевого, стоявшего у штурвала, было подать рукой. Старшина перевернул склянку, и первые песчинки начали нехотя падать обратно в колбу, из которой они только что высыпались. Негромким, как и подобает в ночную вахту, голосом он произнес: «Джордж», и стоявший на посту морской пехотинец подался вперед и пробил три склянки.

Относительно неба не оставалось никаких сомнений: от норда до зюйда оно было чисто-голубого цвета и лишь на западе сохраняло следы лилового оттенка.

Джек Обри перешагнул через леерное ограждение, вцепился в ванты и стал быстро подниматься по выбленкам. «Возможно, капитану не подобает такое поведение, — подумал он, остановившись под марселем, чтобы убедиться, насколько повернется рей при туго натянутых оттяжках. — Пожалуй, лучше было подниматься через марсовый лаз». После изобретения площадок на мачтах, называемых марсами, у моряков вошло в обычай добираться до них необычным образом, цепляясь за футоксы, которые идут от лисель-спиртов возле топа мачты к футоксам у внешнего края марселя. Они цепляются за них и ползут, словно мухи, отклонившись на двадцать пять градусов от вертикали, до тех пор пока не доберутся до края марселя, и забираются на него, пренебрегая удобным квадратным лазом возле самой мачты, к которому ведут ванты. Между тем он дает возможность быстро и безопасно подниматься с палубы на верх мачты. Этот лаз, который называют «собачьей дырой», по мнению морских волков, следует использовать лишь тем, кто прежде никогда не бывал на море, или особам с очень высоким чувством личного достоинства, так что когда Джек Обри внезапно появился из него, то так напугал матроса второго класса Яна Якруцкого, что тот взвизгнул на родном польском:

— Матка Боска!

— Ваше имя? — спросил капитан.

— Якруцкий, с вашего позволения, сэр, — отозвался поляк.

— Смотрите в оба, Якруцкий, — произнес Джек Обри и стал без труда подниматься выше.

У топа мачты он остановился, зацепился за ванты, просунув руку через снасти, и удобно устроился на краспицах. В юности он много часов проводил там в виде наказания. Когда Джек впервые научился залезать на мачту, он был настолько мал, что запросто усаживался на среднюю краспицу, болтая ногами, и, обхватив обеими руками деталь рангоута, засыпал, несмотря на дикую качку. Как же ему спалось в те дни! Он всегда хотел спать или есть, или то и другое одновременно. Самая опасная высота была ему нипочем. На старом «Тезее» высота была гораздо больше — около полутораста футов, и как же качалась та мачта! Однажды на «Тезее» его стошнило, и он остался без обеда. И все-таки на этой высоте он чувствовал себя уютно. А она составляла восемьдесят семь футов за вычетом осадки, то есть футов семьдесят пять. Дальность видимости горизонта составляла десять-одиннадцать миль. Он посмотрел в наветренную сторону: море на таком расстоянии было совершенно чистым. Ни единого паруса, ни малейшего разрыва тугой линии горизонта. Внезапно брамсель над ним окрасился в золотой цвет; затем в двух румбах слева по носу зажглась светящаяся полоса, и возник край ослепительного солнечного диска. Довольно долго солнцем был освещен один капитан, затем свет коснулся марселя, потом стал опускаться вниз, озарил косой грот, после чего достиг палубы, осветив ее с носа до кормы. Слезы заливали Джеку Обри глаза, мешая видеть, текли по щекам, падая вниз, в теплый золотистый воздух и отклоняясь в подветренную сторону.

Нагнувшись, из-под брамселя он разглядывал своих подопечных: это были два судна с высокой острой кормой, два сноу, балтийский кэт, а остальные — барки-лонга. Все они были на месте, а замыкающее судно ставило паруса. Солнце уже было напоено живительным теплом, и Обри почувствовал, как по всему его телу разлилась ласковая нега.

— Так не пойдет, — произнес капитан вслух: ему предстояло сделать множество дел. Он высморкался и, продолжая разглядывать нагруженный рангоутными деревами кэт, машинально схватился за наветренный бакштаг, словно за ручку своей каюты, и плавно соскользнул на палубу, при этом думая: «Если приставить по новичку к орудийной прислуге, то это вполне может оказаться выходом из положения».

Пробило четыре склянки. Подняв лаг, Моуэт подождал, когда алый сектор с грузом соскользнет за борт, и скомандовал:

— Переворачивай!

Через двадцать восемь секунд старшина-рулевой, державший песочные часы на уровне глаз, воскликнул:

— Стоп!

Моуэт задержал лаглинь почти на третьем узле, выдернул колышек и направился к грифельной доске, чтобы записать скорость судна: «три узла». Старшина-рулевой кинулся к большим песочным часам, перевернул их и решительным голосом произнес: «Джордж!» Морской пехотинец шагнул вперед и от души пробил четыре склянки. Секунду спустя разверзся ад: во всяком случае, так показалось проснувшемуся Стивену Мэтьюрину, который первый раз в своей жизни услышал жутковатые сигналы боцмана и его помощников, без устали подававших свистками команду «Койки вязать!» Он слышал топот ног и чей-то грозный, потусторонний голос: «Всем на палубу! Всем на палубу! По местам! По местам! Подниматься на вахту! Кончай ночевать! Живо подниматься! По местам! Вот я иду, с острым ножом и чистой совестью!» Стивен услышал три глухих удара — это три заспанных новобранца шлепнулись на палубу. Услышал брань, смех, удар линька по телу, когда помощник боцмана принялся потчевать им замешкавшихся. Затем снова послышался еще более громкий топот: пять или шесть десятков матросов кинулись по трапам вверх, чтобы сложить койки в бортовые сетки.

На палубе формарсовые принялись орудовать помпой, а баковые окатывали полубак забортной водой, которую качали марсовые; грот-марсовые мыли правый борт шканцев, а матросы, обслуживавшие шканцы, драили остальное, орудуя брусками пензы, до тех пор, пока вода не стала похожей на снятое молоко из-за смеси мелких частиц камня и дерева палубы. Молодежь и зеваки — те, кто работал целый день, — помпами откачивали воду, собравшуюся ночью в льялах, а подопечные старшего канонира обхаживали четырнадцать четырехфунтовых пушек. Но больше всего доктора завораживал топот множества ног.

«Неужели стряслось что-то необычное? — подумал Стивен, вылезая со всеми предосторожностями из койки, напоминавшей гамак. — Сражение? Пожар? Опасная пробоина? Неужели они так встревожены происшедшим, что не удосужились предупредить меня, забыли, где я?» Он поспешно надел панталоны и вскочил так резко, что ударился о бимс и растянулся на рундуке, схватившись за него обеими руками.

— Что вы сказали? — спросил он, услышав чей-то голос, который донесся до него как сквозь туман.

— Я сказал: «Вы не расшибли себе голову, сэр?»

— Расшиб, — отозвался Стивен, разглядывая свои руки. К его удивлению, на них не было даже следов крови.

— Старые бимсы, сэр, — прозвучал необычно размеренный, назидательный голос, каким на море разговаривают с сухопутными людьми, а на суше — с недоумками. — Надо быть с ними поосторожней, они такие… такие низкие. — Откровенно недоуменный взгляд Стивена напомнил буфетчику о причине его визита. — Не угодно ли вам будет пару котлет на завтрак, сэр? Или бифштекс? В Магоне мы закололи вола, так что мяса у нас предостаточно.

— Вы уже на ногах, доктор! — воскликнул Джек Обри. — Доброе утро. Надеюсь, вам хорошо спалось?

— Превосходно, благодарю вас. Эти подвесные койки — великолепное изобретение, честное слово.

— Что бы вы хотели на завтрак? На палубе до меня из кают-компании донесся запах бекона, приятнее которого я в жизни не помню — куда там тягаться ресторану! Как вы отнесетесь к яичнице с ветчиной, а вдобавок — к бифштексу? И еще к чашке кофе?

— Ваши мысли в точности совпадают с моими! — воскликнул Стивен, которому предстояло наверстать упущенное по части продовольствия. — Как мне представляется, неплохо бы еще прибавить к этому лук в качестве противоцинготного средства. — При слове «лук» он почти ощутил запах луковой поджарки, почувствовал нёбом ее терпкий вкус и с усилием проглотил слюну. — Что стряслось? — спросил доктор, вновь услышав дикий вой и топот ног.

— Экипажу дана команда спускаться к завтраку, — небрежно ответил Джек Обри. — Приготовьте-ка нам бекон, Киллик. И кофе. Я страшно голоден.

— Как мне спалось? — продолжил Стивен. — Это был глубокий, освежающий сон, никакое снотворное, никакие настойки опия не способны на это. Но мне стыдно за свой внешний вид, за то, что так заспался, за небритую, мерзкую физиономию, не то что вы — свеженький как огурчик. Прошу прощения, я вас оставлю на минуту.

Вернувшись с гладко выбритым лицом, Стивен продолжал:

— Отличная штука эти современные короткие артериальные лигатуры — их изобрел один военно-морской врач из Хазлара. Я только что вспомнил о нем, едва не задев бритвой сонную артерию. Наверняка, бреясь во время качки, моряки получают множество ужасных резаных ран?

— Я бы этого не сказал, — отозвался Джек Обри. — Думаю, все дело в привычке. Кофе? Сущая напасть для нас сорванные пупки — забыл, как этот недуг называется по-ученому, — и оспа.

— Грыжа. Вы меня удивили.

— Грыжа, она самая. Частое явление. Примерно половина членов экипажа страдают ею, поэтому мы поручаем им работу полегче.

— Ничего удивительного, если учесть условия работы моряков. А характер их развлечений, разумеется, объясняет то, что они болеют оспой. Помню, в Магоне я видел группы моряков — веселых, танцующих и поющих вместе с оборванцами. Помнится, там были матросы с «Отважного» и «Фаэтона», но с «Софи», кажется, не было никого.

— Это верно. Экипаж шлюпа вел себя на берегу тихо. Да и понятно почему. Никаких наград они не получали, разумеется, у них не было призовых денег. Только с призовыми деньгами матросики веселятся на берегу — ведь жалованье у них грошовое. Что теперь скажете о бифштексе и еще одной чашке кофе?

— Буду весьма признателен.

— Надеюсь, буду иметь удовольствие познакомить вас за обедом с моим лейтенантом. Похоже, он настоящий морской волк и притом джентльмен. Нам с ним предстоит много работы: надо будет расписать членов команды и распределить между ними обязанности — как говорится, составить вахтенное и боевое расписания. Еще надо найти вам и мне прислугу, и вдобавок-вестового. Для этой роли вполне подойдет кок из кают-компании.

* * *

— Мистер Диллон, будьте добры, постройте экипаж корабля, — произнес Джек Обри.

— Мистер Уотт, — обратился к боцману Джеймс Диллон. — Собрать весь экипаж.

Боцман повторил команду, и все его помощники поспешили вниз, вопя: «Все наверх!» Вскоре палуба судна — от грот-мачты до полубака — потемнела от людей. Все матросы, даже кок, вытирали руки. Кок вытер их о фартук и, сложив его, сунул к себе за пазуху. Экипаж с довольно растерянным видом выстроился, разбившись на две вахты вблизи левого борта. Новички сгрудились посередине. У них был какой-то жалкий, пришибленный вид.

— Экипаж построен для поверки, сэр, — приподнимая треуголку, доложил Джеймс Диллон.

— Превосходно, мистер Диллон, — отозвался капитан. — Выполняйте свои обязанности.

По совету казначея писарь принес судовую роль, и лейтенант начал перекличку:

— Чарлз Столлард.

— Я, сэр, — откликнулся Чарлз Столлард — матрос первого класса, доброволец с «Сан-Фиоренцо», принятый в состав экипажа «Софи» 6 мая 1795 года двадцати лет от роду. Записей в графе «прогулы», «венерические заболевания», «пребывание в заразных кварталах» не имеется, получил из-за рубежа десять фунтов. Очевидно, малый ценный. Он шагнул к правому борту.

— Томас Мерфи.

— Я, сэр, — произнес Томас Мерфи, коснувшись лба костяшкой правого указательного пальца, и направился туда, где стоял Чарлз.

Жест этот повторяли все матросы, до тех пор пока Джеймс Диллон не добрался до Ассеи и Ассу — явно нехристианских имен. Оба матросы первого класса, родившиеся в Бенгалии. Каким ветром занесло их сюда? Несмотря на многие годы службы на королевском флоте, они коснулись рукой лба, затем сердца, быстро поклонившись при этом.

«Джон Кодлин. Уильям Уитсовер. Томас Джонс. Фрэнсис Лаканфра. Джозеф Бассел. Абрахам Вилхейм. Джеймс Курсер. Петер Петерсен. Джон Смит. Джузеппе Лалесо. Уильям Козенс. Люис Дюпон. Эндрю Каруски. Ричард Генри…» Лейтенант продолжал перекличку. Не ответили больной канонир и некий Айзек Уилсон. Список продолжали новички и юнги. Всего в нем оказалось восемьдесят девять душ, включая офицеров, матросов, юнг и морских пехотинцев.

Затем началось чтение Дисциплинарного устава. Эта церемония регулярно следовала за богослужением и так тесно с ним ассоциировалась, что у многих слушателей на лицах появлялось постное выражение при словах: «… для лучшего управления флотами Его Величества, судами и морскими силами, на чем, волею Божественного Провидения, главным образом зиждется богатство, безопасность и могущество королевства. Эти идеи претворяются в жизнь его августейшим королевским величеством с помощью и согласия духовных и светских князей, а также представителей Палаты общин, собравшихся при настоящем составе парламента и по распоряжению такового; начиная с двадцать пятого дня декабря месяца тысяча семьсот сорок девятого года статьи и распоряжения, впредь принимаемые как в мирное время, так и во время войны, должны надлежащим образом соблюдаться и исполняться способом, указанным далее» — этим параграфом должно руководствоваться впредь, без искажения его «всеми флаг-офицерами и всеми лицами, служащими или принадлежащими к кораблям или военным судам Его Величества, виновный в произнесении богохульных и бранных слов, проклятий, пребывании в нетрезвом состоянии, нечистоплотности и других скандальных поступках, понесет наказание, каковое сочтет нужным вынести военный трибунал». При повторном совершении таких проступков «он будет приговорен к смертной казни». «Каждый флаг-офицер, капитан и адмирал флота, который не захочет… принуждать подчиненных ему офицеров и рядовых доблестно сражаться, будет приговорен к смерти… Если кто-то из служащих флота предательски или из трусости сдастся или станет просить пощады, то по решению военного трибунала он будет приговорен к смерти… Всякое лицо, которое из трусости, халатности или недоброжелательства откажется преследовать неприятеля, пирата или мятежника, поверженного или отступающего… будет приговорено к смерти… Если кто-то из офицеров, матросов, солдат морской пехоты или иное лицо на флоте ударит кого-то из своих начальников, обнажит или же попытается обнажить или поднять на него оружие… тот будет приговорен к смерти…. Если какое-то лицо на флоте совершит неестественный и позорный акт мужеложества или содомии с мужчиной или животным, то оно будет приговорено к смерти». Слово «смерть» звучало в каждой из статей Дисциплинарного устава; и даже в тех случаях, когда остальные слова были совершенно непонятны, слово «смерть» несло в себе недвусмысленную угрозу, и члены экипажа получали мрачное удовольствие от всего этого. Именно к этому они привыкли, именно это они слышали каждое первое воскресенье месяца и во всех торжественных случаях наподобие нынешнего события. Они находили такой порядок вещей наиболее подходящим для себя, и когда вахта на нижней палубе сменилась, то моряки почувствовали себя совершенно успокоившимися.

— Превосходно, — проговорил Джек Обри, оглядываясь вокруг. — Произвести сигнал номер двадцать три двумя пушками с подветренного борта. Мистер Маршалл, мы поставим грот- и фор-стаксели, и как только вы убедитесь, что пинка догоняет остальные суда конвоя, ставьте бом-брамсели. Мистер Уотт, распорядитесь, чтобы парусный мастер и его помощники тотчас же принялись за прямой грот, и отправляйте на корму одного за другим новичков. Где мой писарь? Мистер Диллон, давайте приведем вахтенное расписание в надлежащее состояние. Доктор Мэтьюрин, позвольте мне представить вам моих офицеров…

Только сейчас Стивен и Джеймс впервые столкнулись лицом к лицу на борту «Софи». Как ни готовил себя доктор к этой встрече, он все-таки был настолько потрясен ею, что на лице его невольно появилось выражение скрытой агрессивности и ледяной сдержанности. Для Джеймса Диллона удар был гораздо неожиданней: в суете и заботах предыдущих суток ему не довелось услышать имя нового судового врача. Однако он и ухом не повел, лишь чуть изменился в лице.

— Не желаете ли вы осмотреть бриг, пока мы с мистером Диллоном будем заниматься делом, или же предпочитаете остаться в каюте? — спросил у доктора Джек Обри после того, как тот познакомился с офицерским составом судна.

— Уверен, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем осмотр корабля, — отозвался Стивен Мэтьюрин. — Очень изящное и сложное сооружение… — продолжил он и затем умолк.

— Мистер Моуэт, будьте любезны, покажите доктору Мэтьюрину все, что он пожелает увидеть. Проводите его на грота-марс — оттуда открывается превосходный вид. Вы не боитесь высоты, дорогой сэр?

— Ничуть, — отозвался Стивен, оглядываясь вокруг. — Высоты я не боюсь.

Джеймс Моуэт был нескладным молодым человеком лет двадцати. Он был одет в старые парусиновые штаны и полосатую вязаную фуфайку, в которой походил на гусеницу, зуб марлина висел на его шее, поскольку он собирался участвовать в изготовлении нового грота. Он внимательно оглядел доктора с целью выяснить, что это за человек, и с тем небрежным изяществом и дружеской почтительностью, которые свойственны многим морякам, поклонился и произнес:

— С чего бы вы хотели начать, сэр? Может, сразу полезем на мачту? Оттуда вы сможете увидеть всю палубу.

«Вся палуба» означала ярдов десять в сторону кормы и шестнадцать — в нос, которые прекрасно просматривались оттуда, где они стояли, однако Стивен заявил:

— Обязательно полезем. Идите вперед, а я постараюсь вам во всем подражать.

Он внимательно наблюдал за тем, как Моуэт вскочил на выбленки, и, задумавшись о чем-то своем, полез следом за ним…

Стивен с Джеймсом Диллоном принадлежали к обществу «Объединенные ирландцы», которое в последние девять лет являлось то легальным общественным клубом, где ратовали за предоставление равных прав пресвитерианам и католикам, а также за парламентское правление в Ирландии; то запрещенным тайным обществом; то армией мятежников, основную часть которой составляли побежденные и преследуемые. Мятеж был подавлен со всеми ужасными последствиями, и, несмотря на общую амнистию, жизнь наиболее важных членов организации была под угрозой. Многие из них были преданы — лорд Эдвард Фитцджеральд был предан в самом начале, — многие бежали, не доверяя даже собственным близким, поскольку события ужаснейшим образом разделили общество и нацию. Стивен Мэтьюрин не страшился вульгарного предательства, не боялся он и за собственную жизнь, поскольку не ценил ее; однако он столько пережил из-за многочисленных столкновений, горечи и ненависти, которые порождаются неудачным мятежом, что не мог перенести новых разочарований и старался уклоняться от враждебных, укоряющих встреч с прежними друзьями, охладевшими к нему, а то и успевшими его возненавидеть. Среди тайного общества давно существовали значительные расхождения; и теперь, когда от него остались лишь развалины, все связи прервались, было трудно определить позицию каждого из его членов.

Стивен не боялся за свою жизнь, но в данный момент, оказавшись на середине вант, бывший заговорщик почувствовал весь ужас своего положения. Сорок футов не такая уж значительная высота, но она кажется большой, а твое положение — опасным, поскольку у тебя под ногами нет ничего, кроме непрочной лестницы из качающихся веревок. Когда Стивен достиг трех четвертей высоты вант, возгласы «Отставить!», доносившиеся с палубы, указывали на то, что стаксели поставлены и шкоты натягивают назад. Паруса наполнились ветром, и судно погрузилось в воду с подветренного борта еще на один-два пояса обшивки. В это же время его качнуло, и планширь стал погружаться в воду на глазах у Стивена, смотревшего вниз, после чего палубу залило волной — сверкающей водой, простиравшейся внизу, как раз под ним. Стивен схватился за выбленки с учетверенной силой, перестав подниматься вверх. Он застыл на месте, словно приклеенный, а в это время всевозможные силы — тяжести, центробежные, бессознательного ужаса и разумного страха — обрушивались на его неподвижную, скрючившуюся фигурку, то прижимая к вантам и выбленкам его лицо, на котором отпечатался веревочный узор, то отрывая его от них, как рубаху, повешенную для сушки.

Неожиданно слева от доктора вниз по бакштагу скользнула чья-то тень. Чьи-то осторожные руки охватили его щиколотки, и раздался жизнерадостный юный голос Моуэта:

— Держитесь, сэр. Цепляйтесь за ванты и смотрите вверх. Тронулись.

Правая нога доктора прочно встала на следующую выбленку, за ней — левая. Его еще раз качнуло так, что он закрыл глаза и перестал дышать. В следующую минуту в марсовой дыре появился второй за день посетитель. Моуэт поднялся по футок-вантам и помог доктору забраться на площадку.

— Это марс, сэр, — объяснил ему мичман, делая вид, что не заметил испуганного взгляда Стивена. — А вон там, разумеется, фор-марс.

— Весьма признателен вам за помощь, — сказал доктор. — Спасибо.

— Что вы, сэр, — воскликнул Моуэт. — Прошу прощения… А внизу, под нами, только что поставили грота-стаксель. А вон там фор-стаксель. Такой парус можно увидеть только на военном корабле.

— Эти треугольники? А почему их называют стакселями? — бездумно спросил Стивен Мэтьюрин.

— Потому что они крепятся к штагам и скользят по ним, словно шторы на кольцах, моряки называют их раксами. Раньше у нас были кренгельсы, но в прошлом году, когда мы находились неподалеку от Кадиса, их заменили раксами, которые гораздо удобнее. Штаги — это те толстые тросы, которые идут наклонно вниз и вперед.

— Понимаю, их задача в том, чтобы увеличивать площадь этих парусов.

— Конечно же, сэр, они действительно выполняют такую роль. Но их главная задача — поддерживать мачты, натягивая их в сторону носа. А также не дать им упасть назад во время килевой качки.

— Следовательно, мачтам нужна поддержка? — спросил Стивен Мэтьюрин, с опаской шагнув назад и погладив квадратное сечение мачты и закругленный шпор стеньги, представлявшей собой две прочные параллельные колонны, между которыми был установлен трехфутовый деревянный брус. — А я об этом и не подумал.

— Господи! Да иначе они бы упали за борт, сэр. Ванты поддерживают их с бортов, а бакштаги — вот эти самые тросы — тянут их назад.

— Понятно — понятно. Скажите, — произнес Стивен, чтобы любой ценой не позволить мичману замолчать, — а зачем эта площадка и почему в этом месте мачта становится вдвое толще? А этот молоток зачем?

— Зачем марс, сэр? Видите ли, помимо того, что на нем можно работать со снастями и поднимать наверх разные предметы, здесь можно расположить стрелков во время ближнего боя. Они могут обстреливать палубу неприятельского судна, швырять вниз зажигательные снаряды и гранаты. А на этих футоксах на краю марса находятся юферсы, к которым крепятся стень-ванты. Марс имеет значительную площадь, поэтому у стень-вант имеется точка опоры; ширина марсовой площадки свыше десяти футов. Так же дело обстоит и выше. Там имеются краспицы, к которым крепятся брамсель-ванты. Видите их, сэр? Вон там, наверху, где сидит впередсмотрящий, позади марса-рея.

— Полагаю, вам не удастся объяснить, для чего предназначен этот лабиринт тросов, деревянных деталей и парусов, не используя морских терминов? Иначе это будет невозможно.

— Не используя морских терминов? Удивлюсь, если это кому-то удастся, сэр. Но я попытаюсь, если вам угодно.

— Не нужно. Ведь все эти детали, как мне представляется, почти в каждом случае называются одинаково.

Марсовые площадки «Софи» были оснащены металлическими стойками, к которым крепились сетки, защищавшие находившихся на них моряков от падения во время боя. Стивен сидел между ними, обхватив рукой стойку и свесив вниз ноги. Он испытывал чувство уверенности, прочно держась за металлические стойки и восседая на толстых досках. Солнце успело к этому времени подняться и теперь отбрасывало яркие лучи и пятна тени на белую палубу. Геометрические линии и кривые нарушались лишь бесформенной массой прямого грота, который расстелили на полубаке парусный мастер и его помощники.

— Скажем, начнем вон с той мачты, — продолжал доктор, кивнув в сторону носа, видя, что Моуэт боится надоесть лишними разговорами и объяснениями, — и вы станете называть главные детали снизу вверх.

— Это фок-мачта, сэр. Ее низ мы называем нижней мачтой или просто фок-мачтой. Длина ее — сорок девять футов, и она вставлена в кильсон. С каждого борта ее поддерживают три пары вант. Спереди она крепится фор-штагом, который спускается к бушприту; второй трос, идущий параллельно фор-штагу, называется предохранительным тросом, который служит для страховки. Затем, на расстоянии около трети вверх по фок-мачте, вы видите краг, или хомут основного штага. Главный штаг идет вот отсюда и поддерживает грот-мачту под нами.

— Это и есть главный штаг, — рассеянно произнес доктор. — Я часто слышал это название. Действительно, толстый трос.

— Десятидюймовый, сэр, — с гордостью произнес Моуэт. — А толщина предохранительного троса — семь дюймов. Затем идет фока-рей, но, пожалуй, прежде чем перейти к реям, лучше разберемся с мачтами. Видите фор-марс — такую же площадку, на какой стоим мы? Он покоится на салингах и краспицах примерно на расстоянии пяти частей вверх по фок-мачте; остальная часть нижней мачты идет параллельно со стеньгой, совсем как здесь у нас. Как вы видите, стеньга — это второе рангоутное дерево, поднимающееся кверху, оно тоньше и крепится вверху. Его поднимают снизу, а затем соединяют с нижней мачтой наподобие того, как пехотинец примыкает штык к своему мушкету. Она проходит через салинги, и, когда поднимается на достаточную высоту и отверстие в нижней части стеньги чистое, мы забиваем в него шлагтов, или клин, с помощью кувалды, которую вы называете молотком, при этом напевая известного рода песню…

«Каслри будет висеть на одной мачте, а Фитцгиббон — на другой», — подумал Стивен, через силу улыбнувшись.

— … Она крепится штагом к бушприту. Если наклониться, то вы увидите угол фор-стень-стакселя.

Голос мичмана отвлек доктора от невеселых мыслей. Он заметил, что юноша выжидающе замолчал, произнеся слова «фор-стеньга» и «наклониться».

— Вот как, — заметил Стивен. — И какой длины может быть эта стеньга?

— Тридцать один фут, сэр, как эта. А над самым фор-марсом вы видите бугель грот-стеньга-штага, который поддерживает стеньгу, находящуюся над нами. Затем идут стень-салинги и краспицы, где располагается другой впередсмотрящий, и, наконец, брам-стеньга. Ее поднимают и крепят так же, как стеньгу, но удерживающие ее ванты, естественно, тоньше. Спереди она крепится к утлегарю — видите то бревно, которое выступает перед бушпритом? Это как бы стеньга бушприта. Его длина — двадцать три фута шесть дюймов. Я имею в виду брам-стеньгу, а не утлегарь. Он длиной двадцать четыре фута.

— Одно удовольствие слушать человека, так досконально изучившего свою профессию. Вы очень обстоятельны, сэр.

— Надеюсь, что начальство будет такого же мнения, — воодушевился Моуэт. — Когда в следующий раз мы попадем в Гибралтар, буду снова сдавать лейтенантский экзамен. Перед тобой сидят три пожилых капитана; и прошлый раз один злой как черт капитан спросил, сколько саженей мне понадобится для грот-анапути. Теперь я смог бы ему ответить: пятьдесят саженей линя толщиной три четверти дюйма, хотя вы ни за что не поверите. Я полагаю, что смог бы ответить ему на все вопросы, связанные с измерениями, за исключением, пожалуй, нового грота-рея, но перед обедом я измерю его своей рулеткой. Хотели бы узнать некоторые размеры, сэр?

— С большим удовольствием.

— Ну так вот, сэр. Длина киля «Софи» — пятьдесят девять футов; длина орудийной палубы — семьдесят восемь футов три дюйма. Длина бушприта — тридцать четыре фута. Я рассказал вам о всех мачтах, кроме грот-мачты. Ее длина — пятьдесят шесть футов. А длина грота-марса-рея — того, что над нами, сэр, — двадцать три фута шесть дюймов. Длина же самого верхнего рея — бом-брам-рея — пятнадцать футов девять дюймов. Еще имеются стаксельгики, но сначала я расскажу вам, какие бывают реи, — не так ли, сэр?

— Пожалуй, что так.

— Запомнить их названия очень просто.

— Рад буду сделать это.

— Ну так вот. На бушприте имеется поперечный рей, к которому крепится блинд. Естественно, он называется блинда-рей. Переходим к фок-мачте. В самом низу находится фока-рей, а большой прямой парус, привязываемый к нему, называется фок; выше него находится марса-рей; затем следует фор-брам-рей и маленький бом-брам-рей со скатанным парусом. Таким же образом обстоит дело и с грот-мачтой, только на грота-pee под нами нет поврежденного паруса. Если бы парус на нем был, то он назывался бы прямой грот, поскольку при таком оснащении, как у нас, имеются два грота: прямой, прикрепляемый к рею, и косой, находящийся сзади нас. Он идет в продольном направлении и крепится к гафелю наверху и гику внизу. Длина гика — сорок два фута девять дюймов, сэр, и толщиной он десять с половиной дюймов.

— Неужели десять с половиной дюймов? — «Как же глупо делать вид, что я не знаком с Джеймсом Диллоном, — подумал Стивен. — Совершенно детская, обычная и наиболее опасная линия поведения».

— Чтобы закончить с прямыми парусами, сэр, надо отметить, что существуют лисели. Мы их ставим, когда ветер дует с кормовых направлений. Они выступают за шкаторины — края прямых парусов — и крепятся к гикам, которые располагаются параллельно рею и проходят через бугели. Вы можете их увидеть без труда…

— А это что такое?

— Боцман дудкой вызывает матросов ставить паруса. Они будут ставить бом-брамсели. Подойдите сюда, сэр, а не то марсовые вас собьют.

Едва доктор успел отступить в сторону, как толпа молодых мужчин и юношей перелезла через край марса и устремилась вверх по стень-вантам.

— А теперь, сэр, вы увидите, как по команде моряки опустят парус, а затем матросы на палубе станут натягивать сначала подветренный шкот, так как ветер дует в эту сторону и он быстрее встанет на место. Затем они примутся за наветренный шкот, и, как только матросы слезут с рея, они станут набивать фалы и развернут парус. Шкоты — это тросы, которые проходят через блок с белой отметиной на нем, а это фалы.

Минуту спустя бом-брамсели наполнились ветром, и «Софи» погрузилась бортом еще на один пояс; шум ветра в такелаже усилился на полтона. Спускались матросы не так поспешно, как поднимались; вахтенный пробил пять склянок.

— Объясните мне, — сказал Стивен, готовый следовать за ними, — что такое бриг?

— Наше судно и есть бриг, сэр, — отозвался мичман, — хотя мы называем его на военный лад шлюпом.

— Благодарю. А что такое… Опять этот свист.

— Это всего лишь боцман, сэр. Должно быть, прямой грот готов, и он хочет, чтобы матросы привязали его к рею.

Грозный боцман по судну носится,

Хриплый рык его всюду разносится.

Коли брови он хмуро супит,

Значит, скоро линьком отлупит!

— Мне кажется, что он слишком часто хватается за палку. Как бы его самого не поколотили. Так вы поэт, сэр? — с улыбкой спросил юношу доктор: ему начало казаться, что он найдет свое место на судне.

Весело засмеявшись, Моуэт произнес:

— Поскольку судно накренилось на этот борт, то и спускаться с этой стороны будет легче, сэр. Я спущусь чуть пониже вас. Существует хорошее правило: не смотреть вниз. Осторожней. Вот так. Славный будет денек. Вот мы и на палубе, сэр. Все в полном порядке.

— Клянусь Господом, — отозвался Стивен, отряхивая руки. — Я рад, что оказался внизу. — «Не думал, что я такой робкий», — подумал он про себя, измерив взглядом высоту, а вслух проговорил: — А не спуститься ли теперь в кают-компанию?

* * *

— Может быть, кок найдется среди новичков, — предположил Джек Обри. — Кстати, не угодно ли вам будет отобедать со мной?

— С удовольствием, сэр, — с поклоном отвечал Джеймс Диллон. Вместе с писарем они сидели за столом командирской каюты, на котором лежали судовая роль, инвентарная книга, опись имущества и множество разных квитанций и расписок.

— Поосторожней с этой чернильницей, мистер Ричардс, — сказал Джек Обри в тот момент, когда под напором посвежевшего ветра судно резко накренилось. — Вы лучше заткните ее, а чернильницу из рога держите в руке. Мистер Риккетс, давайте взглянем, что это за люди.

В отличие от старослужащих матросов, это был невзрачный народец. Но ведь старожилы корабля находились, можно сказать, у себя дома и все были одеты в робы мистера Риккетса-старшего, которые придавали им некоторое подобие единообразия. Их сносно кормили в течение нескольких последних лет — во всяком случае, количество пищи было достаточным. Новички, за исключением троих, были взяты по рекрутскому набору из сухопутных графств, большинство к тому же отбирали судебные приставы. Семеро были настоящими висельниками из Уэстмита, которых взяли за драку в Ливерпуле. Они были так плохо знакомы с внешним миром (а от привычного мирка этих ребят оторвали всего на год), что, когда им предложили сделать выбор между сырыми тюремными камерами и флотом, они выбрали последний, как более сухое место. В число новичков затесался даже бывший пчеловод с широкой и печальной физиономией и бородой лопатой. На флот он подался с горя, оттого что все его пчелы погибли. Был безработный кровельщик, несколько отцов-одиночек, два голодающих портных и один тихий помешанный. Самые оборванные получили одежду в плавучих казармах на блокшивах, но остальные были одеты в собственные потертые вельветовые штаны и поношенные куртки. Один провинциал вырядился в холщовый халат. Исключение составляли три моряка средних лет; одного из них, датчанина, звали Христиан Прам. Он был вторым помощником шкипера судна, торговавшего с Левантом. Два остальных были греками, ловцами губок, по имени Аполлон и Тэрбид, оказавшимися жертвами загадочных обстоятельств.

— Превосходно, превосходно, — восклицал Джек Обри, потирая руки. — Думаю, мы можем хоть сейчас использовать Прама. Нам не хватает одного старшины-рулевого.

Братьев-ловцов губок назначим матросами первого класса, как только они научатся немного понимать по-английски. Что касается остальных, то это пока балласт. Мистер Ричардс, как только закончите список, сходите к мистеру Маршаллу и скажите ему, что я хотел бы встретиться с ним.

— Думаю, мы сможем включить в вахтенное расписание почти пятьдесят человек, — доложил Джеймс Диллон, оторвавшись от своих расчетов.

— Восемь человек на полубак, восемь марсовых… Мистер Маршалл, входите, садитесь, послушаем ваши соображения. Надо успеть до обеда составить вахтенное и боевое расписания, так что нельзя терять ни минуты.

* * *

— А вот здесь мы живем, сэр, — произнес Моуэт, осветив фонарем мичманский кубрик. — Не ударьтесь о бимс. Прошу прощения за запах — очевидно, воздух испортил юный Бабингтон.

— Вовсе нет, — возмутился Бабингтон, читавший книгу. — Как вы жестоки, Моуэт, — прошептал он, кипя от возмущения.

— Кубрик довольно роскошный по нашим условиям, — заметил Моуэт. — Как видите, через решетчатый люк проникает немного света, а когда снимают крышки люка, то внутрь попадает еще и воздух. Помню, в кормовом отсеке на старом «Намюре» приходилось пользоваться свечами, и, слава богу, там мы были лишены ароматного общества юного Бабингтона.

— Представляю себе, как вам жилось, — отозвался Стивен, усаживаясь на койку и оглядывая полутемное помещение. — И сколько вас тут живет?

— Теперь всего трое, сэр. Двух мичманов не хватает. Самые молодые подвешивали свои койки возле хлеборезки и обыкновенно трапезовали вместе со старшим канониром, пока он не захворал. Теперь они приходят сюда, объедают нас и портят наши книги своими толстыми жирными пальцами.

— Вы изучаете тригонометрию, сэр? — поинтересовался доктор, чьи глаза успели свыкнуться с темнотой и разглядели начерченный чернилами треугольник.

— С вашего позволения, сэр, — ответил Бабингтон. — Мне кажется, я почти решил задачу. И решил бы давно, если бы не ввалился этот громила.

Моуэт продекламировал:

Лежа на койке, мичман погружен

В свои расчеты; делом занят он.

Задачки с синусом и тангенсом решает,

Пришел незваный гость, и он ему мешает.

— Клянусь честью, сэр, и я этим горжусь.

— С полным на это правом, — отозвался Стивен, рассматривавший кораблики, нарисованные вокруг треугольника. — Объясните мне, пожалуйста, что такое корабль на морском языке.

— Он должен нести три мачты с прямым парусным вооружением, сэр, — любезно объяснили ему молодые люди. — И еще бушприт. Мачты должны состоять из трех частей — нижней мачты, стеньги и брам-стеньги, — поскольку мы никогда не называем кораблем полакр.

— В самом деле? — отозвался Стивен Мэтьюрин.

— Ни в коем случае! — воскликнули оба на полном серьезе. — Не называем кораблем и кэт. То же относится и к шебеке. Хотя вы можете подумать, что у шебеки бывает бушприт, на самом деле это нечто вроде набалдашника на носу.

— Непременно буду иметь это в виду, — сказал доктор. — Мне кажется, вы привыкли к своему жилью, — заметил он, с опаской поднимаясь на ноги. — Должно быть, поначалу оно казалось вам тесноватым.

— Что вы, сэр! — возразил Моуэт и продекламировал:

Каютой бедной не пренебрегайте,

Гнездом морских орлов ее вы называйте!

Священный чтите, хоть и скромный, сей очаг,

Геройский дух царит тут как-никак!

— Не обращайте на него внимания, сэр! — озабоченно произнес Бабингтон. — Он вовсе не намеревался обидеть вас, уверяю. Просто у него дурная привычка кривляться.

— Пустяки, — отозвался Стивен. — Давайте осмотрим остальную часть этого средства передвижения по хлябям морским, словом, корабля.

Они направились в нос и прошли мимо еще одного морского пехотинца, стоявшего на часах. Пробираясь в темном пространстве между двумя решетчатыми люками, Стивен споткнулся обо что-то мягкое, которое зазвенело и сердито воскликнуло:

— Не видишь, куда идешь, пидор несчастный?

— Слушай, Уилсон, заткни-ка свое хлебало, — оборвал его Моуэт. — Это один из арестованных, закованный в кандалы, — объяснил он. — Не обращайте на него внимания.

— А за что его заковали?

— За грубость, — с некоторой чопорностью ответил мичман.

— А вот довольно просторное помещение, хотя и с низким потолком. Насколько я понимаю, оно для унтер-офицеров?

— Нет, сэр. Здесь матросы принимают пищу и спят.

— А остальные, полагаю, размещаются ниже?

— Ниже жилых помещений нет, сэр. Ниже находятся трюм и небольшая площадка, используемая как нижняя палуба.

— Сколько же тут человек?

— Вместе с морскими пехотинцами семьдесят семь, сэр.

— Но все они не могут здесь разместиться. Это же физически невозможно.

— При всем моем к вам уважении, вы не правы — могут. На каждого матроса полагается четырнадцать дюймов пространства, на котором он подвешивает свою койку, и он вешает ее в направлении диаметральной плоскости. Ширина судна на миделе — двадцать пять футов десять дюймов. Получаются двадцать два места — видите, тут указаны цифры.

— Но человек не в состоянии разместиться на четырнадцати дюймах.

— Верно, будет тесновато. Но на двадцати восьми он разместится. Видите ли, на судне с двумя вахтами приблизительно половина экипажа находится на палубе, так что их места в кубрике остаются свободными.

— Но даже занимая двадцать восемь дюймов — два фута и четыре дюйма, — моряк, должно быть, касается своего соседа.

— Конечно, сэр, но в тесноте, да не в обиде, и вода за шиворот не течет. Видите, тут четыре отделения. Одно — от переборки до этого бимса, здесь еще одно; затем до бимса с фонарем, висящим перед ним. Последнее отделение кубрика расположено между ним и передней переборкой, что рядом с камбузом. У боцмана и плотника там имеются свои каюты. Первое отделение и часть следующего предназначены для морских пехотинцев. Затем располагаются матросы, которые занимают три с половиной отделения. Так что, расположив двадцать коек в ряд, удается втиснуть всех, несмотря на то что мачта съедает немало места.

— Но получается сплошной живой ковер, даже если лежит лишь половина состава.

— Так оно и есть, сэр.

— Где же окна?

— Ничего похожего на то, что вы называете окнами, тут нет, — ответил Моуэт, качая головой. — Наверху имеются люки и решетки, но, когда штормит, они почти всегда задраены.

— А где лазарет?

— Строго говоря, лазарета у нас нет, сэр. Но у больных имеются койки, подвешенные у передней переборки по правому борту рядом с камбузом. Они пользуются рубкой.

— А что это такое?

— Собственно говоря, это не рубка, а гальюн. Это не то, что имеется на фрегатах или линейных судах, но он выполняет свое предназначение.

— Какое именно?

— Не знаю, как вам и объяснить, сэр, — смутился Моуэт. — Это клозет.

— Нужник? Сортир?

— Вот именно, сэр.

— А как же справляются с этим остальные? У них что, ночные горшки имеются?

— Ну что вы, сэр, избави бог! Они вылезают вон в тот люк и направляются в гальюны, находящиеся по обеим сторонам носа.

— Под открытым небом?

— Так точно, сэр.

— А если погода неблагоприятная?

— Все равно они идут в гальюны, сэр.

— И все сорок или пятьдесят человек спят вповалку в этом темном кубрике без окон? Не дай бог, если в таком тесном помещении окажется хоть один больной туберкулезом, чумой или холерой!

— Боже упаси, сэр, — отозвался Моуэт, пришедший в ужас от такого предположения.

* * *

— Обаятельный молодой человек, — произнес Стивен, входя в каюту.

— Юный Моуэт? Рад услышать от вас такое мнение о нем, — отозвался Джек Обри, выглядевший усталым и измученным. — Нет ничего лучше, чем добрые сослуживцы. Разрешите предложить вам глоток спиртного? Это наш моряцкий напиток под названием грог, вы пробовали его? В море он очень кстати. Симпкин, принеси нам грогу. Черт бы побрал этого увальня, копается как черт знает кто…. Симпкин! Тащи сюда этот грог. Чтоб он сгорел, этот сукин сын. Ах, ты принес. Это то, что доктор прописал, — сострил капитан, ставя стакан на стол. — Такое мерзкое утро. В каждой вахте и на каждом посту надо поставить одинаковое количество квалифицированных матросов и так далее. Бесконечные споры. И еще… — Подавшись поближе к доктору, Джек Обри прошептал ему на ухо: — Я допустил непростительный промах… Взяв список личного состава, я зачитал имена Флагерти, Линча, Салливана, Майкла Келли, Джозефа Келли, Шеридана и Алоизия Берка — тех малых, которые получили премию в Ливерпуле, — и брякнул: «Если у нас еще появятся эти проклятые ирландские паписты, то половина вахты правого борта будет состоять из них, и нам на всех не хватит четок». Но сказал я это в шутку. Тут я заметил холодок в их взглядах и сказал себе: «Какой же ты болван, Джек, ведь Диллон из Ирландии, и он может счесть это за оскорбление». Ничего против национального чувства я не имею, просто ненавижу папистов. Поэтому я попытался смягчить впечатление, удачно ввернув несколько шуток, направленных против Папы. Но они, похоже, оказались не такими умными, как я считал, и мне ничего не ответили.

— А вы что, ненавидите католиков? — спросил Стивен.

— Еще бы. И писанину ненавижу. Но, знаете ли, паписты очень подлый народ, с их исповедью и прочими обычаями, — отвечал Джек Обри. — Кроме того, они пытались взорвать парламент. Господи, как мы отмечали 5 ноября! Одна из моих хороших знакомых — такая милая девушка, вы не поверите, — так расстроилась, когда ее мать вышла замуж за католика, что сразу же принялась за изучение математики и иврита — алеф, бет, — хотя она была самой красивой девушкой в округе. Она обучила меня навигации, такая умница, благослови ее Господь. Она много чего порассказала мне про папистов. Я уж и забыл, что именно, но они, конечно же, очень подлые люди. Верить им нельзя. Вы только вспомните про мятеж, который они недавно затеяли.

— Но дорогой сэр! «Объединенные ирландцы» — это была организация, состоявшая, главным образом, из протестантов. Их лидерами были протестанты. Семья Эммет, О'Конноры, Саймон Батлер, Гамильтон Роуэн, лорд Эдвард Фитцджеральд были протестантами. Главная идея клуба заключалась в том, чтобы объединить ирландских протестантов, католиков и пресвитериан. Именно протестанты взяли инициативу в свои руки.

— Вот как! А я этого не знал. Думал, все они паписты. Я все это время служил на базе в Вест-Индии. Но после всей этой окаянной писанины я готов ненавидеть и папистов, и протестантов, и анабаптистов, и методистов. И еще — евреев. Плевать мне на них на всех. Но что меня действительно расстраивает, так это то, что я обидел Диллона. Я же сам говорил, что нет ничего лучше, чем добрые сослуживцы. Ему и так достается: он выполняет обязанности помощника командира и в то же время несет вахту. А для него это незнакомое судно, незнакомый экипаж, незнакомый командир. Мне же хотелось помочь ему вписаться в непривычное окружение. Без взаимопонимания между офицерами удачи не будет. Удачливое судно — это хорошее боевое судно. Вам бы следовало послушать мнение Нельсона на этот счет. Уверяю вас, он совершенно прав. Ах это вы, мистер Диллон. Входите, выпейте с нами стаканчик грога.

Отчасти по профессиональным причинам, а отчасти из-за природной сдержанности Стивен давно решил не вмешиваться в застольные разговоры, и теперь, спрятавшись за щит молчания, он особенно внимательно наблюдал за Диллоном. Та же небольшая, гордо поднятая голова; те же темно — рыжие волосы и, разумеется, зеленые глаза; та же нежная кожа и плохие зубы, которые еще больше испортились; тот же высокомерный вид. Хотя лейтенант был худощав и роста не выше среднего, казалось, он занимает столько же места, что и весивший девяносто килограммов Джек Обри. Главное различие заключалось в том, что из его облика исчезла смешливость, ушло впечатление, будто он только что придумал что-то забавное. Ничего этого в нем не осталось и в помине. Теперь это была хмурая, без капли юмора, типичная ирландская физиономия. Внешне он был сдержан, но крайне внимателен и учтив, ни в чем не проявляя мрачного внутреннего состояния.

Подали вполне съедобную камбалу, которая оказалась еще вкусней без мучной приправы. Затем буфетчик принес ветчину. Ветчина была, по-видимому, из свиньи, страдавшей ревматизмом, хотя относилась к припасам, которые офицеры закупали для себя. Не всякий живодер смог бы нарезать ее так ловко. Посоветовав буфетчику «вбить в свою башку» то, что ему говорят, и «шевелиться поживей», Джеймс Диллон повернулся к доктору и с приветливой улыбкой произнес:

— Мне кажется, я уже имел удовольствие встречаться с вами, сэр? Не то в Дублине, не то в Насе?

— Не думаю, что я имел честь познакомиться с вами, сэр. Меня часто принимают за моего кузена и тезку. Мне говорят, что мы поразительно похожи. Должен признаться, меня это смущает, поскольку он больной на вид, с этакой лукавой усмешкой доносчика на лице. А в наших краях доносчиков презирают, как нигде, разве не так? И правильно делают, по моему мнению. Хотя этих тварей предостаточно. — Слова эти доктор произнес достаточно громко, так что его сосед хорошо их расслышал, несмотря на предупреждение капитана: «Полегче… Не расходитесь чересчур… Обопрись о балку, Киллик, да не суй пальцы в тарелку…».

— Целиком с вами согласен, сэр, — с понимающим выражением на лице произнес Джеймс Диллон. — Вы не выпьете со мной стаканчик вина, сэр?

— С большим удовольствием.

Они чокнулись смесью тернового сока, уксуса и сахара, которую продали Джеку Обри вместо вина, а затем принялись за изрубленный капитанский окорок: один — движимый профессиональным интересом, другой — профессиональным стоицизмом.

Однако портвейн оказался вполне сносным, и после того, как скатерть сняли, в каюте возникла более свободная и непринужденная обстановка.

— Расскажите, пожалуйста, о том, что произошло с «Дартом», — произнес Джек Обри, наполняя стакан Диллона. — Я слышал разные истории…

— Я тоже прошу вас, — присоединился к нему доктор. — Сочту за честь для себя.

— Ничего особенного не произошло, — отозвался Джеймс Диллон. — Всего лишь столкновение с жалкой горсткой каперов, драчка мелких судов. Я был временным капитаном зафрахтованного куттера — небольшого одномачтового судна с гафельным вооружением, сэр. — Стивен поклонился. — Под названием «Дарт». Оно было вооружено восемью четырехфунтовыми пушками, что было весьма кстати. Но у меня было всего тринадцать матросов и один юнга. Однако мы получили приказ принять на борт королевского посыльного и десять тысяч фунтов стерлингов монетами, чтобы доставить их на Мальту. Капитан Докрей попросил меня доставить туда своих жену и сестру.

— Помню, он был помощником командира «Тандерера», — заметил Джек Обри. — Милый и любезный господин.

— Так оно и было, — согласился Диллон. — Поставив марсель, мы отошли подальше от берега, лавируя в трех или четырех лигах от Эгади, встали на якорь в румбе к весту от зюйда. После захода солнца поднялся ветер. Имея на борту двух дам и не располагая достаточным количеством матросов, я счел разумным укрыться за Пантелелерией. Ночью ветер поутих, волнение уменьшилось. В половине пятого я все еще оставался на месте. Помню, я тогда брился, потому что порезал подбородок…

— Ага, — удовлетворенно заметил Стивен.

— … Тут послышался крик вахтенного, заметившего парус, и я поднялся на палубу…

— Как же иначе, — засмеялся Джек Обри.

— … Я увидел три французских капера с латинскими косыми парусами. Рассвело достаточно, чтобы я смог разглядеть их корпуса в подзорную трубу. Два ближайших судна я узнал. Каждое было вооружено длинной бронзовой шестифунтовой и четырьмя поворотными однофунтовыми пушками, установленными на носу. Мы сталкивались с ними на «Эуриалусе», и они от нас, разумеется, удрали.

— Что за экипаж был на них?

— На каждом из судов было сорок-пятьдесят человек, сэр. Кроме того, они были вооружены дюжиной мушкетонов, или «патарерос». Не сомневаюсь, что и третий капер был похож на них. В течение некоторого времени они рыскали в Сицилийском проливе, а теперь отстаивались мористее[26] Лампионе и Лампедузы. Расположившись таким образом, они находились с подветренного борта от меня. — Диллон отхлебнул вина и показал: — Ветер в это время дул с той стороны, где стоит стопка. Они могли обогнать меня, идя круто к ветру. Было очевидно, что меня хотят атаковать с обоих бортов и взять на абордаж.

— Вот именно, — согласился Джек Обри.

— Взвесив все обстоятельства — то, что у меня на борту пассажиры, королевский посыльный, крупная сумма денег, а впереди североафриканское побережье, если я приведусь к ветру, — я решил атаковать каждое из судов по отдельности, пока ветер дул с моей стороны и прежде чем два судна успели соединиться. Третье находилось в трех-четырех милях от них и неслось на всех парусах. Восемь парней из команды куттера были отличными моряками, кроме того, капитан Докрей отправил сопровождать своих дам боцмана — славного, крепкого парня по имени Уильям Браун. Вскоре мы приготовились к бою и зарядили пушки картечью. Должен сказать, что дамы вели себя весьма отважно, чего я от них не ожидал. Я объяснил им, что нужно спуститься вниз, в трюм. Но миссис Докрей не желала допустить, чтобы ею командовал «какой-то сосунок», даже без эполета на плече. Неужели я думаю, что жена капитана первого ранга, служившего девять лет в этом чине, допустит, чтобы ее нарядное муслиновое платье испачкалось в льялах моей посудины? Придется попросить мою тетушку, чтобы Эллис, первый лорд Адмиралтейства, привлек меня к суду за трусость, робость, незнание своего дела. Она понимает, что такое дисциплина и субординация, не хуже любой другой женщины, и даже лучше. «Давай же, моя дорогая, — подумал я, — ты будешь черпать меркой порох и набивать картузы, а я буду носить их в фартуке».

— К этому времени позиция стала такой. — Диллон начертил другой план. — Ближайший капер находился на расстоянии двух кабельтовых и с подветренной стороны второго судна. Оба они уже в течение десяти минут обстреливали нас из носовых пушек.

— А велик ли кабельтов? — спросил Стивен Мэтьюрин.

— Около двухсот ярдов, сэр, — отвечал лейтенант. — Поэтому я отпустил руль — судно великолепно выполняло маневры, — затем повернул его с целью таранить француза на мидель-шпангоуте. С попутным ветром «Дарт» покрыл расстояние за минуту с небольшим, что было весьма кстати, поскольку неприятель вел ожесточенный огонь по нам. Сам я управлял судном до тех пор, пока мы не оказались на расстоянии пистолетного выстрела, после чего кинулся на нос, чтобы возглавить абордажную команду, оставив управление юнге. К сожалению, он не понял меня и позволил каперу уйти слишком далеко, поэтому мы ударили француза позади бизань-мачты. Наш бушприт снес его бизань-ванты с левого борта, значительную часть планширя и кормовой надстройки. Поэтому, вместо того чтобы взять капер на абордаж, мы прошли у него под кормой. От удара его бизань-мачта упала в воду, а мы кинулись к пушкам и дали по нему бортовой залп. Нас было достаточно для того, чтобы обслуживать четыре пушки. Мы с королевским посыльным стреляли из одной, а Браун, сделав выстрел, помогал нам выкатить пушку вперед. Я привел наш куттер к ветру, чтобы пройти с подветренного борта и пересечь французу курс, мешая ему маневрировать. Но из-за большой парусности капера «Дарт» потерял на минуту ход, и между нами началась ожесточенная перестрелка. Однако нам удалось поймать ветер, мы повернули в сторону носа французского судна так быстро, как сумели, поскольку со шкотом могли работать всего двое, и мы своим гиком сломали французу фока-рей, тот упал, так что фок, падая, закрыл носовое погонное орудие и поворотные пушки. Когда мы направились к каперу, пушки нашего правого борта были изготовлены, мы дали залп с такого близкого расстояния, что пыжами подожгло их фок, а обломки бизань-мачты разлетелись по всей палубе. Французы запросили пощады и сдались.

— Вы молодцы! — воскликнул Джек.

— К этому времени, — продолжал Диллон, — успел приблизиться второй капер. Каким-то чудом наш бушприт и гафель уцелели, поэтому я сказал капитану капера, что непременно потоплю его, если он вздумает поднять паруса и направиться к своему напарнику. Ни людей, ни времени, чтобы захватить капер, у меня не было.

— Ясное дело.

— Мы сближались на встречных курсах, и французы стреляли по нам из всех видов оружия. Когда мы оказались ярдах в пятидесяти от них, я повернул на четыре румба, чтобы дать залп из орудий правого борта, затем привелся к ветру и дал еще один залп ярдов с двадцати. Урон он нанес ощутимый, сэр. Я даже не ожидал, что четырехфунтовые пушки могут натворить столько бед. Мы выстрелили во время крена, чуть замешкавшись с залпом, и все четыре ядра угодили в борт капера у самой ватерлинии. В следующее мгновение французы побросали пушки и принялись бегать по судну и вопить. К несчастью, Браун споткнулся в момент отдачи нашей пушки, и ему сильно покалечило ногу. Я велел ему спуститься вниз, но он отказался и заявил, что будет стрелять из мушкета. Затем он закричал «ура» и сообщил, что француз тонет. Так оно и оказалось: сначала стало заливать его палубу, затем они пошли ко дну под всеми парусами.

— Ничего себе! — воскликнул Джек Обри.

— Я стал дожидаться третьего капера. Весь мой экипаж был занят соединением и сплесниванием тросов и концов, так как наша оснастка была порвана в клочья. Мачта и гафель были значительно повреждены: шестифунтовое ядро насквозь прошило мачту, на которой и без того было много глубоких выбоин. Поэтому я побоялся увеличить нагрузку парусов на рангоут. Опасаясь, что первое судно скроется от нас, я вернулся к первому каперу. К счастью, его экипаж все это время был занят борьбой с пожаром. Мы приняли на борт шестерых французов, поставив их на помпы; выбросили за борт их убитых, остальных загнали в трюм и, взяв капер на буксир, взяли курс на Мальту, куда прибыли два дня спустя. Это меня крайне удивило, поскольку паруса состояли из дыр, стянутых нитками, да и корпус судна был не в лучшем состоянии.

— Вы подобрали людей с затонувшего судна? — спросил Стивен.

— Нет, сэр, — ответил Джеймс Диллон.

— Зачем спасать корсаров? — удивился Джек Обри. — Тем более, когда на борту лишь тринадцать матросов и юнга, это еще и небезопасно. А каковы были ваши потери?

— Разве что нога Брауна да несколько царапин. Больше ни раненых, ни убитых не было. Удивительное дело: ведь мы и сами едва не пошли ко дну.

— А у них?

— Тринадцать убито, сэр. Двадцать девять взято в плен.

— Сколько человек было на капере, который вы потопили?

— Пятьдесят шесть, сэр.

— А на том, который скрылся?

— Сорок восемь человек, сэр. Во всяком случае, так нам сказали. Но вряд ли их стоит считать. Прежде чем француз сбежал, он успел сделать всего лишь несколько выстрелов по нам.

— Что же, сэр, — произнес Джек Обри. — От всей души поздравляю вас. Это была славная работа.

— Я того же мнения, — отозвался Стивен. — Присоединяюсь к мистеру Обри. Позвольте выпить с вами, мистер Диллон, — произнес он, поклонившись и подняв свой бокал.

— Послушайте, — воскликнул Джек Обри. — Давайте выпьем за новый успех ирландского оружия и посрамление Папы.

— Готов хоть десять раз поддержать первую часть тоста, — со смехом отозвался Стивен. — Но за вторую не выпью и капли, хотя я и вольтерьянец. Бонапартишка и так скрутил Папу по рукам и ногам, а лежачих не бьют. Кроме того, Папа Римский очень ученый бенедиктинец…

— Тогда за посрамление Бонапартишки!

— За посрамление Бонапартишки! — дружно подхватили все и осушили бокалы до дна.

— Надеюсь, вы меня простите, сэр, — сказал Диллон. — Через полчаса мне заступать на вахту, и прежде я должен еще проверить боевое расписание. Благодарю вас за превосходный обед.

— Клянусь Господом, это был славный бой, — произнес Джек Обри после того, как лейтенант закрыл дверь. — Сто сорок шесть человек против четырнадцати, вернее, пятнадцати, если учесть миссис Докрей. Совершенно в духе Нельсона — бить не числом, а отвагой!

— Вы знакомы с Нельсоном, сэр?

— Я имел честь служить под его началом во время сражения на Ниле, — ответил капитан. — И дважды обедать в его обществе. — На его лице при этих словах появилась загадочная улыбка.

— Не можете ли вы рассказать, что он за человек?

— О, он с каждым умеет найти общий язык. Нельсон далеко не богатырь, он так худ, что я — при всем уважении к этому герою — смог бы поднять его одной рукой. Но это поистине великий человек. В философии или физике есть такое понятие — электрическая частица, правда ведь? Это про него! При каждой встрече он разговаривал со мной. В первый раз он попросил меня передать ему соль. Я постараюсь повторять его слова как можно точнее. Во второй раз я пытался объяснить нашему соседу, армейцу, военно-морскую тактику — как использовать барометр, как маневром разрушать строй противника и так далее. Воспользовавшись паузой, Нельсон наклонился ко мне и с улыбкой сказал: «Забудьте вы эти маневры, всегда атакуйте и бейте неприятеля». Этот его совет я никогда не забуду. Во время того же обеда он рассказал, что однажды холодной ночью кто-то предложил ему пелерину и он отказался, заявив, что ему вполне тепло, что его согревают любовь к королю и родине. Когда я повторяю его слова, это звучит напыщенно, не так ли? Скажи так кто другой, вы бы воскликнули: «Что за высокопарная чушь!» — и отмахнулись, но когда это говорит Нельсон, то вы чувствуете, как вам самому становится тепло… В чем дело, черт возьми, мистер Ричардс? Закрывайте дверь с этой или той стороны, будьте так любезны. Не стойте в дверях как истукан.

— Сэр, — отвечал бедный писарь. — Вы приказали принести остальные бумаги перед чаем, а вы как раз собираетесь пить чай.

— Верно-верно, я действительно так говорил, — согласился Джек Обри. — Черт меня побери, какая куча бумаг. Оставьте их здесь, мистер Ричардс. Я их просмотрю до прихода в Кальяри.

— Сверху те бумаги, которые оставил капитан Аллен, их надо только подписать, сэр, — произнес писарь, пятясь.

Взглянув на груду бумаг, Джек Обри помолчал, затем воскликнул:

— Вы только посмотрите! Не было печали. Вот вам и королевская служба, флот Его Величества во всей его красе. Вас охватывает прилив патриотических чувств, вы готовы ворваться в самую гущу боя, а вас заставляют подписывать такую гадость. — Обри протянул доктору заполненный аккуратным почерком лист.

«Шлюп Его Величества „Софи“

Открытое море


Милорд,

Прошу назначить трибунал для разбирательства преступления Айзека Уилсона (матроса), принадлежащего к экипажу шлюпа, которым я имею честь командовать, за совершение противоестественного акта скотоложества с козой в хлеву 16 марта.


Имею честь оставаться, милорд,

покорнейшим слугой вашей светлости.


Его превосходительству лорду Кейту,

кавалеру Ордена Бани и т. д. и т. п.

Адмиралу синего вымпела».

— Странно, что закон всегда подчеркивает противоестественность скотоложества, — заметил Стивен. — Хотя я знаю по меньшей мере двух судей-мужеложцев, не говоря, естественно, об адвокатах… Что же с ним будет?

— Его повесят. Вздернут на ноке рея в присутствии экипажей шлюпок от всех судов эскадры.

— Мне кажется, это чересчур жестоко.

— Разумеется. Что за тоска смертная — дюжины свидетелей, которых будут ждать на флагманском корабле, потерянные дни… «Софи» станет посмешищем. К чему докладывать о таких вещах? Козу следует зарезать — это будет только справедливо — и подать на стол той вахте, которая донесла на беднягу.

— А нельзя ли тихо высадить козу с любовником на какой-нибудь островок — или, если вас заботит вопрос морали, рассадить их по разным островкам — и незаметно уплыть прочь?

— Ну что ж, — отозвался Джек Обри, гнев которого поутих. — В вашем предложении есть смысл. Чашку чая? С молоком?

— С козьим, сэр?

— Думаю, что да.

— Тогда, если позволите, без молока. Насколько я помню, вы сказали, что ваш канонир болеет. Нельзя ли повидать его и выяснить, чем можно ему помочь? Скажите, пожалуйста, где находится артиллерийская каюта?

— Вы рассчитываете встретить его там? Но его каюта в другом месте. Киллик вас проводит. А то, что вы считаете артиллерийской каютой, на шлюпе, как мы чаще всего называем наш бриг, представляет собой кают-компанию, где трапезуют младшие офицеры.

* * *

Сидевший в кают-компании штурман, потягиваясь, обратился к казначею:

— Теперь тут стало свободно, мистер Риккетс.

— Вы правы, мистер Маршалл, — отозвался казначей. — Мы наблюдаем большие перемены в эти дни. Что из этого получится, я не знаю.

— Я полагаю, что может получиться толк, — сказал Маршалл, медленно подбирая крошки со своего жилета.

— Все эти его выходки, — негромким голосом, с сомнением покачивая головой, продолжал казначей. — Этот треснувший рей. Эти неподъемные пушки. Олухи-новобранцы, о которых он якобы ничего не знал. Все эти новые матросы, для которых нет места. Вахтенные, за которыми нужен глаз да глаз. По словам Чарли, люди ропщут. — Он мотнул головой в сторону матросского кубрика.

— Пожалуй, я соглашусь. Пожалуй, соглашусь. Старые порядки изменились, и все перевернулось. Согласен, мы, возможно, несколько взбалмошны, такие молодые и красивые, с нашим новеньким эполетом. Но если старые, опытные офицеры его поддерживают, то, по-моему, это многое объясняет. Плотнику он нравится. По душе и Уотту, потому что он хороший моряк, уж это точно. И мистер Диллон, похоже, знает свое дело.

— Возможно. Возможно, — сказал казначей, у которого был свой взгляд на причины некоторой восторженности штурмана.

— Кроме того, — продолжал Маршалл, — при новом хозяине дела, возможно, пойдут веселее. Когда матросы привыкнут к новым порядкам, они им понравятся; то же, я уверен, можно сказать и об офицерах. А уж при офицерской поддержке в плавании проблем не будет.

— Что? — переспросил казначей, приложив ладонь к уху: шум и грохот заглушили слова штурмана, поскольку Диллон приказал матросам передвинуть пушки.

Кстати, именно этот шум позволил собеседникам вести разговор, ведь на судне длиной двадцать шесть ярдов, с экипажем из девяноста одного человека, где даже в кают-компании имелись отдельные помещения, отгороженные очень тонкими деревянными переборками, а то и просто парусиной, вести частную беседу было бы невозможно.

— Я сказал, что в плавании проблем не будет, если его поддержат офицеры.

— Возможно. Но если не поддержат, — продолжал Риккетс, — если не поддержат и если он будет продолжать выкидывать фокусы такого рода, которые, думаю, свойственны его природе, то уверен, что на борту старой «Софи» его не станет так же быстро, как это произошло с мистером Харви. Ведь шлюп — это не фрегат и тем более не линейный корабль. Вы сидите прямо на головах своих матросов, и они могут задать вам жару, если все время наступать им на хвост.

— Вам незачем объяснять мне разницу между бригом и фрегатом или же линейным кораблем, мистер Риккетс, — отрезал штурман.

— Возможно, мне не следовало объяснять вам разницу между шлюпом и фрегатом или же линейным кораблем, мистер Маршалл, — примирительным тоном отвечал казначей. — Но когда поплаваете с мое, то поймете, что от капитана требуется гораздо больше, чем одно только знание мореходного дела. Всякий бывалый моряк может управлять судном в шторм, — продолжал он насмешливо, — и любая домохозяйка в штанах может поддерживать чистоту на палубе и порядок в оснастке, но для того, чтобы командовать военным кораблем, нужно иметь голову на плечах, — он постучал себя по лбу, — обладать выносливостью и твердостью, а также умением вести себя. А таких качеств не найдешь в Джонни-приходяшке или Джеке-заваляшке, — добавил он уже себе под нос. — Я это не просто знаю, я в этом уверен.

Глава четвертая

Возле люка «Софи» бил, гремел барабан. Ему вторил топот отчаянно спешивших людей, взлетавших по трапу, отчего бой барабана казался еще настойчивей. Но лица матросов, кроме новичков, были спокойны, поскольку это был всего лишь сигнал к построению — ежедневный ритуал, который многие члены команды успели исполнить две или три тысячи раз. Каждый бежал на свой боевой пост возле орудия или бухты тросов.

Многое успело измениться в прежнем привычном укладе жизни и службы на «Софи»; иначе обслуживались орудия; озабоченных, напоминающих овец, сухопутных моряков числом в два десятка приходилось тормошить, подгонять, чтобы они знали свое место. Поскольку большинству новичков можно было доверить только самую примитивную работу, да и то под присмотром, на шкафуте судна было так тесно, что люди наступали друг другу на ноги.

Прошло минут десять, пока экипаж судна занимал места на верхней палубе и посты на мачтах. Джек Обри спокойно наблюдал за происходящим, стоя за штурвалом, в то время как Диллон лающим голосом выкрикивал команды, а унтер-офицеры и мичманы судорожно носились взад и вперед, чувствуя на себе взгляд командира и понимая, что от их стараний нет никакого толку. Джек Обри допускал, что будет беспорядок, но не ожидал такого хаоса. Однако его природное добродушие и восторженное чувство, вызванное тем, что под его командованием дело все же сдвинулось с мертвой точки, преодолели праведный капитанский гнев.

— К чему эта суета? — спросил доктор, стоявший рядом с капитаном. — Чего ради они носятся как угорелые?

— Суть в том, что каждый должен точно знать свое место в бою — в чрезвычайных обстоятельствах, — отвечал Джек Обри. — Если они будут стоять и чесать в затылке, толку не будет никакого. Видите, орудийные расчеты заняли свои места; то же можно сказать и о морских пехотинцах сержанта Куина. Полубаковые, насколько я могу судить, на месте; смею предположить, что и на шкафуте вскоре будет полный сбор. Как видите, у каждого орудия канонир, возле него матрос с банником и матрос призовой команды-тот, что с абордажной саблей; если дело дойдет до рукопашной, они присоединятся к абордажной партии. Тут же матрос, который оставит орудие, если нам придется поворачивать реи, скажем, во время боя, и матрос с ведром. Его задача — тушить пожар. А это Пуллингс, который докладывает Диллону о готовности своего подразделения. Значит, ждать осталось недолго.

На тесной квартердечной палубе яблоку упасть было негде: штурман на посту управления; старшина-рулевой за штурвалом; сержант морской пехоты со своими стрелками; мичман-сигнальщик; часть арьергарда, орудийные команды; Джеймс Диллон, писарь и прочие. Однако Джек Обри и доктор расхаживали по шканцам так, будто они были одни. Обри ощущал, как испускает капитанские флюиды, а Стивен нежился в этой командной ауре. Джеку Обри такая обстановка была знакома с детства, для Стивена же все было в новинку. Стивен чувствовал себя так, будто он играет со смертью под стеклянным колпаком: не то сосредоточенные, внимательные люди по другую сторону стекла были мертвецами, призраками, не то он сам был фантомом. Но в таком случае это была странная, ненастоящая смерть; хотя он привык к одиночеству, к ощущению, что представляет собой бесцветную тень в молчаливом мире, теперь у него был спутник, голос которого прочно связывал доктора с реальной жизнью.

— …К примеру, ваш боевой пост будет внизу, в так называемом кокпите. На самом деле это не настоящий кокпит, так же как полубак — никакой не полубак, то есть носовая надстройка. Однако мы называем это помещение кокпитом. Мичманские рундуки будут служить вам операционным столом, где все ваши инструменты уже разложены.

— И там я должен буду жить?

— Ни в коем случае. Мы предоставим вам что-нибудь получше. Даже если вы нарушили Дисциплинарный устав, — улыбнулся Джек Обри, — вы убедитесь, что мы по-прежнему уважаем ученых людей. Во всяком случае, настолько, чтобы вам получить отдельные десять квадратных футов и столько свежего воздуха на квартердечной палубе, сколько сумеете вдохнуть.

Стивен кивнул головой и спустя несколько минут негромко спросил, взглянув в сторону Маршалла:

— Скажите, если бы меня подвергли дисциплинарному взысканию, то этот молодец выпорол бы меня?

— Штурман? — с выражением крайнего изумления воскликнул Джек Обри.

— Да, — отвечал Стивен, внимательно разглядывая его, склонив набок голову.

— Но он же штурман… — произнес Обри.

Если бы Стивен назвал нос «Софи» кормой, а клотик — килем, он бы не настолько ошибся. Но перепутать иерархию чинов, статусы командира и штурмана, офицера и унтер-офицера, означало настолько исказить естественный порядок вещей, разрушить вечную вселенную, что на мгновение разум молодого моряка едва не помутился. Однако Джек, хотя и не был ни великим ученым, ни знатоком стихосложения, достаточно быстро оправился и, изумленно разинув рот не более двух раз, возразил:

— Мой дорогой сэр, я полагаю, вас ввели в заблуждение термины «штурман» и «штурман и командир», — должен признаться, выражения нелогичные. Первый подчиняется второму. Вы должны позволить мне объяснить вам когда-нибудь наши морские чины. Но, во всяком случае, вы никогда не будете подвергнуты телесному наказанию, — добавил он, посмотрев на доктора с откровенной симпатией.

Словно разбив стеклянную стену, ворвался Джеймс Диллон.

— Экипаж построен по боевому расписанию, сэр, — доложил он, приподняв треуголку.

— Превосходно, мистер Диллон, — отозвался Джек Обри. — Начнем проверку тяжелых орудий.

Хотя четырехфунтовая пушка стреляет не очень крупными ядрами, которые не могут пробить двухфутовую дубовую обшивку с расстояния в полмили, как тридцатидвухфунтовое орудие, она все же посылает трехдюймовое чугунное ядро со скоростью тысяча футов в секунду и способна нанести большой урон неприятелю. Так что и такая пушка — грозное оружие. Длина ее ствола — шесть футов, весит она двенадцать центнеров; установлена на массивном дубовом лафете и при выстреле подпрыгивает как живая.

На «Софи» имелось четырнадцать таких пушек, по семь с каждого борта, а два кормовых орудия, установленных на квартердеке, сверкали бронзой. Каждую пушку обслуживал расчет из четырех человек и матрос или юнга, доставлявший порох из крюйт-камеры. Каждая группа пушек находилась под началом мичмана. Пуллингс командовал шестью передними пушками, Риккетс — четырьмя, установленными на шкафуте, и Бабингтон — четырьмя кормовыми.

— Мистер Бабингтон, где пороховые заряды? — холодно спросил Джек Обри.

— Не могу знать, сэр, — заикаясь, отвечал покрасневший мичман. — Похоже, куда-то запропастились.

— Господин унтер-офицер, — сказал командир, — ступайте к мистеру Дею, нет, к его помощнику, так как он болен, и принесите то, что нужно.

Осмотр не выявил никаких других явных недостатков. Но после того как он заставил вкатить и выкатить пушки обоих бортов полдюжины раз-то есть после того, как канониры проделали все операции, за исключением производства выстрела, — лицо у Джека Обри вытянулось и помрачнело. Канониры действовали из рук вон медленно. Очевидно, их учили вести залповый огонь, но почти не обучали стрелять самостоятельно. Похоже, они были вполне удовлетворены, подтаскивая орудия к портам, равняясь на самых медлительных; при этом выполняли упражнения как манекены. Правда, конвойная служба на шлюпе не позволяла морякам испытывать глубокую убежденность в насущной необходимости орудий, и все-таки… «Как бы мне хотелось израсходовать несколько бочонков пороха», — подумал командир, ясно представляя себе графу ведомости: всего по норме снабжения полагается сорок девять полубочонков пороха, в том числе сорок один красного крупнозернистого, семь из них белого крупнозернистого восстановленного пороха сомнительной взрывной силы и один бочонок мелкозернистого пороха для затравки. В каждом из бочонков было сорок пять фунтов, так что «Софи» почти опустошила бы один из них, произведя двойной бортовой залп. «И все-таки, — продолжал он рассуждать, — думаю, надо произвести пару выстрелов. Бог знает, сколько времени заряды пролежали в пушках. Кроме того, — добавил он, повинуясь внутреннему голосу, — вспомни славный запах порохового дыма». А вслух произнес:

— Мистер Моуэт, будьте любезны, спуститесь в мою каюту. Сядьте рядом с настольным хронометром и записывайте, сколько времени пройдет между первым и вторым выстрелом каждой из пушек. Мистер Пуллингс, начнем с вашего подразделения. Номер один. Тишина на носу и на корме.

На шлюпе воцарилась мертвая тишина. В туго натянутых снастях слышалось ровное пение ветра, дувшего с направления в двух румбах в сторону кормы от траверза. Расчет орудия номер один нервно облизывал губы. Их пушка была закреплена по-походному, то есть тесно прижата к порту и принайтовлена.

— Освободить орудие.

Артиллеристы развязали найтовы, прижимавшие орудие к борту и перерезали каболку, закрепленную за казенную часть. Негромкий скрип лафета подтвердил, что орудие освобождено. Матросы удерживали боковые тали, иначе во время качки (делавшей задние тали излишними) пушка поехала бы по палубе, прежде чем была бы подана следующая команда.

— Выровнять орудие.

Матрос, работавший с банником, засунул лом под казенную часть пушки и быстрым движением приподнял ее, в то время как канонир забил клин больше чем наполовину, придав стволу горизонтальное положение.

— Вынуть дульную пробку.

Артиллеристы откатили орудие, так что жерло оказалось на расстоянии около фута от борта. Матрос извлек из него резную раскрашенную дульную заглушку.

— Выкатить пушку.

Лафет туго принайтовили аккуратными мелкими шлагами.

— Порох на полку.

Взяв запальный стержень, канонир сунул его в запальное отверстие и проткнул фланелевый зарядный картуз, помещенный в ствол, насыпал из рога мелкого пороха в запал и на полку, старательно измельчив его. Банщик закрыл порох ладонью, чтобы его не сдуло, а пожарный закинул рог за спину.

— Целься. — К этой команде Джек Обри добавил: — Не изменяя положения! — Он не хотел усложнять задачу вертикальной или горизонтальной наводкой. Два матроса из орудийной прислуги удерживали боковые тали. Банщик опустился на колено, отвернув голову от орудия, и принялся раздувать тлевший фитиль, достав его из кадки (на «Софи» еще не было кремневых замков); юнга-заряжающий стоял со следующим картузом в кожаном футляре с правой стороны сразу за орудием. Канонир, державший запал и прикрывавший порох, склонился к прицелу, глядя вдоль ствола.

— Пли!

В воздух взлетел фитиль. Канонир воткнул его в запальное отверстие. Долю секунды было слышно шипение, затем вспышка и выстрел — грохот взрыва спрессованного в казеннике фунта с лишним пороха. Из жерла вырвались пунцовое пламя и клубы дыма, в воздух взлетели клочья пыжа. Отдача бросила орудие футов на восемь назад, так что оно едва не сбило с ног канонира и остальную прислугу. Все это произошло почти мгновенно, и тут же раздалась новая команда.

— Вставляй запал! — скомандовал Джек Обри, наблюдая за полетом ядра, окутанного белым дымом, который сносило в подветренную сторону. Канонир вставил запальный стержень в отверстие. Ядро, упавшее в неспокойное море ярдах в четырехстах с наветренного борта, взметнуло ввысь столб брызг, затем еще один и, рикошетя по волнам еще с полсотни ярдов, утонуло. Прислуга орудия крепко держала задний трос, чтобы качка не сместила ствол в сторону борта.

— Пробанить пушку!

Матрос окунул банник — швабру из овчины — в пожарное ведро и, склонившись к узкой щели между жерлом и бортом, погрузил банник в жерло орудия. Несколько раз повернув его, вытащил черный от копоти банник, к которому пристал кусок дымящейся тряпки.

— Картуз зарядить!

Юнга-заряжающий уже держал наготове тугой мешок из ткани; банщик вставил его в жерло и со всей силы прибил банником. Канонир, державший наготове запальный стержень, воскликнул:

— Готово!

— Заряжай!

Уже были наготове ядро и пыж, но ядро вырвалось из рук и покатилось, виляя, к носовому люку. Встревоженные канонир, банщик и заряжающий кинулись за ним вдогонку. В конце концов ядро отправили следом за картузом, туго забили пыжом, и Джек Обри скомандовал:

— Выкатить орудие! Вставить запал! Навести орудие! Пли! Мистер Моуэт, — крикнул он в световой люк, — каков был интервал?

— Три минуты и три четверти, сэр.

— Боже мой, боже мой! — вырвалось у капитана. Для того чтобы выразить досаду, у него не хватало слов.

Пушкарям Пуллингса было стыдно и досадно. Расчет номер три разделся до пояса и обвязал головы платками, чтобы ловчее управляться среди вспышек и грохота. Матросы поплевывали себе на ладони, а мистер Пуллингс работал как бешеный со своими ломами, вымбовками и банниками.

— Тишина. Освободить орудие! Выровнять орудие! Дульную заглушку долой! Подтянуть орудие….

На этот раз дело пошло живей — управились за три минуты с небольшим. Но ядро все равно далеко не улетело, а управиться с орудием помогал Пуллингс: сам тащил его за задний трос, при этом рассеянно глядя в небо, чтобы показать, что он тут вроде как ни при чем.

Когда началась стрельба поочередная, Джек Обри помрачнел еще больше. Прислуга первого и третьего орудий оказалась сборищем болванов: средний темп стрельбы на корабле никуда не годился. Древний, допотопный темп. Если бы канониры не справлялись с вертикальной и горизонтальной наводкой, орудуя ломами и гандшпугами, то темп был бы еще медленней. Пятое орудие вообще не выстрелило, так как порох отсырел, и пушку пришлось освобождать от заряда и извлекать из нее картуз. Такое могло случиться на любом судне; жаль, что подобный огрех дважды произошел с орудиями правого борта.

Чтобы произвести залп орудиями правого борта, пришлось привести «Софи» к ветру. В этом заключалась известная деликатность капитана, не желавшего стрелять в сторону конвоя. Почти не имея хода, судно покачивалось с носа на корму, пока отсыревшие картузы извлекались из казенников. Воспользовавшись возникшей паузой, доктор спросил у капитана:

— Объясните мне, пожалуйста, почему те суда держатся так близко друг от друга. Они ведут между собой переговоры или оказывают друг другу помощь? — Он показал в сторону квартердечных сеток, на которых были аккуратно сложены койки.

Следя за его пальцем, Джек Обри целую секунду смотрел на замыкающее судно конвоя — норвежский кэт «Дорте Энгельбрехтсдаттер».

— На шкоты! — вскричал он. — Лево руля. Выбрать парус, живо! Грот на гитовы!

Сначала медленно, затем все быстрее, под туго обрасопленными передними парусами, наполненными ветром, «Софи» ложилась на новый галс. Теперь ветер дул с траверза правого борта, спустя несколько минут она шла в фордевинд, а в следующую минуту легла на курс, идя в бакштаг с ветром три румба с правой раковины. Всюду был слышен непрестанный топот множества ног. Уотт и его помощники недаром ревели и свистели словно бешеные: экипаж «Софи» с парусами управлялся лучше, чем с пушками, и очень скоро Джек Обри смог дать команду:

— Прямой грот ставить! Марсели! Мистер Уотт, верхние цепи, кранец! Впрочем, вижу, вы сами знаете, что делать.

— Есть, сэр, — отвечал боцман, уже карабкавшийся на мачту, позвякивая цепями, которые должны были страховать реи во время боя.

— Моуэт, поднимитесь наверх с подзорной трубой, осмотритесь и доложите. Мистер Диллон, не забудьте про впередсмотрящего. Мистер Лэмб, вы приготовили пыжи?

— Так точно, сэр, — улыбаясь, ответил плотник: очень уж несерьезный был вопрос.

— На мостике! — закричал Моуэт с высоты, где были туго натянуты паруса. — На мостике! Алжирская галера высадила абордажную партию на норвежский кэт. Им еще не удалось захватить его. Мне кажется, норвежцы еще дерутся в рукопашной.

— С наветренной стороны ничего не видно? — спросил Джек Обри.

В наступившей тишине с борта норвежца послышались сердитые пистолетные выстрелы, заглушаемые ветром.

— Так точно, сэр. Вижу парус. Латинский. Идет прямо со стороны ветра. Тип судна не могу различить. Находится на осте… по-моему, чистом осте.

Джек кивнул головой, оглядев с носа к корме и с кормы к носу батареи обоих бортов. И без того человек крупный, он показался вдвое выше. Глаза его, синие как море, сияли необычным блеском; на румяном лице вспыхнула улыбка. Нечто похожее произошло со всем кораблем. Его новый прямой грот и марсели, невероятно увеличившиеся за счет лиселей, добавленных с обоих бортов, подобно командиру, делали судно, с трудом рассекавшее волны, вдвое крупнее.

— Что ж, мистер Диллон, — воскликнул он, — разве это не удача?

Стивен Мэтьюрин, с любопытством наблюдавший за офицерами, убедился, что необычное возбуждение охватило не только Джеймса Диллона, но и всех матросов. Находившиеся поблизости от него морские пехотинцы проверяли кремни в своих мушкетах, а один из них полировал пряжку своей перевязи, согревая ее своим дыханием и счастливо улыбаясь при этом.

— Так точно, сэр, — отозвался лейтенант. — Более удачного случая нельзя было ожидать.

— Семафор конвою: переместиться на два румба влево и убавить парусов. Мистер Ричардс, вы засекли время? Вы должны тщательно записывать время всех эволюций. Скажите, Диллон, о чем же думает этот тип? Решил, что мы ведем бой? Или он ослеп?.. Впрочем, сейчас не время рассуждать… Мы, конечно, возьмем его на абордаж, если только норвежец продержится достаточно долго. Во всяком случае, стрелять в эту галеру мне не хочется. Думаю, вы можете раздать все наши пистолеты и абордажные сабли. А теперь, мистер Маршалл, — произнес Джек Обри, обращаясь к штурману, который, согласно боевому расписанию, сам стоял за штурвалом и отвечал за все маневры шлюпа, — хочу, чтобы вы поставили наше судно лагом к этому проклятому мавру. Можете поставить нижние стаксели, если мачты их выдержат. — В этот момент по трапу поднялся старший канонир. — Что ж, мистер Дей, — произнес Джек Обри, — рад видеть вас на мостике. Вам стало немного лучше?

— Гораздо лучше, сэр, спасибо, — отозвался Дей. — Благодаря этому джентльмену, — добавил он, кивнув в сторону доктора. — Вы просто волшебник, — продолжал он, обращаясь к нему. — Я вновь готов занять мое место на боевом посту, сэр.

— Рад слышать, очень рад. Вам повезло, господин старший канонир, не так ли?

— Совершенно верно, сэр. Ваше лекарство помогло, доктор. Помогло, как в сказке. Так вот как обстоят дела, — продолжал артиллерист, благодушно разглядывая находящийся за милю «Дорте Энгельбрехтсдаттер», корсара и «Софи», с проверенными, перезаряженными, готовыми к бою пушками, прибранной палубой и командой, горящей желанием сражаться.

— Мы здесь проводили артиллерийские учения, — рассуждал Джек Обри, как бы разговаривая с самим собой. — Но этот бесстыжий пес подплыл с наветренной стороны и схарчил нашу киску. И он бы тихо удрал, если бы доктор не привел нас в чувство.

— Таких докторов я еще не встречал, — продолжал Дей. — Пожалуй, я отправлюсь в крюйт-камеру, сэр. Надо наполнять картузы, вам, думаю, они понадобятся, ха-ха-ха!

— Мой дорогой сэр, — обратился к Стивену Джек Обри, измеряя увеличившийся ход шлюпа и расстояние, отделявшее его от атакованного норвежца — возбуждение утроило его силы, так что он мог одновременно заниматься расчетами, беседовать с доктором и решать любые, то и дело меняющиеся задачи. — Мой дорогой сэр, предпочтете ли вы спуститься вниз или же останетесь на мостике? Может быть, вы желаете развеяться, забравшись на марс с мушкетом и вместе со стрелками дадите прикурить негодяям?

— Нет, ни в коем случае, — возразил Стивен Мэтьюрин. — Я отрицаю насилие. Моя задача лечить, а не убивать людей; ну а если уж убивать, то с наилучшими намерениями и только на хирургическом столе. Прошу разрешить мне занять мой пост в лазарете.

— Достойный ответ, — сказал капитан, пожимая доктору руку. — Однако мне не хотелось делать такое предложение своему гостю. Ваше заявление очень утешит моряков, да, по существу, каждого из нас. Мистер Риккетс, покажите доктору Мэтьюрину кокпит. И помогите фельдшеру составить вместе рундуки.

Шлюп с осадкой всего лишь десять футов и десять дюймов не сравнится с линейным кораблем по части сырости, духоты и темноты; однако на «Софи» всего этого было в достатке, и Стивену пришлось попросить принести ему еще одну лампу, чтобы он смог проверить и разложить свои инструменты и скудный запас бинтов, корпии, жгутов и тампонов. Он сидел в кокпите, держа поближе к свету руководство Норткота «Морская практика», и старательно читал: «… разрезав кожу, прикажите тому же ассистенту поднять ее как можно выше; затем круговыми движениями разрезайте плоть до кости». Но в этот момент вошел Джек Обри. На нем были ботфорты, на перевязи шпага, за поясом пара пистолетов.

— Вы позволите мне занять соседнее помещение? — спросил Стивен, добавив по-латыни, чтобы его не понял фельдшер: — Иначе пациенты будут обескуражены: увидев меня с книгой, они решат, что я студент-недоучка.

— Конечно, конечно, — воскликнул Джек Обри, переходя на английский. — Поступайте, как сочтете нужным. Мы высадимся на неприятельском судне, если только догоним его. Но, как знать, они тоже могут попытаться взять нас на абордаж. На этих проклятых алжирских галерах уйма людей. И все как один — головорезы, собаки этакие, — добавил он, весело рассмеявшись, и исчез во мраке.

В кокпите Джек пробыл совсем недолго, но к тому времени, когда он вернулся на квартердек, ситуация решительным образом изменилась. Алжирцы окончательно захватили кэт, и он удалялся с северным ветром; они ставили задний грот и явно рассчитывали угнать судно. Галера находилась неподалеку от кэта, на его правой раковине. На каждом борту у нее было четырнадцать гребцов, и она направлялась прямо к «Софи». Ее огромные латинские паруса были взяты на гитовы. Это было длинное, низкобортное, стройное судно — длиннее «Софи», но гораздо изящнее ее. Очевидно, оно было очень быстроходным и находилось в руках весьма предприимчивых людей. Оно походило на смертоносную рептилию. Совершенно ясно, что намерение галеры состояло в том, чтобы вступить в бой со шлюпом или, по крайней мере, задержать его до тех пор, пока призовая команда не отгонит кэт под ветер на расстояние мили или около того, чтобы скрыться под покровом приближающейся ночи.

Дистанция до него была теперь немногим больше четверти мили, относительные позиции судов постепенно менялись: скорость кэта увеличивалась, и через четыре или пять минут он оказался в кабельтове от наветренной стороны галеры, которая по-прежнему шла на веслах.

Над носовой надстройкой галеры взвилось легкое облачко дыма, и ядро пролетело на уровне стень-краспиц «Софи», после чего до нее докатился гром орудийного выстрела.

— Отметьте время, мистер Ричардс, — обратился Джек Обри к побледневшему писарю. Теперь его бледность приобрела мертвенный оттенок, а глаза округлились.

Джек бросился на нос, успев заметить вспышку выстрела — второй пушки галеры. С ужасным грохотом ядро ударило в лапу лучшего станового якоря «Софи», согнуло ее пополам и, отрикошетив, упало далеко в море.

— Восемнадцатифунтовое ядро, — заметил капитан, обращаясь к боцману, стоявшему на своем боевом посту на полубаке. — Может, даже двадцатичетырехфунтовое. — «Эх, нам бы сейчас двенадцатифунтовые орудия», — добавил он про себя.

На галере, естественно, не было бортовых орудий, только погонные и ретирадные. В подзорную трубу Джек Обри увидел, что носовая батарея состояла из двух тяжелых орудий, еще одного полегче и нескольких поворотных пушек. Разумеется, во время сближения шлюп окажется под продольным огнем галеры. Уже раздавался пронзительный скрежет поворотных орудий.

Джек Обри вернулся на шканцы. Заглушая негромкий взволнованный ропот, он крикнул:

— Тишина на баке и на корме! Тишина! Отвязать пушки! Выровнять пушки! Вынуть дульные пробки! Выкатить пушки! Мистер Диллон, угол возвышения как можно больше. Мистер Бабингтон, скажите старшему канониру, что следующий заряд будет с цепью.

В эту минуту в левый борт «Софи» между орудиями номер один и три угодило восемнадцатифунтовое ядро. Вверх взвился вихрь острых обломков дерева. Иные из них были тяжелые, длиной фута два. Пронесшись над полной людей палубой, один обломок сбил морского пехотинца и, почти утратив силу, ударился о грот-мачту. Мучительные стоны свидетельствовали, что некоторые обломки сделали свое дело. Минуту спустя прибежали два матроса и, оставляя кровавый след, унесли своего товарища вниз.

— Орудия развернуты? — прокричал капитан.

— Так точно, развернуты, — послышался после краткой паузы ответ.

— Сначала открыть огонь из пушек правого борта. Стрелять туда, куда они нацелены. Целить вверх. По мачтам. Правильно, мистер Маршалл, делаем поворот.

«Софи» отклонилась от прежнего курса на сорок пять градусов, подставив галере раковину правого борта. Тотчас в середину судна, чуть выше ватерлинии, ударило еще одно восемнадцатифунтовое ядро. От гулкого удара Стивен Мэтьюрин, накладывавший повязку на сонную артерию Уильяма Масгрейва, вздрогнул и едва не забыл положить еще один шлаг. Однако теперь орудия «Софи» были нацелены на противника, и с правого борта один за другим прозвучали два залпа. За галерой возникли белые фонтаны, а палубу шлюпа затянуло резким, едким пороховым дымом. После выстрела седьмого орудия Джек Обри воскликнул:

— Снова перелет.

Судно легло на другой галс, чтобы произвести залп орудиями левого борта. Облако дыма рассеялось, и Джек Обри увидел, как, дав носовой залп, галера под ударами весел рванула вперед, чтобы избежать огня шлюпа. Залп галеры был дан, когда ее качнуло вверх, и одно из ядер, перебив грота-стень-штаг, откололо большой кусок от эзельгофта стеньги. Обломок упал прямо на голову старшего канонира, когда тот высунулся из главного люка.

— Пошевеливайтесь, там, на орудиях правого борта! — крикнул Джек Обри. — Прямо руль!

Он намеревался снова лечь на левый галс, так как если бы он сумел произвести еще один залп орудиями правого борта, то угодил бы в галеру, двигавшуюся слева-направо. Со стороны четвертого орудия раздался глухой взрыв и ужасный вопль: в спешке матрос, работавший банником, плохо вычистил ствол, и в тот момент, когда он забивал внутрь новый картуз, порох вспыхнул от жара. Его оттащили в сторону, вновь пробанили ствол, вставили новый заряд и сблизились с галерой. Но маневр был произведен слишком медленно: галера легла на новый курс — она могла вертеться волчком, располагая множеством весел. Она быстро уходила на зюйд-вест, подгоняемая ветром, дувшим в ее правую раковину. Поставленные с обоих бортов огромные латинские паруса были похожи на заячьи уши. Норвежский кэт в это время находился на зюйд-осте в полумиле от судна, и их курсы быстро расходились. Смена галса заняла непозволительно много времени и стоила чрезмерно большой потери дистанции.

— Полрумба влево, — скомандовал Джек Обри, встав на поручни подветренного борта и внимательно разглядывая галеру, находившуюся почти прямо по курсу шлюпа в ста ярдах с небольшим и увеличивавшую это расстояние.

— Поднять бом-брамсели! Мистер Диллон, установите орудие на нос. Там остались рым-болты от двенадцатифунтовой пушки.

Насколько он мог видеть, они не нанесли галере никакого ущерба: если бы огонь вели по нижней части алжирского судна, то угодили бы прямо в скамьи, на которых вплотную сидели гребцы-христиане, прикованные к веслам; если же стрелять выше… Тут голова его дернулась в сторону, и треуголка покатилась по палубе: мушкетная пуля, выпущенная с корсара, задела ему ухо. Ощупав его, Джек Обри онемел: рука была в крови. Он спустился с поручней и наклонил голову, чтобы не запачкать кровью драгоценный эполет.

— Киллик! — закричал капитан, наклонившись, чтобы из-за туго натянутой шкаторины прямого грота не потерять из виду галеру. — Принесите мне старый мундир и еще один платок.

Он неотрывно смотрел на галеру, которая с очень коротким перерывом между выстрелами дважды огрызнулась огнем из единственного ретирадного орудия. «Господи, как они быстро управляются с этой двенадцатифунтовой пушкой», — пронеслось в голове у Джека Обри. Марсель-лисели наполнились ветром, и «Софи» увеличила ход. Теперь она заметно догоняла алжирца. Джек Обри был не один, кто заметил это: на полубаке раздалось «ура», которое подхватили канониры левого борта.

— Погонное орудие готово, сэр, — доложил, улыбаясь, Джеймс Диллон. — С вами все в порядке, сэр? — спросил он, увидев окровавленную руку и шею капитана.

— Пустяки, царапина, — отозвался Джек Обри. — Что вы скажете о галере?

— Мы ее догоняем, сэр, — спокойно отвечал первый лейтенант, хотя в его голосе ощущалось нешуточное возбуждение. Внезапное появление доктора вывело его из равновесия, и, хотя многочисленные обязанности не позволяли Диллону много рассуждать, оно не давало ему покоя. При этом больше всего ему хотелось оказаться с абордажной партией на палубе галеры.

— Он же обезветрил, — произнес Джек Обри. — Взгляните на этого хитрого негодяя, орудующего с гротом. Возьмите мою подзорную трубу.

— Да нет же, сэр. Конечно же, это не так, — сердито выдвинул колена трубы лейтенант.

— Ну что же… — отозвался капитан. Двенадцатифунтовое ядро пробило нижние лисели правого борта шлюпа, проделав два отверстия в каждом из них, и, пролетев четыре-пять футов, чуть задело койки. — Нам бы одного или двух таких пушкарей, — заметил Джек Обри. — Маршалл!

— Сэр? — послышался издали голос штурмана.

— Что вы скажете о паруснике с подветренного борта?

— Приводится к ветру, направляется к головному кораблю конвоя.

Капитан кивнул головой:

— Пусть канониры носовых орудий и артиллерийские унтер-офицеры всыплют преследователю. Я сам заменю вас и встану к штурвалу.

— Принг мертв. Прикажете назначить другого канонира?

— Позаботьтесь об этом, мистер Диллон, — отозвался Джек Обри и направился на нос.

— Мы его поймаем, сэр? — дружелюбно спросил седовласый матрос из ждавшей своего часа абордажной партии.

— Надеюсь, Кандолл, очень надеюсь, — отвечал капитан. — Во всяком случае, зададим ему взбучку.

«Этой собаке», — добавил он про себя, вглядываясь через прицел в палубу алжирца. Почувствовав, что палуба начинает подниматься, он схватил фитиль и поднес его к запальному отверстию. Послышалось шипение, грохот выстрела и визг лафета, отброшенного отдачей назад.

— Ура, ура! — взревели матросы на полубаке. Ядро пробило всего лишь отверстие в гроте галеры, но это было первое точное попадание. Раздались еще три выстрела — все услышали удар о что-то металлическое на корме галеры.

— Продолжайте, мистер Диллон, — произнес Джек Обри, выпрямляясь. — Стреляйте туда, куда показывает моя подзорная труба.

Солнце опустилось так низко, что было трудно наблюдать за морем. Прикрыв окуляр свободной рукой, капитан сосредоточил все свое внимание на двух фигурах в алых тюрбанах, хлопотавших возле ретирадной пушки. В кнехт правого борта угодила пуля, выпущенная из мушкетона, и какой-то моряк разразился целым градом непристойных ругательств.

— С Джоном Лейки приключилась беда. Пуля попала ему прямо в его хозяйство, — послышался чей-то тихий голос за спиной капитана.

Рядом с ним раздался пушечный выстрел, но прежде чем галера скрылась в дыму, Джек Обри успел принять решение. Алжирец, по сути, терял ход, поставив паруса таким образом, что, хотя они были наполнены ветром, галера не развивала скорости, — вот почему несчастная, неуклюжая, толстозадая «Софи», старавшаяся изо всех сил, ни на что не обращая внимания, потихоньку догоняла стройную, смертоносную, с изящными обводами галеру. Алжирец что-то затеял, хотя в любой момент мог оторваться. Почему он этого не делал? Чтобы увести шлюп как можно дальше в подветренную сторону от кэта — вот зачем. У галеры была реальная возможность лишить шлюп мачт, обстрелять его продольным огнем (имея на весельном ходу абсолютное превосходство в маневре) и даже сделать «Софи» своим призом. Кроме того, увлечь ее в подветренную сторону от конвоя, с тем чтобы парусник, расположившийся с наветренной стороны, смог перехватить полдюжины судов. Джек Обри взглянул через левое плечо на кэт. Даже если бы он попытался уйти, преследователи все равно взяли бы судно на абордаж, поскольку оно было очень тихоходным, не имея ни брамселей, ни тем более бом-брамселей, — гораздо тихоходнее «Софи». Идя прежним курсом и с прежней скоростью, он никогда не догонит алжирца, если не начнет лавировать, тем более что скоро начнет темнеть. Но упускать корсара нельзя. Долг его был ему ясен; как обычно, выбирать приходилось из двух зол. Но надо было принимать решение.

— Беглый огонь! — скомандовал капитан после первого выстрела. — Орудия правого борта, приготовиться!

Сержант Куин, займитесь стрелками. Как только галера окажется на траверзе, бейте по надстройке за скамьями гребцов. Огонь открывайте по команде.

Бросившись на шканцы, он перехватил взгляд Джеймса Диллона с закопченным от порохового дыма лицом. В нем он увидел гнев, если не враждебность.

— Паруса брасопить! — скомандовал капитан, мысленно отмахнувшись от остальных соображений. — Мистер Маршалл, курс на кэт. — Послышался стон разочарования. Джек Обри скомандовал: — Руль на борт!

«Мы его застанем врасплох, будет он у нас помнить, что такое „Софи“, — добавил он про себя, встав сразу за бронзовым четырехфунтовым орудием на правом борту. Шлюп развил достаточный ход и очень быстро догонял алжирца. Присев, Джек Обри затаил дыхание, направив все свое внимание туда, где за сверкающей бронзой простиралась морская ширь. „Софи“ начала поворот. Весла галеры взмахивали с бешеной скоростью, но было слишком поздно. За десятую долю секунды до того, как галера оказалась на траверзе и шлюп очутился в ложбине зыби, капитан скомандовал: „Пли!“ Бортовой залп прозвучал четко, как на линейном корабле, одновременно выстрелили и все мушкеты, имевшиеся на борту. Дым рассеялся, и грянуло „ура“: в борту галеры зияла брешь, по палубе в отчаянии носились мавры. В подзорную трубу капитан увидел, что ретирадное орудие сорвано с места, а на палубе валяются несколько тел. Но чуда не произошло: руль остался цел, смертоносной пробоины ниже ватерлинии не было. Однако опасности галера больше не представляла, и он сосредоточил свое внимание на норвежце.

* * *

— Как ваши дела, доктор? — спросил Джек Обри, появившись в кокпите.

— Терпимо, благодарю. Бой начался снова?

— О нет. Это был просто выстрел в сторону носовой части кэта. Корпус галеры скрыт за горизонтом в направлении зюйд-зюйд-вест, а Диллон только что спустил шлюпку, чтобы освободить норвежцев. Мавры вывесили белую рубаху и просят пощады. Вот канальи!

— Рад слышать. Когда корпус содрогается от выстрелов, трудно зашивать рану. Можно мне взглянуть на ваше ухо?

— Царапина. Как ваши пациенты?

— Мне думается, что жизнь четверых или пятерых из них вне опасности. У одного страшно изувечено бедро. Говорят, его ранило обломком дерева. Неужели это правда?

— В самом деле. Большой кусок дуба с острыми краями способен натворить много бед. И такое часто случается.

— … Вел он себя замечательно. Я подлечил беднягу с ожогом. У другого обломок буквально пронзил насквозь головную часть бицепса, едва не задев локтевой нерв. Но со старшим канониром, который здесь лежит, я ничего не могу сделать при таком освещении.

— Мистер Дей? А что с ним? Я решил, что вы его вылечили.

— Так оно и есть. Я вылечил его от тяжелейшего случая запора, вызванного злоупотреблением хинной коркой. Но сейчас у него проникающая рана черепа, сэр. Мне придется прибегнуть к трепанации. Вон он лежит, вы слышите характерное хрипение? Думаю, до утра с ним ничего не случится. Но как только взойдет солнце, с помощью моей пилки мне придется снять крышку черепа. Увидите мозг своего старшего канонира, мой дорогой сэр, — добавил он с улыбкой. — Или, по крайней мере, его dura mater[27].

— Боже мой, боже мой, — пробормотал Джек Обри. Его охватило глубокое уныние. Всего лишь незначительная стычка с незначительным результатом, и при этом убиты два хороших матроса. Старший канонир почти наверняка умрет: человек не может жить с проломленной головой — на этот счет не может быть никаких сомнений. Могут умереть и другие — такое часто случалось. Если бы не этот чертов конвой, он смог бы захватить галеру. В такие игры играют вдвоем.

— В чем дело? — закричал капитан, услышав на палубе шум.

— На борту кэта затеяли старинную игру, сэр, — докладывал штурман, когда Джек Обри поднялся на мостик с наступлением сумерек. Штурман был родом из северных провинций — не то с Оркнейских, не то с Шетландских островов, и не то это обстоятельство, не то природный дефект портили ему произношение, причем этот дефект становился особенно заметным в минуты волнения. — Похоже на то, что эти чумные крысы снова принялись резать своих пленников, сэр.

— Подведите шлюп к норвежцу, мистер Маршалл. Призовая команда, ко мне!

«Софи» обрасопила реи, чтобы избежать дальнейшего ущерба, выбрала на ветер фор-марсель и плавно подошла к борту кэта. Джек Обри нашел главный проход на надстройке норвежца и перепрыгнул через поврежденную коечную сетку, следом за ним — отряд мрачных, свирепых на вид матросов. На палубе кровь: валяются три трупа. Пятеро серых как пепел мавров прижались к переборке рубки под защитой Джеймса Диллона: немой негр Альфред Кинг сжимал в руке абордажный топор.

— Уведите пленных, — скомандовал капитан. — Заприте их в носовом трюме. Что случилось, мистер Диллон?

— Я не совсем его понял, сэр, но, должно быть, узники напали на Кинга в твиндеке.

— Как было дело, Кинг?

Негр по-прежнему метал яростные взгляды-товарищи держали его за руки, — и его ответ мог означать все что угодно.

— Твоя очередь, Уильямс!

— Не могу знать, сэр, — отвечал Уильямс со стеклянным взглядом и коснулся полей треуголки.

— Теперь ты, Келли!

— Не могу знать, — ответил Келли совершенно с таким же видом и постучал себя костяшками пальцев по лбу.

— Где шкипер кэта, мистер Диллон?

— Сэр, похоже, мавры выбросили их всех за борт.

— Господи боже! — воскликнул капитан. Однако он знал, что подобное случается нередко. Раздавшийся позади него сердитый шум свидетельствовал о том, что новость стала известна экипажу «Софи». — Мистер Маршалл, — воскликнул он, подойдя к планширю. — Позаботьтесь об этих пленных, хорошо? Не хочу, чтобы с ними что-то произошло. — Капитан осмотрел вдоль и поперек палубу, изучил рангоут и такелаж: повреждений было совсем немного. — Вы приведете кэт в Кальяри, мистер Диллон, — продолжал он тихим голосом, не успев оправиться от известия о дикой расправе. — Возьмите с собой нужных вам людей.

Джек Обри вернулся на шлюп с очень мрачным видом. Не успел он добраться до квартердека, как какой-то гнусный голос внутри его произнес: «Ты же понимаешь, что, по сути, это судно не спасенное, а призовое». Нахмурясь, он отогнал эту мысль, подозвал боцмана и вместе с ним начал обход брига, решая, что следует чинить в первую очередь. Для скоротечного боя, во время которого с обеих сторон было произведено не более пятидесяти выстрелов, шлюп пострадал слишком сильно. «Софи» была наглядной иллюстрацией того, что означает превосходство в искусстве пушечной стрельбы. Плотник и двое его помощников сидели за бортом в беседках, пытаясь заделать пробоину возле ватерлинии.

— Ничего не получается, сэр, — произнес Лэмб в ответ на вопрос капитана. — Мы насквозь промокли, но на этом галсе никак не удается вбить пробку.

— Мы сменим для вас галс, мистер Лэмб. Но как только справитесь с работой, тотчас мне доложите. — Джек Обри посмотрел на темнеющее море и кэт, вновь занимавший свое место в конвое. Смена галса означала удаление от кэта, который стал почему-то дорог ему. «Гружен рангоутными деревами, штеттинским дубом, паклей, стокгольмской смолой, тросами, — настойчиво продолжал внутренний голос. — Можно запросто получить две-три, даже четыре тысячи фунтов…»

— Конечно же, мистер Уотт, — произнес он вслух. Оба поднялись на грот-мачту и стали рассматривать поврежденный эзельгофт.

— Вот эта хреновина и шарахнула бедного мистера Дея, — сказал боцман.

— Неужели? Действительно чертовски большой кусок. Но мы не должны оставлять надежды. Мистер Мэтьюрин собирается… собирается сотворить какое-то чудо с помощью пилы, как только достаточно рассветет. Ему нужно освещение. Он придумал, я бы сказал, что-то необыкновенно умное.

— Ну, конечно, я уверен, сэр, — сочувственно отозвался боцман. — Не стоит и сомневаться, он, должно быть, очень толковый джентльмен. «Какой молодчина, — говорят ребята, — он так ловко отпилил Неду Эвансу ногу и так аккуратно заштопал Джону Лейки его хозяйство. Да и других он подштопал. А говорят, будто он в отпуску, у нас он наподобие гостя».

— Великолепно, — произнес Джек Обри. — Просто великолепно, я согласен. Пока плотник не сможет заняться эзельгофтом, придется заняться пустяками, мистер Уотт. Тросы обтянуты втугую, так что не дай бог, если нам придется спускать стеньги.

Вдвоем они осмотрели с полдюжины других точек, Джек Обри спустился вниз и стал считать суда конвоя. Теперь, после переполоха, они держались близко друг к другу и соблюдали строй. Присев на длинный рундук с положенным на него тюфяком, он заметил, что произнес: «Перенесем в третью графу», поскольку в уме лихорадочно подсчитывал, сколько составят три восьмых от трех с половиной тысяч фунтов стерлингов. Он решил, что такова призовая стоимость «Дорте Энгельбрехтсдаттера». Две восьмых (за вычетом одной восьмой для адмирала) должны составлять его долю прибыли. Не он один вел подсчеты, поскольку каждый член экипажа «Софи» имел право на вознаграждение: Диллону и Маршаллу полагалась одна восьмая; судовому врачу (если он официально внесен в судовую роль), боцману, плотнику и помощникам штурмана — еще одна восьмая. Одна восьмая приходилась на долю мичманов, младших унтер-офицеров. Остальным членам экипажа полагалась остающаяся четверть суммы. Удивительное дело, как ловко справлялись с цифрами умы, не привыкшие к абстрактному мышлению, в результате чего простой сигнальщик знал свою долю с точностью до фартинга. Джек Обри взял карандаш, чтобы не ошибиться в расчетах, устыдился, оттолкнул его в сторону, заколебался, взял снова и стал мелким почерком по диагонали выписывать цифры на листке бумаги, который он тотчас отпихнул от себя, заслышав стук в дверь. Это был вымокший до нитки плотник, пришедший доложить о заделанных пробоинах и о том, что в льялах не больше восемнадцати дюймов воды — «меньше, чем я ожидал, поскольку эта галера дала нам просраться, влепив ядро так низко». Он помолчал, искоса посмотрев на капитана странным взглядом.

— Вот и отлично, мистер Лэмб, — после паузы ответил Джек Обри.

Но плотник даже не шевельнулся; он по-прежнему стоял на затянутом парусиной полу, на котором, в конце концов, образовалась лужица. Но затем его прорвало:

— Если то, что говорят про кэт и про бедолаг норвежцев, выброшенных за борт, может даже ранеными, правда, то ведь рехнуться можно от такого зверства. Неужто нельзя было их просто запереть? И вот еще что. Унтер-офицеры «Софи» хотели бы взять в долю этого джентльмена, — он кивнул головой в сторону каюты Стивена Мэтьюрина, — в знак признания его несомненных заслуг.

— Хорошо, но об этом потом: кэт семафорит.

Поднявшись на шканцы, Джек Обри увидел, что Диллон поднял пестрый набор флагов — очевидно, это было все, что нашлось на норвежце. Из этой абракадабры в числе прочего следовало, что на борту чума и что он намерен отплывать.

— Матросы для перегона судна, приготовиться! — скомандовал Джек Обри. Когда шлюп приблизился к конвою на расстояние кабельтова, он воскликнул: — Эй, на кэте!

— Сэр! — прокричал с борта норвежца Диллон. — Вы будете приятно удивлены, узнав, что все норвежцы целы и невредимы.

— Что?

— Все — норвежцы — целы — и невредимы. — Когда оба судна сблизились, Диллон добавил: — Они спрятались в тайнике в форпике.

— Ах, в ихнем форпике, — пробормотал унтер-офицер, стоявший на руле. На «Софи» воцарилась, по существу, религиозная тишина: все превратилось в слух.

— Держать круто к ветру! — сердито закричал Джек Обри: из-за того, что рулевой расчувствовался, марсели стали заполаскивать.

— Есть круто держать к ветру, сэр.

— И еще их штурман говорит, — продолжал издали лейтенант, — чтобы мы прислали ему судового врача, потому что один из его матросов расшиб палец на ноге, когда быстро спускался по трапу.

— Передайте от меня штурману, — рявкнул Джек Обри, с багровым от натуги и возмущения лицом, голосом, слышным в Кальяри, — чтобы он убирался со своим пальцем сам знает куда…

Тяжело ступая, капитан спустился в каюту, став беднее на 875 фунтов. Вид у него был очень невеселый.

* * *

Однако ему было несвойственно долго сохранять такое выражение лица. Когда Джек Обри садился в парусно-гребной катер, чтобы отправиться на адмиральский корабль, стоявший на генуэзском рейде, его лицо обрело свое обычное жизнерадостное выражение. Но, разумеется, оно было достаточно серьезным, поскольку ему предстоял визит к грозному лорду Кейту, Адмиралу синего вымпела и командующему всеми силами флота на Средиземном море. Серьезный вид капитана, сидевшего на корме шлюпки, тщательно умытого, выбритого и затянутого в парадный мундир, подействовал на рулевого и весь экипаж катера, который старательно греб, не глядя по сторонам. Поскольку они должны были прибыть к борту флагманского корабля слишком рано, Джек Обри приказал гребцам сделать круг вокруг «Одейшеса», а затем сушить весла. Оттуда он мог видеть всю бухту, где в двух-трех милях от берега стояли на якоре пять линейных кораблей и четыре фрегата. Ближе к берегу расположился целый рой канонерок и бомбометных судов. Они без устали обстреливали прекрасный город, раскинувшийся на крутом извилистом берегу головной части бухты. Суда, окутанные облаком дыма, швыряли бомбу за бомбой в тесно сгрудившиеся здания, расположенные по ту сторону далекого мола. Издали суда казались маленькими, а дома, церкви и дворцы представлялись совсем крохотными (хотя отчетливыми благодаря прозрачности воздуха), словно игрушечными. Однако непрерывный грохот канонады и низкий гул французской береговой артиллерии казались до странного близкой и реальной угрозой.

Необходимые десять минут прошли; катер с «Софи» приблизился к флагманскому кораблю; в ответ на оклик «Кто на шлюпке?» рулевой старшина произнес: «Софи», что означало, что на борту находится капитан шлюпа. Джек Обри, как полагается, поднялся на борт, отсалютовал шканцам, поздоровался за руку с капитаном Луисом, который проводил его в адмиральскую каюту.

Джек Обри имел все основания быть довольным собой: он привел конвой в Кальяри без потерь; доставил другой в Легхорн, прибыв туда в точно назначенное время, несмотря на штили близ острова Монте-Кристо. Однако он, удивительное дело, нервничал, а мысли его были так поглощены лордом Кейтом, что, увидев в этой великолепной, просторной, залитой светом каюте вместо адмирала пышную молодую женщину, стоявшую спиной к окну, он разинул рот, словно карп, вытащенный на берег.

— Джеки, милый, — произнесла она, — какой ты красивый и нарядный. Позволь, я поправлю тебе галстук. Эй, Джеки, у тебя такой испуганный вид, словно перед тобой француз.

— Куини! Милая Куини! — воскликнул Джек Обри, крепко обняв ее и поцеловав.

— Черт бы меня побрал, кто это еще там любезничает с моей женой? — послышался злой голос с шотландским акцентом, и со стороны балкона вошел адмирал. Лорд Кейт был высокий седовласый господин с красиво посаженной львиной головой и яростными искорками в глазах.

— Это тот самый молодой человек, о котором я вам рассказывала, адмирал, — проговорила Куини, поправляя побледневшему Джеку черный галстук и помахивая перед его носом обручальным кольцом. — Я его купала и брала к себе в постель, когда ему снились кошмары.

Возможно, то было не лучшей рекомендацией в глазах недавно женившегося адмирала, приближавшегося к шестидесяти, но, похоже, послужило объяснением сцены.

— Ах да, я и забыл, — отозвался адмирал. — Прости. У меня столько капитанов, и некоторые из них те еще повесы.

* * *

— «… Те еще повесы», — произнес он, сверля меня своими ледяными глазами, — рассказывал Джек Обри, наполнив бокал Стивена и уютно развалившись на своей лежанке. — Я был уверен, что он узнал меня: мы встречались с ним три раза, и каждая новая встреча была хуже предыдущей. Первая состоялась на Мысе, на старом «Ресо», я тогда был мичманом. Он появился на судне две минуты спустя после того, как капитан Дуглас поставил меня перед мачтой и сказал: «Кого это ты, сопляк, приветствуешь?» И капитан Дуглас еще добавил: «Это сущий мерзавец — я поставил его перед мачтой, чтобы он запомнил свои обязанности».

— А что, более удобного места запомнить обязанности он не нашел? — спросил доктор.

— Зато тут очень удобно учить уважению к старшим, — с улыбкой отвечал Джек Обри. — Привяжут на площадке трапа и плеткой-шестихвосткой изобьют тебя до полусмерти. Это называется разжаловать мичмана — унизить его, чтобы молодого джентльмена превратить в рядового матроса. И он превращается в рядового матроса. Он спит и трапезует вместе с ними; любой может огреть его по спине палкой, линьком или выдрать розгами. Я никогда не думал, что он способен на такое, хотя он не раз грозился разжаловать меня. Ведь он был другом моего отца, и я думал, что он расположен ко мне, хотя так оно и было. Однако он исполнил свою угрозу и сделал меня простым матросом. Так продолжалось шесть месяцев, прежде чем он вернул мне чин мичмана. В конце концов, я был ему благодарен, потому что хорошо изучил нижних чинов. В целом они были исключительно добры ко мне. Но тогда я прямо-таки заливался слезами, ха-ха-ха.

— Что же заставило его пойти на такой решительный шаг?

— Все произошло из-за девчонки, смазливой темнокожей девчонки по имени Салли, — отвечал Джек Обри. — Она сбежала со шлюпки частного торговца, и я спрятал ее в бухте троса. Однако мы с капитаном Дугласом расходились и по множеству других вопросов, главным образом касающихся послушания, утреннего подъема, уважения к учителю (у нас на борту был школьный учитель-пьянчужка по имени Пит) и блюда из потрохов. Второй раз лорд Кейт встретил меня, когда я был пятым мичманом на «Ганнибале», где старшим офицером был круглый дурак Кэррол, — не считая пребывания на берегу, больше всего я ненавижу находиться в подчинении полного идиота, который ничего не соображает в морском деле. Он вел себя так оскорбительно, так решительно оскорбительно, что я был вынужден спросить его, не желает ли он встретиться со мной где-нибудь в другом месте. Именно это ему и было нужно: он бросился к капитану и заявил, будто бы я вызвал его на дуэль. Капитан Ньюман сказал, что это чепуха, но что я должен извиниться. Я не мог пойти на это, потому что извиняться мне было не за что, — как видите, правда была на моей стороне. Меня заставили стоять навытяжку перед полудюжиной капитанов первого ранга и двумя адмиралами. Одним из них был лорд Кейт.

— Что же произошло?

— Меня официально обвинили в дерзости. Мы встретились и в третий раз, но я не стану вдаваться в детали, — отвечал Джек Обри. — Любопытная вещь, — продолжал он, с удивлением выглядывая из кормового окна. — Не может же быть такого, чтобы на королевском флоте служило много людей, которые ничего не смыслят ни в обыденной жизни, ни в морском деле, — людей, которых ничто не интересует. И все же получилось так, что я служил под началом по крайней мере двух таких типов. Я действительно решил, что на этот раз моя песенка спета: конец карьере, увы, бедный Йорик. Восемь месяцев я проторчал на берегу, мне было так же тоскливо, как и этому парню в пьесе. Каждый раз, когда у меня появлялась такая возможность, я отправлялся в город и ошивался в этой окаянной приемной Адмиралтейства. Я даже решил, что моря мне больше не видать как собственного носа и я навсегда останусь лейтенантом, получающим полжалованья за сидение на берегу. Если бы не моя скрипка, охота на лис, в которой я участвовал, когда удавалось достать лошадь, то я бы, пожалуй, повесился. В то Рождество я в последний раз видел Куини, не считая одной встречи в Лондоне.

— Она вам приходится теткой или кузиной?

— Ни то ни другое. Но мы, можно сказать, росли вместе. Точнее сказать, она меня вырастила. Я помню ее взрослой девушкой, а не девочкой, хотя она была всего на десять лет старше меня. Это такое славное, доброе создание. У них было поместье — Дамифлоу, оно граничило с нашим парком. После того как моя мама умерла, я проводил в их доме столько же времени, как в нашем. Даже больше, — добавил он задумчиво, разглядывая репитер компаса, висевший у него над головой. — Вы знаете доктора Джонсона — автора словаря?

— Разумеется, — воскликнул Стивен со странным выражением лица. — Самый порядочный, самый достойный из всех современных ученых. Хотя я не согласен ни с чем из того, что он заявляет, за исключением ирландской темы, но я его почитаю, а за то, что он ведет жизнь дикаря, даже люблю этого человека. Более того, меньше недели назад я завидовал ему черной завистью. Странно, что вы упомянули о нем именно сегодня.

— Действительно, совпадение! Он был большим другом их семейства, пока их мать не сбежала и не вышла замуж за итальянца, паписта. Можете себе представить, как страшно расстроилась Куини оттого, что отчим ее был папистом. Правда, она ни разу его не видела. «Кто угодно, но только не папист», — говаривала она. «Я бы лучше тысячу раз выбрала черномазого», — уверяла она. В том году — не то в 1783 м, не то в 84 м — мы сожгли тринадцать чучел. Это было вскоре после сражения в проливе Ле-Сент[28]. После этого надолго осели в Дампфлоу — я имею в виду девочек и их старую кузину. Милая Куини, я, кажется, рассказывал про нее прежде, не так ли? Она обучила меня математике.

— По — моему, рассказывали. Если не ошибаюсь, она стала еще и знатоком иврита?

— Совершенно верно. И сечение конуса, и Пятикнижие она знала как свои пять пальцев. Славная Куини. Я был уверен, что она останется старой девой, хотя она была такой хорошенькой. Но какой мужчина свяжет жизнь с девушкой, которая знает иврит? Мне было очень жаль ее: у красотки с таким покладистым характером должна была появиться целая уйма детей. Но она выходит замуж за адмирала, и все кончается счастливо… Только, знаете, он такой старый: уже весь седой и приближается к шестидесяти. Что вы полагаете, как врач, — это возможно?..

— Possibilissima[29].

— Да неужели?

— Possibile e la cosa, e naturale[30], — пропел Стивен резким, скрипучим голосом, хотя его обычный голос был довольно приятен. — Е se Susanna vuol possibilissima[31], — продолжал он, несколько искажая арию Фигаро.

— Да неужто? — спросил Джек Обри с живым интересом. Затем, после некоторого раздумья, добавил: — Мы могли бы попробовать сымпровизировать дуэтом… Она присоединилась к нему в Легхорне. А я-то думал, что наконец-то признаны мои заслуги, мои почетные раны, — со смехом продолжал Джек, — оттого-то я и получил повышение. Ничуть не сомневаюсь, что этим я обязан милой Куини. Но я не сообщил вам самое интересное — и этим я, конечно же, тоже обязан ей. Нам предстоит шестинедельное крейсирование вдоль французского и испанского побережий до самого мыса Нао!

— Вот как? И это хорошее известие?

— Еще бы. Очень хорошее. Не нужно будет сопровождать конвои, сами понимаете. Не надо будет охотиться за мелким жульем, купчишками, ползающими взад-вперед по морю. Французы и испанцы, их торговля, их гавани, их коммуникации — вот наши цели. Лорд Кейт очень серьезно отнесся к необходимости развала их коммерции. Он очень подробно остановился на этой проблеме; по его словам, она не менее важна, чем великие морские сражения, но гораздо прибыльнее. Адмирал отвел меня в сторону и долго рассуждал на эту тему. Он очень проницательный, дальновидный командир; конечно, это не Нельсон, но далеко не рядовой адмирал. Я рад, что Куини вышла за него. И мы никому не подчиняемся — вот что великолепно. Ни один плешивый клоун не станет приказывать: «Джек Обри, вы должны проследовать в Легхорн с грузом свиней для нашего флота», тем самым лишая нас даже надежды на приз. Призовые деньги! — воскликнул он, улыбаясь, и хлопнул себя по ляжке.

Морской пехотинец, стоявший на часах у двери и внимательно слушавший его, кивнул головой и тоже улыбнулся.

— Вы придаете такое значение деньгам? — спросил Стивен Мэтьюрин.

— Я их обожаю, — откровенно признался Джек Обри. — Всю жизнь я был беден и хочу разбогатеть.

— Правильно, — отозвался часовой.

— Мой дорогой старик отец тоже всегда был беден, — продолжал капитан. — Но щедр, как солнечный день. Когда я был мичманом, он ежегодно выдавал мне по полсотни фунтов, что было значительной суммой в то время… или было бы, если бы отцу удалось убедить мистера Хора уплатить ее после первой четверти. Боже, как я страдал на борту старого «Ресо» — счета за питание, за стирку, за обмундирование, из которого я вырос… Конечно же, я люблю деньги. Но, пожалуй, мне нужно идти: пробило две склянки.

Кают-компания пригласила Джека и Стивена отведать молочного поросенка, приобретенного в Легхорне. Их принимали Джеймс Диллон вместе со штурманом, казначеем и Моуэтом. Они погрузились в полумрак: кормовых иллюминаторов в кают-компании не было, не было и световых люков, кроме крохотного лючка у передней переборки. Хотя особенности конструкции «Софи» предусматривали наличие очень комфортабельной капитанской каюты (она была бы даже роскошной, если бы отпилить капитану ноги выше колен), не загроможденной, как обычно бывает, пушками. Это означало, что кают-компания находилась ниже спардека и покоилась на своего рода платформе, наподобие орлопдека.

Обед начался официально и чинно — под великолепной византийской люстрой из серебра, взятой Диллоном на турецкой галере, а трапезу орошало отменное вино, поскольку Диллон был состоятельным, даже богатым по флотским меркам офицером. Все были, пожалуй, чересчур сдержанны: тон должен был задавать Джек Обри — такова его привилегия, и он это знал. Но эта почтительность, это внимание ко всему, что он скажет, требовали слов, стоящих внимания. А это было утомительно для человека, привыкшего к живой и нецеремонной застольной беседе. Здесь же все, что он произносил, было верно, и вскоре от такой нагрузки его настроение стало меняться в худшую сторону. Маршалл и казначей Риккетс помалкивали, время от времени произнося «пожалуйста» и «спасибо», и жевали с ужасающей добросовестностью. Юный Моуэт (тоже гость), разумеется, не произносил ни слова; Диллон вел разговор о пустяках, а Стивен Мэтьюрин был погружен в глубокие раздумья. Нежданно-негаданно положение спас поросенок. Буфетчик запнулся в дверях в то самое время, когда шлюп неожиданно качнуло, и блюдо, которое он держал, упало прямо на колени Моуэта. Раздался хохот, гам, и все снова стали самими собой. Джек Обри удалось уловить подходящий момент, которого он дожидался с самого начала трапезы.

— Итак, джентльмены, — произнес он после того, как все выпили за здоровье короля, — у меня есть новость, которая, думаю, обрадует вас, хотя я должен извиниться перед мистером Диллоном за то, что завел разговор о служебных делах за столом. Адмирал отправляет нас в самостоятельное крейсирование до самого мыса Нао. И мне удалось уговорить доктора Мэтьюрина остаться с нами, чтобы он смог залатать нас, если, не дай бог, к нашим естественным отверстиям враги короля добавят отверстия искусственные.

— Ура! Отлично! Это здорово! Вот это новость! Великолепно! Вы слышите? — радостно закричали все почти одновременно. Лица моряков выражали столько откровенного дружелюбия, что Стивен был крайне растроган.

— Лорд Кейт был в изумлении, когда я рассказал ему о докторе, — продолжал Джек Обри. — Сказал, что завидует нам, потому как умелого врача нет даже на флагманском корабле. Его удивлению не было предела, когда я рассказал ему о том, как доктор вскрыл череп мистера Дея. Он попросил принести ему подзорную трубу, чтобы взглянуть на мистера Дея, нежившегося на палубе под солнцем. Самолично написал приказ о назначении к нам доктора. Я никогда еще не слышал, чтобы прежде на флоте такое происходило.

Присутствующие тоже такого не слышали; приказ надо было обмыть — «три бутылки портвейна, Киллик — чего ты спотыкаешься». Пока доктор сидел, скромно потупив глаза, все поднялись из-за стола, нагнув головы, чтобы не удариться о бимсы, и запели:

Ура, ура, ура,

Ура, ура, ура,

Ура, ура, ура,

Ура!

— Одно мне только не нравится, — продолжал капитан, пока присутствующие почтительно разглядывали приказ. — Это идиотское повторение слова «хирург». «Настоящим назначаю вас хирургом… возлагаю на вас обязанности хирурга… с предоставлением вам жалованья и питания, какие полагаются хирургу вышеупомянутого шлюпа». Это неправильное обозначение, а неправильное обозначение — анафема для философского ума.

— Я уверен, что оно анафема для философского ума, — отозвался Джеймс Диллон. — Но морской ум такими обозначениями наслаждается, так-то. Возьмем, к примеру, слово «шлюп».

— Вот именно, — произнес Стивен, щуря глаза из-за тумана, которым его обволок портвейн, и пытаясь запомнить определения, которые услышал.

— Как вам известно, шлюп, по существу, представляет собой одномачтовое судно с косым парусным вооружением. Но на военном флоте шлюп может нести прямое парусное вооружение корабля и иметь три мачты.

— Возьмем «Софи», — воскликнул штурман, жаждавший внести свой вклад в разговор. — В действительности, доктор, имея две мачты, она представляет собой бриг. — Он поднял два пальца на тот случай, если этот сухопутный господин не сумеет запомнить такое большое число. — Но как только капитан Обри поднялся на борт судна, оно тоже стало шлюпом, потому что бригом командует лейтенант.

— Или возьмем меня, — вмешался Джек Обри. — Я называюсь капитаном, но в действительности я всего лишь исполняю его обязанности.

— Возьмем, скажем, носовое помещение, где спят матросы, — заметил казначей, ткнув в ту сторону пальцем. — Официальное его название — орудийная палуба, хотя в нем никогда не было пушек. Мы называем спардек спардеком, рангоутной палубой, хотя никакого рангоута там нет. Некоторые называют собственно орудийную палубу аппердеком. Или возьмем этот бриг, который вовсе не настоящий бриг — с его прямым гротом, — а своего рода сноу, гермафродит.

— Нет — нет, мой дорогой сэр, — вмешался Джеймс Диллон, — не принимайте близко к сердцу не слишком точные определения. Мы имеем номинальных помощников капитана, которые на самом деле мичманы; у нас в судовой роли записаны матросы первого класса, которые недавно штаны начали носить, а живут они за тысячу миль отсюда и все еще ходят в школу; мы клянемся, что не трогали бакштаги, хотя то и дело перемещаем их с места на место; мы даем и другие клятвы, которым никто не верит. Нет-нет, можете называть себя как угодно, лишь бы вы выполняли свои обязанности. Флот разговаривает символами, и вы сможете придать словам любое значение.

Глава пятая

Превосходная копия шканечного журнала «Софи» была помещена в изданной Дэвидом Ричардсом необычно красивой работе, гравированной на меди, но во всех остальных отношениях он ничем не отличался от других шканечных журналов той поры. Его стиль полулитературной, официальной, правдивой скуки никогда не менялся; совершенно одинаковым тоном составитель рассказывал и о вскрытии бочонка с солониной № 271, и о смерти фельдшера и никогда не проявлял своих чувств, даже тогда, когда шлюп захватил свой первый приз.

«Четверг, 28 июня, переменные ветры с направления SE на S, курс S50 W, пройдено 63 мили. — Широта 42°32′ N, долгота 4°17′ Е, мыс Кре по пеленгу S76 W12 лиг. Умеренные бризы и пасмурно. В 7 вечера взят первый риф на марселях. После полуночи погода без изменения. Испытывали тяжелые орудия. Экипаж время от времени привлекался к работам.

Пятница, 29 июня, ветер SuE… Легкий бриз и ясная погода. Испытывали большие орудия. Пополудни выбирали якорный канат. После полуночи умеренные бризы и облака, взят третий риф на грота-марселе, поставили фор-марсель и втугую разрифлили его, сильные шквалы, в 4 убрали прямой грот, в 8 взяли рифы на прямом гроте и поставили его. В полдень штиль. Сей мир покинул Генри Гуджес, судовой фельдшер. Испытывали большие орудия.

Суббота, 30 июня, слабый ветер, переходящий в штиль. Испытывали тяжелые орудия. Джон Шеннаган и Том Йетс получили по 12 ударов линьком за появление в пьяном виде. Закололи быка весом 530 ф. Воды осталось 3 тонны.

Воскресенье, 1 июля… Выстроили экипаж корабля по подразделениям, читали Дисциплинарный устав, провели богослужение и предали морю тело Генри Гуджеса. В полдень погода без изменения».

Погода не изменилась, однако солнце опускалось в синевато-багровую, вздутую тучу, возвышавшуюся в западной части горизонта, и всякому моряку было понятно, что погода не долго будет оставаться такой. Матросы, растянувшиеся на полубаке и расчесывавшие свои длинные волосы или заплетавшие их друг другу в косички, снисходительно объясняли новичкам, что эта длинная зыбь, идущая с зюйд-оста, эта странная липкая жара, которую излучало как небо, так и стекловидная поверхность мерно дышащего моря, этот грозный вид солнца означают, что, разлаживая природные связи, грядет какое-то апокалипсическое явление и ночь грозит обернуться кошмаром. У бывалых моряков было достаточно времени для того, чтобы напугать своих слушателей, и без того выбитых из колеи скоропостижной кончиной Генри Гуджеса (он сказал: «Ха-ха-ха, корешки, мне сегодня стукнуло полсотни лет. О господи!» — и тотчас отдал концы, сжимая в руке стакан с грогом, к которому даже не успел приложиться), — а времени у них было достаточно, потому что было воскресенье, и полубак был полон отдыхающих матросов, распустивших свои косицы. Некоторые затейники отращивали длинные косы и затыкали их за пояс. Теперь вся эта краса была распущена и расчесана; влажные волосы были гладкими, успевшие высохнуть — пушистыми, еще не смазанными маслом. Эти шевелюры придавали своим владельцам странный, грозный вид, делая их похожими на неких оракулов, что еще больше усиливало робость новичков.

Хотя бывалые матросы явно перебарщивали с запугиванием, они вряд ли могли преувеличить серьезность скорого испытания, поскольку зюйд-остовый шквалистый ветер, задувший как предвестник шторма в конце последней «собачьей» вахты, к половине средней вахты уже превратился в мощные ревущие потоки воздуха, настолько обремененные теплым дождем, что рулевые были вынуждены нагибаться и прикрывать ладонью рот, повернув голову в сторону, чтобы можно было дышать. Волны громоздились все выше и выше; они были не так громадны, как великие атлантические валы, но круче и в известной степени опасней; их гребни срывались перед самым бушпритом и проносились над топами мачт. Высота волн заставила убрать все паруса, кроме штормового стакселя. Судно выдерживало шторм выше всяких похвал. Возможно, оно было не очень быстроходным, не очень грозным или изящным но, опустив на палубу брам-стеньги, закрепив пушки по-штормовому, задраив все люки, кроме кормового, имея сотню миль пространства с подветренного борта, «Софи» могла с комфортом, ничего не опасаясь, лежать в дрейфе, покачиваясь как гагара. Кроме того, Джек Обри заметил, наблюдая, как «Софи» карабкается по пенистому склону волны, смело рассекая носом ревущий гребень, а затем плавно скользит вниз, — это было удивительно сухое судно. Он стоял обхватив рукой бакштаг; на нем была парусиновая куртка и штаны из калико; его соломенные волосы, которые он отрастил, подражая лорду Нельсону, вздымались на вершине каждой волны и ниспадали на плечи, когда судно проваливалось вниз: чем не природный анемометр. Он наблюдал за тем, как в просветах туч мелькала вполне романтичная луна. С огромным удовлетворением Джек Обри убеждался, что мореходные качества брига не только оправдали, но даже превзошли его надежды.

— Судно удивительно сухое, — заметил он, обращаясь к Стивену, который, решив, что лучше умереть на открытом воздухе, выполз на палубу, где его привязали к пиллерсу, и теперь он стоял позади капитана, ни слова не говоря, насквозь промокший и перепуганный.

— Что?

— Судно… удивительно… сухое.

Стивен Мэтьюрин раздраженно нахмурился: ему было не до пустяков.

Но взошедшее солнце поглотило ветер, и к половине восьмого утра от шторма осталась только зыбь и линия облаков, низко нависших над далеким Лионским заливом в норд-вестовой части горизонта. Небо было невероятно чистое, а воздух настолько прозрачен, что Стивен мог разглядеть цвет лапок буревестника, пролетевшего ярдах в двадцати от кормы «Софи».

— Я помню невероятный, унизительный ужас, — произнес он, не отрывая глаз от птицы, — но не могу понять природы этого чувства.

Матрос за штурвалом и старшина-рулевой на посту управления изумленно переглянулись.

— Мне вспоминается одна роженица, — продолжал Стивен, передвинувшись к поручням на юте, чтобы не потерять буревестника из виду, и повысив голос. Рулевой и старшина поспешно отвернулись друг от друга, сделав вид, что ничего не слышат. Судовой врач, который вскрыл череп старшего канонира (среди бела дня и в присутствии потрясенных зрителей, собравшихся на главной палубе), уже пользовался большим уважением, но мог в одночасье потерять весь нажитый им моральный капитал. — Был такой случай…

— Парус на горизонте, — воскликнул впередсмотрящий к облегчению всех, кто находился на квартердеке «Софи».

— Где именно?

— С подветренного борта. Два — три румба от траверза. Фелюка. Терпит бедствие — паруса у нее полощут.

Шлюп повернулся в ту сторону, и вскоре находившиеся на палубе заметили вдали фелюку, которая то вздымалась, то опускалась по склонам длинных неспокойных волн. Она не пыталась скрыться, изменить курс или лечь в дрейф, но стояла на месте с трепетавшими на ветру разорванными парусами, находившимися при последнем издыхании. В ответ на приветствие «Софи» фелюка не подняла ни флага, ни семафора. Когда шлюп подошел поближе, те, у кого были подзорные трубы, увидели, что фелюка рыскает оттого, что на румпеле никого нет и он ходит ходуном сам по себе.

— На палубе валяется тело, — с глупой улыбкой произнес Бабингтон.

— Не очень-то хочется спускать шлюпку, — сказал Джек Обри как бы про себя. — Уильямс, подойдите лагом, хорошо? Мистер Уотт, отрядите людей, чтобы вывесили кранцы. Что вы скажете об этой посудине, мистер Маршалл?

— Думаю, сэр, она из Танжера, может быть, Тетюана, во всяком случае, с западного края побережья…

— Человек, который застрял в квадратном люке, умер от чумы, — заключил Стивен Мэтьюрин, задвинув внутрь колена подзорной трубы.

После этого заявления воцарилась тишина, и ветер, дувший в вантах, вздохнул. Расстояние между судами быстро сокращалось, и теперь все могли разглядеть тело, торчавшее из кормового люка, а ниже — тела еще двух человек. Полуобнаженный труп запутался в снастях возле румпеля.

— Не давать парусам заполаскивать, — скомандовал Джек Обри. — Доктор, вы уверены в том, что говорите? Возьмите мою подзорную трубу.

Взглянув в нее, Стивен вернул трубу хозяину и сказал:

— В этом нет никакого сомнения. Сейчас соберу свой медицинский набор и отправлюсь туда. Возможно, там остались живые.

К тому времени оба судна почти соприкасались бортами, и на планширь фелюки карабкалась ручная генетта, готовая перепрыгнуть на шлюп. Пожилой швед Вольгардсон, добрейший из людей, швырнул швабру, чтобы сбить зверька, и все матросы, стоявшие возле борта, принялись свистеть и вопить, чтобы отпугнуть его.

— Мистер Диллон, ложимся на правый галс, — произнес капитан.

Тотчас «Софи» ожила: раздались пронзительные команды боцмана, матросы бросились по своим местам, поднялся гам, и среди общего шума Стивен воскликнул:

— Я настаиваю на шлюпке… Я протестую… Дружески взяв доктора за локоть, Джек Обри втолкнул его в каюту.

— Мой дорогой сэр, — сказал он. — Боюсь, что вы не должны ни настаивать, ни протестовать. Иначе это будет мятеж, и вас придется повесить. Если вы ступите на палубу этой фелюки, то, даже если вы не подхватите там заразу, мы должны будем поднять желтый флаг по прибытии в Магон, а вы знаете, что это значит. Сорок дней, черт побери, на карантинном острове, и, если вы посмеете выйти за частокол, вас застрелят — вот что это такое. Подхватите вы эту заразу или нет, полкоманды умрет со страху.

— Так вы намереваетесь оставить это судно на произвол судьбы, не оказав ему никакой помощи?

— Да, сэр.

— Вы берете на себя ответственность?

— Конечно.

В шканечном журнале почти ничего не отмечено по поводу этого эпизода: вряд ли удалось бы найти какие-то официальные выражения для того, чтобы сообщить, как судовой врач набросился с кулаками на капитана. Событие это было описано так, словно ничего не произошло:

«Покинули фелюку, в четверть 12 легли на другой галс». Эта запись предваряла счастливейший за многие годы факт, поскольку капитан Аллен был неудачливым командиром: «Софи» не только почти все время занималась конвоированием, но и тогда, когда она отправлялась в крейсирование, море словно пустело, и ни разу не было захвачено ни одного призового судна… «Пополудни, ветер умеренный, небо чистое, поставили бом-стеньги, вскрыли бочонок со свининой № 113, содержимое частично испорчено. В 7 ч. увидел незнакомый парусник в вестовом направлении, поставил паруса, чтобы преследовать его».

«Вестовое направление» — направление с подветренного борта «Софи», а постановка парусов означала, что было использовано все, что только возможно: нижние паруса, марсели, брамсели, брам-лисели и, разумеется, бом-брамсели и даже боннеты, поскольку преследуемым судном оказался довольно крупный полакр с латинскими парусами на фок- и бизань-мачтах и прямыми парусами на грот-мачте, следовательно, он был французом или испанцем и почти наверняка мог бы оказаться ценным призом. Когда они заметили друг друга, судно лежало в дрейфе, на нем, очевидно, пытались вытащить из воды сбитую штормом грот-мачту. Не успела «Софи» выбрать брамсели, как полакр лег на фордевинд и помчался на всех парусах, какие успел поставить. Очень это был подозрительный полакр, не пожелавший оказаться застигнутым врасплох.

«Софи», на борту которой хватало опытных матросов, способных в два счета поставить паруса, за первую четверть часа прошла две мили, в то время как полакр лишь одну; но после того, как он поднял все паруса, их скорость почти выровнялась. Ветер дул с направления два румба, и, поскольку прямой грот давал шлюпу преимущество в ходе, его скорость была выше семи узлов, в то время как полакр выжимал лишь шесть. Однако их по-прежнему разделяло расстояние в четыре мили, а через три часа наступит полнейшая темнота; луна выйдет лишь в половине третьего. Правда, была надежда, что преследование принесет свои результаты, поскольку у беглеца была штормовая ночь. Многие, находившиеся на полубаке, навели на него подзорные трубы.

Джек Обри стоял возле кнехта на правом борту, вкладывая все силы души в то, чтобы шлюп догнал беглеца, и готов был отдать правую руку, лишь бы иметь надежное погонное орудие. Он внимательно смотрел на паруса, на то, как они натянуты, следил за тем, как нос рассекает волны, которые скользят вдоль выкрашенного чернью борта. Ему казалось, что при такой удифферентованности судна задние паруса несколько притапливают нижнюю часть форштевня, что излишняя парусность, возможно, замедляет ход шлюпа, и он приказал убрать грот-бом-брамсель. Редко распоряжение капитана выполнялось с такой неохотой, но данные лага показали, что он прав: «Софи» пошла полегче и немного быстрее, поскольку ветер ее больше не тормозил.

Солнце оказалось на скуле правого борта; ветер стал заходить к норду и дуть порывами; небо по корме стала охватывать темнота. Полакр все еще находился в трех четвертях мили впереди, продолжая двигаться к весту. Когда ветер задул с траверза, поставили стаксели и косой грот; проследив за тем, как стоит фор-брамсель, Джек Обри убедился, что его туго обрасопили, но, бросив взгляд вниз, он увидел, что на палубу опустились сумерки.

Поставившее лисели преследуемое судно, вернее, его бледную тень, то и дело возникавшую на гребнях увеличивавшихся волн, можно было различить с квартердечной палубы. Взяв подзорную трубу с ночной оптикой, капитан пристально наблюдал за ним, пытаясь проникнуть сквозь быстро сгущавшуюся темноту, время от времени отдавая негромким голосом то одно, то другое распоряжение.

Полакр становился все менее различим и наконец исчез. На горизонте, где было видно то вздымавшееся вверх, то опускавшееся бледное пятно, Джек ничего не видел, кроме пустынной крупной зыби.

— Топовый! — крикнул капитан. — Видите судно?

— Ничего не видать, сэр, — после продолжительной паузы ответил наблюдатель.

Вот так-то. Что же теперь делать? Нужно подумать — подумать тут же, на палубе, где ветер дует в лицо, горит лампа нактоуза и ничто не отрывает от принятия решения. Привычный уклад жизни и морская дисциплина помогали ему. Его окружала благословенная недоступность капитана (порой такая забавная, вводящая в соблазн глупая помпезность), и можно было думать без помех. Он заметил, как Диллон указал на что-то, заставив Стивена обернуться. Джек механически отметил это — его мысль беспрестанно билась в поисках выхода из тупика. Беглец или изменил курс, или сделает это с минуты на минуту. Вопрос в том, куда этот курс приведет его к рассвету. А ответ зависит от множества причин — французское это судно или испанское, возвращается оно в свой порт или же удаляется от него, хитер ли его капитан или же это простак, и, прежде всего, от мореходных качеств корабля. Джек Обри досконально изучил их, за последние часы внимательнейшим образом следя за каждым его маневром; поэтому, строя свои рассуждения (если только этот интуитивный процесс можно назвать рассуждениями) на увиденном, он пришел к следующему выводу. Полакр сделал поворот через фордевинд; он, возможно, дрейфует с голыми мачтами, чтобы его не заметили, когда «Софи» обгонит его, двигаясь на норд в темноте. Во всяком случае, беглец вскоре поставит все паруса и, идя круто к ветру, возьмет курс на Агде или Сетте, пройдет по корме от шлюпа и, рассчитывая на мощную парусность, уйдет в наветренную сторону и до наступления рассвета окажется в безопасности. Если это так, то «Софи» должна тотчас же сделать поворот оверштаг и двигаться в наветренную сторону под частью парусов. Таким образом, полакр окажется у них с подветренной стороны. Вероятно, «Софи» сможет обойтись лишь парусами на фок- и бизань-мачтах — даже продолжая погоню, они берегли покалеченную грот-мачту.

Джек Обри зашел в каюту штурмана и, щуря глаза от яркого света, уточнил их местоположение; он проверил его еще раз, опираясь на данные прокладки курса Диллоном, после чего вышел на палубу отдать нужные распоряжения.

— Мистер Уотт, — произнес он, — я намереваюсь лечь на обратный курс и хочу, чтобы операция прошла в полной тишине. Никаких команд, никакой суеты, никаких выкриков.

— Есть никаких команд, сэр, — отвечал боцман и хриплым шепотом, слышать который было непривычно, продолжал: — Всем наверх, приготовиться к повороту.

Распоряжение и тон, каким оно было отдано, оказали на всех мощное воздействие, это тотчас ощутил капитан, понявший, что экипаж на его стороне. Некий внутренний голос подсказал ему, что лучше бы решение его оказалось верным, иначе он лишится этого безграничного доверия.

— Превосходно, Ассу, — сказал он матросу — индусу, стоявшему на руле, и «Софи» плавно привелась к ветру.

— Руль под ветер. — Команду, которая обычно разносилась на много миль вокруг, капитан произнес негромко. — Ослабить шкоты и паруса, — прозвучал новый приказ. Послышался торопливый топот босых ног и шуршанье стакселей о штаги. Джек Обри подождал, когда ветер окажется в румбе от наветренной скулы, после чего чуть громче произнес: — Грот подтянуть! — Теперь ветер задул с другой скулы. — Раздернуть и выбрать! — скомандовал капитан, и едва различимые матросы, работавшие на шкафуте, принялись набивать брасы, словно бывалые баковые. Наветренные булини надраились: «Софи» набирала ход.

Вскоре шлюп лег на ост-норд-ост и бежал круто к ветру под зарифленными марселями. Джек Обри спустился вниз, в кают-компанию младших офицеров. К своему удивлению, там он обнаружил Диллона (правда, была вахта Джека, но на месте лейтенанта он ни за что не покинул бы мостик), который играл в шахматы с доктором, между тем как казначей читал вслух отрывки из «Журнала для джентльменов», сопровождая чтение своими комментариями.

— Не беспокойтесь, господа, — произнес капитан при виде вскочивших с места присутствующих. — Хочу ненадолго воспользоваться вашим гостеприимством.

Хозяева принялись наперебой угощать капитана, предлагая ему вино, сладкое печенье и последний справочник по корабельному и офицерскому составу флота. И все же он был пришельцем, который разрушил их тихий уютный мир, заткнул фонтан литературной критики казначея и прервал партию в шахматы столь же эффективно, как это сделала бы молния олимпийского громовержца. Стивен Мэтьюрин, разумеется, трапезовал здесь, поскольку его каюта походила на тесный буфет, освещенный висячим фонарем, поэтому он чувствовал себя тут как дома. Джек Обри был несколько обижен, и, поговорив немного с компанией (разговор получился сухим, сдержанным и чересчур вежливым), он снова поднялся на мостик. Увидев капитана при тусклом свете, выбивавшемся из люка, штурман и юный Риккетс молча перешли на левую сторону шканцев, и Джек Обри продолжал одиноко расхаживать от поручней на юте до последнего юферса.

В начале средней вахты небо затянуло тучами, а незадолго до того, как пробило две склянки, начался дождь, и капельки влаги шипели, попадая на нактоуз. Взошла луна — тусклая, кособокая, непохожая на самое себя. У Джека Обри подвело живот от голода, но он продолжал расхаживать, при каждом повороте механически вглядываясь в темноту.

Пробило три склянки. Спокойный голос капрала судовой полиции, докладывающего, что на борту все спокойно. Четыре склянки. Было столько возможностей, столько вариантов, на которых мог бы остановиться беглец, вместо того чтобы привестись к ветру, а затем пойти в крутой бейдевинд на Сетте. Вариантов были сотни…

— В чем дело? Что такое? Ходите под дождем в одной сорочке? Это же безумие, — послышался голос Стивена у него за спиной.

— Тихо! — воскликнул Моуэт, вахтенный офицер, не успевший перехватить доктора.

— Безумие. Подумайте о ночном воздухе, об испарениях, которые способствуют упадку настроения. Если ваш долг обязывает вас находиться ночью на палубе, вы должны надеть какую-то шерстяную вещь. Эй, принесите что-нибудь теплое капитану! Я сам принесу.

Пять склянок, и снова заморосил дождь. Смена вахты на руле, повторение курса шепотом, обычный доклад. Шесть склянок, на осте стало чуть светлеть. Воздействие тишины, казалось, было особенно ощутимо: матросы ходили на цыпочках, выравнивая реи, а незадолго до того, как пробило семь склянок, впередсмотрящий кашлянул и чуть ли не извиняющимся тоном, едва слышно доложил:

— На мостике. На мостике, сэр. Кажись, он был вон там, на правом траверзе. Так мне показалось…

Джек Обри сунул свою подзорную трубу в карман плаща, который принес ему Стивен, и полез на мачту. Крепко уцепившись за ванты, он направил окуляр туда, куда показывал матрос. Сквозь тусклый рассвет и пелену дождя с подветренной стороны, в разрыве туч на горизонте, возникли едва заметные латинские паруса полакра. Судно находилось ближе чем в полумиле от них. Затем пелена дождя вновь скрыла его, однако Джек Обри успел убедиться, что это действительно был их беглец, который потерял часть своего рангоута.

— Вы молодчина, Андерсен, — произнес капитан, похлопав впередсмотрящего по плечу.

В ответ на немой вопрос юного Моуэта и всей вахты, находившейся на мостике, с улыбкой, которой он не мог удержать, Джек Обри произнес:

— Наш беглец — с подветренной стороны «Софи». На пеленге ост-тень-зюйд. Можете осветить наше судно, мистер Моуэт, и показать нашу мощь. Я не хочу, чтобы иностранец совершил какую — нибудь глупость — скажем, выстрелил в нас и, не дай бог, ранил кого-нибудь из наших людей. Дайте мне знать, когда подойдете к его борту. — С этими словами капитан удалился, попросив принести ему лампу и чего — нибудь горячего. Из каюты доносился надтреснутый голос Моуэта, осипшего от волнения, услышав эту команду (он сейчас с радостью отдал бы жизнь за Джека), поскольку именно по его распоряжению «Софи» привелась к ветру и расправила крылья.

Джек Обри откинулся на изогнутую раму кормового окна и стал жадно глотать некое подобие кофе, приготовленное Килликом. Когда тепло распространилось по телу, его охватило чувство мирного, несуетливого счастья — счастья, о котором другой командир (вспоминая свой собственный первый приз) мог догадаться, прочитав запись в шканечном журнале, хотя событие это не было специально отмечено в нем:

«Половина 11: меняли галсы; 11 ч.: шли генеральным курсом; взяли риф на марселе. После полуночи: облачно, идет дождь. В половине пятого заметили преследуемое судно по пеленгу ост-тень-зюйд, дистанция 1/2мили. Привели шлюп к ветру, захватили судно под названием „Л'Эмабль Луиз“ — французский полакр, груженный зерном и генеральным грузом, предназначенным для Сетте, водоизмещение около 200 тонн, вооружение 6 пушек, экипаж 19 человек. Отправил приз с офицером и восемью матросами в Магон».

* * *

— Позвольте мне наполнить ваш бокал, — весьма доброжелательно произнес Джек Обри. — Думаю, это вино гораздо лучше того, что мы обыкновенно пьем.

— Лучше, мой дорогой, и гораздо, гораздо крепче — это здоровый, укрепляющий напиток, — отвечал Стивен Мэтьюрин. — Это чистое «приорато». Из Приорато, что в окрестностях Таррагоны.

— Чистое, необыкновенно чистое. Но вернемся к призу. Основная причина того, что я рад его захвату, в том, что это, так сказать, делает людей азартными и позволяет мне немного развернуться. У нас имеется превосходный призовой агент — он мне обязан, и я убежден, что он выдаст нам авансом сотню гиней. Шестьдесят или семьдесят из них я могу раздать команде и наконец-то приобрести пороху. Нет ничего лучше для этих людей, чем встряхнуться на берегу, а для этого им нужны деньги.

— Но они не разбегутся? Вы часто говорили о дезертирстве, о том, какое это большое зло.

— Когда им полагаются призовые деньги и они знают, что им предстоит получить еще, то они не побегут. Во всяком случае, в Магоне. И, кроме того, они с большей охотой будут испытывать орудия. Неужели вы думаете, что я не знал, как они ругают меня, потому что я действительно гонял их в хвост и в гриву?.. Но теперь они поймут, что это делается не зря… Если мне удастся добыть порох (не смею больше злоупотреблять вашим вниманием), то мы устроим состязания по стрельбе. Канониры левого борта будут состязаться с канонирами правого, вахта будет состязаться с вахтой, причем за приличное вознаграждение. И, устроив такого рода соревнование, я рассчитываю, что наша стрельба окажется, по крайней мере, столь же опасной для противника, как и для нас самих. А потом — господи, как хочется спать — мы сможем заняться крейсированием всерьез. Я решил предпринять ночные вылазки, прячась вблизи побережья… Но прежде всего должен вам сказать, как я собираюсь распределять свое время. Неделю будем пастись возле мыса Крё, затем вернемся в Магон за припасами и водой, в особенности водой. Потом будем дежурить на подступах к Барселоне и вдоль побережья… вдоль побережья… — Джек широко зевнул: две бессонные ночи и пинта «приорато», захваченного на борту «Л'Эмабль Луиз», тянули его вниз с неудержимой силой, от которой было тепло и уютно. — О чем же это я? Ах да, Барселона. Затем Таррагона, Валенсия… Валенсия… с водой, конечно, большая проблема. — Он моргал глазами, которые резал свет, и предавался приятным размышлениям. Откуда-то издалека до него доносился голос Стивена, рассказывавшего о побережье Испании, которое изучил до самой Дении и где мог показать любопытные следы финикийского, греческого, римского, вестготского, арабского владычества, рассказать о двух видах белой цапли, живущей в болотах близ Валенсии, о странном диалекте и кровожадной природе их обитателей, о вполне реальной возможности обнаружить там фламинго…

* * *

Несчастье, постигшее «Л'Эмабль Луиз», всполошило судоходство во всей западной части Средиземного моря, заставив суда отклоняться далеко в сторону от намеченных курсов. Не прошло и двух часов с того момента, когда моряки «Софи» отправили в Магон приз — свою первую солидную добычу, — как они обнаружили еще два судна. Одним из них была баркалонга, направлявшаяся на запад, а вторым — бриг, замеченный в северной части горизонта, который, похоже, шел курсом зюйд. Выбор был очевиден, и они проложили свой курс наперерез бригу, внимательно следя за ним. Иностранец шел, ничего не подозревая, неся нижние прямые паруса и марсели, между тем как «Софи», поставив бом-брамсели и брамсели, мчалась левым галсом с галфвиндом, дувшим на румб ближе к бакштагу, кренясь настолько, что шпигаты подветренного борта оказались в воде. Наблюдая за тем, как курсы обоих судов сближались, моряки «Софи» с удивлением заметили, что незнакомый корабль как две капли воды похож на их собственный, вплоть до увеличенного бушприта.

— Должно быть, это бриг, — заметил Стивен, стоявший у планширя рядом с помощником штурмана Пуллингсом, рослым, стеснительным молчуном.

— Так точно, сэр. Точь-в-точь похож на наше судно, тут нечего и спорить. Хотите взглянуть в мою подзорную трубу? — спросил моряк, протирая платком окуляры.

— Спасибо. Великолепный инструмент. Как четко видно. Но осмелюсь не согласиться с вами. Это судно, этот самый бриг выкрашен в ядовитый желтый цвет, а наше судно черное, с белой полосой.

— Дело лишь в окраске, сэр. Взгляните на его квартердек со старомодным выступом на корме — совсем как у нас, таких даже в здешних водах вы встретите не часто. А теперь взгляните на очертания его бушприта. И водоизмещение его, судя по классификации, действующей на Темзе, отличается от нашего тонн на десять, а то и того меньше. Должно быть, оба судна были изготовлены по одним и тем же чертежам и на одной верфи. Но на его фор-марселе три ряда риф-бантов, откуда следует, что это «купец», а не военный корабль, в отличие от нас.

— Мы его захватим?

— Было бы неплохо, сэр. Может, и захватим.

— Поднять испанский флаг, мистер Бабингтон, — скомандовал Джек Обри.

Оглянувшись, под ноком гафеля Стивен увидел флаг с желтыми и красными полосами.

— Мы же плывем под чужим флагом, — прошептал Стивен. — Разве это не подло?

— Что-что?

— Разве это законно?

— Господь с вами, сэр. В море мы всегда так поступаем. Но можете быть уверены: в самую последнюю минуту, прежде чем выстрелить из пушки, мы поднимем свой флаг. Так полагается. Но вы посмотрите на этого иностранца. Он выбросил датский вымпел. Бьюсь об заклад, что он такой же датчанин, как моя бабушка.

Но оказалось, что Томас Пуллингс ошибся.

— Татский приг «Кломер», сэр, — произнес штурман, пожилой датчанин, с виду пропойца с тусклыми воспаленными глазами, показывая Джеку Обри документы у него в каюте. — Капитан Оле Бугге. Везу шкуры и пчелиный воск из Дриполи в Парселону.

— Что ж, капитан, — сказал Джек, внимательно изучая документы, оказавшиеся подлинными. — Уверен, вы простите меня за то, что я причинил вам беспокойство. Мы вынуждены это сделать, как вы сами понимаете. Позвольте предложить вам стакан этого «приорато». Говорят, это неплохое вино.

— Не то что неплохое, а превосходное, — заключил датчанин, опустошив стакан с пунцовой жидкостью. — Капитан, не соопщите ли вы мне свои коортинаты?

— Вы обратились по адресу, сэр. У нас лучший штурман на всем Средиземноморье. Киллик, позови мистера Маршалла. Мистер Маршалл, капитан Б… этот джентльмен хотел бы знать наши координаты.

Стоявшие на палубе матросы «Кломера» и «Софи» с явным удовольствием разглядывали свои суда, похожие на зеркальные отражения друг друга. Сначала экипаж «Софи» решил, что сходство датского корабля с их судном переходит границы приличия, но они изменили свое мнение, когда их собственный товарищ, старшина Андерсен, принялся запросто рубить по-иностранному со своими земляками, разделенными с ним полоской воды, ко всеобщему восхищению присутствующих. Джек Обри проводил капитана Бугге до борта с каким-то особенным дружелюбием. На датскую шлюпку был спущен ящик «приорато», и, перегнувшись через планширь, Джек крикнул датчанину вслед:

— При следующей встрече я дам вам знать.

Не успел капитан «Кломера» добраться до своего судна, как реи «Софи», скрипя, стали разворачиваться, и судно крутым бейдевиндом легло на новый курс-норд-ост-тень-норд.

— Мистер Уотт, — произнес Джек Обри, подняв кверху глаза, — как только у нас появится время, нам нужно будет поставить спереди и сзади дополнительные реи, иначе мы не сможем идти круче к ветру, как мне этого хотелось бы.

— Что у нас происходит? — спрашивали друг у друга матросы, видя, что все паруса забирают ветер, а все концы аккуратно собраны в бухты, к удовлетворению лейтенанта Диллона. Очень скоро буфетчик кают-компании сообщил казначейскому буфетчику, а тот — своему приятелю Джеку, мусорщику, который все рассказал на камбузе, а значит, и всему экипажу. А новости заключались в том, что датчанин, из чувства симпатии к «Софи», настолько похожей на его собственное судно, и растроганный учтивостью Джека, рассказал ему о французе, находящемся неподалеку, в северной части горизонта. Это тяжело нагруженный шлюп с залатанным гротом, направляющийся в Агде.

Меняя курсы, «Софи» двигалась навстречу свежевшему ветру, и на пятом галсе на норд-норд-осте была замечена белая полоска, находившаяся слишком далеко и не изменявшая положения, чтобы ее можно было принять за чайку. Вероятно, это был французский шлюп. Уже через полчаса, судя по описанию его парусного вооружения, данного датчанином, это стало очевидно. Но поведение судна было настолько странным, что было трудно окончательно убедиться в этом до тех пор, пока шлюп не лег в дрейф, подпрыгивая на волнах, и баркасы не начали сновать между двумя судами, доставляя на «Софи» хмурых пленников. Было совершенно очевидно, что на французе не велось никакого наблюдения за морем и своего преследователя экипаж заметил лишь тогда, когда между шлюпами оставалось не более мили. И даже после этого капитан французского шлюпа колебался, не зная, что делать, надеясь на защиту триколора, который поднял слишком медленно и слишком поздно, — как оказалось, лишь для того, чтобы через десять минут поднять целую гирлянду флагов, означавших сдачу, отчаянно размахивая флажками после первого же предупредительного выстрела.

Причины такого поведения судна стали понятны Джеймсу Диллону, едва он поднялся на захваченный корабль: «Ситуаен Дюран» был загружен порохом настолько, что ему не хватало места в трюмах и он находился на палубе в бочонках, покрытых брезентом. Молодой капитан, оказывается, захватил с собой в плавание свою жену. Она была беременной и ждала первого ребенка. Штормовая ночь, погоня и боязнь взрыва привели к преждевременным родам. Джеймс Диллон был не чувствительнее любого другого, но постоянные стоны, раздававшиеся из-за переборки, и ужасно громкие, хриплые, похожие на рев животного крики, прерывавшие стоны, приводили его в ужас. Он смотрел на бледное, расстроенное, залитое слезами лицо мужа такими же, как у него, испуганными глазами.

Оставив вместо себя Бабингтона, лейтенант поторопился на «Софи», чтобы объяснить ситуацию. При слове «порох» лицо Джека Обри осветилось, но, услышав слово «младенец», он тотчас нахмурился.

— Боюсь, что бедняжка умирает, — предположил Диллон.

— Не знаю, что и сказать, — нерешительно отвечал Джек. Поняв, что означают эти приглушенные стоны и услышав их особенно отчетливо, капитан обратился к морскому пехотинцу: — Позовите доктора.

После того как возбуждение, охватившее всех во время преследования, спало, Стивен снова занял свое обычное место возле насоса, изготовленного из вяза, и смотрел в его трубу на залитую солнцем поверхность Средиземного моря. Когда же ему сообщили о том, что среди взятых в плен находится женщина, которая рожает, он воскликнул:

— Вот как? Мне тоже так показалось, судя по крикам. Похоже, он не был намерен покинуть свое излюбленное место.

— Неужели вы ничего не можете предпринять? — сказал Джек.

— Уверен, что бедная женщина умирает, — добавил Джеймс.

Посмотрев на обоих странным, ничего не выражающим взглядом, доктор произнес:

— Я отправлюсь на французский корабль.

После того как Стивен спустился в свою каюту, Джек Обри заметил:

— Слава богу, теперь дело в надежных руках. Вы говорите, что палубный груз — это тоже порох?

— Так точно, сэр. Какой-то сумасшедший дом.

— Мистер Дей, мистер Дей, послушайте. Вы разбираетесь во французской маркировке?

— Ну, разумеется, сэр. Она почти совпадает с нашей, только их лучший крупный цилиндрический порох обозначен белым кольцом, окружающим красное, и их полубочонки весят всего тридцать пять фунтов.

— Сколько вы можете принять, мистер Дей?

— Если сдвинуть нижние бочонки поближе, — произнес после раздумья старший канонир, — то, пожалуй, смогу разместить еще тридцать пять или тридцать шесть, сэр.

— Тогда действуйте, мистер Дей. Я даже отсюда вижу, что на борту этого шлюпа много поврежденного груза, который придется убрать, чтобы он не портился дальше. Так что вы бы сами выбрали товар получше. Их баркас нам тоже может пригодиться. Мистер Диллон, мы не можем доверить этот плавучий арсенал мичману. Как только порох будут перегружен, вам придется отвести шлюп в Магон. Возьмите с собой нужных людей и будьте добры, отправьте назад доктора Мэтьюрина на баркасе француза. Нам он очень нужен. Господи! Какой жуткий крик! Я очень сожалею, что вынужден взвалить на вас эту обязанность, Диллон, но вы видите, что кругом творится.

— Разумеется, сэр. Полагаю, мне следует захватить с собой капитана этого шлюпа? Будет бесчеловечно разлучить их.

— Конечно, конечно. Бедняга. В какую же он попал передрягу.

Смертоносные бочонки были переправлены по морю, подняты на борт и погружены в трюм «Софи». То же произошло и с полудюжиной хмурых французов, несших свои мешки и сундучки. Однако праздничного настроения не чувствовалось: у матросов с «Софи», даже семейных, был какой-то виноватый, озабоченный вид. Ужасные вопли продолжали раздаваться не переставая. И когда доктор оказался у планширя, чтобы объявить, что должен остаться на борту шлюпа, Джек Обри был вынужден покориться обстоятельствам.

* * *

Подгоняемый устойчивым ветерком, «Ситуаен Дюран» легко скользил в темноте, направляясь в сторону Менорки. После того как вопли прекратились, Диллон поставил на руль надежного матроса, проверил немногочисленных вахтенных на камбузе и спустился в каюту капитана. Стивен мыл руки, а муж роженицы, расстроенный и убитый, держал полотенце в опущенных руках.

— Надеюсь… — произнес Джеймс.

— Да, да, — с готовностью отозвался доктор, оглянувшись на него. — Превосходные, без всяких осложнений, роды. Возможно, несколько затянувшиеся, но вполне нормальные. А теперь, друг мой, — продолжал он, обращаясь к капитану, — эти ведра надо бы выбросить за борт. А затем я рекомендую вам немного отдохнуть. У месье родился сын, — добавил Стивен.

— Наилучшие поздравления, сэр, — сказал Джеймс. — И мои пожелания мадам побыстрее поправиться.

— Спасибо, месье, спасибо, — отозвался капитан, глаза которого наполнились слезами. — Прошу вас подкрепиться, чувствуйте себя как дома.

Диллон последовал его совету. Каждый сел в удобное кресло и принялся уничтожать гору пирогов, уже приготовленных к крещению малыша, которое должно было состояться в Агде на следующей неделе. Все чувствовали себя довольно непринужденно, а в соседнем помещении наконец-то уснула бедная молодая женщина, чью руку, обнявшую розового сморщенного младенца, посапывавшего у нее на груди, сжимал ее муж. На нижней палубе теперь было удивительно тихо и спокойно. Спокойно было и на палубе шлюпа, уверенно шедшего с попутным ветром со скоростью шесть узлов, на ней регулярно звучал возглас, превратившийся из похожей на лай команды, более уместной на военном корабле, в негромкий окрик, раздававшийся время от времени: «Сколько на румбе, Джо?» Было тихо, и в этой тускло освещенной посудине они рассекали ночную тьму, укачиваемые крупной зыбью. После непродолжительного пребывания в тишине, убаюкиваемые медленными ритмическими колебаниями масс воды, они могли оказаться в любой точке океана — одни на целом свете — и даже совсем в другом мире. Сидевшие в каюте мысленно находились где-то далеко, и Стивен больше не понимал, куда он и откуда движется, не ощущая движения судна и, в еще большей степени, чувства времени, в котором находится.

— Лишь сейчас, — проговорил он вполголоса, — у нас появилась возможность поговорить друг с другом. Я ждал этого момента с большим нетерпением. И теперь, когда он наступил, я убеждаюсь, что мы, по существу, мало что можем сказать.

— Возможно, нам даже вообще нечего сказать друг другу, — заметил Джеймс. — Мне кажется, и так все ясно.

Он был совершенно прав — прав, когда речь шла о сути дела. Тем не менее они продолжали беседовать в течение всего их вынужденного заключения.

— Мне кажется, в последний раз мы виделись с вами у доктора Эммета, — после продолжительной паузы произнес Джеймс.

— Нет. Это произошло в Ратфарнхэме у Эдварда Фитцджеральда. Я спускался с веранды, а вы с Кенмаром в это время входили.

— Ратфарнхэм. Ну конечно же. Теперь припоминаю. Это произошло сразу после заседания комитета. Припоминаю… По-моему, вы были на короткой ноге с лордом Эдвардом?

— Мы с ним сблизились в Испании. В Ирландии я видел его все реже. Он водился с друзьями, которых я не любил и которым не доверял. И я в его глазах придерживался умеренных, чересчур умеренных взглядов. Хотя, видит бог, в те дни я был полон рвения бороться за счастье всего человечества, полон республиканских идей. Вы помните вопросник?

— Какой именно?

— Тот, что начинается со слов: «Прям ли ты?» — «Прям». — «Насколько прям?» — «Прям как тростник». — «Тогда продолжай». — «В правде, в истине, в единстве и свободе». — «Что у тебя в руке?» — «Зеленая ветка». — «Где она впервые выросла?» — «В Америке». — «Где расцвела?» — «Во Франции». — «Где ты ее посадишь?»

— А дальше я не помню. Я этого испытания не проходил. Просто дело до него не дошло.

— Наверняка так оно и было. А я его прошел. Мне казалось в те дни, что слово «свобода» сияет особым значением. Но даже тогда я скептически относился к слову «единство»: в нашем обществе за одним столом оказываются весьма странные типы. Священники, деисты, атеисты и пресвитериане, нелепые республиканцы, утописты и люди, которые просто недолюбливали Бирсфордов. Насколько я помню, вы и ваши друзья были прежде всего за освобождение рабов.

— За освобождение и реформы. Я вообще не имел никакого представления о том, что такое республика. Разумеется, то же можно было сказать и о моих друзьях из комитета. Что касается Ирландии, то в ее нынешнем состоянии республика скоро превратилась бы в карикатуру. Католическая республика! Разве это не смешно?

— В этой бутылке бренди?

— Да.

— Между прочим, ответ на последний пункт вопросника звучал так: «Под короной Великобритании». Стаканы у вас за спиной. Я знаю, что дело происходило в Ратфарнхэме, — продолжал Стивен, — потому что я целый день пытался убедить лорда Эдуарда не продолжать разрабатывать легкомысленные планы восстания. Говорил, что я всегда был против насилия и что даже если я не был бы противником такового, то вышел бы из организации, если он станет настаивать на таких диких, фантастических идеях, которые погубят его самого, Памелу, погубят дело и бог знает сколько храбрых, преданных людей. Он посмотрел на меня этаким трогательным, озабоченным взглядом, словно жалея, и сказал, что должен встретиться с вами, с Кенмером. Он совершенно не понимал меня.

— У вас есть какие-нибудь известия о леди Эдвард — о Памеле?

— Я знаю лишь то, что она находится в Гамбурге и что семейство ухаживает за ней.

— Она была красивейшей и добрейшей женщиной из всех, кого я встречал. И очень храброй.

«Это верно», — подумал Стивен и уставился на свой стакан с бренди.

— В тот день, — произнес он вслух, — я израсходовал гораздо больше душевных сил, чем когда-либо за всю свою жизнь. Уже тогда меня не интересовало никакое «правое дело» и никакая теория правления. Я и пальцем бы не пошевелил ради мнимой или подлинной независимости какой-то страны. Однако вынужден был вкладывать в свои слова столько пыла, словно я горел тем же воодушевлением, как в первые дни революции, когда нас переполняли чувство добродетели и любовь к отечеству.

— Отчего же? Почему вы должны были так говорить?

— Потому что мне следовало убедить лорда Эдуарда в том, что его идеи разрушительны и глупы, что о них известно Замку и что он окружен предателями и доносчиками. Я приводил свои доводы последовательно и убедительно — лучше, чем мог себе представить, — но он совсем не следил за ними. Его внимание постоянно отвлекалось. «Взгляните, — сказал он, — на тисе возле тропинки сидит малиновка». Единственное, что ему было известно, это то, что я настроен против него. Поэтому он остался глух к моим доводам. Если бы он только был способен прислушиваться к ним, ничего, возможно, не случилось бы. Бедный Эдвард! Прям как тростник! А сам был окружен такими криводушными людьми, каких только знал свет, — Рейнольдсом, Корриганом, Дэвисом… О, это было жалкое зрелище.

— Неужели вы и в самом деле не пошевелили бы пальцем даже ради достижения умеренных целей?

— В самом деле. После того как революция во Франции окончилась полным крахом, сердце мое заледенело. Увидев в девяносто восьмом году грубую жестокость, дикие безумства, которые творили обе стороны, я стал испытывать такое отвращение к толпам людей, ко всяческим идеям, что не сделал бы и двух шагов ради того, чтобы реформировать парламент, предотвратить создание союза или способствовать приближению золотого века. Имейте в виду, я выступаю лишь от своего имени, выражаю лишь собственные взгляды, но человек как частица какого-то движения или толпы мне безразличен. Он утрачивает человеческие черты. И я не имею никакого отношения к нациям или национализму. Единственные теплые чувства, которые я испытываю, это чувства к людям как индивидам. Мои симпатии лишь на стороне отдельных личностей.

— Вы отрицаете патриотизм?

— Любезный мой друг, я покончил со всякого рода спорами. Но вы, так же как и я, понимаете, что патриотизм — это абстрактное понятие. Причем оно обычно обозначает или такое выражение, как «Это моя страна, права она или нет», что звучит подло, или же такое выражение, как «Моя страна всегда права», что глупо.

— Однако на днях вы не позволили капитану Обри исполнить «Полегли хлеба».

— Разумеется, я не всегда последователен, особенно в мелочах. А кто из нас последователен? Видите ли, он не понимал смысла мелодии. Никогда не был в Ирландии, а во время восстания находился в Вест-Индии.

— А я, слава богу, был в это время у мыса Доброй Надежды. Было ужасно?

— Ужасно? У меня нет слов, чтобы описать ошибки, медлительность, убийственную путаницу и глупость всего происходившего. Восстание не достигло ничего, оно на сто лет задержало предоставление Ирландии независимости; посеяло ненависть и насилие; породило подлое племя доносчиков и таких тварей, как майор Сирр. Кроме всего, оно сделало нас жертвой любой продажной души, которая вздумает нас шантажировать. — Стивен помолчал, затем продолжил: — Что касается той песни, то я поступил таким образом отчасти потому, что мне было неприятно слышать ее, а отчасти потому, что неподалеку находилось несколько матросов-ирландцев, причем ни один из них не был оранжистом[32]. Было бы жаль, если бы они возненавидели своего капитана, хотя у него и в мыслях не было как-то оскорбить их.

— Мне кажется, вы к нему очень расположены?

— Расположен? Возможно, что и так. Я не назвал бы его закадычным другом — для этого я недостаточно изучил его, но я очень к нему привязан. Жаль, что этого нельзя сказать о вас.

— Мне самому жаль. Я прибыл на судно, полный лучших намерений. Я слышал, что он непредсказуем и своенравен, но хороший моряк, и я очень бы хотел быть им довольным. Но сердцу не прикажешь.

— Это правда. Но вот что любопытно. По крайней мере, для меня. Я испытываю уважение, больше чем уважение, к вам обоим. У вас есть к нему какие-то определенные претензии? Если бы мы с вами были восемнадцатилетними юношами, я бы спросил: «Чем плох для вас Джек Обри?»

— И я бы, пожалуй, ответил: «Всем, потому что он командует, а я нет», — с улыбкой ответил Джеймс. — Но послушайте, стоит ли при вас критиковать вашего друга?

— Конечно, у него есть недостатки. Знаю, Обри очень честолюбив во всем, что касается его службы, и никому не позволит себя взнуздывать. Мне хотелось узнать, какие его качества оскорбительны для вас? Или же это можно выразить фразой: «Non amo te, Sabidi»[33]?

— Пожалуй, что так. Трудно сказать. Конечно, он может быть очень приятным собутыльником, но порой он, словно бык, проявляет свою британскую бесчувственность… И разумеется, есть в нем черта, от которой меня больше всего коробит: это его погоня за призами. Царящая на шлюпе дисциплина и постоянные учения больше напоминают порядки, которые более уместны на умирающем с голоду капере, а не на корабле флота Его Величества. Когда мы преследовали тот несчастный полакр, он всю ночь не покидал мостик. Можно было подумать, что мы гонимся за военным кораблем, чтобы покрыть себя славой. И этот приз едва не удрал от «Софи». Недаром были пущены в ход тяжелые орудия, причем обоих бортов.

— А что, преследовать капера — такое уж недостойное занятие? Я задаю этот вопрос из чистого невежества.

— Видите ли, у капера совершенно другая цель. Капер сражается не ради славы, а ради выгоды. Он наемник. Барыш — вот что его raison d'etre[34].

— Значит, тяжелые орудия должны добывать не деньги, а лавры?

— Ну конечно же. Вполне возможно, что я не прав, завидую и лишен великодушия. Прошу прощения, если оскорбил вас. И я охотно соглашусь, что он превосходный моряк.

— Господи, Джеймс, мы достаточно давно знаем друг друга, чтобы выражать свое мнение свободно, без обид. Не передадите мне бутылку?

— Ну что ж, — отвечал Джеймс Диллон, — если я могу говорить откровенно, словно самому себе, то вот что я вам скажу. Я считаю, что благосклонность капитана к этому петушку Маршаллу неприлична, если не сказать грубее.

— Внимательно слушаю вас.

— Вы знаете, что он собой представляет?

— И что же он собой представляет?

— Он содомит.

— С чего вы взяли?

— Я располагаю доказательствами. И мог бы их представить в Кальяри, если бы это понадобилось. Он влюблен в капитана Обри — вкалывает на него, словно мальчишка-камбузник. Если бы ему позволили, он бы выдраил капитанский мостик камнем. Он гоняет людей почище боцмана, лишь бы заслужить его улыбку.

— Правда, — кивнул головой Стивен. — Но не думаете же вы, что Джек Обри разделяет его наклонности?

— Не думаю. Но полагаю, что ему о них известно, а он поощряет этого красавца. До чего же мы договорились… Я зашел слишком далеко. Возможно, я пьян. Мы осушили почти целую бутылку.

— Да нет же, — пожал плечами Стивен. — Вы жестоко ошибаетесь. Будучи в здравом уме и трезвой памяти, я уверяю вас, что он не имеет об этом никакого представления. Джек подчас не слишком наблюдателен. Он смотрит на мир просто, и, по его мнению, педерасты вздыхают лишь по юнгам, певчим да еще тем бесполым созданиям, которые водятся в борделях Средиземноморья. Я предпринял осторожную попытку просветить его немного, но он со знающим видом произнес: «Не надо мне рассказывать о задах и пороках: я всю жизнь прослужил на флоте».

— Выходит, ему немного недостает практики?

— Джеймс, думаю, в этом замечании не было mens rea?[35]

— Мне надо на мостик, — произнес Диллон, взглянув на часы.

Через некоторое время, заменив рулевого и проверив курс, он вернулся. С ним в каюту ворвался холодный ночной воздух. Лейтенант сидел молча до тех пор, пока не согрелся в освещенной лампой каюте. Стивен откупорил новую бутылку.

— Порой я становлюсь не вполне справедливым, — сказал Диллон, протянув руку за стаканом. — Я знаю, что чересчур обидчив. Но иногда, когда тебя окружают «протестутки» и ты терпишь их глупые, хамские речи, то рано или поздно взрываешься. И поскольку ты не можешь поставить на место того, кого следует, срываешь злость на ком-то другом. И постоянно находишься в напряжении. Уж кому-кому, а вам-то это известно.

Стивен очень внимательно посмотрел на собеседника, но ничего не сказал.

— Вы знали, что я католик?

— Нет, — ответил доктор. — Разумеется, я знал, что некоторые из ваших родственников исповедуют римско-католическую веру. Что же касается вас… А вам не кажется, что это ставит вас в трудное положение? — неуверенно произнес он. — Ведь существует присяга… уголовные законы…

— Ничуть, — отозвался Диллон. — Совесть моя чиста, если уж на то пошло.

«Это вы так думаете, мой бедный друг», — мысленно произнес Стивен, наполняя стаканы, чтобы скрыть выражение своего лица.

На мгновение показалось, что Джеймс Диллон будет развивать свою мысль, но этого не случилось. После того как установилось хрупкое равновесие, разговор принял дружеский характер, и оба стали вспоминать общих друзей и лучшие дни, давно и безвозвратно канувшие в Лету. Скольких они знали! Какими разными — практичными, веселыми или почтенными людьми были окружены! За разговорами они не заметили, как осушили вторую бутылку, и Диллон снова поднялся на мостик.

Через полчаса он вернулся и, спустившись в каюту, продолжил, словно разговор и не прерывался:

— Конечно, помимо всего, существует вопрос о продвижении по службе. Скажу по секрету вам одному, и хотя это звучит отвратительно, но я считал, что после случая с «Дартом» командование шлюпом должны были поручить мне. То, что меня обошли, было жестокой несправедливостью. — Помолчав, лейтенант продолжал: — О ком это говорили, что своим членом он добился больше, чем службой?

— О Зельдене. Но в данном случае я считаю, что пошлые сплетни неуместны. Насколько я понимаю, в этой операции кто-то был заинтересован. Имейте в виду, я не хочу изобразить из себя невинную овечку. Хочу только сказать, что в отношении Джека Обри такие сравнения неуместны.

— Как бы то ни было, я мечтаю о повышении. Как любой моряк, я ценю присвоение очередного чина, скажу вам без утайки. Когда служишь под началом охотника за призами, добиться этого непросто.

— Видите ли, я не разбираюсь в ваших морских делах. Только вот что, Джеймс: разве богачу не просто презирать деньги и не видеть подлинных мотивов поступков?.. Придавать слишком большое значение словам и…

— Господи, неужели вы считаете меня богачом?

— Я бывал в ваших владениях.

— На три четверти это горы и на четверть — болото. Даже если бы мне платили аренду за остальное, она составила бы всего лишь несколько сотен фунтов в год — не больше тысячи.

— Мое сердце обливается кровью от жалости к вам. Я еще никогда не встречал человека, который бы признался, что он богат или любит поспать. Возможно, бедняк и тот, кто спозаранку на ногах, имеют большое моральное преимущество. Каким образом оно возникает? Однако вернемся к предмету нашего разговора. Ведь другого такого храброго командира трудно отыскать, и Джек один из тех, кто способен повести вас за собой к вершинам славы.

— А вы сможете гарантировать его храбрость? «Наконец-то мы добрались до сути», — подумал Мэтьюрин, а вслух произнес:

— Нет, не могу, я недостаточно хорошо его знаю. Но я бы очень, очень удивился, если бы он оказался робкого десятка. Но что заставляет вас думать, что он именно таков?

— Я не говорю, что он робкого десятка. Мне бы очень не хотелось безосновательно сомневаться в чьей-то храбрости. Но нам следовало захватить ту галеру. Еще двадцать минут, и мы бы взяли ее на абордаж.

— Ах вот как. Мне об этом ничего не известно. В это время я находился в каюте. Но, насколько я понимаю, самое благоразумное решение состояло в том, чтобы изменить курс, дабы защитить остальные суда конвоя.

— Конечно же, благоразумие — великая добродетель, — заметил Джеймс.

— Вот именно. А продвижение по службе для вас много значит, не так ли?

— Разумеется. Нечего делать на флоте тому лейтенанту, который не хочет стать адмиралом. Но по вашим глазам я вижу, что вы считаете меня непоследовательным. Поймите мое положение. Мне не нужна никакая республика. Я выступаю за устоявшиеся, зарекомендовавшие себя учреждения власти, лишь бы это не была тирания. Единственное, что мне нужно, это независимый парламент, который состоит из ответственных граждан королевства, а не из жалкой горстки чинуш и искателей должностишек. Если это так, то я буду вполне счастлив иметь английских родственников, вполне счастлив иметь два королевства. Уверяю вас, я с удовольствием и не поперхнувшись выпью за здоровье короля.

— Зачем вы тушите лампу?

— Рассвело, — улыбнулся Диллон, кивнув в сторону серого сурового пятна света, пробивавшегося сквозь стекло иллюминатора. — Не хотите подняться на мостик? К этому времени мы, возможно, достигли плато Менорки; если нет, то очень скоро там будем. Думаю, вы сможете увидеть птиц, которых моряки называют буревестниками, если мы подойдем к скале Форнеллс.

Встав одной ногой на трап, Диллон обернулся и посмотрел в глаза Стивену.

— Не знаю, что на меня нашло, что я наговорил столько гадостей, — сказал он, проведя ладонью по лбу с несчастным и изумленным видом. — Мне кажется, прежде такого со мной не случалось. И я не выражался так — неуклюже, неточно, говоря вовсе не то, что хотел сказать. Словом, до того, как меня понесло, мы, кажется, лучше понимали друг друга.

Глава шестая

Мистер Флори, морской врач, был холостяком. В верхней части города, возле церкви Санта Мария он имел большой дом. Будучи широкой, хлебосольной натурой и не обремененным семьей человеком, он предложил доктору Мэтьюрину останавливаться у него всякий раз, как «Софи» будет заходить в порт за провизией или для ремонта, предоставив в распоряжение нового знакомого комнату для багажа и его коллекций — комнату, в которой уже размещался свод данных, которые собрал в бесчисленных пыльных томах мистер Клегхорн, почти тридцать лет занимавший должность гарнизонного врача.

Этот дом был просто находкой для философа. Опираясь задней стеной о скалу Магона, он царил на головокружительной высоте над купеческой набережной, шум и гам которой если и достигал его, то лишь как тихий и неназойливый аккомпанемент для размышлений. Комната Стивена находилась на северной, прохладной стороне, смотревшей на море. Он сидел у открытого окна, опустив ноги в таз с водой, делая записи в дневнике, в то время как стрижи (обыкновенные, бледные и альпийские) с криками носились в знойном дрожащем воздухе между ним и шлюпом, похожим на игрушку, расположенную далеко, на противоположной стороне гавани, где судно ошвартовалось у причала для погрузки продовольствия.

«Итак. Джеймс Диллон — католик,

— секретными стенографическими знаками заносил в свой дневник доктор.

— А прежде он им не был. То есть он не был католиком в том смысле, в каком его поведение заметно отличалось или сделало бы принятие присяги невыносимо мучительным. Он отнюдь не был религиозен. Уж не стал ли для него переход в другую веру своего рода иезуитским приемом? Надеюсь, что нет. Сколько же тайных католиков служит на флоте? Хотелось бы спросить у него, но это будет невежливо. Помню, полковник Деспар рассказывал, что в Англии епископ Шаллоне ежегодно предоставлял дюжину освобождений тем лицам, которые иногда соблюдали каноны англиканской церкви. Полковник Т., участвовавший в бунте под руководством Гордона, был католиком. Неужели замечание Деспара относится только к армии? В то время мне не пришло в голову задать ему такой вопрос. Quaere[36]: не в этом ли причина возбужденного состояния ума у Диллона? Да, пожалуй, что так. Наверняка на него оказывается какое-то сильное воздействие. Более того, мне кажется, что для него наступил критический период — своего рода климакс, — период, который направит его на тот определенный курс, с которого он больше не свернет и будет придерживаться его всю оставшуюся жизнь. Мне часто казалось, что в такой отрезок времени (в котором мы все трое в известной степени находимся) у людей появляются постоянные черты характера или же эти черты вбиваются в них. Веселье, дикий хохот и хорошее настроение, затем срабатывает стечение случайных обстоятельств или некое скрытое (вернее, врожденное) пристрастие, и человек оказывается на пути, с которого он не может свернуть, но должен следовать по нему, превращая колею в глубокую канаву до тех пор, пока не станет рабом своих привычек. Джеймс Диллон был воплощением жизнерадостности. Теперь он замыкается в себе. Странное (а может, опасное?) дело, когда речь идет о жизнерадостности — веселости ума, природной, фонтаном брызжущей радости. Самый большой ее враг — власть, обладание ею. Я знаю очень мало людей старше пятидесяти, которые, в моем представлении, остались настоящими людьми. Среди тех, кто давно стал начальником, таких и вовсе нет.

Возьмем здешних старших офицеров-капитанов первого ранга, адмирала Уорна. Скукоженные людишки (умалившиеся духовно и раздавшиеся в талии). Напыщенность, обжорство — вот причина разлития желчи, — запоздалая и слишком дорогая плата за удовольствия вроде объятий чересчур требовательной любовницы. Однако лорд Нельсон, судя по рассказам Джека Обри, — прямой, открытый и любезный человек, каких поискать. Таков же во многом сам Д.О., хотя капитанская власть наделила его некоторой небрежной заносчивостью. Однако Джеку всегда присуща свойственная ему веселость. Как долго это будет продолжаться? Какие женщины, политическая причина, разочарование, рана, болезнь, непослушный ребенок, поражение, какой внезапный несчастный случай лишит его этого свойства? Но меня заботит Джеймс Диллон: он деятелен, как никогда, только теперь он на десять октав ниже и в миноре. Иногда мне кажется, что своим мрачным настроением он губит себя. Я многое отдал бы за то, чтобы они с Джеком Обри стали задушевными друзьями. У них так много общего. Джеймс создан для дружбы. Неужели, поняв, что ошибся в отношении поведения Д.О., он не изменится? Но произойдет ли это, или же Д.О. так и останется главной причиной его недовольства? Если это так, то надежды мало, поскольку недовольство и внутренняя борьба могут подчас принимать самые невероятные формы у человека, теряющего чувство юмора и щепетильного в вопросах чести. Он вынужден мириться с тем, с чем смиряться нельзя, гораздо чаще, чем остальные; и он в меньшей степени готов к этому. Что бы он ни сказал, он знает не хуже меня, что ему грозит множество опасностей. Что, если бы именно он захватил Вулфа Тона в Лаф Суилли? Что, если Эммет убедит французов вторгнуться снова? А что произойдет, если Бонапарт сумеет найти общий язык с Папой Римским? Этого нельзя исключить. Но, с другой стороны, у Д.Д. переменчивая натура, и именно эта переменчивость может помочь Д.Д. и Д.О. стать друзьями».

Стивен вздохнул и отложил в сторону перо. Он положил его на крышку банки, в которой находилась одна из красивейших кобр, каких ему доводилось видеть, — толстая, курносая, свившаяся кольцами, она лежала в винном спирте, глядя на него сквозь стекло своими раздвоенными зрачками. Эта кобра стала охотничьим трофеем в один из дней, проведенных в Магоне, до того как туда пришла «Софи», буксируя третий приз — испанскую тартану довольно крупных размеров. Рядом с коброй лежали два трофея — наглядные результаты деятельности шлюпа: часы и подзорная труба. Часы показывали без двадцати минут урочное время, поэтому Стивен взял подзорную трубу и навел ее на судно. Джек все еще находился на борту, щеголяя своим лучшим мундиром. Вместе с Диллоном и боцманом он суетился на шкафуте, обсуждая вопрос, связанный с верхними парусами. Все показывали наверх и время от времени одновременно наклонялись то в одну, то в другую сторону, производя забавное впечатление.

Облокотившись о перила небольшого балкона, Стивен навел подзорную трубу на главную часть гавани. Он тотчас увидел знакомую багровую физиономию матроса второго класса Джорджа Пирса. Закинув голову назад, он весело ржал: рядом с ним была небольшая группа его дружков, расположившихся рядом с кварталом одноэтажных винных лавок, которые тянулись в сторону сыромятен. Они развлекались тем, что пускали «блины» по гладкой поверхности воды. Эти матросы составляли две призовые команды, которым разрешили остаться на берегу, в то время как остальные члены экипажа «Софи» все еще находились на борту судна. Обе команды участвовали в распределении первых призовых денег и теперь внимательно наблюдали, как сверкает серебро монет, которые они швыряли вместо камешков, и с каким проворством ныряли за ними нагие мальчишки во взбаламученную воду отмели. Стивен смотрел, как они с величайшей быстротой освобождались от своего богатства.

В это время от борта «Софи» отвалила шлюпка. Стивен видел в подзорную трубу, с каким чопорным, важным видом старшина-рулевой прижимал к себе футляр капитанской скрипки. Отпрянув от перил, доктор вынул одну ногу из остывшей воды и стал разглядывать ее, размышляя о сравнительной анатомии нижних конечностей у высших млекопитающих — лошадей, человекообразных обезьян, описанных путешественниками по Африке или шимпанзе, которого изучал месье де Бюффон — спортивного вида, общительный в молодости, с возрастом ставший хмурым, угрюмым и замкнутым. Каков же истинный статус человекообразной обезьяны?» Кто я такой, — думал доктор, — чтобы утверждать, будто веселое молодое животное не является своего рода куколкой, зародышем, из которого разовьется мрачный старый отшельник? Что вторая стадия не является естественной и неизбежной кульминацией — увы, истинного состояния этого животного?»

— Я размышлял о человекообразной обезьяне, — произнес он вслух, когда дверь открылась и с выражением радостного ожидания и свертком нот вошел Джек Обри.

— А как же иначе! — воскликнул Джек. — О чем же еще можно размышлять? А теперь будьте умницей, вытащите из таза вторую ногу — зачем вы ее, черт возьми, опустили туда? — и наденьте чулки, я вас умоляю. Нельзя терять ни минуты. Нет, не синие чулки: мы идем к миссис Харт, у нее раут.

— Я должен надеть шелковые чулки?

— Конечно же шелковые. И поторопитесь, дружище. Если вы не добавите парусов, мы опоздаем.

— И вечно-то вы спешите, — сварливым тоном произнес Стивен, роясь в своих вещах. Изящно изгибаясь и держа голову дюймах в восемнадцати от пола, по комнате прошуршала змея монпелье.

— Ох, ох, — застонал Джек, вскочивший на стул. — Змея.

— Такие чулки подойдут? — спросил Стивен. — Они с дыркой.

— Она ядовита?

— Чрезвычайно. Смею предположить, что она сейчас нападет на вас. У меня на этот счет почти нет сомнений. Что же, мне следует надеть шелковые чулки поверх шерстяных, чтобы не видно было дыру? Но в таком случае я в них запарюсь. Вам не кажется, что сегодня необычно жарко?

— Да она, должно быть, сажени две длиной. Скажите, она действительно ядовитая? Клянетесь?

— Если засунете ей руку в глотку и доберетесь до задних зубов, то можете обнаружить там немного яду. Только при таких обстоятельствах, Malpolon monspessulanus[37] — безобиднейшее существо. Я намерен захватить на судно с дюжину таких пресмыкающихся для борьбы с крысами. Будь у меня время, я рассказал бы вам больше об этом глупейшем и беспощадном преследовании рептилий… Какой у вас смешной вид на этом стуле, ей-богу. «Будь ты самка иль самец, все равно ты молодец!» — пропел он, обращаясь к ужу, и тот, хотя и был глух, с зачарованным видом смотрел в лицо доктора, уносившего его прочь.

Первый визит капитан с доктором нанесли мистеру Брауну, начальнику верфи, где после приветствий, знакомств и поздравлений по поводу удач Джека Обри они с душой исполнили квартет Моцарта си бемоль, приложив к этому много старания. Мисс играла на мелодичной, хотя и со слабым звуком, виоле. Они никогда прежде не играли вместе, никогда не репетировали именно это произведение, и в результате звучало оно несколько сыровато, однако его исполнители получили огромное удовольствие от самой пьесы, да и слушатели — миссис Браун, мирно вязавшая в обществе белой кошки, — были полностью удовлетворены исполнением.

Джек находился в отличном расположении духа, но почтительное отношение к музыке заставляло его сдерживать порывы настроения в продолжение всего квартета. Лишь во время последовавшего угощения — жаркого из дичи, языка, взбитых сливок с вином и сахаром — Обри почувствовал себя в обществе молодых женщин более непринужденно. Утоляя жажду, он незаметно для себя осушил два или три бокала «силлери». Вскоре лицо его раскраснелось, он еще больше повеселел; голос Джека зазвучал особенно мужественно, смех его раздавался все чаще. Он в красках расписал, как Стивен отрезал старшему канониру голову, а затем, произведя ее починку и внеся ряд улучшений, приладил сей предмет на прежнее место. Время от времени взгляд его ярко-голубых глаз падал на грудь мисс, которая по последней французской моде (усиленной расстоянием от Парижа) была прикрыта очень, очень небольшим клочком газа.

Очнувшийся от своих мечтаний Стивен увидел, что миссис Браун помрачнела, мисс с унылым видом уткнулась в тарелку, а мистер Браун, который также выпил немало, принялся рассказывать историю, от которой, судя по всему, не стоило ждать ничего хорошего. Миссис Браун весьма снисходительно относилась к офицерам, долго находившимся в море, в особенности к тем, кто вернулся из удачного плавания и находился в веселом настроении. Но она была более строга к мужу, и ей была знакома эта старая история и этот стеклянный взгляд.

— Послушай, дорогая, — произнесла она, обращаясь к дочери. — Думаю, нам лучше оставить общество джентльменов.

* * *

Раут, устроенный Молли Харт, был задуман на широкую ногу. Кого только не было на нем — почти все офицеры, священнослужители, гражданские чиновники, купцы и прочие знатные люди Менорки; чтобы всех разместить, хозяйке пришлось распорядиться натянуть большой шатер в патио сеньора Мартинеса. Гости собирались под звуки военного оркестра из форта Святого Филиппа: для музыкантов коменданту пришлось освободить свой кабинет.

— Позвольте мне представить вам моего задушевного друга и судового врача — доктора Мэтьюрина, — сказал Джек Обри, подводя Стивена к хозяйке. — Это миссис Харт.

— Ваш покорный слуга, мадам, — произнес Стивен, отвесив поклон.

— Очень рада видеть вас здесь, сэр, — отозвалась миссис Харт, которой Стивен с первого взгляда пришелся не по нраву.

— Доктор Мэтьюрин, капитан Харт, — продолжал Джек.

— Рад познакомиться, — произнес капитан Харт, тоже успевший его невзлюбить, но по совершенно другой причине, и пренебрежительно протянул доктору два пальца, едва оторвав их от увесистого живота. Стивен внимательно посмотрел на них и, не подавая руки, молча кивнул головой — в этом приветствии было столько же дерзости, сколь и в приветствии Харта, отчего Молли Харт произнесла про себя: «Мне этот человек по душе». Они вышли, уступив место новым гостям, сменявшим друг друга, — все морские офицеры прибыли чуть раньше назначенного срока.

— А вот и счастливчик Джек Обри, — воскликнул Беннет, командир «Авроры». — Клянусь честью, вы, молодежь, преуспеваете. Я с трудом втиснулся в гавань Магона, забитую твоими призами. Конечно, я тебя поздравляю. Но ты должен кое-что оставить и нам, старичью, чтобы было с чем уйти в отставку. Что скажешь?

— Видите ли, сэр, — мгновенно покраснев, со смехом отвечал Джек. — Фортуна благосклонна к новичкам. Уверен, скоро она повернется спиной, и тогда снова придется сосать лапу.

Вокруг него собралось с полдюжины морских офицеров — как его сверстников, так и тех, кто был старше. Все его поздравляли — одни с некоторой грустью, другие немного завидуя, — но все с той прямотой и доброжелательством, которые Стивен так часто замечал у моряков. Когда они двинулись дружной толпой к столу, где стояли три огромные ендовы с пуншем и целая батарея бокалов, Джек Обри, выбирая морские словечки, подробно описал, каким образом вело себя каждое преследуемое судно. Сослуживцы слушали молча и очень внимательно, время от времени кивая головой и прикрывая глаза. Стивен отметил про себя, что на определенном уровне у людей возможно полное взаимопонимание. После этого его внимание рассеялось; с бокалом аракового пунша он встал возле апельсинового дерева и безмятежно разглядывал то мундиры слева, то диваны и кушетки справа, на которых сидели дамы, надеявшиеся, что мужчины принесут им мороженое и шербет, причем, поскольку слева находились моряки, надеявшиеся напрасно. Дамы терпеливо вздыхали и надеялись, что их мужья, братья, отцы, любовники не перепьются и, главное, никто из них не затеет ссору.

Время шло; следуя за медленным людским круговоротом, группа Джека приблизилась к апельсиновому дереву, и Стивен услышал, как он сказал:

— Море нынче разыгралось.

— Все это великолепно, Обри, — почти тотчас произнес один капитан первого ранга. — Но матросы с вашей «Софи» прежде вели себя на берегу прилично. Теперь же, после того как у них завелись деньжата, они стали вести себя черт знает как. Словно банда бешеных бабуинов. Жестоко избили экипаж судна моего кузена под идиотским предлогом: дескать, поскольку на борту у них имеется судовой врач, они вправе швартоваться впереди баркаса с линейного корабля, на котором имеется только фельдшер. Глупейший предлог. Завелась в дырявых карманах пара монет — и сразу же море по колено!

— Очень сожалею, сэр, что люди капитана Оука были избиты, — с искренним сочувствием отозвался Джек Обри. — Но факт остается фактом: у нас на борту доктор — настоящий мастер своего дела, умеющий работать как с пилой, так и с клистиром. — Капитан с доброжелательным видом оглянулся вокруг. — Он появился у меня совсем недавно. Вскрыл череп нашему канониру, почистил ему мозги и положил их на место. Уверяю вас, джентльмены, я не смог наблюдать за всем этим. Он попросил оружейника расклепать крону, сделав из нее что-то вроде чаши, надел ее на череп, привинтил и сшил скальп не хуже заправского парусника. Вот это и есть настоящий врач, не то что те, что пичкают вас пилюлями и мешкают. Да вот он и сам…

Все любезно поздоровались со Стивеном, уговорили его выпить еще один бокал пунша, которого успели поднабраться сами. Пунш действительно оказался превосходным — в самый раз для такого жаркого дня. Общие разговоры продолжались, удалились в сторону лишь Стивен и капитан Невин. Стивен заметил озабоченный взгляд капитана Невина — очень знакомое ему выражение лица — и не удивился, когда капитан, отведя его к апельсиновому дереву, негромкой доверительной скороговоркой сообщил доктору о той муке, с какой он переваривает самые простые блюда. «Это расстройство пищеварения изумляло врачей в течение многих, многих лет, сэр». Но он рассчитывает на невероятные способности Стивена. Пожалуй, он сообщит доктору Мэтьюрину все подробности, которые помнит, поскольку это необычный, весьма любопытный случай, как сказал сэр Джон Эйбл — Стивен знаком с сэром Эйблом? — но, говоря откровенно (понизив голос и украдкой оглянувшись, добавил Невин), он должен признаться, что у него имеются «определенные трудности и при отправлении естест…» — голос капитана, негромкий и настойчивый, продолжал звучать, а Стивен стоял, сцепив руки сзади, и, с серьезным видом наклонив голову, слушал его жалобы. Хотя нельзя сказать, что Стивен был невнимателен, но он все-таки услышал возглас Джека:

— Ну конечно! Остальные наверняка направляются к берегу, выстроившись вдоль планширя с вооружением, налаженным как полагается. Выпучив глаза и позвякивая монетами, выстроились со стоячими удами длиной в ярд.

Джека трудно было не услышать, поскольку у него был хорошо поставленный командный голос. К тому же его замечание прозвучало во время одной из редких общих пауз, которые порой возникают даже во время многолюдных собраний.

Стивен сожалел, что услышал эту реплику; он сочувственно косился на дам, сидевших по ту сторону апельсинового дерева, которые встали и обменивались возмущенными взглядами. Но он еще больше смутился, увидев багровое лицо Джека, его остекленевший взгляд и услышав торжествующий финальный аккорд:

— Вам незачем спешить, дамы, им разрешат сойти со шлюпа лишь после вечерней пушки.

Возмущенные возгласы заглушили следующие замечания подобного рода, и капитан Невин невозмутимо вернулся к беседе о своей прямой кишке. Тут Стивен положил ему руку на предплечье: перед ними стояла миссис Харт, улыбавшаяся капитану Невину с таким видом, что тот мигом стушевался и укрылся за чашами с пуншем.

— Доктор Мэтьюрин, прошу вас, уведите отсюда вашего приятеля, — негромким, но настойчивым голосом произнесла Молли Харт. — Скажите, что у него на судне пожар, скажите что угодно. Только уберите его отсюда — он так компрометирует себя.

Стивен кивнул головой. Опустив голову, он направился к сборищу офицеров, взял Джека за локоть и, поклонившись собравшимся, чей разговор он прервал, непривычным настойчивым полушепотом произнес:

— Пойдемте же. Нельзя терять ни минуты.

* * *

— Чем раньше выйдем в море, тем лучше, — пробормотал Джек Обри, жадно вглядываясь в тусклый свет, озарявший набережную Магона. Что это за шлюпка — баркас с его собственного судна, везший на берег оставшихся матросов, или же катер с посыльным из конторы кипящего справедливым гневом коменданта с приказом прервать крейсирование «Софи»? Джек еще не вполне пришел в себя после вечерней попойки, однако трезвая часть его мозга время от времени напоминала ему, что он очень навредил себе, что в отношении него будут предприняты дисциплинарные меры, которые любой сочтет уместными и справедливыми, и что ему очень не хочется встретиться в эту минуту с капитаном Хартом.

С запада дул ветер, несший с собой зловоние кожевенных мануфактур. Но он поможет «Софи» пройти длинную гавань и очутиться в море. В море, где его не предаст собственный язык; где Стивен не сможет поднять на него хвост, изображая из себя начальство; где не надо будет спасать этого бесенка Бабингтона от увядающих городских красоток. И где Джеймс Диллон не сможет драться на дуэли. До него дошел лишь слух о ней, но это была одна из тех мелких смертоносных ссор, возникающих в гарнизонах после лишней рюмки, которая могла стоить ему лейтенанта — при всей его чопорности и непредсказуемости, одного из самых толковых офицеров, с какими ему доводилось плавать.

Из-за кормы «Авроры» вновь показалась шлюпка. Это был баркас, наполненный возвращающимися из увольнения; среди них была пара балагурящих весельчаков, но в целом матросы с «Софи», которые еще стояли на ногах, ничуть не были похожи на тех, какими они отправились на берег. Во-первых, у них не осталось денег; во-вторых, они были какие-то унылые, точно в воду опущенные. Тех, кто не мог идти сам, положили вместе с теми, кто прибыл раньше, и Джек Обри спросил:

— Все ли в сборе, мистер Риккетс?

— Все на борту, сэр, — устало отвечал мичман, — кроме Джессупа, помощника кока, который сломал ногу, упав с «Поросячьих хвостиков», а также фор-марсовых Сеннета, Ричардса и Чейберса, которые отправились с какими-то солдатами в Джордж Таун.

— Сержант Куин?

Но от сержанта Куина ответа он не дождался. Правда, тот стоял прямо, как штык, и единственная фраза, которую он мог произнести, была: «Есть, сэр», и на любой вопрос он отвечал приветствием.

— Все морские пехотинцы, кроме трех, на борту, сэр, — доложил вполголоса Джеймс Диллон.

— Благодарю вас, мистер Диллон, — отозвался Джек Обри, снова поглядев в сторону города. На темном фоне скалы двигались тусклые огни. — Тогда, я думаю, мы сможем ставить паруса.

— Не приняв остальную воду, сэр?

— А сколько ее осталось? Полагаю, тонны две. Да, мы ее примем в следующий раз вместе с отставшими матросами. Мистер Уотт, всем на палубу, с якоря сниматься. Попрошу проделать все это как можно тише.

Джек Обри сказал это, во-первых, оттого, что у него адски болела голова и он не хотел слышать воплей и выкриков; во-вторых, ему хотелось, чтобы уход «Софи» не привлек к себе лишнего внимания. К счастью, судно стояло на двух верпах, заведенных с носа и с кормы, поэтому не нужно было долго и медленно поднимать якоря, топчась вокруг шпиля, слышать пронзительный визг скрипки. К тому же даже сравнительно трезвые матросы пока еще ни на что не годились, кроме самой легкой работы: серое зловоние пьяного рассвета несколько пригасило отважный британский дух лихих моряков. К счастью, Джек позаботился о ремонтных работах, снабжении и продовольствии (кроме этого идиотского приема воды) еще до того, как он сам или кто-то другой ступил на берег. Он редко бывал так доволен, как теперь, когда кливер «Софи» наполнился ветром и ее бушприт указал на восток, в сторону моря; снабженный топливом, водой, нужными припасами, шлюп рвался в родную стихию, неся своего капитана к независимости.

Час спустя они оказались в узкости, оставив сзади город с его зловонием и дымкой, впереди простиралось сверкающее открытое море. Бушприт шлюпа показывал почти точно в направлении белой полосы на горизонте, возвещавшей восход солнца; ветер заходил к северу, свежея при этом. Некоторые матросы, ночью походившие на трупы, понемногу зашевелились. Вскоре их обольют из брандспойта, палуба приобретет свой надлежащий вид, и снова начнутся привычные судовые будни.

* * *

Атмосфера угрюмой добродетели сгустилась на «Софи», с трудом продвигавшейся на зюйд-вест, в район своего крейсирования, преодолевая периоды штилей, неустойчивых бризов и встречных ветров, проявлявших свою капризную натуру. Однажды, когда они оказались вдали от берега, небольшой островок Эйре, расположенный за восточным мысом Менорки, упрямо маячил в северной части горизонта, то увеличиваясь, то уменьшаясь, но никуда не исчезая. В четверг весь экипаж был созван на палубу наблюдать за экзекуцией. Обе вахты выстроились с двух сторон главной палубы, откуда, чтобы увеличить ее площадь, убрали катер и баркас. Морские пехотинцы, отличавшиеся четкостью строя, расположились от пушки номер три к корме; тесные шканцы были заполнены офицерами.

— Мистер Риккетс, где ваш кортик? — резким тоном спросил Джеймс Диллон.

— Забыл его, сэр. Прошу прощения, сэр, — прошептал мичман.

— Сейчас же наденьте его и не смейте появляться на мостике одетым не по форме.

Бросив виноватый взгляд на капитана, на хмуром лице которого он не видел ничего, кроме осуждения, юный офицер кинулся вниз. Что казалось наказаний, то взгляды Джека Обри совпадали с мнением лейтенанта Диллона: поскольку эти бедняги подлежали порке, они были вправе ожидать, что экзекуция будет осуществлена в соответствии с ритуалом — у всех матросов хмурые лица, офицеры в треуголках с золотым галуном и кортиками на боку, барабанщик готов бить дробь.

Генри Эндрюз, судовой капрал, одного за другим приводил осужденных: Джона Хардена, Джозефа Бассела, Томаса Кросса, Тимоти Брайанта, Айзека Айзекса, Питера Эдвардса и Джона Сьюрела, повинных в пьянстве. Никто не сумел выступить в их защиту, никто не сумел выступить в собственную защиту.

— Дюжину линьков каждому, — сказал Джек Обри. — Если бы на земле существовала справедливость, то вы, Кросс, должны бы получить две дюжины. Такой ответственный парень, помощник канонира, позор!

На «Софи» было заведено устраивать экзекуции возле шпиля, а не у трапа. Виновные с мрачным видом выступили вперед, медленно сняли рубахи и ухватились за приземистый цилиндр. Помощники боцмана Джон Белл и Джон Морган связали им кисти рук — скорее для проформы, чем по иной причине. Затем Джон Белл выпрямился и, помахивая плетью, которую держал в правой руке, посмотрел на Джека Обри. Тот кивнул головой и изрек:

— Приступайте.

— Один, — торжественно произнес боцман после того, как девять туго свитых концов, рассекшие воздух, обрушились на обнаженную спину матроса. — Два. Три. Четыре…

Экзекуция продолжалась. Капитан холодным, привычным взглядом отметил, как ловко помощник боцмана хлещет шпиль, казалось бы, не щадя своего товарища. «Превосходно, — размышлял Джек Обри, — они или забираются в винный погреб, или же какой-то сукин сын принесет на борт достаточный запас выпивки. Если бы я это обнаружил, то задал бы ему хорошую взбучку, не стал бы с ним церемониться, как с этими пьяницами. Слишком уж их много: семеро за один день». Это не имело никакого отношения к жутковатым береговым забавам, от которых остались лишь воспоминания. Что же касается неподвижных, промокших насквозь моряков, валявшихся возле шпигатов после того, как шлюп вышел в море, то об этом тоже забыли. Они оказались в условиях порта, где не было строгой дисциплины, и об их художествах больше не вспоминали. Но теперь происходит нечто другое. Еще вчера он не решился проводить артиллерийские учения после обеда из-за того, что многие матросы, как он предполагал, слишком усердно опохмелялись, а с пьяных глаз угодить под лафет при откате — плевое дело. Иной мог сунуть физиономию в жерло пушки. В конце концов он заставил их выкатывать и вкатывать пушки, не производя выстрелов.

На разных судах принято по-разному реагировать на порку: старые матросы «Софи» предпочитали играть в молчанку, но Эдвардс (один из новичков), прежде служивший на «Кинге фишере», где такого правила не придерживались, при первом же ударе так громко взвыл, что молодой помощник боцмана от растерянности едва не выронил линек, и следующие два или три удара буквально повисли в воздухе.

— Что же ты, Джон Белл? — укоризненно произнес боцман вовсе не из неприязненного отношения к Эдвардсу, к которому относился с таким же равнодушием, как мясник, взвешивающий ягненка, но потому, что всякую работу надо выполнять добросовестно. Так что остальная часть экзекуции не дала Эдвардсу повода приглушить свои душераздирающие крики. Оглушительные для бедняги Джона Сьюрела — тощего матросика с «Эксетера», которого никогда прежде не пороли и который, вдобавок к пороку невоздержанности, впал в порок пьянства. Когда его пороли, то он выл и ревел самым отчаянным образом, поскольку разволновавшийся Белл старался от души, чтобы поскорей закончить экзекуцию.

«До чего же варварским показалось бы это зрелище непривычному глазу, — размышлял Стивен. — И до чего равнодушны к нему те, кого всегда могут выпороть. Хотя этот мальчик, похоже, ошеломлен». И действительно, Бабингтон выглядел бледнее обычного, когда гнусное дело было сделано и стонущего Сьюрела передали смущенным товарищам, которые унесли его прочь.

Но сколь непродолжительными оказались бледность и тревога этого юного джентльмена! Не прошло и десяти минут после того, как уборщик вытер шваброй следы экзекуции, как Бабингтон носился по снастям такелажа, гоняясь за Риккетсом, который от души веселился.

— Кто это там резвится? — спросил Джек Обри, увидев неотчетливые силуэты сквозь ткань грот-бом-брамселя. — Мальчишки?

— Юные джентльмены, сэр, — ответил старшина-рулевой.

— Кстати, — вспомнил капитан. — Я хочу их видеть. Очень скоро на их лицах вновь появились бледность и озабоченность, причем не без причины. Мичманы должны были произвести полуденные наблюдения солнца, чтобы рассчитать местоположение судна, причем расчеты следовало представить на отдельных листах. Эти листы, которые назывались «творчеством молодых джентльменов», были переданы капитану часовым, морским пехотинцем, со словами: «Расчеты молодых джентльменов, сэр», на что капитан Аллен (ленивый, бесцеремонный господин) имел обыкновение говорить: «Пошли-ка этих молодых джентльменов к такой-то матери с их расчетами» — и выбрасывал их в иллюминатор.

До сих пор Джек Обри был слишком занят с экипажем судна, чтобы уделять достаточно внимания образованию мичманов, но он взглянул на вчерашние координаты, согласно которым, с подозрительным однообразием, широта «Софи» составляла 39°21’ N и была довольно точна, а долгота была такой, какую судно могло бы достичь, если бы рассекло горный хребет позади Валенсии до глубины около 37 миль.

— Что за чушь вы мне показываете? — спросил он юношей.

Действительно, на такой вопрос ответить было невозможно; то же касалось и ряда других предложенных им вопросов. Да они и не пытались на них ответить. Однако согласились, что на судне их держат не для того, чтобы они развлекались и демонстрировали мужскую красу в увольнении, а изучали профессию, и что их журналы (которые они захватили с собой) не отличаются ни точностью, ни полнотой или регулярностью и что судовой кот делал бы записи аккуратнее. В будущем они будут обращать самое большое внимание на наблюдения и счисления координат мистером Маршаллом, ежедневно вместе с ним отмечая на карте местоположение судна; никто из них не вправе сдавать лейтенантский экзамен, не говоря о получении командной должности («Да простит меня Господь!» — произнес про себя Джек Обри), будучи невеждой, который не способен быстро определить координаты своего судна с точностью хотя бы до минуты. Кроме того, каждую субботу они должны будут показывать свои дневники, аккуратно и четко заполненные.

— Надеюсь, писать вы еще не разучились? Иначе вам придется пойти в обучение к писарю.

Они закивали головами: да, сэр, они в этом уверены, они постараются. Но капитан, похоже, не был в этом убежден, он велел им сесть на рундук, достать перья, листы бумаги, передать ему вон ту книгу, которая великолепно подойдет для диктовки.

Вот как получилось, что Стивен, расположившийся в тиши своего лазарета, чтобы поразмыслить о недуге пациента со слабым наполнением пульса, услышал голос Джека, неестественно медленный и какой-то зловещий, который проникал с палубы вместе со свежим воздухом через вентиляционную отдушину.

— Квартердек военного корабля можно, по справедливости, считать национальной школой обучения значительной части нашей молодежи. Именно здесь молодые люди привыкают к дисциплине и обучаются всем интересным деталям службы. Пунктуальность, чистоплотность, добросовестность и быстрота — вот чему в ней регулярно обучают; здесь приобретают привычку к трезвости и даже самоотречению, которая не может не оказаться чрезвычайно полезной. Научившись повиноваться, они научатся и командовать.

«Так, так, так», — сказал про себя Стивен и тут же вспомнил о бедном, исхудалом матросе с заячьей губой, лежавшем рядом с ним на подвесной койке, — вчерашнем новобранце, с вахты правого борта.

— Сколько вам лет, Чеслин? — спросил он.

— Даже не знаю, сэр, — отвечал Чеслин с безразличием, к которому примешивалась толика нетерпения. — Думаю, лет тридцать или около того. — Последовала длительная пауза — Мне было пятнадцать, когда умер отец. Если поднапрячься, то я смог бы сосчитать количество урожаев, которые за это время собрал. Только мне никак не собраться с мыслями, сэр.

— Понятно. Слушай, Чеслин. Ты тяжело заболеешь, если не будешь есть. Я велю принести тебе супа, и ты должен его проглотить.

— Спасибо, сэр. Но я совсем не чувствую вкуса мяса. Да мне и не позволят его съесть.

— Зачем ты рассказал матросам о своем ремесле? Некоторое время Чеслин не отвечал, лишь тупо смотрел на доктора.

— Видно, пьян был. Ихний грог был жуть какой крепкий. Но никогда не думал, что они будут такие злые. Думал, что жители Карборо и его окрестностей не станут рассказывать о моем занятии.

В эту минуту засвистели к обеду, и жилая палуба — участок кубрика, отгороженный Стивеном с помощью парусинового экрана от лазарета, — наполнилась гвалтом голодных людей. Впрочем, гвалтом, имевшим известную закономерность: группа из восьми матросов устремлялась к своему участку, опускались подвесные столы, висевшие на бимсах. Появлялись деревянные миски с солониной (еще одно доказательство, что был четверг) и горохом, принесенные с камбуза, а также грог, приготовленный мистером Пуллингсом в ендове возле грот-мачты и бережно, словно святыня, доставленный вниз.

Перед Стивеном тотчас образовался коридор; он проходил мимо улыбающихся лиц и приветливых взглядов, заметил несколько человек, которым утром смазывал мазью спины. У них были удивительно веселые лица, в особенности у чернокожего Эдвардса, чьи белые зубы резко выделялись в полумраке; заботливые руки убрали с его дороги скамью; корабельного юнгу с силой крутанули вокруг своей оси, чтобы тот «не смел поворачиваться спиной к доктору — где твои гребаные манеры?». Добрые люди, такие приветливые лица, но они морят голодом Чеслина.

* * *

— У меня в лазарете имеется любопытный больной, — сказал Мэтьюрин, обращаясь к Джеймсу Диллону, с которым они коротали за портвейном свободное время. — Он умирает от истощения; вернее, умрет, если мне не удастся побороть его апатию.

— Как его зовут?

— Чеслин, у него заячья губа.

— Я его знаю. Работает на шкафуте, вахта правого борта. Ни рыба ни мясо.

— Неужто? А между тем в свое время он оказывал важные услуги мужчинам и женщинам.

— Какие именно?

— Он поедал их грехи.

— Господи помилуй!

— Вы пролили свое вино.

— Вы мне расскажете о нем? — спросил Диллон, вытирая лужицу портвейна.

— Когда кто-то умирал, посылали за Чеслином. На груди у покойника лежал кусок хлеба; он съедал его, принимая на себя грехи умершего. Ему совали в руку серебряную монету и выгоняли из дома, провожая плевками и швыряя вдогонку камни.

— А я-то думал, что это только бабьи сказки.

— Ничуть не бывало. Дело обыкновенное, хотя об этом никто не рассказывает. Мне кажется, моряки относятся к таким вещам гораздо хуже остальных. Он проговорился, и на него тотчас набросились. Те, с кем он трапезовал, выгнали его; остальные с ним не разговаривают, не разрешают ему ни есть, ни спать рядом с ними. Физически он здоров, но, если я ничего не предприму, через неделю он умрет.

— А вы велите привязать его к трапу и пропишите сотню ударов плетью, доктор, — отозвался казначей, занимавшийся у себя в каюте расчетами. — Когда в период между войнами я жил в Гвинее, там были негры, которые мерли как мухи в Среднем Проходе из одного лишь страха, что их увезут из родных краев и от друзей. Многих из них мы спасли тем, что по утрам хлестали их кнутом. Но сохранить жизнь этому малому актом милосердия не будет, доктор. Все равно его задушат, свернут шею или выбросят за борт. Моряки могут смириться со многим, только не с человеком, приносящим несчастья. Он словно белая ворона, которую остальные заклюют насмерть. То же самое произойдет с альбатросом. Поймайте альбатроса — сделать это легко с помощью лески, — нарисуйте ему на груди красный крест, и его собратья вмиг разорвут его на части. Мы немало развлекались таким образом возле мыса Доброй Надежды. Матросы ни за что не разрешат этому малому трапезовать вместе с ними, даже если пройдет полсотни лет. Правда ведь, мистер Диллон?

— Ни за что не позволят, — согласился лейтенант. — Скажите мне, бога ради, зачем он поступил на флот? Ведь он доброволец, а не из рекрутского набора.

— Полагаю, ему надоело быть белой вороной на суше, — сказал Стивен. — Но я не позволю, чтобы моего пациента убили матросские суеверия. Надо поместить его туда, где его не будет преследовать людская злоба. Если же он поправится, то я сделаю его помощником фельдшера, он будет жить отдельно от остальных. Так что этот малый…

— Прошу прощения, сэр, привет от капитана, и не желаете ли взглянуть на нечто поразительно философское? — воскликнул Бабингтон, ворвавшись к доктору словно пушечное ядро.

После полумрака кают-компании в ярком пятне света с палубы Стивен, прищурив глаза, с трудом различил старого ловца губок — высокого грека, стоявшего в луже стекавшей с него воды у планширя правого борта и с довольным видом державшего в руке кусок медной обшивки. Справа от него, сцепив руки за спиной, с торжествующим видом стоял Джек Обри; слева — большая часть вахты. Матросы вытягивали шеи и наблюдали за происходящим. Грек протянул кусок позеленевшей обшивки Стивену и медленно перевернул. На другой стороне доктор увидел маленькую темную рыбку с присоской на затылке, прочно приклеившуюся к металлу.

— Прилипала! — воскликнул Стивен с чувством изумления и восторга, которого от него ожидали грек и капитан. — Живее несите ведро! Будьте осторожней с прилипалой, мой добрый, славный Губка. О, какое это счастье — видеть настоящую прилипалу!

Выдался штиль, и оба ловца губок — старый и молодой — соскребали с днища судна водоросли, замедлявшие ход «Софи». В прозрачной воде было видно, как они перемещались по натянутым вдоль судна тросам, к которым были привязаны сетки с картечью, задерживая дыхание минуты на две. Иногда они ныряли под киль и всплывали с другого борта. Но только теперь старый Губка обнаружил своим зорким глазом их коварного общего врага, спрятавшегося под шпунтовым поясом обшивки. Прилипала была так сильна, объясняли ему греки, что оторвала кусок обшивки. Но это еще что: она была достаточно сильна, чтобы помешать движению шлюпа даже в свежий ветер! Но теперь они ее поймали — конец ее проказам, твари этакой, и «Софи» помчится как лебедь. Насчет силы этой рыбы Стивен хотел было поспорить, воззвать к их здравому смыслу, указать на размеры рыбки длиной всего девять дюймов, на незначительную величину ее плавников; но он был слишком мудр и слишком счастлив, чтобы уступить соблазну, и ревниво унес ведро к себе в каюту, чтобы без помех пообщаться с прилипалой.

Кроме того, он был слишком философом, чтобы испытывать раздражение, когда немного погодя, срывая верхушки волн, с левого траверза, чуть ближе к корме, задул свежий бриз и «Софи» (освобожденная от зловредной прилипалы), кренившаяся под ветром, уверенно помчалась вперед со скоростью семь узлов. Так продолжалось до заката, пока впередсмотрящий не закричал:

— Земля! Земля по правой скуле!

Глава седьмая

Земля, которую обнаружил матрос, была мысом Нао, южной границей района их крейсирования. Его темные очертания четко выделялись на фоне неба в западной части горизонта.

— Превосходная работа, мистер Маршалл, — произнес Джек Обри, спустившись с мачты, где он разглядывал мыс в подзорную трубу. — Королевский астроном не смог бы выполнить ее лучше.

— Спасибо, сэр, спасибо, — ответил штурман, который действительно произвел целый ряд чрезвычайно точных наблюдений луны, а также обычных навигационных наблюдений с целью определить место шлюпа. — Счастлив… ваше одобрение… — Не находя слов, он кончил тем, что выразил свои чувства, дергая головой и сжимая руки.

Было любопытно наблюдать, как этот крепыш — с энергичным, мужественным лицом — испытывал чувства, требовавшие более тонкой натуры; и не один матрос обменялся понимающим взглядом с товарищем. Но Джек Обри не обратил на это внимания — он всегда считал Маршалла добросовестным, старательным штурманом и его рвение приписывал натуре, морскому характеру. Как бы то ни было, мысли его были заняты подготовкой пушечных стрельб в условиях плохой видимости. Они находились на достаточном расстоянии от земли, чтобы не быть услышанными, — тем более ветер заходил с берега. Хотя канониры «Софи» успели набить руку, Джек Обри не оставлял их в покое-капитан был неистощим на выдумки.

— Мистер Диллон, — сказал он, — я хотел бы, чтобы вахта правого борта соревновалась в стрельбе с вахтой левого в темноте. Да, я все знаю, — продолжал он, увидев, как вытянулось лицо лейтенанта, — но если учения будут проводиться в условиях отсутствия видимости, то даже самые неумелые пушкари будут вдвойне внимательны: никто не попадет под орудие при откате и не свалится за борт. Поэтому, если вам будет угодно, мы приготовим пару бочонков пороха для учений в светлое время суток и другую пару для стрельбы ночью при свете фонаря или факела, если не будет луны.

Впервые увидев стрельбы (как давно это было!), Стивен старался избегать этого «развлечения»: ему не нравились грохот пушек, запах пороха, возможные травмы у матросов и распуганные птицы. Поэтому он спускался к себе вниз и читал, вполуха прислушиваясь, не наделала ли бед откатывающаяся по шаткой палубе пушка. Но в этот вечер доктор поднялся на палубу, не зная, что вскоре начнется грохот. Он нацелился на нос, где стояла его любимая помпа из вяза, которую дважды в день качали для него преданные ему матросы. Джек Обри заметил:

— А вот и доктор. Без сомнения, вы вышли на палубу, чтобы убедиться, каких успехов мы достигли. Великолепное зрелище, когда стреляют большие пушки, не правда ли? А нынче вечером вы увидите, как они стреляют в темноте, что еще прекраснее. Господи, видели бы вы сражение на Ниле! А если бы вы его слышали! Какое бы счастье вы тогда испытали!

Успехи, достигнутые канонирами «Софи», были действительно поразительными, что заметил даже такой далекий от военного искусства зритель, как Стивен. Джек Обри разработал систему, которая щадила набор судна (он трещал по всем швам от бортового залпа) и позволяла отлично вышколить орудийную прислугу. Сначала стреляла пушка, находившаяся с наветренной стороны, и в момент ее полной отдачи стреляла следующая. Получалась перекатывающаяся стрельба, причем последний наводчик даже успевал прицелиться сквозь дым. Джек Обри объяснял это в то время, как катер с бочонками отходил от шлюпа, исчезая в меркнущих лучах света.

— Конечно, — добавил он, — мы стреляем по целям, находящимся не на очень большом расстоянии, — лишь бы произвести три залпа. Как мне хочется дать четыре!

Пушкари разделись по пояс; их головы были обвязаны черными шелковыми платками; они казались очень внимательными и опытными. Естественно, всю прислугу орудия, попавшего в мишень, ожидала награда, но еще большую награду получала вахта, стрелявшая быстрее и не допускавшая выстрелов невпопад.

Катер находился далеко по корме и с подветренной стороны шлюпа. Стивен всегда удивлялся тому, какие фокусы выделывает море с вроде бы плавно перемещающимися предметами. Вот он увидел бочонок, подпрыгивавший на волнах. Сделав поворот через фордевинд, шлюп резво побежал под марселями и оказался на расстоянии кабельтова с наветренной стороны бочонка.

— Удаляться нет смысла, — заметил Джек Обри, в одной руке держа часы, а в другой — кусок мела. — Иначе удар будет недостаточно сильным.

Секунды шли. Бочонок оказался по скуле судна.

— Отвязать пушки! — скомандовал Джеймс Диллон. Над палубой уже вился дымок фитиля. — Выровнять пушки!.. Заглушки долой!.. Выкатить пушки!.. Порох на полку!.. Целься!.. Пли!

Казалось, что огромный молот обрушивается на камень, с четкостью хронометра выдерживая интервал в полсекунды. Длинная полоса дыма тянулась по носу шлюпа. Стреляло левое носовое орудие, и вахта правого борта, вытянув шеи, привстав на цыпочки, ревниво наблюдала за тем, куда падали ядра. Они ложились с перелетом в тридцать ярдов, зато кучно. Вахта левого борта старалась изо всех сил, прочищая банниками стволы пушек, заряжая их, втаскивая и вытаскивая. Спины канониров блестели от пота.

Бочонок еще не достиг траверза, когда следующим залпом его разнесло вдребезги.

— Две минуты пять секунд, — усмехаясь, произнес Джек Обри.

Не теряя времени на выражение восторгов, левобортная вахта продолжала стараться; пушки задрали свои стволы, семь раз прогрохотал огромный молот, вокруг разбитых в щепки бочонков взвились белые фонтаны. Засверкали банники и прибойники; ворча, пушечные расчеты вплотную придвинули заряженные пушки к портам с помощью талей и ломиков. Но обломки оказались слишком далеко позади, и они просто не успели произвести четвертый залп.

— Ничего, — заметил капитан. — Довольно сносно. Уложились за шесть минут и десять секунд.

Вахта левого борта дружно вздохнула. Они настроились на то, чтобы произвести четвертый залп и уложиться менее чем за шесть минут, чего наверняка добьются расчеты пушек правого борта.

И действительно, вахта правого борта отстрелялась за пять минут и пятьдесят семь секунд; зато они не попали в цель, и в сумерках кто-то нелестно высказался в адрес «безмозглых ракалий, которые палят в белый свет как в копеечку, лишь бы урвать награду. А порох нынче по восемнадцать пенсов фунт».

На смену дню пришла ночь, и Джек Обри с глубоким удовлетворением заметил, что на палубе от этого, удивительное дело, почти ничего не изменилось. Шлюп привелся к ветру, лег на другой галс и направился к мерцающему огню, зажженному в третьем ушате. Один за другим прогрохотали залпы; темно-красные языки пламени превратились в клубы дыма. Подносчики зарядов носились по палубе, мимо часового и обитой железом двери спускались в крюйт-камеру и с зарядными картузами возвращались назад; орудийные расчеты с ворчанием принимали их, фитили тлели, ритм работы почти не изменился.

— Шесть минут сорок две секунды, — объявил капитан после последнего залпа, глядя на часы при свете фонаря. — Вахта левого борта получает главный приз. Результаты не такие уж плохие, правда, мистер Диллон?

— Признаюсь, сэр, гораздо лучше, чем я ожидал.

— Итак, мой дорогой сэр, — обратился Джек Обри к Стивену. — Что вы скажете на то, чтобы малость помузицировать, если вы не совсем оглохли? Стоит ли вас приглашать, мистер Диллон? Думаю, мостик отдадим в распоряжение мистера Маршалла.

— Спасибо, сэр, большое спасибо. Но вы же знаете, что музыка наводит на меня тоску. К чему метать бисер перед свиньями?

* * *

— Я получил большое удовольствие от нынешних учений, — заметил Джек Обри, настраивая скрипку. — Если теперь меня спишут на берег, я сойду на него с чистой совестью: наши матросики теперь смогут постоять за себя.

— Рад это слышать; убежден, что моряки великолепно справились со своими обязанностями. Однако позвольте указать вам, что эта нота вовсе не «до».

— Да неужто? — озабоченно воскликнул Джек. — А так лучше?

Кивнув головой, Стивен трижды топнул ногой, и оба начали исполнять дивертисмент.

— Вы заметили, как я исполнил отрывок, оканчивавшийся эдаким «бум-бум-бум»? — спросил Джек.

— Еще бы. Прозвучало очень энергично, очень бодро. Я заметил, что вы не задели ни висячей полки, ни лампы. Сам я лишь однажды задел шкафчик.

— Самое главное — не думать о таких пустяках. Те парни, которые с грохотом выкатывали и вкатывали пушки, не думали о синяках и шишках. Надраивание талей, пробанивание, досылка картузов — все это они могут делать с закрытыми глазами. Я очень доволен ими, в особенности прислугой третьего и пятого орудий. А сначала они были тупее лафетов, уверяю вас.

— Вы удивительно серьезно относитесь к их подготовке.

— Еще бы. Нельзя терять ни минуты.

— Понятно. А вы не находите, что эта постоянная спешка утомляет?

— Господь с вами. Это такая же неотъемлемая часть нашей жизни, как солонина на столе, тем более в здешних приливно-отливных водах. В море за пять минут может случиться все что угодно. Ха-ха, послушали бы вы лорда Нельсона! Если говорить об артиллерийском искусстве, то одним залпом можно сбить мачту и выиграть сражение. И ведь никогда не знаешь, когда именно пробьет наш час. Разве узнаешь это, находясь в море?

Как поразительно верно. Всевидящее око — око, способное пронзить темноту, — проследило бы курс, которым шел испанский фрегат «Какафуэго», направлявшийся в Картахену, — этот курс обязательно пересекся бы с маршрутом «Софи», если бы шлюп не задержался на четверть часа, чтобы погасить горящие бочонки. Но поскольку «Какафуэго» бесшумно прошел в полутора милях к западу от «Софи», корабли не заметили друг друга. Тот же глаз увидел бы и множество других судов поблизости от мыса Нао, поскольку, как хорошо было известно Джеку Обри, все корабли, идущие со стороны Альмерии, Аликанте или Малаги, должны были огибать этот мыс. Он бы непременно заметил небольшой конвой, направлявшийся в Валенсию под охраной каперского свидетельства, а также увидел бы, что курс «Софи» (если бы она продолжала им следовать) привел бы ее к берегу с наветренной стороны конвоя за полчаса до рассвета.

* * *

— Сэр, сэр, — пропел Бабингтон на ухо Джеку Обри.

— Тихо, детка, — пробормотал капитан, которому снились существа другого пола. — В чем дело?

— Мистер Диллон докладывает, что вдали видны топовые огни, сэр.

— Ха, — отозвался мгновенно проснувшийся Джек Обри и в ночной сорочке выбежал на едва освещенную лучами утренней зари палубу.

— Доброе утро, сэр, — отсалютовав, произнес лейтенант и протянул ему подзорную трубу с ночной оптикой.

— Доброе утро, мистер Диллон, — отозвался Джек Обри, коснувшись ладонью спального колпака и беря подзорную трубу. — Где они?

— Прямо по траверзу, сэр.

— Клянусь Господом, у вас хорошее зрение, — продолжал капитан, опустив подзорную трубу, и, протерев ее, стал снова вглядываться в поднимавшийся над морем утренний туман. — Два. Три. По — моему, там видно и четвертое судно.

Подняв зарифленный фор-марсель и почти наполненный ветром грот-марсель, которые уравновешивали друг друга, «Софи» легла в дрейф на фоне темной скалы. Ветер — если его можно было так назвать — дул порывами от норд-норд-веста, принося с собой запах нагретых солнцем склонов. Но теперь, по мере того как земля нагревалась, он, несомненно, повернет к норд-осту, а то и к чистому осту. Джек Обри схватился за ванты.

— Рассмотрим ситуацию сверху, — произнес он. — Черт бы побрал эти шкаторины.

Рассвело окончательно. Сквозь редеющий туман стали видны пять судов, шедших изломанной линией, вернее гурьбой. Их корпуса были видны над водой, и ближайший корабль находился не более чем в четверти мили от шлюпа. Они двигались с норда на зюйд. Первым шел «Глуар» — очень быстроходный тулонский капер с прямым парусным вооружением и двенадцатью пушками, зафрахтованный состоятельным барселонским купцом по имени Хайме Матеу. Он должен был охранять два сетти — «Пардал» и «Халос», каждый из которых был вооружен шестью пушками. Второе из этих судов в придачу везло ценный груз контрабандной ртути. «Пардал» находился по левой раковине с подветренной стороны капера. Почти на траверзе «Пардала», но с наветренной стороны, всего лишь в четырех или пяти сотнях метров от «Софи» находилась «Санта Лючия» — неаполитанский сноу — приз, принадлежавший «Глуар» с несчастными французскими роялистами на борту, захваченными во время их перехода в Гибралтар. Затем шел второй сетти под названием «Халос». Замыкала конвой тартана, которая присоединилась к компании возле Аликанте, обрадовавшись защите от пиратов берберийского берега, каперов с Менорки и британских крейсирующих фрегатов. Все суда были небольших размеров; все ожидали опасности со стороны моря (потому и жались к побережью — опасное, неразумное решение по сравнению с более длинным маршрутом в открытом море, но оно позволяло им юркнуть под защиту береговых батарей). Если бы кто-то на этих судах заметил «Софи» при лучшем освещении, то он, верно, сказал бы: «Какой-то малый бриг еле ползет вдоль берега. Наверняка тащится в Делию».

— Что вы скажете о том судне? — спросил Джек Обри.

— При таком освещении я не могу сосчитать количество портов. Похоже, оно слишком мало для восемнадцатипушечных корветов. Во всяком случае для нас это достойный противник. Настоящий сторожевой пес, и к тому же кусачий.

— Так и есть!

Определенно, он прав. Судно оказалось с наветренной стороны конвоя, когда ветер зашел по часовой стрелке и они обогнули мыс. Джек Обри стал лихорадочно думать. В его уме пронесся целый ряд решений: должность лишала его права на ошибку.

— Вы позволите дать вам рекомендацию?

— Да, — произнес Джек Обри вялым голосом. — Поскольку мы еще не провели военный совет, хотя лично я считаю, что эти советы не нужны.

Он позвал Диллона в знак благодарности за то, что тот обнаружил конвой. Но совещаться ни с ним, ни с кем другим он не собирался и надеялся, что Диллон не станет предлагать свои, даже самые разумные, советы. Только один человек может принимать решение — капитан «Софи».

— Прикажете свистать всех наверх, сэр? — сухо осведомился Джеймс Диллон, видя, что в его рекомендациях не нуждаются.

— Видите маленький, занюханный сноу, что между нами и вон тем кораблем? — оборвал его капитан. — Если мы тихо поставим фока-рей на фордевинд, то через десять минут окажемся в сотне ярдах от сноу, и он закроет нас от вражеского судна. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Так точно, сэр.

— Погрузив на катер и баркас людей, вы в два счета захватите его. Поднимете шум, и конвойный корабль решит двинуть на помощь. Лавировать он не сможет, поэтому будет вынужден сделать поворот через фордевинд. Если же вы заставите сноу следовать курсом фордевинд, то я смогу пройти в образовавшийся промежуток и успею дать по кораблю противника пару залпов, прежде чем он сможет ответить. Может быть, заодно сумею сбить на сетти мачту. Эй, на палубе, — произнес капитан, лишь немного повысив голос. — Соблюдать тишину. Отправьте этих людей вниз, — приказал он, видя, что по носовому трапу на палубу, заслышав о предстоящем деле, лезут матросы. — Абордажную команду по местам. Лучше всего включить в нее всех наших негров. Рубаки они лихие, испанцы их боятся. Шлюп изготовится к бою без лишнего шума, каждый матрос знает свое место. Но все должны пока находиться внизу, пусть на палубе останется не больше дюжины. Мы должны походить на «купца». — Джек Обри перелез через край марса, белея ночной сорочкой, обмотанной вокруг головы. — Найтовы можно обрезать, но никаких других приготовлений, которые могут заметить, не производить.

— Как с койками, сэр?

— И то верно, черт бы меня побрал, — произнес Джек Обри, помолчав. — Надо будет поднять их как можно скорей, чтобы прикрыть борта. Но не разрешайте никому выходить на палубу до тех пор, пока абордажная партия не покинет шлюп. Главное — внезапность.

Внезапность, внезапность… Стивен подскочил на койке от крика: «Боевая тревога, сэр, боевая тревога!» Вокруг беззвучно кипела бурная деятельность. Матросы носились взад-вперед почти в полной темноте — не было видно ни зги, — лишь слышалось негромкое бряцание оружия, раздаваемого абордажникам, которые незаметно перелезали через обращенный к берегу борт и по двое-по трое спускались в шлюпки. Помощники боцмана шипели: «Приготовиться! Стоять по местам! Всем приготовиться!» Команды звучали приглушенно. Унтер-офицеры и старшины проверяли своих подчиненных, прикрикивая на судовых придурков (на шлюпе их было предостаточно), которым не терпелось узнать, что да почему. В полумраке слышался голос Джека Обри:

— Мистер Риккетс. Мистер Бабингтон.

— Сэр?

— Как только я дам знать, вы и марсовые сразу же подниметесь на мачты и тотчас поставите брамсели и прямые паруса.

— Есть, сэр.

Внезапность, изумление. Изумление полусонных вахтенных «Санта Лючии», разглядывавших бриг, приближавшийся к их судну: уж не намерен ли он присоединиться к ним?

— Это тот самый датчанин, который вечно жмется к берегу, — заключил Жан Визакр.

Их изумление достигло предела, когда из-за брига к ним помчались две шлюпки. Растерявшись в первое мгновение, французы тотчас пришли в себя: схватились за мушкеты, обнажили абордажные сабли и принялись развязывать найтовы, крепившие пушку. Но каждый из семерых действовал сам по себе, а времени у них было меньше минуты. Поэтому, когда орущие матросы с «Софи», зацепившись за переднюю и главную якорь-цепи, гроздьями полезли через борт, призовая команда встретила их лишь одним выстрелом из мушкета, двумя пистолетными хлопками и вялой попыткой дать отпор холодным оружием. Минуту спустя четверо самых ловких полезли по вантам, один бросился вниз, а двое лежали на палубе.

Ударом ноги распахнув дверь каюты, Диллон с яростью посмотрел на молодого помощника капитана капера и, направив на него тяжелый пистолет, спросил:

— Сдаетесь?

— Oui, monsieur[38], — дрожащим голосом отвечал юноша.

— На палубу, — приказал Диллон, мотнув головой. — Мерфи, Бассел, Томсон, Кинг, забить крышки люков. Да поживей! Дэвис, Чеймберс, Вуд, ставьте паруса. Эндрюз, выбрать кливер в доску.

Лейтенант кинулся к штурвалу, убрал с дороги убитого и повернул руль. «Санта Лючия» стала медленно набирать ход, постепенно увеличивая его. Посмотрев через плечо, Диллон увидел, как на «Софи» развернулись брамсели, а затем — почти одновременно — фок, грота-стаксель и косой грот. Наклонившись, под фоком он увидел, что судно, находившееся впереди него, начало производить поворот через фордевинд, ложась на другой галс, чтобы спасти свой приз. На его борту царило оживление; бурная деятельность была видна и на трех других судах конвоя: матросы бегали вверх-вниз, слышались крики, свистки, раздавался приглушенный бой барабанов. Однако при таком слабом ветре, с таким малым количеством парусов они двигались словно во сне, медленно описывая предполагаемые кривые. Повсюду разворачивались паруса, но суда конвоя не успели набрать хода, и из-за их медлительности у Диллона создалось странное впечатление, будто он и впрямь оказался в сонном царстве. Однако в следующее мгновение тишина эта была нарушена, когда «Софи» с развевающимися флагами прошла мимо левой скулы сноу, под оглушительное «ура» своей команды. Форштевень шлюпа уже гнал заметный бурун, и с чувством гордости Джеймс Диллон увидел, что все паруса поставлены, туго натянуты и наполняются ветром. Матросские койки появлялись на палубе с невероятной быстротой. Он увидел, как две из них появились в сетках у борта, затем на шканцах. Проходя мимо сноу, приподняв треуголку, Джек Обри воскликнул:

— Вы молодец, сэр!

Участники абордажной партии прокричали ответное «ура» своим товарищам, и жестокая атмосфера готовности убивать и умирать, царившая на борту сноу, мгновенно разрядилась. Матросы вновь грянули «ура», а из трюма раздался унылый вой.

«Софи» шла под всеми парусами, делая около четырех узлов. «Глуар», едва слушавшийся руля, начал поворачивать под ветер. Такой маневр подставлял его незащищенную корму под огонь пушек «Софи». Менее четверти мили разделяло суда, и расстояние это быстро сокращалось. Но француз был не дурак: Джек Обри увидел, как на его задней мачте появился бизань-марсель, а грот- и фока-реи были обрасоплены так, чтобы корму отнесло под ветер и судно вновь стало бы слушаться руля.

— Думаю, слишком поздно, друг мой, — произнес Джек Обри.

Дистанция между судами уменьшалась. Триста ярдов… Двести пятьдесят…

— Эдвардс, — произнес он, обращаясь к канониру первой от кормы пушки. — Стреляйте в носовую часть сетти.

Ядро пробило фок неприятельского судна. Были отданы фалы, и паруса тотчас опустились. Какой-то моряк торопливо бросился к корме, подняв и опустив флаг в знак сдачи. Однако заниматься этим сетти было некогда.

— Привестись к ветру! — скомандовал капитан. Шлюп начал менять направление, фок затрепетал и снова наполнился ветром. «Глуар» оказался в пределах поворота орудий «Софи».

— Давайте поднатужьтесь, — произнес Джек Обри, и со стороны всего борта послышался скрип талей: пушки надо было немного повернуть, чтобы нацелить их на противника. Орудийная прислуга не произносила ни звука: каждый знал свое дело и был начеку. Банники на коленях, зажженные фитили в руках; отвернувшись от борта, их раздували, чтобы они не гасли. Канониры, присев на корточки, вглядывались в сторону незащищенной кормы и раковины.

— Пли!

Команду заглушил рев пушек. Клубы дыма скрыли море, и «Софи» содрогнулась всем корпусом. Джек Обри, машинально засовывая сорочку в панталоны, увидел, что что-то неладно. Неожиданным порывом ветра от норд-оста облако дыма отнесло к корме. В тот же момент шлюп словно опешил, его нос стал круто забирать направо.

— Людям на брасы! — рявкнул Маршалл, поворачивая руль, чтобы вернуть шлюп на прежний курс.

Медленно, словно нехотя, руль повиновался ему. Раздался второй залп, но тот же порыв ветра развернул и корму неприятельского судна. Когда дым рассеялся, оно ответило. Перед этим Джек Обри успел заметить, что корме и раковине неприятельского судна досталось: иллюминаторы кормовой каюты и балкончик были разбиты; кроме того, он насчитал двенадцать орудий и увидел французский флаг.

«Софи» потеряла скорость, в то время как «Глуар», следовавший левым галсом, быстро набирал ход. Оба судна шли параллельными курсами, держась круто к неровно дувшему ветру. «Софи» немного отставала. Суда осыпали друг друга ядрами, стоял непрерывный гул; белые, серо-черные, освещаемые вспышками пунцового огня, облака дыма не рассеивались. Так продолжалось долгое время: песочные часы переворачивались, били склянки — дым висел густой пеленой. Конвой давно остался позади.

Нечего было делать, нечего было сказать. Канониры получали приказы и выполняли их с великолепной яростью, стреляя в корпус противника с такой скоростью, на какую были способны. Мичманы, командовавшие отделениями, носились взад-вперед по линии, помогая одним, подавляя малейшие признаки растерянности у других. Порох и ядра доставлялись из крюйт-камеры словно по расписанию; боцман и его помощники внимательно наблюдали, не повреждены ли части оснастки; то и дело раздавался треск мушкетов в руках стрелков, сидевших на марсовых площадках. Джек Обри стоял и размышлял. Чуть левей его, почти неподвижно, несмотря на то что ядра со свистом пролетали мимо или с треском ударялись о корпус шлюпа, стояли писарь и Риккетс, мичман, распоряжавшийся на квартердеке. Пробив сетку со сложенными в нее койками, в нескольких футах от капитана пролетело ядро — оно ударилось о металлическую лебедку и, потеряв силу, упало с противоположной стороны коек. Когда оно подкатилось к нему, он увидел, что это восьмифунтовый снаряд. Как обычно, француз бил выше цели и стрелял невпопад, в спокойном синем море, чистом от дыма с наветренной стороны, Джек видел всплески от падения ядер ярдов за пятьдесят впереди и сзади шлюпа, в особенности впереди. Те, что они падали впереди, он определял по вспышкам, озарявшим дальнюю сторону облака. По изменению звука было очевидно, что «Глуар» отрывается от них. Это его не устраивало.

— Мистер Маршалл, — взяв рупор, крикнул Джек Обри. — Нам надо пройти у него за кормой. — В тот момент, когда капитан брал рупор, впереди послышались шум и крики: опрокинулась пушка, может быть, две. — Прекратить стрельбу! — громко закричал он. — Орудиям левого борта приготовиться!

Дым рассеялся. Шлюп начал поворачивать направо с расчетом пройти по корме у француза и открыть огонь из пушек левого борта, с тем чтобы подвергнуть его продольному огню. Но «Глуар» это вовсе не устраивало. Словно повинуясь внутреннему голосу, его капитан за пять секунд успел переложить руль, и теперь, после того как дым рассеялся, Джек Обри, стоявший у коек, сложенных на левом борту, в полутораста ярдах от себя увидел возле поручней на юте судна невысокого, худощавого, с проседью мужчину, пристально смотревшего на него. Это была встреча двух достойных друг друга противников — Джек Обри почувствовал, как у него окаменело лицо, а в груди сперло дыхание.

— Поставить бом-брамсели, мистер Маршалл, — произнес капитан. — Француз уходит от нас.

Огонь пришлось прекратить, поскольку пушки было невозможно навести на неприятеля. В установившейся тишине раздался мушкетный выстрел, прозвучавший так громко, словно выстрелили над ухом. В то же самое мгновение Кристиан Прам, рулевой, громко закричал и повалился на штурвал: от кисти до локтя рука его была вспорота. Нос шлюпа встал против ветра, и, хотя Джек Обри и Маршалл исправили положение, их преимущество в ходе было утрачено. Орудия левого борта можно было использовать лишь произведя очередной поворот, отстав неприятеля еще больше, — делать же это нельзя было ни в коем случае. «Софи» и так отставала от «Глуар» на добрых две сотни ярдов, находясь по правой раковине француза. Единственная надежда заключалась в том, чтобы увеличить ход, приблизиться к неприятелю и возобновить сражение. Джек Обри и штурман подняли головы одновременно: все паруса, которые можно было поставить, были поставлены. Для того чтобы поставить лисели, ветер был неблагоприятен.

Джек Обри внимательно вглядывался вперед, рассчитывая увидеть какую-то заминку на палубе преследуемою судна, хотя бы незначительное изменение кильватерной струи, которая обозначала бы намерение повернуть направо. При повороте француз пересек бы курс «Софи» по носу, открыв по ней продольный огонь, и привелся бы к ветру, чтобы защитить рассеявшийся конвой. Но вглядывался он напрасно. «Глуар» продолжал идти прежним курсом. Он обгонял англичанина, даже не поставив бом-брамселей и теперь даже на брам-стеньгах появились эти паруса; да и ветер, казалось, был более благосклонен к нему. Из-за того, что Джеку Обри приходилось наблюдать за противником под лучами солнца, глаза у него слезились. Порывом ветра шлюп накренило, и с подветренного борта у него образовался бурун, а кильватерная струя увеличивалась. Седовласый капитан упрямо продолжал стрелять из мушкетов которые передавал ему стоявший рядом с ним матрос. Одна из пуль пролетела в двух футах от головы Джека, но вскоре они находились уже вне пределов дальности мушкетного огня. Во всяком случае зыбкая граница между обезличенным врагом и личным противником была преодолена, и поэтому он не обращал никакого внимания на выстрелы француза.

— Мистер Маршалл, — произнес Джек Обри, — будьте добры, отклонитесь от курса настолько, чтобы мы смогли «салютовать» французу. Мистер Пуллингс… Мистер Пуллингс, стреляйте, как только наведете пушки.

«Софи» отклонилась от прежнего курса на два, три, четыре румба. Прогремело носовое орудие, затем, через одинаковые интервалы, выстрелили остальные пушки этого борта. Увы, канониры поторопились. Угол возвышения был достаточно велик, однако всплески от падения ядер были замечены в двадцати и даже тридцати ярдах от кормы француза. «Глуар», больше озабоченный собственной безопасностью, чем славой[39], совсем позабыв о своем долге перед сеньором Матеу и не желая отвечать на огонь английского шлюпа, пошел в крутой бейдевинд. Благодаря своему парусному вооружению он мог идти круче к ветру, чем «Софи», и не постеснялся сделать это, до предела используя дувший бриз. Француз откровенно спасался бегством. Два ядра следующего бортового залпа «Софи», похоже, попали в беглеца, а один определенно пробил ему бизань-марсель. Однако цель уменьшалась с каждой минутой, по мере того как курсы обоих судов расходились, а с нею уменьшалась и надежда.

Произведя еще восемь бортовых залпов, Джек Обри прекратил огонь. Им удалось нанести ущерб неприятельскому судну и испортить его внешний вид, но они не сумели сделать француза неуправляемым: все его мачты и реи были целы. Совершенно очевидно, что им не удалось убедить противника вернуться и сразиться врукопашную. Взглянув вслед удиравшему французу, Джек Обри принял решение:

— Снова вернемся к мысу, мистер Маршалл. Курс зюйд — зюйд-вест.

«Софи» получила удивительно мало повреждений.

— У нас есть такие повреждения, исправление которых не может подождать получаса, мистер Уотт? — спросил он боцмана, машинально обматывая болтавшийся трос вокруг нагеля.

— Нет, сэр. Какое-то время будет занят работой парусный мастер, но француз не стрелял в нас ни цепями, ни стержнями, не целил по такелажу и рангоуту. Плохие у него канониры, сэр, очень неумелые. Это не то что тот злой турок, который задал нам перцу.

— Тогда будем свистать экипаж на завтрак, а узлы и сплесни оставим на потом. Мистер Лэмб, какие повреждения вы обнаружили?

— Ниже ватерлинии пробоин нет, сэр. Четыре довольно неприятные пробоины в средней части корпуса, и еще, самое неприятное, — четыре орудийных порта, можно сказать, превращены в один. Но это пустяки по сравнению с тем, как мы вставили ему. По самые помидоры, — добавил он вполголоса.

Джек Обри направился к сорванной с лафета пушке. Ядром, выпущенным с «Глуар», разбило стойку фальшборта, к которой были прикреплены задние рым-болты, в момент отдачи пушки номер четыре. Пушка, частично закрепленная с противоположной стороны, повернулась, ударилась о соседнее орудие и опрокинула его. По счастливой случайности двух матросов, которые наверняка были бы раздавлены ими, не оказалось на месте. Один из них смывал кровь с поцарапанного лица в пожарном ведре, второй побежал за запалами. К счастью, пушка упала в море, а не стала колесить по палубе, нанося морякам увечья.

— Что же, мистер Дей, — произнес капитан. — Нам повезло, если не в одном, так в другом. Пушку можно отнести на нос, пока мистер Лэмб не изыщет нам новые рым-болты.

Возвращаясь на корму, Джек Обри снял мундир — внезапно стало невыносимо жарко, — и посмотрел на югозападную часть горизонта. Сквозь поднимающуюся дымку не было видно ни мыса Нао, ни единого паруса. Он не заметил восхода солнца, теперь оно поднялось высоко, — должно быть, они ушли на значительное расстояние от берега.

— Клянусь Господом, чашка кофе мне бы не помешала, — сказал Джек Обри, неожиданно вернувшись к обыденной жизни, где время шло своим чередом и где существовали голод и жажда. — Однако, — продолжал он, поразмыслив, — мне надо спуститься вниз.

— Капитан Обри, — увидев Джека в кокпите, произнес Стивен и захлопнул книгу. — У меня к вам серьезные претензии.

— Готов вас выслушать, — отозвался Джек Обри, оглядываясь в полумраке и страшась увидеть раненых.

— Они добрались до моей виперы. Повторяю, сэр, они добрались до моей виперы. Меньше трех минут назад я зашел к себе в каюту за книгой — и что же я увидел? Банка, в которой находилось животное, была пуста. Слышите, пуста.

— Сообщите мне о наших потерях, а потом я займусь вашей заспиртованной тварью.

— Ба! Несколько царапин, у одного матроса ободрано предплечье, пришлось извлечь несколько острых щепок — ничего особенного. Потребовались только перевязки. В лазарете лишь больной с запущенным хроническим уретритом, повышенной температурой и умеренной паховой грыжей. Тому, что ранен в предплечье, тоже надо отлежаться. Теперь по поводу моей виперы…

— Ни убитых, ни тяжелораненых? — вскричал Джек, и сердце его радостно встрепенулось.

— Ни тех, ни других. По поводу моей виперы… Доктор принес на судно заспиртованное животное.

И вот чья-то преступная рука вскрыла банку, весь спирт был выпит, и випера осталась лежать неприкаянная, сухая, как пергамент.

— Мне действительно жаль, сэр, — отозвался Джек Обри. — Но этот парень не умрет? Может, дать ему рвотное?

— Не умрет. Вот это-то и досадно. Негодяй, хуже гунна, пьянчуга несчастный, что с ним станется? Это же был чистейший, двойной очистки спирт.

— Прошу ко мне в каюту позавтракать. Пинта кофе и хорошо прожаренная котлета не заменят спирта випере, но утешат вас… — Пришедший в веселое расположение духа Джек готов был острить, он чувствовал, как в уме у него рождается шутка, но затем он забыл ее соль и ограничился тем, что весело, но так, чтобы не обидеть доктора, расхохотался. Затем заметил: — Удрал-таки от нас этот мерзавец. Интересно, мне очень интересно, удалось ли Диллону захватить сетти, или тот тоже сбежал.

Подобный вопрос интересовал весь экипаж «Софи», за исключением Стивена. Но ни в то утро, ни пополудни ответа на него не получили. Около полудня ветер ослаб почти до штиля. Поврежденные во время боя паруса полоскались, свисая мешками с реев, и матросов, занятых их починкой, пришлось защищать от солнца тентом. Влажность воздуха была настолько велика, что он нисколько не освежал. Было так жарко, что, несмотря на горячее желание найти свою абордажную партию, захватить приз и двигаться вдоль побережья, у Джека не хватало духу заставить экипаж начать поиск. Матросы отважно сражались с противником (хотя с пушками они могли бы управляться поживее) и прилагали все усилия к тому, чтобы исправить повреждения, причиненные шлюпу французским судном. «Я разрешу им отдыхать, по крайней мере до „собачьей“ вахты», — решил капитан.

Жара давила на море; дым из трубы камбуза повис над палубой вместе с запахами грога и доброго центнера солонины, которую команда «Софи» поглощала во время обеда. Удары склянок раздавались через столь продолжительное время, что задолго до того, как на горизонте вновь появился сноу, Джеку Обри стало казаться, что утреннее столкновение, должно быть, произошло в другом веке, в другой жизни или даже было лишь впечатлением от прочитанной книги (если бы не запах пороха от подушки). Растянувшись на рундуке под кормовым окном, он размышлял обо всем этом до тех пор, пока не провалился в сон. Проснулся он мгновенно, ощущая себя свежим, уравновешенным, и сразу понял, что «Софи» уже значительное время бежит на всех парусах, подгоняемая ветром, под которым она накренилась на пару поясов обшивки и задрала корму выше носа.

— Опасаюсь, что эти окаянные сорванцы разбудили вас, сэр, — озабоченно проговорил Маршалл. — Я отправил их на мачту, но боюсь, догадался сделать это слишком поздно. Они тут кричали и вопили, словно бабуины, а не мичманы. Чтоб им пусто было.

Хотя Джек Обри был в целом человеком на редкость открытым и правдивым, он не моргнув глазом ответил:

— А я и не спал.

Выйдя на палубу, он посмотрел на топы двух мачт, откуда мичманы внимательно наблюдали за тем, не грядет ли на них кара за их проделки. Встретившись взглядами с капитаном, они тотчас отвернулись, делая вид, что старательно выполняют свой долг, наблюдая за сноу и сопровождавшим его сетти, которые быстро сближались с шлюпом, подгоняемые остовым ветром.

«Вот он где, наш приз, — с глубоким удовлетворением произнес про себя Джек. — Он захватил еще и сетти. Молодчина, деловой парень, превосходный моряк». Джек исполнился симпатии к Диллону. Можно было запросто упустить второй приз, пока он искал экипаж сноу. Действительно, понадобилось немало сил и энергии с его стороны, чтобы отыскать оба судна, поскольку сетти упорно не желал признать поражение и сдаться.

— Отличная работа, мистер Диллон, — воскликнул Джек Обри при виде лейтенанта, поднявшегося на шлюп и помогавшего перелезть через фальшборт мужчине в рваном иноземном мундире. — Судно попыталось скрыться?

— Судно действительно попыталось скрыться, сэр, — отвечал Джеймс. — Позвольте представить вам капитана французской королевской артиллерии Ля Ира. — Оба сняли треуголки, поклонились и пожали друг другу руки.

— Счастлив познакомиться, — произнес по-английски Ля Ир низким, глубоким голосом, на что Джек ответил по-французски:

— Domestique, Monsieur[40].

— Сноу был неаполитанским призом, сэр. Капитан Ля Ир сумел возглавить французских роялистов из числа пассажиров и итальянских моряков и сдерживал сопротивление призовой команды, пока мы плыли к судну, чтобы захватить его. К сожалению, тартана и второй сетти находились слишком далеко с наветренной стороны от нас, когда мы овладели судном, и они сбежали, направившись к побережью. Теперь они находятся под защитой береговой батареи в Альморайра.

— Вот как? После того как доставим пленных по назначению, мы заглянем в эту бухту. Пленных много, мистер Диллон?

— Всего лишь человек двадцать, сэр, ведь команда сноу — наши союзники. Они направлялись в Гибралтар.

— Когда их захватили?

— О, это был отличный приз, сэр. Захватили их восемь дней назад.

— Тем лучше. Скажите, были у вас какие-то трудности?

— Нет, сэр. Если и были, то очень незначительные. Мы оглушили двух французов из призовой команды, да еще произошла легкая стычка на борту сетти. Один матрос был застрелен из пистолета. Надеюсь, у вас все было удачно, сэр?

— О да. Ни одного убитого, никто серьезно не ранен. Француз бежал от нас слишком быстро, чтобы причинить нам значительный ущерб: он шел со скоростью четыре узла против наших трех, даже не поставив бом-брамселей. Удивительно толковый моряк их капитан.

Джеку Обри показалось, что по лицу Джеймса Диллона пробежала тень сомнения, во всяком случае она прозвучала в его голосе. Однако в суете (предстояло столько дел, нужно было произвести осмотр призов, позаботиться о пленных) капитан смог определить, что так неприятно поразило его в Диллоне, лишь два-три часа спустя, когда впечатление это в нем укрепилось, во всяком случае стало почти определенным.

Капитан находился у себя в каюте. На столе была разложена карта мыса Нао, на массивном южном побережье которого выделялись уходящие в море мыс Альморайра и мыс Ифак, они образовывали бухту, в глубине которой находилась деревушка Альморайра. Справа от хозяина каюты сидел Диллон, слева — Стивен, напротив него — Маршалл.

— … Более того, — продолжал Джек Обри, — со слов испанца доктор сообщает, что на втором сетти находится груз ртути, спрятанный в мешки с мукой, поэтому мы должны быть особенно осторожны с ним.

— Ну еще бы, — произнес лейтенант.

Джек Обри пристально посмотрел на него, затем на карту и рисунок Стивена, на котором была изображена небольшая бухта с деревушкой и квадратной башней внизу. Невысокий мол выдавался в море ярдов на двадцать или тридцать, затем поворачивал налево и тянулся еще на полсотни ярдов, упершись в скалу. Таким образом, гавань была защищена от всех ветров, кроме зюйд-вестового. Со стороны деревни к северо-восточной точке бухты подступали крутые скалы. На противоположной стороне от башни к юго-западной точке, где вновь вздымались ввысь скалы, тянулся песчаный берег. «Уж не решил ли этот малый, что я струсил? — подумал Джек. — Что я оставил преследование, опасаясь быть раненым, и поспешил вернуться за призом?» Башня господствовала над входом в гавань. Она находилась ярдах в двадцати южнее деревни и галечной отмели, на которую вытаскивались рыбачьи лодки.

— Что вы скажете об этом утесе в конце мола? — спросил он. — Он высотой футов десять?

— Пожалуй, больше. Я там был лет восемь-девять тому назад, — отвечал Стивен, — поэтому не могу быть твердо уверен, однако часовня, стоящая на нем, выдерживает высокие волны во время зимних штормов.

— Тогда он защитит и корпус нашего судна. Если поставить его на шпринг вот таким образом, — он провел пальцем линию от батареи к утесу, — то оно будет находиться в сравнительной безопасности. Шлюп открывает огонь из всех орудий, обстреливая мол и швыряя ядра через башню. Шлюпки со сноу и сетти высаживаются здесь, — он указал на небольшое углубление, расположенное за юго-западным мысом, — и мы бросаемся со всех ног по берегу, чтобы захватить башню с тыла. Не добежав до нее двадцать ярдов, мы выпускаем ракету, и вы направляете огонь в сторону от батареи, но стрелять не перестаете.

— Я, сэр? — воскликнул Диллон.

— Да, вы, сэр. Я буду с береговой партией. — Возражений против такого решения не последовало, и после паузы капитан перешел к обсуждению деталей операции. — Допустим, на то, чтобы добежать от бухты до башни, понадобится десять минут, и затем…

— Думаю, двадцать, — поправил его Стивен. — Знаете ли вы, что полные люди часто умирают внезапной смертью от увеличенной нагрузки, да еще в жару? Апоплексический удар.

— Попрошу вас не говорить подобных вещей, доктор, — сказал капитан тихим голосом и, с укором посмотрев на Стивена, добавил: — К тому же я не полный.

— У капитана необыкновенно стройная фигура, — произнес Маршалл.

* * *

Условия для высадки были превосходными. Слабый восточный ветер поможет шлюпу подойти к побережью, а с бризом, который задует с берега с восходом луны, они вернутся в море, с добычей, которую удастся захватить. После продолжительного наблюдения с мачты Джек Обри рассмотрел сетти и ряд других судов, ошвартованных у внутренней стенки мола, а также ряд рыбачьих лодок, вытащенных на берег. Сетти находился в той части мола, где стояла часовня, как раз напротив пушек, установленных в башне, в ста ярдах с другой стороны гавани.

«Может быть, я далек от совершенства, — размышлял он, — но я не робкого десятка. И если мне не удастся вывести судно из гавани, клянусь Господом, я сожгу его на месте». Но так он размышлял недолго. С палубы неаполитанского сноу Джек увидел, как в полутьме «Софи» огибает мыс Альморайра, останавливается у входа в бухту, в то время как два призовых судна, со шлюпками на буксире, направляются к точке на противоположной стороне бухты. Поскольку сетти уже находился в порту, то появление «Софи» не стало бы неожиданным, и, прежде чем шлюп встал бы на якорь, он подвергся бы обстрелу со стороны батареи. Неожиданности можно было бы достичь с помощью шлюпок. Ночь была слишком темна, чтобы заметить, как призовые суда проходят за пределами бухты и высаживают Стивена из шлюпки в бухточке по ту сторону мыса, — «одной из немногих, известных мне, где белогрудый стриж вьет свое гнездо». Джек наблюдал за «Софи» с чувством нежности и тревоги, разрываемый желанием оказаться сразу в двух местах. Ему представлялись картины ужасного разгрома — пушки береговой артиллерии вновь и вновь обрушивают свой огонь на шлюп; тяжелое ядро пробивает оба борта, ветер стихает или хуже того — заходит прямо к берегу; людей, для того чтобы убрать «Софи» от берега, недостаточно, а шлюпки рассеиваются. Что за дурацкая, совершенно бессмысленная затея!

— Тишина на корме и на носу! — сердито закричал он. — Хотите разбудить все побережье?

Джек Обри даже не представлял себе, как тесно связан он со шлюпом; он точно знал, как тот будет двигаться, слышал особый скрип грота-рея в раксах, шелест руля, усиленный шумом лота, спущенного с кормы, и проход судна по бухте казался ему нестерпимо долгим.

— Сэр, — произнес Пуллингс. — По — моему, мыс находится у нас на траверзе.

— Вы правы, мистер Пуллингс, — отозвался Джек Обри, разглядывая берег в ночную подзорную трубу. — Видите, как перемещаются огни в деревне? Лево руля, Олгрен. Мистер Пуллингс, пошлите кого-нибудь толкового в канатный ящик. Нам нужно иметь ровно двадцать саженей. — Подойдя к поручням на юте, капитан крикнул, и голос его раздался над темной водой: — Мистер Маршалл, мы подходим к берегу!

Высокая темная полоса суши, отчетливо выделявшаяся на фоне звездного неба, становилась все ближе и ближе. Вот она закрыла Полярную звезду, затем все созвездие Короны и даже Вегу, находившуюся высоко над горизонтом. Равномерный плеск лота, монотонное пение лотового: «На лотлине девять саженей, на лотлине девять саженей… на лотлине семь… пять с четвертью… без четверти пять…»

Впереди под утесом белела бухточка, и виднелась белая полоска прибоя.

— Право руля! — произнес Джек, и сноу привелся к ветру — фок заработал, словно живое существо. — Мистер Пуллингс, сажайте вашу партию в баркас. — Четырнадцать матросов молча прошли мимо него один за другим и, перебравшись через борт, опустились в поскрипывавшую шлюпку. У каждого на рукаве была белая повязка. — Сержант Куин, — продолжал он, и по палубе, громко стуча сапогами, прошли морские пехотинцы, сжимая тускло поблескивавшие мушкеты. Кто-то толкал его в живот. Это был капитан Ля Ир, добровольно присоединившийся к пехотинцам. Пожав руку англичанину, на ломаном английском он произнес:

— Удачи.

— Большое merci, — отозвался Джек Обри и, перегнувшись через борт, добавил: — Mon capitaine. — В этот момент небо осветила вспышка, за которой последовал низкий гул тяжелого орудия.

— Баркас у борта? — спросил Джек, на мгновение ослепленный огненным всполохом.

— Здесь, сэр, — послышался голос старшины — рулевого прямо под ним. Джек перелез через фальшборт и спрыгнул вниз. — Мистер Риккетс, где затемненный фонарь?

— У меня под курткой, сэр.

— Показывайте его с кормы. Весла на воду.

Пушка ударила снова, вслед за ней раздались еще два выстрела. Совершенно очевидно, что орудия вели пристрелку, но уж чертовски громко они грохотали. Тридцатишестифунтовые? Оглядевшись, позади себя он увидел четыре судна, бледную линию горизонта, на фоне которой виднелись сноу и сетти. Джек привычно ощупал пистолеты и рукоятку шпаги. Он редко испытывал большую нервозность, чем теперь. Он весь превратился в слух: он ждал, когда справа прозвучит бортовой залп «Софи».

Баркас мчался, рассекая воду, весла скрипели в руках гребцов, которые ухали в такт.

— Табань! — вполголоса скомандовал старшина-рулевой, и спустя несколько секунд шлюпка врезалась в гальку.

Не успела шлюпка остановиться, как матросы выскочили и вытащили ее на берег, следом за ней причалила шлюпка со сноу вместе с Моуэттом, «шестерка» с боцманом и баркас сетти с Маршаллом.

На узком участке пляжа стало тесно.

— Трос взяли, мистер Уотт? — спросил Джек Обри.

— А вот и шлюп появился, — произнес чей-то голос, и из-за утеса раздалось семь негромких выстрелов.

— Мы здесь, сэр, — воскликнул боцман, снимая с плеча две бухты дюймового троса.

Джек схватил конец одного из них, произнеся:

— Мистер Маршалл, беритесь за трос, и пусть каждый возьмется за свой узел. — Словно на привычной поверке, все матросы без лишней суеты заняли свои места. — Готовы? Все готовы? Тогда рванули!

Джек кинулся в сторону утеса, где пляж сужался до нескольких футов, а следом за ним, держась за трос с узлами, бежала половина десанта. Он почувствовал, как в груди у него все кипит: ожидание кончилось — и будь что будет. Обогнув мыс, они увидели ослепительный фейерверк и услышали десятикратно усилившийся грохот: из башни вырывались три, нет, четыре багровых снопа пламени. Увидели «Софи» со взятыми на гитовы марселями, отчетливо видными при вспышках выстрелов, озарявших все небо. Пушки шлюпа непрерывно били по молу, целя так, чтобы каменные осколки, разлетаясь во все стороны, не позволили помешать верпованию сетти. Насколько Джек Обри мог судить, находясь под таким углом к судну, они находились именно в той точке, которую отметили на карте: темная масса утеса, на котором возвышалась часовня, была на правом траверзе от него. Однако форт оказался дальше, чем он рассчитывал. К упоению боем уже примешивалась усталость: он с трудом вытаскивал сапоги из рыхлого песка. Запнувшись, подумал о том, что ни в коем случае не должен упасть; та же мысль пришла к нему, когда он услышал, как кто-то наступил на веревку Маршалла. Прикрыв глаза ладонью, он с невероятным усилием заставил себя отвернуться от сражения и продолжать пахать песок. В ушах стучало так, что ум заходил за разум, но при этом Джек продвигался вперед черепашьим шагом. Неожиданно он почувствовал под ногами твердую почву. Ему показалось, будто он сбросил с себя пятипудовый груз, и он побежал, буквально побежал вперед по плотному песку. И все это время Джек слышал хриплое, тяжелое дыхание своих товарищей. Наконец батарея стала ближе: через амбразуры он видел, как суетятся у орудий испанские канониры. Над головой у англичан с воем пролетело ядро, выпущенное со шлюпа. Ветер принес со стороны форта облако удушливого дыма.

Не пора ли пускать ракету? Форт находился совсем рядом: были слышны голоса и грохот колес. Но испанцы были заняты тем, что отвечали на огонь пушек «Софи». Можно подползти поближе, еще ближе. Словно сговорившись, моряки поползли вперед, видя друг друга: так было светло от вспышек.

— Ракету, Бонден, — проговорил Джек Обри. — Мистер Уотт, достаньте кошки. Всем проверить оружие.

Боцман привязал к тросам трехлапые кошки; старшина-рулевой установил ракеты, зажег фитиль и стоял, выжидая. Послышался негромкий металлический стук, неразличимый из-за орудийного грохота, все перевели дух и ослабили пояса.

— Готовы? — прошептал Джек.

— Готовы, — также шепотом отозвались офицеры. Он наклонился. Зашипел запал, и ракета взлетела, оставляя за собой алый след и голубое пламя.

— Вперед! — крикнул капитан, и его голос утонул в оглушительном крике: «Ура, ура!»

Бегом, бегом. Вот они ныряют в сухой ров, пистолеты бьют по амбразурам, моряки по тросам забираются на парапет и кричат, кричат взахлеб. Возле уха голос старшины — рулевого: «Давай руку, приятель!» Рвущие одежду острые камни, и вот он наверху, размахивает шпагой, держа пистолет в другой руке. Но оказывается, что сражаться не с кем. Артиллеристы, кроме двух, лежащих на земле, и одного корчившегося раненого, один за другим удирали и мчались к деревне.

— Джонсон! Джонсон! — закричал Джек Обри. — Заклепать орудия! Сержант Куин, продолжайте вести беглый огонь. Осветите эти заглушки.

Капитан Ля Ир ломом сбивал замки с горячих двадцатичетырехфунтовых пушек.

— Лучше взорвать, — произнес он. — Чтобы все взлетело на воздух.

— Vous savez faire[41] взорвать пушки?

— Еще бы! — с уверенной улыбкой ответил Ля Ир.

— Мистер Маршалл, вы и вся десантная партия должны бежать к причалу. Сержант, морские пехотинцы выстраиваются на конце мола, обращенном к берегу, ведя непрерывный огонь независимо от того, видят они кого-нибудь или нет. Разверните в сторону моря нос, мистер Маршалл, и отдайте паруса. Мы с капитаном Ля Иром намерены взорвать форт.

* * *

— Черт побери, до чего же я не люблю писать рапорты, — сказал Джек Обри.

В ушах у него все еще гудело от могучего взрыва (второй пороховой погреб, находившийся под первым, нарушил расчеты капитана Ля Ира), и перед глазами по-прежнему плыли желтые пятна, возникшие от вспышки диаметром в полмили. Голова и шея ужасно болели, с левой стороны его длинные волосы сгорели, а лицо было обожжено.


На столе перед ним лежали четыре неудачно составленных рапорта. К подветренному борту «Софи» были пришвартованы три приза, которые было необходимо с благоприятным ветром отвести в Магон, а вдалеке над Альморайрой по-прежнему поднимался дым.

— Послушайте, пожалуйста, этот вариант, — продолжал он, — и выскажите свое мнение, правильна ли грамматика и верен ли слог. Начинается письмо, как и все остальные, так:

«„Софи“. Открытое море.


Милорд, имею честь уведомить вас, что, согласно полученным мною указаниям, я проследовал к мысу Нао, где встретился с конвоем из трех парусных судов, сопровождавшимся французским двенадцатипушечным корветом». Дальше я сообщаю о сноу, лишь отмечаю столкновение с ним, но ни словом не упоминаю о его ожесточенности и перехожу к высадке десанта. «Выяснив, что остаток конвоя укрылся под защитой орудий батареи Альморайра, было решено попытаться захватить их там, что было успешно осуществлено, причем батарея (квадратная башня, на которой были установлены четыре двадцатичетырехфунтовых орудия) была взорвана в два часа двадцать семь минут. Шлюпки направились к SSW точке бухты. Три тартаны, которые были вытащены на берег и прикованы цепями, пришлось сжечь, но сетти был выведен из гавани. Оказалось, что это «Халос», имевший на борту ценный груз ртути, спрятанной в мешки с мукой». Довольно смело, не так ли? Но я продолжаю. «Я многим обязан рвению и энергии лейтенанта Диллона, принявшего на себя управление шлюпом Его Величества, командовать каковым я имею честь, который вел непрерывный огонь по молу и батарее. Все офицеры и нижние чины вели себя так достойно, что было бы неуместно вдаваться в детали. Однако я должен отметить любезность месье Ля Ира, офицера французской королевской артиллерии, который добровольно предложил свои услуги по подрыву порохового погреба, в результате чего получил увечья и ожоги. Присовокупляю перечень убитых и раненых: Джон Хейтер, солдат морской пехоты, убит; Джеймс Найтингейл, матрос, и Томас Томпсон, матрос, ранены. Имею честь, милорд»

— и так далее. Что вы на это скажете?

— Что ж, несколько более отчетливо, чем предыдущий вариант, — ответил Стивен. — Хотя, как мне кажется, слово «излишне», пожалуй, было бы более подходящим, чем «неуместно».

— Ну конечно же, «излишне». Превосходное слово. Мне кажется, оно оканчивается на «е»?

* * *

«Софи» стояла на якоре напротив Сан-Педро. Последнюю неделю команда шлюпа была чрезвычайно занята. Его капитан быстро совершенствовал свою тактику: днем судно находилось далеко за пределами видимости, между тем как военные корабли Испании охотились за ним вдоль побережья. В ночное время шлюп подходил к берегу, чтобы нападать на мелкие порты и производить налеты на каботажные суда в предрассветные часы. Работа эта была чрезвычайно опасной и не всякому по зубам. Она требовала очень тщательной подготовки и удачного стечения обстоятельств, однако оказалась поразительно успешной. И предъявляла высокие требования к экипажу «Софи»: когда шлюп находился в открытом море, Джек Обри нещадно гонял орудийную прислугу во время артиллерийских учений, а Джеймс Диллон заставлял матросов еще резвее работать с парусами.

Лейтенант был одним из самых требовательных офицеров на флоте; он блюл чистоту на судне как в обычное время, так и во время боевых операций. После каждой вылазки или утренней стычки доски палубы были надраены, а медь сияла. Как говорили, он был четким моряком; однако его стремление видеть свежевыкрашенные надстройки, превосходно поставленные паруса, выровненные реи, чистые топы, собранные в бухты тросы не шло ни в какое сравнение с тем восторгом, который он испытывал, когда эта хрупкая красота вступала в соприкосновение с врагами короля, которые могли ее разрушить, повредить, сжечь или потопить.

Однако команда «Софи» — усталые, похудевшие, но горящие энтузиазмом люди — переносили все эти тяготы с удивительной стойкостью, отлично понимая, что воздадут себе сторицею, ступив на сушу с борта шлюпки, доставлявшей увольняемых на берег. Они заметили перемены на квартердеке, подчеркнутое уважение и внимание к капитану после операции в Альморайре; то, как лейтенант и капитан расхаживают взад-вперед и часто советуются друг с другом, не осталось незамеченным. Как, разумеется, и разговор в кают-компании, во время которого лейтенант высоко оценил высадку и работу десантной партии, — разговор, который стал известен всему судну.

— Если мои расчеты верны, — произнес Джек Обри, отрывая глаза от лежавшего перед ним листа бумаги, — то с начала нашего крейсерства мы захватили, потопили или сожгли тоннаж, в двадцать семь раз превышающий наш собственный. И если бы собрать вместе всю их артиллерию, то на нас обрушился бы огонь сорока двух орудий, включая пушки с поворотными лафетами. Вот что имел в виду адмирал, говоря, что надо повыщипать перья испанцу. И если при этом, — громко засмеявшись, добавил капитан, — мы положим в карман по паре тысяч фунтов, то тем лучше.

— Разрешите войти, сэр? — спросил казначей, появившийся в дверях.

— Доброе утро, мистер Риккетс. Входите, входите и присаживайтесь. Принесли сегодняшние цифры?

— Так точно, сэр. Боюсь, вы останетесь недовольны. Вторая бочка во втором ряду была начата сверху, и, должно быть, из нее вылилось с полсотни галлонов.

— Тогда мы должны молиться о том, чтобы пошел дождь, мистер Риккетс, — отозвался капитан. Но после ухода казначея он с печальным видом обратился к Стивену: — Я был бы всем доволен, если бы не эта треклятая вода. Меня все устраивает: и то, как великолепно ведут себя матросы, и наше лихое крейсерство, и отсутствие заболеваний. Только бы мне удалось в Магоне пополнить запасы воды. Даже при скудном рационе мы расходуем по полтонны воды в сутки из-за пленников на борту и жары. Мясо надо замачивать, грог разбавлять. А мы ведь даже моемся забортной водой.

Джек Обри настроился на то, чтобы оседлать морские пути из Барселоны — пожалуй, самого оживленного торгового узла в Средиземноморье. Это должно было стать кульминацией крейсерства. Теперь придется идти в Менорку, а он ничуть не был уверен в том, что за прием и какие распоряжения его там ожидают. Дней, отведенных на крейсерство, у него осталось не слишком много, а переменчивые ветра, равно как и переменчивый характер коменданта, могут почти наверняка лишить его и этого времени.

— Если вам нужна пресная вода, то я могу показать речку недалеко отсюда, где вы сможете наполнить столько бочек, сколько вам нужно.

— Что же вы мне никогда об этом не говорили? — воскликнул с довольным видом Джек, тряся доктора за руку.

Зрелище это было не из приятных, поскольку левая сторона его лица, головы и шеи до сих пор отливала красновато-синим, как у бабуина, цветом и блестела от мази, составленной Стивеном, через которую пробивалась желтая щетина. Вместе с темно-коричневой выбритой правой щекой обожженная часть лица придавала Джеку Обри вид дегенерата-каторжника.

— Вы никогда о ней не спрашивали.

— И она не охраняется? На ней не установлено батарей?

— Там нет даже дома, не то что пушки. Однако местность эта некогда была обитаема, поскольку на вершине мыса сохранились руины древнеримской виллы, а под деревьями и зарослями ладанника и фисташки мастиковой видны следы дороги. Без сомнения, местные жители использовали этот источник: он довольно полноводный и, насколько я могу судить, может обладать определенными лечебными свойствами. Они пьют эту воду для лечения мужской слабости.

— Как вы полагаете, вы сможете найти этот ручей?

— Да, — отвечал Стивен. Опустив голову, он с минуту молчал. — Послушайте, — произнес он. — Вы можете оказать мне услугу?

— С удовольствием.

— У меня есть друг, который живет в двух-трех милях от берега. Я попросил бы вас высадить меня, а часов, скажем, через двенадцать забрать.

— Хорошо, — отозвался Джек. Просьба была вполне закономерной. — Очень хорошо, — добавил он, отвернувшись в сторону, чтобы спрятать лукавую усмешку, растянувшую его губы. — Насколько я понимаю, на берегу вы собираетесь провести ночь. Мы подойдем к берегу вечером, но вы уверены, что нас не застанут врасплох?

— Вполне.

— Вышлю шлюпку сразу после восхода солнца. Но если мне придется держаться подальше от берега — что вы будете делать тогда?

— Появлюсь на следующее утро или через день. Если понадобится, несколько дней подряд. Я должен идти, — произнес доктор, заслышав негромкий звон колокольчика, в который звонил новый фельдшер, созывая больных. — Лекарства этому малому я бы не доверил. — Было замечено, что пожиратель чужих грехов испытывает недружелюбные чувства по отношению к своим сослуживцам. Заметили, что он подсыпал в кашу толченую белую глину в уверенности, что это вредное вещество. Если бы ему дали волю, то в лазарете было бы пусто еще несколько дней назад.

* * *

Катер, за которым следовал баркас, осторожно пробирался сквозь теплый мрак. Диллон и сержант Куин внимательно следили за устьем речки с высокими, заросшими кустарником берегами. Когда до скалы осталось двести ярдов, на них пахнуло пиниями; к их запаху примешивался аромат ладанника. Морякам показалось, что они очутились в ином мире.

— Если вы чуть свернете вправо, — сказал Стивен, — то можете избежать камней, среди которых обитают раки.

Несмотря на жару, он накинул на себя черный плащ и, сидя сгорбившись на корме, со смертельно бледным лицом, напряженно вглядывался в сужавшуюся бухточку. Во время разлива в устье речки образовался небольшой песчаный бар, в который и врезался катер. Все выскочили из шлюпки, чтобы перетащить ее через намытый песок, а два матроса понесли Стивена на берег. Аккуратно поставив его на землю гораздо выше отметки прилива, они посоветовали ему опасаться валявшихся повсюду палок и вернулись за его плащом. Постепенно опускаясь, вода образовала чашу в породе в верхней части пляжа. Здесь-то моряки и стали наполнять бочки водой, в то время как морские пехотинцы, вставшие по краям участка, их охраняли.

— Превосходный был обед, — заметил Диллон, удобно усевшись вместе со Стивеном на нагретый гладкий валун.

— Мне редко доводилось есть что-то вкуснее, — отозвался доктор. — Тем более в море. — Джек Обри пригласил к себе французского кока с «Санта Лючии», добровольца-роялиста, и стал набирать вес, словно бык, предназначенный для заклания.

— Да мы и выпили немало.

— Это было явным нарушением военно-морского этикета. За столом у капитана принято говорить лишь тогда, когда к вам обращаются, и со всем соглашаться. Удовольствие не из приятных, но таков обычай. И потом, я полагаю, он представляет Его Величество. Но мне показалось, что я могу не обращать внимания на этикет и постараться вести себя так, как надлежит воспитанному человеку. Вы знаете, я был не вполне справедлив к нему, напротив, — добавил Диллон, мотнув головой в сторону «Софи», — так что с его стороны было весьма любезно пригласить меня.

— Очень он любит призы. Однако захват призов не главная его цель.

— Вот именно. Хотя, замечу между прочим, не всем известно, что капитан несправедлив к себе. И мне кажется, что матросы этого не знают. Если бы их не держали в ежовых рукавицах строгие офицеры, боцман и старший канонир, а также, должен признать, этот самый Маршалл, то мы бы хлебнули с ними горя. И такая опасность по-прежнему существует: призовые деньги кружат голову. От призовых денег до воровства и грабежа один шаг. Такое не раз уже бывало. А где грабеж и пьянство, там жди дезертирства и бунта. Мятежи всегда вспыхивают на тех кораблях, где дисциплина или слишком ослаблена, или чересчур строга.

— Вы ошибаетесь, полагая, что матросы не понимают капитана. Даже необразованные люди прекрасно разбираются в таких тонкостях. Вы когда-нибудь встречали крестьянина, о котором в деревне сложилось ошибочное мнение? Простолюдины умеют смотреть в корень — это качество иногда заменяет образование. Есть же ученые головы, которые не могут запомнить и двух стихотворных строк, а я знавал крестьян, которые могли прочитать наизусть две-три тысячи. Но неужели вы действительно считаете, что дисциплина у нас ослабела? Это мне удивительно слышать, хотя я плохо разбираюсь в морских делах.

— Не совсем так. С тем, что обычно называют дисциплиной, у нас очень строго. Я имею в виду совсем другое, так сказать, промежуточные условия. Офицеры повинуются командиру потому, что он сам кому-то повинуется. Дело не в личностях, на какой бы ступени они ни стояли. Если он не повинуется, то главное звено цепи слабнет. Эту мрачную картину я рисую без всякого желания. Просто вспомнился тот бедняга солдат в Магоне. С вами часто случается так, что за обедом веселишься черт знает как, а за ужином удивляешься, зачем Господь создал этот мир?

— Случается. Но какая тут связь с солдатом?

— Мы дрались с врагом из-за призовых денег. Он сказал, что все это несправедливо. Он был зол и нищ. Считал, что мы, флотские офицеры, служим только ради корысти. Я сказал ему, что он не прав, а он ответил мне, что я лгу. Мы подошли к садам, которые тянутся вдоль верхней части набережной. Со мной был Джевонс с «Имплакабл». Удар шпаги — и все было кончено. Бедный, глупый, несчастный малый: он наткнулся на острие. В чем дело, Шеннаган?

— Ваше благородие, бочонки наполнены.

— Заткните потуже, и отнесем их к берегу.

— Прощайте, — произнес Стивен, поднимаясь.

— Выходит, мы с вами расстаемся?

— Пойду, пока не слишком стемнело.

Было действительно темно, но не настолько, чтобы не отыскать тропу. Она вилась, то и дело пересекая ручей. Судя по всему, по ней часто ходили ловцы раков, а также несчастные, ищущие в источнике исцеление от мужского бессилия, и прочие странники. Протянув руку, он схватился за ветку, чтобы выбраться из глубокого места. Ветку эту успели отполировать многочисленные паломники.

Стивен поднимался все выше и выше, упиваясь теплым ароматом пиний. Вдруг он очутился на голой скале и внизу, поразительно далеко, увидел шедшие на веслах шлюпки, буксирующие за собой череду почти затонувших бочонков, напоминавших лягушачью икру. Затем тропа снова скрылась среди деревьев, и он шел меж ними до тех пор, пока не оказался среди зарослей тимьяна. Под его ногами лежала округлая травянистая поверхность мыса, поднимающегося из леса пиний. Помимо лилового тумана, окутавшего дальние холмы, и яркой желтой полосы неба, все остальные краски исчезли. Но он видел короткие белые хвосты зайцев, убегавших прочь, и, как и ожидал, козодоев, носившихся взад-вперед у него над головой словно призраки. Он сел у огромного камня, на котором были высечены слова: «Non fui, non sum, non euro»[42]. Мало-помалу распуганные зайцы стали возвращаться, и он даже услышал, как на наветренной стороне мыса они грызут тимьян своими острыми зубами. Стивен намеревался просидеть здесь до рассвета, чтобы привести в порядок мысли, если такое возможно: посещение друга (впрочем, вполне реального) было всего лишь предлогом. Безмолвие, покой, эти бесконечно родные запахи и тепло земли были сейчас нужны ему как воздух.

* * *

— Полагаю, мы можем сейчас подойти к берегу, — произнес Джек Обри. — Если мы прибудем раньше срока, это никому не повредит, да и хорошо бы немного размять ноги. Во всяком случае хотелось бы увидеть доктора как можно раньше. Мне не по себе оттого, что он на берегу. Бывают моменты, когда я чувствую, что его нельзя оставлять одного. Порой мне кажется, что он настолько умен, что мог бы командовать флотом, но ведь бывает и горе от ума.

«Софи» курсировала вдоль берега. Подходила к концу средняя вахта, время, когда Джеймс Диллон сменял штурмана. Как заметил, перед тем как отплыть на берег, Джек Обри — поскольку все матросы находятся на палубе, можно начать лавирование. Диллон вытер росу с поручней и оперся о них, чтобы на фоне фосфоресцирующего моря, теплого, как парное молоко, получше разглядеть катер, подходивший на веслах к корме шлюпа.

— Воду мы набирали вон там, сэр, — произнес Бабингтон, показывая пальцем в сторону скрытого в тени берега. — Если бы не темнота, вы бы увидели тропу, по которой доктор поднимался наверх.

Джек Обри подошел поближе и стал разглядывать тропу и водоем; шагал он неуклюже, отвыкнув от суши. В отличие от моря, земля не вздымалась подобно палубе и не уходила из-под ног. Однако, по мере того как он расхаживал взад-вперед в утренних сумерках, его ноги постепенно привыкли к ощущению твердой земли, и походка стала более плавной. Джек размышлял о характере почвы, о том, как медленно и неравномерно-как бы рывками — освещается небо, о приятных переменах в настроении лейтенанта после стычки в Альморайре и непонятном изменении в поведении штурмана, который порой становился совершенно замкнутым. Дома у Диллона была свора гончих — тридцать пять пар, — и он не раз устраивал охоту. Должно быть, там великолепная местность, где водятся роскошные лисы. Джек испытывал почтение к человеку, который превосходно справлялся со сворой гончих. По-видимому, Диллон знал толк в охоте и в лошадях; однако странно, что его так мало беспокоит шум, устраиваемый собаками, лай целой своры…

От этих мирных размышлений его оторвал выстрел сигнальной пушки «Софи». Круто повернувшись, капитан увидел облако дыма, окутавшего борт судна. К ноку рея взвилась гирлянда сигнальных флагов, но без подзорной трубы при таком освещении он не смог ничего различить. Судно привелось к ветру и, словно желая помочь своему капитану, употребило сигнал времен седой древности, отпустив марсели и прямые паруса, что означало: «Замечены незнакомые парусники». Сообщение это было подкреплено вторым сигнальным выстрелом. Джек взглянул на часы и, с тоской посмотрев на неподвижные пинии, сказал:

— Одолжите мне ваш нож, Бонден. — С этими словами он поднял с земли крупный плоский камень и нацарапал на нем: «Regrediar»[43], указав время и свои инициалы. Затем положил его на видное место; потеряв всякую надежду, в последний раз посмотрел на заросли и вернулся к шлюпке.

Как только катер ошвартовался у борта «Софи», заскрипели реи, паруса наполнились ветром, и судно направилось прямо в море.

— Это военные суда, я почти уверен, — произнес Диллон. — Я решил, что вы захотите увести шлюп подальше от берега.

— Совершенно правильно решили, мистер Диллон, — отозвался капитан. — Не дадите ли мне вашу подзорную трубу?

Отдышавшись, при свете дня, озарившем поверхность освободившегося от тумана моря, с марсовой площадки он смог отчетливо различить их. С наветренной стороны на всех парусах шли два корабля. Можно было побиться об заклад, что это были военные суда. Английские? Французские? Испанские? В открытом море ветер был свежее, и они шли со скоростью целых десять узлов. Через левое плечо он посмотрел на участок берега, загибавшийся к востоку в сторону моря. «Софи» будет непросто обогнуть мыс так, чтобы избежать встречи с кораблями! Однако это придется сделать, иначе они окажутся в ловушке. Действительно, это были военные корабли. Теперь полностью видны их корпуса, и хотя Джек не сумел сосчитать количества орудийных портов, он определил, что это фрегаты, ну конечно же, тридцатишестипушечные фрегаты.

Если «Софи» обогнет мыс первой, то, возможно, у нее останется шанс. Если она сумеет пройти по отмели между мысом и внешней кромкой рифа, они выиграют милю, поскольку ни один глубоко сидящий фрегат не осмелится следовать за шлюпом.

— Отправим экипаж завтракать, мистер Диллон, — произнес капитан. — А затем начнем готовиться к бою. Если придется драться, то лучше это делать на сытый желудок.

Но в то ясное утро никому кусок в горло не лез. Матросы находились в таком нервном напряжении, что даже не смотрели на овсянку с галетами. Свежеподжаренный и только что смолотый кофе, приготовленный для капитана, напрасно остывал на шканцах, где собрались офицеры и внимательно разглядывали незнакомые суда, стараясь определить их курс, скорость и вероятную точку сближения. Два фрегата с наветренной стороны, неприятельский берег с подветренной и вероятность оказаться взаперти — этого было достаточно для того, чтобы забыть о желудке.

— На мостике! — крикнул впередсмотрящий из пирамиды туго натянутых парусов. — Он нам сигнализирует, сэр. Поднимает синий вымпел.

— Добро, — отозвался Джек Обри. — Я тоже так думаю. Мистер Риккетс, поднимите ответный сигнал.

Теперь все оптические приборы на борту шлюпа были направлены на фор-марсель ближайшего фрегата: хотя любое судно могло поднять синий вымпел, лишь корабль Его Величества мог знать тайный опознавательный знак: красный флаг на фок-мачте, после чего в следующий момент на грот-мачте появляются белый флаг и вымпел, затем приглушенный ветром пушечный выстрел.

И тотчас все напряжение как рукой сняло.

— Превосходно, — произнес Джек Обри. — Ответьте и сообщите наш номер. Мистер Дей, три орудийных выстрела с паузами.

— Это «Сан-Фиоренцо», сэр, — определил Джеймс, придя на помощь смутившемуся мичману с сигнальной книгой в руках, ярко раскрашенные страницы которой трепетали на ветру. — Он сигналит капитану «Софи».

«Господи помилуй», — мысленно произнес Джек. Должность капитана «Сан Фиоренцо» занимал сэр Гарри Нил, который служил старшим офицером на «Резолюшн», когда Джек был самым младшим мичманом. Когда он служил на «Саксессе», Нил был его капитаном и всегда отличался стремлением к аккуратности, чистоте, заботой о форме и соблюдении иерархии. А Джек Обри был сейчас небрит, оставшиеся волосы торчали во все стороны. Половина лица была покрыта синеватой мазью, составленной Стивеном.

— Изменить курс для сближения с фрегатом, — произнес он и кинулся к себе в каюту.

* * *

— Наконец-то изволили прибыть, — произнес сэр Гарри, с явной недоброжелательностью посмотрев на него. — Черт побери, капитан Обри, вы заставляете себя ждать.

Фрегат казался гигантским. После «Софи» его огромные мачты походили на рангоут первоклассного линейного корабля; по обе их стороны тянулись целые акры отдраенной палубы. У Джека появилось странное, мучительное чувство униженности, словно из положения лица, полностью облеченного властью, он оказался в положении полностью подчиненного лица.

— Прошу прощения, сэр, — отозвался он монотонным голосом.

— Ладно. Входите в каюту. Ваш внешний вид не очень-то изменился, Обри, — заметил капитан, указав ему на кресло. — Однако я очень рад нашей встрече. Мы перегружены пленными и намерены передать полсотни вам.

— Я очень сожалею, сэр, что не могу пойти вам навстречу: мой шлюп и без того переполнен пленными.

— Вы говорите «пойти навстречу»? Вы премного меня обяжете, сэр, если будете подчиняться приказам. Вам известно, сэр, что я здесь старший морской начальник? Кроме того, черт побери, мне хорошо известно, что вы посылаете в Магон призовые команды, так что пленники могут занять их места. Во всяком случае, вы можете высадить их через несколько дней — так что не будем больше говорить об этом.

— Но как быть с моим крейсерством, сэр?

— Ваше крейсерство, сэр, меня заботит гораздо меньше, чем польза флоту. Давайте проведем перегрузку как можно быстрее, поскольку я должен передать вам дальнейшие указания. Мы ищем американское судно «Джон Б. Кристофер». Оно направляется из Марселя в Соединенные Штаты, и мы рассчитываем обнаружить его между Майоркой и материком. Среди пассажиров могут находиться два мятежника, принадлежащие к обществу «Объединенные ирландцы». Один из них-католический священник по имени Манган, а второй — некий малый по имени Роч, Патрик Роч. Их следует снять с борта — если понадобится, то силой. Возможно, у них будут французские фамилии и паспорта: они говорят по-французски. Вот их описание: среднего роста, худощавый мужчина лет сорока, лицо смуглое, темно-каштановые волосы, однако носит парик; крючковатый нос, острый подбородок, серые глаза, около рта большая родинка. Это что касается священника. Второй — высокий полный мужчина футов шести ростом, черные волосы, голубые глаза, около тридцати пяти лет; мизинец на левой руке отрублен, из-за раненой ноги передвигается с трудом. Лучше захватите с собой эти печатные описания.

— Мистер Диллон, подготовьтесь к приему тридцати пяти пленников с «Сан-Фиоренцо» и двадцати пяти с «Амелии», — произнес Джек Обри. — После этого мы должны принять участие в поимке мятежников.

— Мятежников? — воскликнул лейтенант.

— Да, — рассеянно ответил Джек Обри, посмотрев мимо него на ослабший фока-марсель-булинь и отдав нужные распоряжения. — Да. А затем обратите внимание на эти паруса, если только выберете свободное время.

— Полсотни лишних ртов! — взвыл казначей. — Что вы на это скажете, мистер Маршалл? Это целых тридцать три жалованья. Где, черт возьми, я найду столько денег?

— Придется сразу же идти в Магон, мистер Риккетс, вот что я вам скажу на это. А на крейсерство придется махнуть рукой. Полста лишних душ — это же невозможно. Полста!

— Еще полсотни этих чумных крыс, — заметил матрос Джеймс Шигэн. — А большим начальникам лишь бы в рай въехать на нашем горбу. Иисус, Мария и Иосиф!

— Ты подумай о нашем бедном докторе. Остался один среди этих дремучих зарослей. А там могут быть и совы. Черт бы побрал эту службу, говорю тебе, и «Сан Фиоренцо», и эту сраную «Амелию».

— Один? Не думай об этом, приятель. Действительно, черт бы побрал эту службу, это ты верно сказал.

Таково было настроение у экипажа «Софи», которая направилась на норд-вест, к внешней или правой точке линии поиска. С опущенными наполовину марселями, «Амелия» располагалась на левом траверзе шлюпа, а «Сан-Фиоренцо» на таком же расстоянии от «Амелии», но ближе к берегу. Фрегат находился вне видимости «Софи», где ему было проще всего захватить любой тихоходный приз, который мог появиться. Все они могли следить за морем, над которым сияло безоблачное небо, на шестьдесят миль вокруг. Так продолжалось целый день.

День оказался длинным и полным забот — надо было очистить передний трюм, разместить в нем пленников и обеспечить их охрану (многие из них составляли команду капера и были опасны). Пришлось преследовать трех тихоходных и неуклюжих «купцов» (все они оказались нейтралами и не желали ложиться в дрейф, однако один из них сообщил, что видел судно, вроде бы американское, которое двое суток назад с наветренной стороны вылавливало из воды поврежденную фор-стеньгу). При этом постоянно приходилось работать с парусами из-за капризного, неустойчивого, дувшего опасными порывами, ветра, для того чтобы не отставать от фрегатов и не опозориться перед ними, несмотря на все старания. Между тем людей на «Софи» не хватало: Моуэт, Пуллингс и старик Александер, надежный старшина-рулевой, вместе с доброй третью лучших людей сопровождали призы, поэтому Джеймсу Диллону и штурману приходилось держать ухо востро. Вспыхивали ссоры, и к концу дня вырос список провинившихся.

«Я и не знал, что Диллон может так свирепствовать», — подумал Джек, видя, как вопит на фор-марсе лейтенант, заставляя хнычущего Бабингтона и горстку находившихся у него в подчинении марсовых в третий раз ставить левый марса-лисель. Правда, шлюп шел с довольно высокой для него скоростью; но Джеку Обри было жаль так изматывать матросов, чтобы только угодить начальству. Однако служба есть служба, и он, разумеется, не должен вмешиваться в распоряжения лейтенанта. Он думал о многом, в том числе и о Стивене. Было чистейшим безумием со стороны доктора ошиваться на вражеском берегу. Кроме того, Джек был крайне недоволен тем, как сам вел себя на борту «Сан-Фиоренцо». Он позволил умалить свое достоинство, вместо того чтобы твердо отстаивать его. Но он был связан по рукам и ногам переданными ему инструкциями и Дисциплинарным уставом. Кроме того, существовала проблема мичманов. Шлюпу нужны были по крайней мере еще два мичмана: один помоложе, другой постарше. Надо будет спросить у Диллона, нет ли у него кого-нибудь на примете — кузена, племянника или крестника. Со стороны капитана это был бы великодушный жест по отношению к своему лейтенанту, тем более что они расположены друг к другу. Что касается мичмана постарше, то нужен кто-то из унтер-офицеров с опытом, лучше всего такой, который сможет быстро стать помощником штурмана. Он подумал о старшине-рулевом — превосходном моряке и начальнике грот-марсовых. Затем мысли его заняли молодые люди с нижней палубы. Он бы предпочел парня, прошедшего все ступени службы, какого-нибудь простого матроса вроде юного Пуллингса, а не выходца из семьи, располагающей средствами, чтобы отправить сына служить на флот. И тут вдруг кольнула мысль: если испанцы схватят Стивена Мэтьюрина, его расстреляют как шпиона.

Когда разделались с третьим «купцом», почти стемнело. Джек Обри был совершенно разбит от усталости — глаза покраснели, слух чересчур обострился. Виски словно сжало железным обручем. Он целый день находился на палубе, и день этот, начавшийся для него за два часа до рассвета, оказался хлопотным. Джек уснул, едва его голова коснулась подушки. Однако его успели посетить два предчувствия: во-первых, он понял, что со Стивеном все в порядке; во-вторых что о Диллоне этого сказать нельзя. «Я даже не знал, что он настолько против нашего крейсерства, хотя, несомненно, он тоже привязался к Стивену. Странный малый», — подумал капитан и погрузился в сон. В глубокий, крепкий сон изнуренного, но здорового и хорошо упитанного молодого человека — розовый сон.

Однако проснулся он через несколько часов с хмурым, недовольным лицом. Через кормовые окна до него донесся настойчивый шепот перебранки. Джек сразу подумал о внезапной ночной атаке шлюпок, но затем до его пробудившегося сознания дошло, что это голоса Диллона и Маршалла, и он опустился на подушку. «Однако, — подумал он минуту спустя, все еще не проснувшись окончательно, — как же они оказались на шканцах в такое время ночи: ведь они на вахте? Еще не пробило и восьми склянок». Словно в подтверждение его слов судовая рында пробила три раза, и из разных точек шлюпа послышались негромкие ответные голоса: «Все в порядке». Но тут было что-то не так. Не ощущалось прежнего давления ветра на паруса. Что произошло? Надев ночной халат, Джек вышел на палубу. Шлюп не только нес меньше парусов, но и нос его был направлен на ост-норд-ост-тень-ост.

— Сэр, — шагнув к нему, стал докладывать Диллон. — Беру всю ответственность на себя. Я отменил распоряжение штурмана и велел изменить курс. Я уверен, что по правой скуле от нас какое-то судно.

Джек стал вглядываться в серебристую мглу — лунный свет и наполовину закрытое облаками небо. Волнение успело усилиться. Ни судна, ни огней он не увидел, но это еще ничего не доказывало. Посмотрев на карту, он увидел проложенный на ней новый курс.

— Скоро подойдем к побережью Майорки, — заметил он, зевая.

— Так точно, сэр. Поэтому я позволил себе уменьшить парусность.

Это было неслыханное нарушение дисциплины. Однако Диллон знал это не хуже его самого — обсуждать это прилюдно не было надобности.

— Чья сейчас вахта?

— Моя, сэр, — ответил штурман. Он говорил спокойно, но почти таким же резким и неестественным голосом, как и Диллон. Происходило что-то непонятное. Что-то похуже, чем обычные разногласия между судовыми офицерами.

— Кто на марсе?

— Ассеи, сэр.

Ассеи был толковым, надежным матросом-индийцем.

— Эй, Ассеи!

— Слушаю, — прозвучал из темноты тонкий голос.

— Что вы видите?

— Ничего не вижу, сэр. Вижу только звезды.

Но сразу, понятное дело, ничего и не увидишь. Вероятно, Диллон прав, иначе он бы так не поступил. Однако он проложил чертовски странный курс.

— Вы убеждены в правильности вашего решения, мистер Диллон?

— Полностью убежден, сэр, и от этого вполне счастлив.

Слово «счастлив», произнесенное этим скрипучим голосом, прозвучало весьма нелепо. Джек промолчал, затем изменил курс на полтора румба к норду и, по своему обыкновению, принялся расхаживать взад-вперед по палубе. К тому времени как пробило четыре склянки, восточная часть горизонта стала быстро светлеть, и действительно, на правой скуле возникли темные очертания земли, смутно различимой сквозь испарения, висевшие над морем, хотя высокая чаша неба была ясной — не то голубой, не то темной. Джек спустился в каюту, чтобы одеться, но не успел он натянуть на голову рубашку, как с палубы раздался крик.

В каких-то двух милях от подветренного борта из буроватой полосы тумана появилось судно. Едва заметив его, Джек Обри разглядел в подзорную трубу выловленную из воды фор-стеньгу, на которой был поставлен лишь зарифленный марсель. Все было совершенно понятно — разумеется, Диллон оказался совершенно прав. Вот где находился предмет их поисков, хотя он и оказался совсем не там, где ему следовало быть. По-видимому, некоторое время тому назад, меняя галсы, корабль шел от острова Дракона и теперь медленно пробирался на юг, к проливу. Через час или около того их неприятная задача будет выполнена.

— Вы молодчина, мистер Диллон! — воскликнул капитан. — В самом деле молодчина. Более удачной встречи нельзя было и желать. Я нипочем не ожидал встретить его так далеко к востоку от пролива. Покажите судну наш флаг и дайте предупредительный выстрел.

Капитан «Джона Б. Кристофера» несколько оробел при мысли о том, на что способен голодный экипаж военного корабля, желающий произвести впечатление на своих товарищей англичан (или тех, кого участники абордажной партии сочтут англичанами), однако у него не было ни малейшей возможности скрыться, тем более с поврежденной фор-стеньгой и брам-стеньгами, сбитыми на палубу. Поэтому после непродолжительной возни с парусами и попытки увалить под ветер капитан выбрал марсели, поднял американский флаг и стал дожидаться шлюпки, высланной с «Софи».

— Вы отправитесь на это судно, — сказал Джек Обри, обращаясь к Диллону, все еще смотревшему в окуляр подзорной трубы, словно внимательно изучая какой-то узел американского такелажа. — По-французски, в отсутствие доктора, вы говорите лучше любого из нас. И поскольку вы обнаружили его в этом необычном месте, вам его и досматривать. Вам нужны печатные инструкции или же вы… — Обри умолк на полуслове. Ему доводилось часто наблюдать пьянство на флоте: видел он пьяными и адмиралов, и капитанов первого ранга, и десятилетних юнг, и даже его самого однажды привезли на судно на тачке, но он не терпел, чтобы пили на вахте. Ему это очень не понравилось, тем более в такой ранний час. — Хотя, пожалуй, пусть лучше отправится мистер Маршалл, — произнес он холодно. — Передайте это мистеру Маршаллу.

— О нет, сэр, — вскричал Диллон, придя в себя. — Прошу прощения, это была минутная слабость. Я совершенно здоров. — И действительно, бледность, ручьи пота, невидящий взгляд куда-то исчезли, сменившись нездоровым румянцем.

— Ладно, — с сомнением отозвался Джек Обри, и в следующую минуту Джеймс Диллон принялся торопливо отбирать экипаж шлюпки, бегая взад-вперед, проверяя их оружие, высекая искры из замков собственных пистолетов, всем своим видом показывая, что он полностью владеет собой. Спустившись в катер, прежде чем оттолкнуться от борта шлюпа, лейтенант сказал:

— Пожалуй, я должен извиниться за те записи, сэр. Я постараюсь поправить дело, когда вернемся.

Отойдя назад, «Софи» держалась у левой скулы американца, готовая открыть продольный огонь и подрезать ему нос при первых признаках сопротивления. Но таких признаков не было. Лишь с полубака «Джона Б. Кристофера» раздавались насмешливые выкрики «Пол Джонс!» и «Как поживает король Георг?», а улыбающиеся канониры «Софи», готовые отправить своих американских кузенов к праотцам, ничуть не колеблясь и не испытывая к ним ни малейшей неприязни, были рады отплатить шуткой за шутку. Однако Джек Обри вовсе не желал осложнений, и ему было не до шуток. Как только кто-то выкрикнул: «Бостонские бобы!» — он зычным голосом скомандовал:

— Тишина на носу и на корме! Мистер Риккетс, узнайте имя этого матроса.

Время шло. В кадке продолжал гореть фитиль-катушка за катушкой. Внимание находящихся на палубе привлек пролетевший над судном ослепительно белый баклан. Глядя на птицу, Джек Обри принялся настойчиво размышлять о судьбе Стивена. Солнце поднималось все выше.

Наконец досмотровая партия вернулась к трапу американца, опущенному в шлюпку. На ступеньках стоял один Диллон. Он любезно откланялся штурману и пассажирам, собравшимся у поручней. «Джон Б. Кристофер» ставит паруса — голос помощника капитана с его гнусавым колониальным произношением: «Подобрать тот гребаный брас!» — раздается над поверхностью моря — а идет он на зюйд. Что касается катера с «Софи», то он ему мешает.

Направляясь к американскому судну, Диллон еще не знал, что будет делать. Весь день, узнав о задаче, поставленной перед эскадрой, он испытывал какое-то фатальное чувство и даже теперь, спустя несколько часов, все еще не знал, как ему быть. Он двигался будто в кошмарном сне, поднимаясь на борт американского судна словно безвольный механизм, и он, конечно, был уверен, что найдет там отца Мангана. Хотя, чтобы избежать этой встречи, он предпринял все, что было в его силах, за исключением открытого бунта или потопления «Софи». Лейтенант изменил курс и уменьшил парусность, терроризировал штурмана, чтобы добиться своей цели, и все-таки наткнулся на беглеца. Но он не мог предвидеть, что священник станет угрожать выдать и его самого, если Джеймс не сделает вид, что не узнал его. Он невзлюбил попа с первого дня их знакомства, но это вовсе не означало, что он проявит полицейское рвение для его поимки. А затем возникла эта угроза. Какое-то мгновение Диллон был уверен — она беспочвенна. Однако тут же осознал, в какое отвратительное положение он попал. Он был вынужден сделать вид, будто изучает паспорта всех пассажиров, находившихся на борту американца, прежде чем смог взять себя в руки. Он понимал, что выхода у него нет, что любое действие, какое он предпримет, принесет ему бесчестье; однако он никогда не думал, что бесчестье может быть столь мучительным. Он был человеком гордым, и довольная усмешка отца Мангана ранила его в самое сердце, а вместе с этим на него обрушилось множество невыносимых сомнений.

Шлюпка коснулась борта «Софи».

— На борту судна таких пассажиров не обнаружено, сэр, — доложил он.

— Тем лучше, — весело отозвался Джек Обри, приподняв треуголку и помахав ею американскому капитану.

— Курс вест полрумба к зюйду, мистер Маршалл, и прикажите, пожалуйста, зачехлить пушки. — Из кормового люка доносился тонкий аромат кофе. — Диллон, позавтракайте со мной, — произнес капитан, дружески взяв его за рукав. — Вы по-прежнему бледны, как привидение.

— Вы должны извинить меня, сэр, — прошептал лейтенант, высвобождаясь и глядя на Джека Обри с откровенной ненавистью. — Мне немного не по себе.

Глава восьмая

— Я в совершенной растерянности, клянусь честью, поэтому излагаю ситуацию, целиком рассчитывая на вашу откровенность… Ума не приложу, чем я провинился… Дело не в том, что я высадил этих обременявших нас сверх всякой меры пленников на остров Дракона, поскольку неприятности начались раньше, еще рано утром.

Стивен с серьезным видом, внимательно, не перебивая, слушал Джека Обри. Мало-помалу, то и дело возвращаясь к опущенным деталям, затем забегая вперед, восстанавливая хронологию событий, капитан изложил историю их взаимоотношений с Диллоном — то хороших, то плохих, — а затем перешел к периоду последнего чрезвычайного их ухудшения — не только необъяснимого, но и обидного, поскольку он испытывал к лейтенанту дружеские чувства, а не только стал его уважать. Упомянул он и о необъяснимом поведении Маршалла, но это было не так важно.

Джек Обри самым старательным образом повторил свои аргументы относительно необходимости создания на судне благоприятных отношений, для того чтобы преумножить боевую силу шлюпа, — он приводил примеры за и против этого тезиса, рассказывал, как внимательно выслушивали и одобряли его речи остальные офицеры. Однако, несмотря на свой острый ум, Стивен не мог разобраться в этих сложностях и не мог (вопреки проявленной Джеком слабости) предложить ему свою помощь, поскольку он был всего лишь идеальным слушателем, а его собственные мысли находились на тридцать лье южнее и восточнее, за пустынным морем. Пустынным и бурным морем: после угнетающих штилевых дней и слабых ветров задул крепкий зюйд-вест. Этот ветер ночью стал заворачивать к востоку и теперь дул со штормовой силой, нагоняя волны, возникшие днем, поэтому «Софи» плюхалась о воду, неся марсели и прямые паруса, взяв на них по два рифа. Волны ударялись о наветренную скулу, заливая тучами брызг впередсмотрящего, стоявшего на полубаке, заставляя раскачиваться из стороны в сторону Джеймса Диллона, безмолвно общавшегося на шканцах с дьяволом, а также раскачивая койку, на которой лежал Джек Обри, сосредоточенно уставившись в темноту.

Он был чрезвычайно занят, однако после того как он проходил мимо часового у дверей каюты и оказывался в уединении, которое никто не смел нарушить, у него появлялась уйма времени для размышлений. Он не растрачивал это время на пустяковые разговоры, на то, чтобы слушать игру на издающей дрожащие звуки немецкой флейте или обсуждать политику с моряками. «Я поговорю с ним, когда мы его подберем. Буду говорить в самых общих выражениях, о том, какое это утешение — иметь на борту верного друга, об этой особенности морской жизни, когда в один момент ты находишься в тесной кают-компании, где не вздохнуть — не то что сыграть джигу на скрипке, а в следующее мгновение ты, как отшельник, оказываешься в одиночестве, какого никогда прежде не знал».

В минуты стресса у Джека Обри было две реакции: он проявлял или агрессивность, или влюбленность — он всей душой стремился к мощному катарсису активных действий или же любви. Он обожал битву и легкомысленных женщин.

«Вполне понимаю тех капитанов, которые берут с собой в море женщину, — размышлял он. — Помимо наслаждения, которое она доставляет, она становится еще и теплым, живым, любящим прибежищем…»

Покой. «Как бы я хотел, чтобы в этой каюте была девушка», — добавил он после паузы.

Этот разброд в мыслях, эти сомнения одинокого человека, которого не желают понять, существовали лишь в пределах его каюты и прорывались только в исповедальных беседах с доктором. Однако внешний вид капитана «Софи» ничего такого не выдавал, а для того чтобы заметить, что зарождавшаяся дружба между ним и его лейтенантом внезапно оборвалась, нужен был чрезвычайно внимательный наблюдатель. А штурман стал именно таким наблюдателем. Хотя обожженное и заляпанное мазью лицо Джека Обри какое-то время придавало ему на редкость безобразный вид, очевидная симпатия капитана к Джеймсу Диллону вызывала в Маршалле ревность. Кроме того, штурману угрожали в выражениях самых недвусмысленных, и он наблюдал за капитаном и лейтенантом с тоской и тревогой.

— Мистер Маршалл, — раздался из темноты голос Джека Обри, и бедняга аж подпрыгнул на месте, словно у него над ухом разрядили пистолет. — Как вы полагаете, когда мы увидим землю?

— Часа через два, сэр, если ветер не изменится.

— Да, я тоже так подумал, — отозвался капитан, подняв глаза на паруса. — Полагаю, вы можете убрать один риф. Как только ветер ослабнет, поставьте брамсели, словом, все что можно. Прошу вас, мистер Маршалл, как только обнаружите землю, позовите меня.

Менее чем через два часа, вновь появившись на палубе, на правой скуле капитан увидел ломаную линию берега. Это была Испания. С борта была хорошо видна гора необычайной формы, которую англичане прозвали Яйцом. Она была в створе со становым якорем. Значит, бухта, где они заправлялись водой, находилась прямо по курсу.

— Клянусь Господом, вы первоклассный штурман, Маршалл, — сказал Джек, опуская подзорную трубу. — Вы достойны того, чтобы вас назначили штурманом всего флота.

Однако потребовалось не меньше часа, чтобы добраться до побережья. И когда момент, которого он с таким нетерпением ждал, был так близок, Джек Обри убедился, насколько он взволнован, как много значит для него результат их экспедиции.

— Пришлите ко мне на корму старшину-рулевого, — произнес он, несколько раз пройдясь по палубе.

Баррет Бонден, старшина-плотник и начальник грот-марсовых, был необычно молод для своей должности. Это был славный, открытый юноша — с твердым характером, но не жестокий, жизнерадостный, полностью соответствовавший своему положению и, разумеется, превосходный моряк, с детства готовившийся к морской службе.

— Садитесь, Бонден, — произнес капитан подчеркнуто вежливо, поскольку предлагал ему место на шканцах, не менее, и возможность достигнуть вершин морской иерархии. — Я все это время думал… Не хотели бы вы стать мичманом?

— Ну что вы, сэр, конечно же нет, — тотчас ответил Бонден, сверкнув в полумраке улыбкой. — Но я премного вам благодарен за ваше хорошее ко мне отношение, сэр.

— Вот как, — ответил опешивший Джек Обри. — Почему же?

— Я не очень-то грамотен, сэр. Ведь я, — весело засмеялся он, — могу прочитать только список вахт, да и то по складам. А учиться мне слишком поздно. И потом, как бы я стал выглядеть, нарядившись в офицерскую форму? Деревенский увалень, мои старые кореша подняли бы меня на смех и стали бы кричать: «Здорово, пузо из клюза!»

— Многие офицеры начинали свою службу рядовыми матросами, — возразил Джек Обри. — Я сам когда-то был простым матросом, — добавил он и тут же пожалел об этом.

— Про это мне известно, сэр, — снова обнажил свои зубы Бонден.

— Откуда же?

— Среди матросов из вахты правого борта был один малый. Он плавал с вами на старике «Ресо» возле мыса Доброй Надежды.

«Ах ты господи! — мысленно воскликнул Джек Обри. — А я даже не заметил его. Жарил всех девок подряд на берегу, и они все время знали, кто я такой… Вот как бывает». Затем произнес вслух с некоторой обидой:

— Подумайте о том, что я вам сказал, Бонден. Жаль, если вы станете настаивать на своем.

— Извиняюсь за дерзость, сэр, — отвечал Бонден, поднимаясь со стула и со смущенным видом переминаясь с ноги на ногу. — Но у меня есть родич, сын тетушки Слоупер. Это Джордж Люкок, фор-марсовый, из вахты левого борта. Он настоящий грамотей, умеет писать такими мелкими буквами, что не сразу и прочитаешь. Он моложе меня, сэр, и гораздо толковее. Во много раз толковее.

— Люкок? — с сомнением переспросил Джек Обри. — Да ведь он совсем еще зелен. И это не его ли пороли на прошлой неделе?

— Было дело, сэр. Но его пушка была единственной, которая второй раз выиграла состязания по стрельбе. А выпил он оттого, что не хотел обидеть парня, который его угощал.

— Ладно, — отвечал капитан, подумавший о том, что надо давать более полезные призы, а не бутылку (хотя ничто так не ценится, как выпивка). — Возьму его на заметку.

* * *

Во время этого утомительного плавания мысли Джека Обри были заняты мичманами.

— Мистер Бабингтон, — произнес он, внезапно перестав расхаживать взад-вперед. — Выньте руки из карманов. Когда вы в последний раз писали домой?

Мистер Бабингтон находился в том возрасте, когда чуть ли не каждый вопрос заставляет виновато потупить глаза. В данном случае капитан попал не в бровь, а в глаз. Покраснев, юноша произнес:

— Не помню, сэр.

— Вспомните, сэр, вспомните, — отозвался Джек, и его обычно добродушное лицо неожиданно омрачилось. — Из какого порта вы его отправили? Из Магона? Легхорна? Генуи? Гибралтара? Ладно, не ломайте голову. — На далеком берегу темной фигуры Стивена не было видно. — Это неважно. Напишите хорошее письмо. Страницах на двух самое малое. И перешлите их мне завтра вместе со своими ежедневными записями. Передайте вашему отцу привет от меня и сообщите ему, что мои банкиры — Хорсы. — Дело в том, что Джек Обри, как и большинство других капитанов, умудрялся выделять пособие для родителей молодых офицеров. — Хорсы, — повторил он рассеянно, — мои банкиры — Хорсы… — Но придушенный каркающий звук заставил его внезапно обернуться.

Юный Риккетс схватился за лопарь хват-талей, пытаясь взять себя в руки, но без особенного успеха. Однако холодный взгляд капитана остудил его веселье, и на вопрос, писал ли он в последнее время родителям, без заметного волнения громко ответил:

— Никак нет, сэр.

— Тогда поступите таким же образом: напишете две страницы убористым почерком, и чтобы в письме не было никаких просьб о новых квадрантах, шляпах с галунами или кортиках, — произнес капитан.

Что-то подсказало мичману, что не время вдаваться в объяснения, указывать на то, что его любящий отец, единственный его родитель, находится в ежедневном, даже ежечасном общении с ним. Каждый на борту заметил напряженное состояние капитана.

— Кудряш уж очень переживает за доктора, — говорили матросы. — Жди бури.

И когда просвистали команду убрать койки, те, которым пришлось подняться на правый борт квартердека, с опаской косились на командира. Один из них, одновременно поглядывая на старшину-рулевого, выступ на палубе и капитана, запнулся и упал лицом вниз.

Однако сам капитан внешне хранил невозмутимое спокойствие. Когда все увидели наконец Стивена Мэтьюрина, который появился из купы деревьев и, перейдя пляж, направился навстречу «шестерке», в нарушение дисциплины от шкафута до полубака раздались крики матросов: «Вон он! Ура!»

— Очень рад видеть вас! — воскликнул Джек Обри, обращаясь к Стивену, поднимавшемуся на борт с помощью моряков. — Как вы себя чувствуете, дорогой? Прошу позавтракать со мной — я специально ждал вас. Как вы? Надеюсь, вы здоровы?

— Я вполне здоров, благодарю, — ответил Стивен, который действительно выглядел не таким тощим и был рад теплому приему. — Сначала загляну в лазарет, а затем с величайшим удовольствием вместе с вами поем ветчины. Доброе утро, мистер Дей. Снимите, пожалуйста, шляпу. Очень хорошо, очень хорошо, вы нас радуете, мистер Дей. Но на солнце пока не оставайтесь. Рекомендую вам тесный валлийский парик. Чеслин, доброе утро. Надеюсь, с нашими пациентами все в порядке?

* * *

— Вопрос этот, — произнес доктор, губы которого лоснились от бекона, — постоянно мучил меня во время моего отсутствия. Станет ли платить мой фельдшер матросам той же монетой? Продолжат ли они его преследование? Как скоро сможет он обрести свое новое лицо?

— Лицо? — переспросил Джек Обри, с удовольствием наливая себе очередную чашку кофе. — Разве человек не рождается со своим лицом?

— Лицо, которое я имею в виду, — это некое связующее звено между человеком и остальным миром, общее представление человека о себе и представление остальных людей о нем — поскольку оба эти представления постоянно влияют друг на друга. Взаимное воздействие, сэр. Что касается меня, то у меня нет абсолютно никакого лица. Если бы вам лично довелось провести несколько дней в Испании, то вы бы стали иначе относиться к себе, поскольку в глазах тамошнего общества вы коварный, грубый и жестокий убийца, хам и гнусный мерзавец.

— Охотно верю, что они раздосадованы, — улыбнулся Джек Обри. — Предполагаю также, что они называют меня Вельзевулом. Но от этого Вельзевулом я не стану.

— Да неужто? Неужто не станете, а? Как бы то ни было, вы повредили до невозможности коммерческим интересам всего побережья. Есть один богач по имени Матеу, который невероятно зол на вас. Ртуть принадлежала ему, и поскольку это был контрабандный товар, он не был застрахован. Судно, которое вы увели из Альморайры, а также половина груза на тартане, которую вы сожгли, принадлежали ему. Он в хороших отношениях с министерством. Он настроил тамошних чиновников против вас, и они позволили ему и его друзьям зафрахтовать один из военных кораблей…

— Зафрахтовать его, мой дорогой сэр, он не мог. Ни одно частное лицо ни в одной стране не вправе зафрахтовать военный корабль: судно, принадлежащее всей нации, корабль Его Величества — не товар, даже в Испании.

— Вот как? Возможно, я использовал неверный термин. Я часто ошибаюсь при употреблении морских терминов. Но, как бы то ни было, ему предоставили боевой корабль — не только для того, чтобы охранять прибрежную торговлю, но главным образом для того, чтобы преследовать «Софи», которая теперь всем очень хорошо известна как по названию, так и по описанию. Об этом я узнал от собственной кузины Матеу, когда мы с ней танцевали…

— Вы танцевали? — воскликнул Джек Обри с таким изумлением, словно услышал от Стивена нечто вроде: «когда мы с ней ели нашего младенца».

— Конечно, танцевал. Почему бы мне не потанцевать, скажите на милость?

— Конечно же, вы вправе танцевать, и это у вас великолепно получается, я уверен. Мне просто любопытно… как это вам удалось попасть на танцы?

— Так и удалось. Насколько мне известно, вы не бывали в Каталонии, сэр?

— Не бывал.

— Тогда я должен вам сообщить, что по утрам в воскресенье в этом краю все, независимо от возраста и общественного положения, начинают танцевать, едва выйдя из церкви. Вот почему я танцевал с сеньоритой Рамоной Матеу на площади перед собором в Таррагоне, куда я отправился, чтобы послушать «Короткую мессу» Палестрины. Танец этот особенный, он называется «сардана»; если передадите мне вашу скрипку, я наиграю вам мелодию, под которую его танцуют. Хотя вы и так можете вообразить, как звучит резкая скрипучая мелодия, которую исполняют на гобое.

Стивен прижал скрипку подбородком и взмахнул смычком.

— Действительно, очаровательная мелодия. Нечто в мавританском стиле, не правда ли? Но клянусь честью, у меня мурашки ползут по спине, когда я представляю себе, как вы бродили по испанским портам и городам. Я было решил, что вы укрылись в подполье, что вы скрывались у своей подруги… то есть…

— Разве я вам не говорил, что могу ездить по всей стране без помех и совершенно не беспокоясь за себя?

— Как же, говорили. — Джек Обри задумался на минуту. — Выходит, если бы вы захотели, то смогли бы узнать, какие суда и конвои находятся в море, когда ожидается их приход, чем они нагружены и так далее. Вплоть до названий галеонов?

— Конечно, мог, — отвечал Стивен, — если бы вздумал изображать из себя шпиона. Но там, где я был, ваши противники воспринимались как жертвы вашего разбоя, на испанском берегу я видел оборотную сторону медали. Как вам такая диалектика?

— Верно, — согласился Джек, задумчиво посмотрев на доктора. — Несомненно, и зайцу нужен закон. Но что вы скажете об этом военном корабле? Какого он класса? Сколько у него орудий? Где находится?

— Это «Какафуэго».

— «Какафуэго»? Никогда не слышал такого названия. Во всяком случае это не линейный корабль. Какое у него парусное вооружение?

— Стыдно сказать, — после паузы отвечал Стивен, — но я об этом не спросил. Однако, судя по восхищению, с каким произносилось название, судно это-какой-то сверхмощный гигант.

— Что же, придется держаться подальше от него. Поскольку его капитану знакомо описание нашего шлюпа, надо попытаться изменить наш внешний вид. Слой краски и ткань на шкафуте, даже необычно залатанный кливер или починенная стеньга могут творить чудеса перевоплощения. Кстати, матросы в шлюпке вам рассказали, почему мы вынуждены были оставить вас?

— Они сообщили мне о фрегатах и о высадке досмотровой партии на борт американца.

— Напрасные хлопоты. Тех, кого искали, на борту не оказалось. Диллон битый час проверял пассажиров. Я был рад этому, ведь, по вашим словам, эти самые «Объединенные ирландцы» в целом порядочные ребята, гораздо лучше членов других партий, названия которых я никогда толком не помнил. Стальные парни, белые парни, оранжевые парни — или как там еще?

— При чем тут «Объединенные ирландцы»? Насколько мне известно, это французы. Мне сказали, что на американском судне искали каких-то французов.

— Они лишь выдавали себя за французов. То есть если они там и находились, то могли изображать из себя французов. Потому-то я и отправил туда Диллона, который хорошо говорит на их языке. Но, как вам известно, их там не оказалось. По-моему, вся эта история выеденного яйца не стоит. Как я вам уже сказал, я был только рад, что их там не обнаружили. Но это обстоятельство, на мой взгляд, почему-то расстроило Диллона. По-моему, ему очень хотелось их поймать. А может, он страшно огорчился оттого, что наше крейсерство прекратилось. С этой поры все и началось. Правда, мне не следовало рассказывать вам про всю эту ерунду. Вы слышали о пленниках?

— О том, что капитаны фрегатов были так добры, что всучили вам полсотни узников?

— Лишь бы самим от них избавиться! Так на флоте не поступают. Подлый, недостойный прием! — взорвался Джек Обри, и глаза его зло сузились. — Правда, я их перехитрил. Разделавшись с американцем, мы направились к «Амелии»; я сообщил ее капитану, что американец чист, мы подняли сигнал, что отделяемся от отряда, а пару часов спустя, воспользовавшись попутным ветром, высадили всех до единого на острове Дракона.

— Возле Майорки?

— Совершенно верно.

— Но разве вы не совершили ошибку? Разве вас не накажут, не отдадут под суд?

Джек Обри вздрогнул и, хлопнув ладонью по столу, произнес:

— Прошу вас никогда не произносить этого неприятного слова. Одно его упоминание способно испортить день.

— Но у вас не будет неприятностей?

— Не будет, если я приведу за собой на буксире какой-нибудь потрясающий приз, — со смехом отозвался Джек. — Если ветер будет попутный, то мы сможем добраться до окрестностей Барселоны и лечь в дрейф. Я на это настроился. Мы сможем произвести вылазку или две, а потом быстро уйти в Магон, захватив с собой добычу, которая нам попадется. Отправить с ней призовую команду мы не можем, поскольку людей у нас мало. А находиться подолгу вдалеке от своего порта нам нельзя, иначе придется жевать собственные сапоги.

— И все-таки…

— Да не переживайте вы так, дорогой доктор. Приказа, куда именно их высадить, да и вообще никакого приказа я не получал. И я, разумеется, потребую наградные. Кроме того, у меня есть прикрытие: все мои офицеры официально подтвердили, что мы поступили таким образом из-за нехватки воды и провизии. В их числе Маршалл, Риккетс и даже Диллон, хотя он хамил при этом и вел себя по-свински.

* * *

«Софи» пропахла жареными сардинами и свежей краской. Она лежала в дрейфе в пятнадцати милях от острова Тортоза. Стоял мертвый штиль, и шлюп покачивался на плавных волнах зыби. Над палубой, твиндеками и такелажем повис тошнотворный запах сардин, которых моряки приобрели у рыбаков, закупив весь их ночной улов.

Боцман отправил большую партию матросов закрашивать желтой краской корпус, на который в доке была аккуратно нанесена чернь с белой полосой. Мастер-парусник вместе с полудюжиной матросов, вооруженных гардаманами и свайками, сшивали узкую полосу парусины с целью замаскировать характерный для военного судна силуэт. Лейтенант, сев в шлюпку, кружил вокруг брига, чтобы определить, насколько им это удалось. Оставшись в обществе доктора, он продолжал:

— … Все. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы избежать этого. Изменил курс, уменьшил парусность — поступок, недопустимый на военном флоте, — шантажировал штурмана, чтобы он выполнил эти распоряжения. Однако утром в двух милях от нас, с подветренной стороны, мы обнаружили американца — там, где его никак не следовало встретить… Эй, мистер Уотт, прибавьте везде по шесть дюймов.

Хорошо, что так вышло. Если бы послали с досмотром кого-то другого, то их могли бы арестовать.

Наступила пауза, затем Джеймс Диллон продолжил:

— Отец Манган перегнулся ко мне через стол, так что я почувствовал его зловонное дыхание, и, глядя на меня своими отвратительными желтыми глазами, начал свои мерзкие речи. Как я говорил, я уже принял решение, однако получилось так, будто я испугался вульгарной угрозы. А две минуты спустя я понял, что так оно и было.

— Ничего подобного, в вас говорит больное воображение. По существу, это самобичевание, ни в коем случае не предавайтесь этому греху, Джеймс, умоляю. Что касается капитана, то мне жаль, что вы так противитесь переменам в ваших отношениях. Что именно вас так беспокоит?

— Надо быть совершенно бесчувственным, чтобы не возражать против его поведения и разделять его понимание чувства долга, не говоря… Мистер Уотт, достаточно!

Доктор размышлял о том, стоит ли ему увещевать лейтенанта: «Не надо ненавидеть за это Джека Обри, не пейте так много, не губите себя. Как бы не произошел взрыв». Ведь, несмотря на его внешнее спокойствие, Джеймс Диллон вспыльчив как порох, и сейчас он болезненно раздражен. Не решив, как ему поступить, Стивен пожал плечами и поднял правую руку ладонью вверх, словно желая сказать: «Да оставьте вы!» Однако про себя он подумал: «Надо будет вечером заставить его выпить слабительное из александрийского листа и магнезии — во всяком случае это-то я сумею — и еще успокоительную настойку мандрагоры.

А в дневнике запишу: «Д.Д. решил вообразить себя Иудой Искариотом, но поскольку его правая рука не ведает, что делает левая, то он направляет всю свою ненависть на бедного Д.О. Любопытный пример человеческой непоследовательности: ведь Д.О. вовсе не преследует Д.Д., напротив, симпатизирует ему».

— По крайней мере, — произнес Джеймс Диллон, подгребая к шлюпу, — надеюсь, что рано или поздно нас все же пошлют в настоящее дело. Война — это превосходный способ примирить человека с самим собой, а иногда и со всеми остальными.

— А что этот малый в темно-желтом жилете делает на шканцах?

— Это Прам. Капитан Обри наряжает его датским офицером. Это элемент нашей маскировки. Разве вы не помните желтый жилет, который был на капитане «Кломера»? Такая уж у них форма.

— Нет, не помню. Скажите мне, такие вещи часто происходят в море?

— Ну конечно. Это вполне законная ruse de guerre[44]. Мы также часто развлекаем неприятеля фальшивыми сигналами, за исключением разве что сигналов бедствия. Смотрите, не перепачкайтесь краской.

В этот момент Стивен свалился в воду, очутившись в образовавшейся ложбине волн между шлюпкой и бортом брига. Он сразу начал тонуть, выплыв лишь однажды, когда шлюпка и судно соприкоснулись, но, ударившись головой, снова погрузился в воду и начал пускать пузыри. Большинство матросов «Софи», умевших плавать, в том числе Джек Обри, бросились в воду. Остальные подбежали с отпорными крюками, острогой, двумя небольшими кошками, безобразным колючим крючком на цепи. Но обнаружили доктора братья-ловцы губок на пятисаженной глубине (тяжелый костяк при небольшом росте, отсутствие жира и башмаки со свинцовыми подошвами были тому причиной), откуда и подняли его. Одежда его была темнее обычной, а лицо — белее, с него ручьями текла вода, и он был чем-то страшно возмущен.

То, что произошло с доктором, не было эпохальным событием, однако оно принесло свою пользу, став предметом разговоров в кают-компании в момент, когда лишь напряженная работа могла помочь сохранить видимость морского товарищества. Почти все это время Джеймс был мрачен, рассеян и молчалив; глаза у него налились кровью от выпитого грога, который, впрочем, не прибавил ему веселости и не опьянил его. Маршалл был по-прежнему замкнут и, сидя за столом, время от времени украдкой поглядывал на Диллона. Когда все собрались, зашел разговор о плавании: о том, что умение плавать — редкость у моряков; о его пользе (сохранение жизни; получаемое от купания удовольствие, если позволяет климат; возможность доставить на берег спасательный конец в случае экстренной необходимости) и вреде (продление предсмертных мучений при кораблекрушении, когда упадешь за борт и никто этого не заметит; искушение матушки-природы: Господь создал людей не для того, чтобы они умели плавать, и так далее); отмечали любопытный факт — тюленята не умеют плавать; говорили об использовании пузырей, лучшем способе обучения плаванию.

— Единственный правильный способ плавать состоит в следующем, — в седьмой раз повторял казначей. — Надо сложить руки так, словно ты молишься. — Прищурив глаза, он показал, как это делается. — Потом вы их выбрасываете вот так. — На этот раз он ударил по бутылке с такой силой, что она упала в латку и, залитая густой подливой, плюхнулась прямо на колени Маршаллу.

— Так и знал! — вскричал штурман, вскочив с места. — Я ж тебе сколько раз говорил: «Когда-нибудь ты грохнешь эту поганую бутылку». Сам плавает как топор, а туда же — других учить. Испортил мои лучшие нанковые панталоны.

— Я не нарочно, — с хмурым видом отвечал казначей.

Все замолчали: вечер был окончательно испорчен.

Да и весь экипаж «Софи», которая с трудом, меняя галсы, шла к норду, заметно приуныл. Расположившись в своей уютной каютке, Джек читал составленный Стилом «Список кораблей и личного состава королевского флота» и чувствовал себя прегадко — не столько потому, что в очередной раз переел, или потому, что в список было включено много лиц старше его чином, сколько потому, что он знал о невеселом настроении у всей команды. Он не мог понять причин неприязни, возникшей в отношениях между Диллоном и Маршаллом. Он не догадывался, что в трех ярдах от него Джеймс Диллон пытался бороться с отчаянием с помощью молитв и робкой попытки смириться, хотя большая часть его сознания, занятого машинальным повторением молитв, превращала его отчаяние в ненависть к установленному порядку, к властям, а следовательно, к капитанам и всем тем, которые, ни разу в жизни не попав в конфликтные ситуации, связанные с вопросами долга или чести, могут ничтоже сумняшеся осудить его. И хотя Джек Обри слышал шаги Маршалла у себя над головой, он даже не догадывался о муках и страхе разоблачения, наполнявших любящее сердце этого бедняги. Зато сам он прекрасно понимал, что его тесный, замкнутый мир безнадежно разлажен, а его самого преследует гнетущее чувство неудачи, оттого что он не достиг цели, поставленной перед собой. Ему очень хотелось спросить у Стивена Мэтьюрина о причинах этой неудачи, он жаждал побеседовать с ним на разные темы и немного помузицировать. Однако понимал, что приглашение в каюту капитана равносильно приказу, хотя бы потому, что отказ от него был большой редкостью. Не может быть равноправия там, где нет равенства, когда ты должен говорить: «Так точно, сэр». Такое согласие ничего не стоит, даже если оно искренне. Джек Обри знал такие вещи с младых ногтей. Подобные правила были совершенно очевидны, но он никогда не думал, что они окажутся в полной мере применимы к нему самому.

Спустившись на нижнюю палубу и оказавшись в почти опустевшем кубрике мичманов, Джек еще больше расстроился: юноши чуть ли не плакали. После того как Моуэт и Пуллингс отправились с призами, оставшимся двум мичманам приходилось постоянно нести вахту. В результате ни один из них не спал больше четырех часов, а это нелегко в таком возрасте, когда постоянно не высыпаешься, когда так трудно вылезти из теплой постели. А тут еще нужно писать письма, пачкать бумагу чернилами, да еще нагоняй за внешний вид. Более того, Бабингтон, не способный излагать мысли, заполнил страницы расспросами о здоровье всех обитателей деревни — людей, собак, лошадей, кошек, птиц и даже большого колокола, висевшего на ратуше. В результате его охватила ностальгия, с которой он не мог справиться. Он также представил, как у него станут выпадать зубы и волосы, размягчаться кости, а лицо и тело покроются прыщами и болячками — в результате общения с продажными девками, как объяснил ему «многоопытный и мудрый» писарь Ричардс. У юного Риккетса была другая причина расстраиваться: отец поговаривал о его переводе на судно снабжения или транспорт, поскольку служба там более безопасна и протекает почти в домашних условиях. Юноша отнесся к перспективе расстаться с отцом с удивительным мужеством, но, оказалось, ему было трудно оставить «Софи» и жизнь, которая ему безумно нравилась.

Видя, что мичман шатается от усталости, Маршалл отправил его вниз. Он сел на свой рундук, уткнувшись в ладони лицом: у него не было сил, чтобы забраться в койку, и по щекам его текли слезы.

На палубе было не так грустно, хотя несколько человек — больше, чем обычно, — со страхом ждали утра четверга, когда их станут пороть. Большинству остальных моряков не о чем было тревожиться, хотя впереди их ждал тяжкий труд и непродолжительные увольнения. И все-таки экипаж «Софи» настолько чувствовал себя единой семьей, что все понимали: что-то разладилось, а это куда хуже, чем обычная придирчивость офицеров. Что именно — никто не мог сказать, однако происшедшее нарушало привычное течение их мирной жизни. Уныние, охватившее квартердек, как моровое поветрие передалось и обитателям бака, достигнув каюты мичманов, кубрика унтер-офицеров и жилого помещения нижних чинов.

Экипаж «Софи», который считался единым целым, находился не в наилучшей своей форме, когда шлюп, поскольку трамонтана ослабел, всю ночь с трудом продвигался вперед. Не лучше обстояло дело и утром, когда похолодало (как это часто происходит в здешних водах), а затем с зюйд-веста надвинулся туман, который очень нравится тем, кому не приходится вести корабль в таких условиях вблизи от побережья, причем в преддверии жаркого дня. Но это состояние было ничто по сравнению с той тревогой, если не сказать — унынием и даже страхом, которые Джек увидел на лицах присутствовавших на квартердеке, когда он с рассветом поднялся туда.

Разбудил его бой барабана — сигнал занять места по боевому расписанию. Доктор тотчас направился в кокпит, где с помощью Чеслина стал собирать свои инструменты. Моряк с радостным лицом доложил с марса, что видит «за мысом, недалеко от берега, огромную шебеку». Сообщение это доктор встретил с умеренным одобрением и немного погодя принялся точить ампутационный нож. Затем с помощью бруска, который специально купил в Тортозе, наточил ланцеты и пилу. Вскоре посыльный передал привет от капитана и его приглашение подняться на палубу.

— Доброе утро, доктор, — произнес Джек Обри, и Стивен заметил, что улыбка у него была напряженной, а глаза жесткие и внимательные. — Похоже, нашла коса на камень. — Капитан мотнул головой в сторону длинного, стремительного, поразительно красивого судна, выделявшегося ярко-красной окраской на фоне унылых скал. Оно сидело в воде низко для своих размеров (в четыре раза превышавших размеры «Софи»), но на корме, над свесом, была установлена высокая площадка, а похожий на клюв бушприт выступал на добрых двадцать футов. На грот и бизань-мачте были укреплены суживающиеся к нокам огромные реи, которые несли латинские паруса, пропускавшие зюйд-остовый ветер, тем самым позволяя «Софи» приблизиться. Даже на таком расстоянии Стивен заметил, что и реи были выкрашены в красный цвет. На правом борту, обращенном к «Софи», было не меньше шестнадцати орудийных портов, а на палубе находилось чрезвычайно много народа.

— Тридцатидвухпушечный фрегат-шебека, — определил Джек Обри. — Не иначе как испанец. Его висячие порты совершенно ввели нас в заблуждение. До последнего момента мы думали, что это «купец» — тем более что почти все матросы находились внизу. Мистер Диллон, незаметно уберите с палубы еще несколько человек. Мистер Маршалл, используйте трех-четырех матросов, не больше, чтобы убрать риф на фор-марселе. Пусть не спешат, делают вид, что они новички. Андерсен, прокричите еще раз что-нибудь по-датски и опустите ведро за борт. — Понизив голос, он обратился к Стивену: — Видите эту лису? Порты открылись всего две минуты назад, из-за этой гребаной краски их было не видно. И хотя ее капитан собирался поднять прямые реи — взгляните на фок-мачту фрегата, — он в два счета сможет снова поставить этот латинский парус и тотчас остановить нас. Мы должны идти прежним курсом — другого выбора у нас нет. Посмотрим, удастся ли нам его одурачить. Мистер Риккетс, вы приготовили флаги? Тотчас снимите свой мундир и спрячьте его в рундук. Вот оно, начинается. — Орудие на шканцах фрегата выстрелило, и перед носом «Софи» пролетело ядро. После того как дым рассеялся, появился испанский флаг. — Действуйте, мистер Риккетс, — произнес Джек Обри. На гафеле «Софи» поднялся датский флаг, затем на фок-мачте взвился желтый карантинный флаг. — Прам, подойдите сюда, начинайте размахивать руками. Отдавайте команды на датском языке. Мистер Маршалл, ложитесь в дрейф на расстоянии в полкабельтова. Не ближе.

Расстояние между кораблями уменьшалось. На борту «Софи» воцарилась мертвая тишина: со стороны шебеки доносился говор. Встав сзади Прама, Джек Обри, оставшийся в одной рубашке и панталонах, взялся за штурвал.

— Вы только посмотрите на них, — произнес он, обращаясь не то к себе самому, не то к Стивену. — Их там, должно быть, сотни три, а то и больше. Через пару минут они нас окликнут. Послушайте, сэр, Прам сообщит им, что мы датчане и несколько дней назад вышли из Алжира. Попрошу вас помочь ему и перевести его слова на испанский или другой язык, какой вы сочтете нужным.

В утренней тишине раздался окрик:

— Что за бриг?

— Отвечайте громко и четко, Прам, — сказал Джек Обри.

— «Кломер»! — отвечал старшина-рулевой, нарядившийся в темно-желтый жилет. Отразившись от скал, эхо вернулось к шлюпу, прозвучав с тем же вызовом, но гораздо тише.

— Выберите потихоньку фор-марсель, мистер Маршалл, — негромко произнес Джек, — пусть матросы стоят на брасах. — Он не повышал голоса, зная, что офицеры фрегата направили на шканцы свои подзорные трубы. Капитан почему-то решил, что они усилят его голос.

Расстояние между судами стало сокращаться, и в это время группы матросов на шебеке — это были расчеты орудий — стали рассеиваться. Джек Обри было подумал, что все кончено, и его сердце, спокойное до этого, громко забилось. Но нет. От фрегата отчалила шлюпка.

— Возможно, нам не удастся избежать столкновения, — произнес Джек. — Мистер Диллон, надеюсь, пушки заряжены двойным зарядом картечи?

— Тройным, сэр, — отвечал лейтенант, и Стивен увидел в его глазах безумный блеск счастья — такой взгляд он не раз замечал у него в былые годы. И в то же время это был уверенный взгляд лиса, задумавшего разгромить охраняемый собаками курятник.

Бриз и течение продолжали относить «Софи» к фрегату, команда которого снова занялась тем, что принялась ставить прямое парусное вооружение вместо латинского. Матросы густо облепили ванты, с любопытством поглядывая на покорный бриг, к которому вот-вот должен был подойти их баркас.

— Окликните офицера, Прам, — произнес Джек Обри, и Прам подошел к фальшборту. Громко, как настоящий моряк, он произнес что-то по-датски. Но слова «Алжир» почему-то не прозвучало. Лишь с большим трудом можно было разобрать слова «Берберийский берег».

Испанец-баковый хотел было зацепиться отпорным крюком, однако Стивен произнес по-испански — хотя и со скандинавским акцентом, но вполне понятно — фразу:

— Нет ли у вас на борту врача, который умеет лечить чуму?

Баковый опустил отпорный крюк. Находившийся на баркасе офицер спросил:

— А в чем дело?

— Несколько наших матросов заболели в Алжире, и мы боимся, не заразились ли они. Чем именно, мы не знаем.

— Табань! — приказал испанский офицер гребцам. — Где вы, говорите, высадились?

— В алжирском порту Аржель. Именно там наши матросы сходили на берег. Умоляю, расскажите, какие симптомы у чумы? Опухоли? Бубоны? Вы не посмотрите на наших больных? Прошу вас, сеньор, возьмите этот конец.

— Табань, — повторил испанский офицер. — Так они побывали в алжирском порту?

— Да. Так вы пришлете своего судового врача?

— Нет. Бедняги, да сохранит вас Господь и Матерь Божья.

— Можно мы к вам приедем за лекарствами? Позвольте мне сесть в вашу шлюпку.

— Нет, — отвечал офицер, перекрестясь. — Ни в коем случае. Держитесь подальше, иначе мы будем стрелять. Уходите в море — море их вылечит. Да пребудет с вами Господь, бедняги. Удачного вам плавания. — Было видно, как офицер приказал баковому бросить в море отпорный крюк, как баркас быстро направился к ярко-красной шебеке.

Поскольку расстояние между судами было невелико, чей-то голос произнес несколько слов по-датски. Прам ответил. Затем какой-то высокий худой господин, находившийся на шканцах, очевидно капитан, спросил, не видели ли они английский военный корабль, бриг.

— Нет, — ответили они, и, когда расстояние между судами стало увеличиваться, Джек Обри прошептал: — Спросите, как называется корабль.

— «Какафуэго», — донеслось до шлюпа с удалявшейся шебеки. — Счастливого плавания!

— И вам счастливого плавания.

* * *

— Выходит, это фрегат, — произнес Стивен, внимательно разглядывая «Какафуэго».

— Фрегат-шебека, — ответил Джек. — Поаккуратнее с этими брасами, мистер Маршалл, делайте вид, что не торопитесь. Фрегат-шебека. Поразительная оснастка, не правда ли? Мне кажется, быстроходнее судов не бывает: большая ширина на мидель-шпангоуте, позволяющая нести много парусов, однако очень узкая палуба. А ведь судну нужна огромная команда. Дело в том, что, когда оно идет в бейдевинд, оно несет латинское парусное вооружение, но когда дует попутный ветер — оно его убирает и ставит прямое вооружение, а для этого нужна уйма людей. На фрегате должно быть человек триста, не меньше. Сейчас он меняет вооружение на прямое — следовательно, пойдет вдоль побережья. Поэтому нам следует держаться южнее: хватит с нас его общества. Мистер Диллон, взглянем на карту.

— Боже милосердный! — воскликнул Джек у себя в каюте, всплеснув руками и похохатывая. — Я уж решил, что на этот раз мы попались и теперь нас сожгут и потопят, а экипаж повесят, станут пытать и четвертуют. Что за сокровище этот доктор! Как он размахивал тросом и с каким серьезным видом просил пустить его в шлюпку! Я его понял, хотя он и говорил очень быстро. Ха-ха-ха! Разве вам не показалась его выдумка забавной, а?

— Очень забавной, сэр.

— «Que vengan»[45], — говорит он таким жалобным голосом, размахивая перлинем, а они сторонятся его, такие мрачные и серьезные, словно стая сов. Que vengan! Ха-ха-ха… Ах ты господи. Но вам, я вижу, не смешно.

— По правде говоря, сэр, я был настолько поражен тем, что мы удрали, что не успел оценить шутку.

— А чего бы вы хотели? — спросил его, продолжая смеяться, Джек Обри. — Хотели, чтобы мы таранили фрегат?

— Я был убежден, что мы намереваемся атаковать его, — горячо воскликнул Диллон. — Я был убежден, что таково ваше намерение. И я был в восторге.

— Четырнадцатипушечный бриг должен был напасть на тридцатидвухпушечный фрегат? Вы это серьезно?

— Конечно. Когда испанцы стали спускать баркас и половина их экипажа возилась с парусами, бортовым залпом и огнем стрелкового оружия мы разнесли бы их на куски. А воспользовавшись бризом, мы бы ушли далеко, прежде чем они пришли в себя.

— Ну и ну! И вы думаете, это был бы честный поступок?

— Возможно, я не большой знаток в вопросах чести, сэр, — возразил Диллон. — Просто я рассуждаю как боевой офицер.

* * *

Вот и Магон. Окутываясь дымом собственных пушек, «Софи» произвела два бортовых залпа и еще один — как салют адмиральскому флагу на борту «Фудруаяна», внушительная громада которого высилась между «Поросячьими хвостиками» и причалом, где находился склад снабжения.

Прибыв в Магон, отпущенные на берег матросы весело угощались жареной свининой и свежим хлебом. Еще бы им было не веселиться: раскупоривались бочонки с вином, приносились горы свинины, толпой валили разбитные бабенки из дальних и ближних мест.

Джек Обри, не шевелясь, сидел на стуле. Ладони у него вспотели, в горле пересохло. Из-под черных бровей с серебряной проседью лорд Кейт, сидевший по другую сторону стола, направил на него холодный взгляд серых проницательных глаз.

— Выходит, вы были вынуждены так поступить в силу обстоятельств? — спросил он.

Он имел в виду высадку пленных на остров Дракона, — по сути, тема эта занимала его чуть ли не с самого начала их встречи.

— Так точно, милорд.

Адмирал помолчал, прежде чем заговорить вновь.

— Если бы вы сделали это в силу вашей недисциплинированности, — раздельно произнося слова, продолжал старик, — из нежелания подчинить свое мнение мнению вашего начальства, то я был бы вынужден принять серьезные меры. Как вам известно, капитан Обри, леди Кейт очень расположена к вам. Мне и самому не хотелось бы нарушить ваши планы, поэтому позвольте говорить с вами совершенно откровенно…

Как только Джек увидел суровое лицо секретаря, он понял, что предстоит неприятный разговор, однако действительность превзошла самые худшие ожидания. Адмиралу было известно все, вплоть до мелких подробностей, — официальный выговор за нетерпимость, невыполнение распоряжений, касающихся определенных ситуаций, репутация чересчур независимого, безрассудного и даже недисциплинированного офицера, слухи о его недостойном поведении на берегу, пьянстве и так далее. Адмирал не видел ни малейшей возможности производства его в чин капитана первого ранга, хотя капитан Обри не должен принимать это близко к сердцу — ведь многие офицеры не добились даже чина капитана второго ранга, а капитаны второго ранга — это очень уважаемые люди. Можно ли человеку доверить командование линейным кораблем, если ему приходит в голову сражаться, руководствуясь собственными представлениями о стратегии? Нет, об этом не может быть и речи, если только не произойдет нечто совершенно из ряда вон выходящее. Послужной список капитана Обри не таков, чтобы им можно было гордиться… Лорд Кейт говорил рассудительно, стараясь быть справедливым, точно придерживаясь фактов и выбирая нужные слова. Сначала Джек Обри только переживал, испытывал стыд и неловкость. Но по мере того как адмирал продолжал, он почувствовал жжение где-то возле сердца или чуть пониже — то были признаки яростного гнева, который мог охватить его. Джек потупился, иначе выдал бы себя своим взглядом.

— С другой стороны, — продолжал лорд Кейт, — вы обладаете одним важным качеством командира. Вы удачливы. Ни один из других моих крейсерских кораблей не нанес такого ущерба неприятельской торговле, ни один из них не захватил и половины взятых вами призов. Поэтому, когда вернетесь из Александрии, я отправлю вас в новое крейсерство.

— Благодарю вас, милорд.

— Это вызовет известную зависть, определенную долю критики, однако фортуна переменчива, и, пока она от вас не отвернулась, ею нужно воспользоваться.

Джек Обри выразил адмиралу признательность, почтительно поблагодарил его за добрые советы, передал низкий поклон леди Кейт и отбыл. Он заставил себя отвечать адмиралу ровным тоном, однако пламя в груди продолжало жечь его изнутри, несмотря на обещанное крейсерство. Джек вышел из адмиральского кабинета с таким видом, что на лице часового возле дверей понимающая усмешка мгновенно сменилась выражением тупого равнодушия.

«Если и это ничтожество Харт вздумает разговаривать со мной в таком же тоне, — сказал себе Джек, вылетев на улицу и ненароком прижав какого-то шпака к стене, — или позволит себе нечто подобное, я оторву ему, к чертовой матери, нос и плюну на службу».

— Мерси, дорогуша, будь добра, — взревел он, зайдя по пути в «Корону», — принеси мне бокал vino и copito aguardiente[46]. Черт бы побрал всех адмиралов, — добавил он, чувствуя, как в глотку прохладной струей льется живительное молодое вино.

— Но он отличный старый адмирал, дорогой capitano, — отвечала Мерседес, стряхивая пыль с синих лацканов его мундира. — Он назначит вас в крейсерство, когда вернетесь из Александрии.

Внимательно посмотрев на девушку, Джек Обри сказал:

— Мёрси, querido[47], если бы ты знала об испанских плаваниях хотя бы половину того, что знаешь о наших, как бы ты меня осчастливила. — Проглотив последнюю каплю обжигающего бренди, он заказал еще один стакан этого утоляющего жажду честного напитка.

— У меня есть тетушка, — отвечала Мерседес. — Вот она много чего знает.

— Да неужто, дорогуша? В самом деле? — произнес Джек Обри. — Вечером ты мне расскажешь про нее. — Рассеянно поцеловав девушку, он надел отделанную галуном треуголку на новый парик и произнес: — А теперь к этому ничтожеству.

Однако получилось так, что капитан Харт принял его чрезвычайно учтиво и поздравил с операцией в Альморайре:

— Эта батарея чертовски досаждала нам. Трижды наносила пробоины «Палласу» и сбила одну из стеньг у «Эмеральда». Надо было давно разделаться с нею. — Затем пригласил Джека на обед и добавил: — Захватите с собой и вашего доктора, хорошо? Моя жена очень хочет встретиться с ним.

— Уверен, он будет счастлив, если только не получил другого приглашения. Надеюсь, миссис Харт здорова? Я должен выразить ей мое почтение.

— Она вполне здорова, благодарю. Но наносить ей визит нынче утром нет смысла. Она на прогулке верхом в обществе полковника Питта. Что это за удовольствие по такой жаре, ума не приложу. Кстати, вы можете оказать мне услугу, если пожелаете. Мой банкир хочет отправить своего сына на флот. У вас ведь есть вакансия для молодого человека, так что дело проще простого. Он очень приличный малый, его жена училась вместе с Молли. Вы увидите их обоих за обедом.

* * *

Встав на колени и упершись подбородком о крышку стола, Стивен наблюдал за тем, как самец богомола осторожно приближается к самке. Это был великолепный экземпляр зеленого цвета. Она стояла вертикально на четырех задних ножках, перебирая двумя передними, словно в религиозном экстазе. Время от времени ее массивное тело содрогалось, и дрожь эта передавалась ее тонким членам. Тогда самец отскакивал назад. Затем он продвигался вперед параллельно крышке стола, осмотрительно вытягивая вперед длинные, опасно зазубренные передние ноги и усики. Даже при сильном освещении Стивен, казалось, мог видеть огонь, горящий в его больших овальных глазах.

Самка намеренно повернула голову назад под углом сорок пять градусов, словно оценивая кавалера. «Уж не одобрение ли это? — подумал Стивен, подняв лупу, чтобы разглядеть движения усиков. — Согласие?»

Бурый самец понял это движение именно таким образом и, сблизившись, оседлал ее: ногами он сжал ее надкрылья; его усики соприкоснулись с усиками самки и принялись их поглаживать. Кроме как дрожью от дополнительного веса тела самца, она никак не отреагировала на его ласку, не оказала ему никакого сопротивления, и вскоре начался бурный процесс совокупления насекомых. Стивен засек время и отметил его у себя в записной книжке, лежавшей открытой на полу.

Шли минуты. Самец чуть переменил позу. Самка шевельнула своей треугольной головой, слегка качнув ею слева направо. Стивен увидел в лупу, как ее челюсти раскрылись и сомкнулись. Все произошло так быстро, что, несмотря на пристальное внимание, Стивен не смог уследить за движениями самки, и в следующее мгновение голова самца оказалась откушенной — и упала, словно лимон с дерева, прямо в зеленые лапки, соединенные в подобии молитве. Она вгрызлась в голову своего любовника, и свет, горевший в его глазах, погас. Оставшееся у нее на спине обезглавленное тело самца продолжало совокупляться с еще большей энергией, чем прежде, поскольку все контролирующие центры теперь отсутствовали. «Ага», — с полнейшим удовлетворением произнес Стивен и снова отметил время.

Через десять минут самка откусила три фрагмента длинного туловища своего возлюбленного над верхним сочленением и с явным удовольствием съела их, роняя перед собой частицы хитинового панциря. То, что осталось от самца, по-прежнему крепко держало самку задними ногами и продолжало совокупляться…

— Вот вы где! — воскликнул Джек Обри. — А я уже четверть часа жду вас.

— Ох, — вздрогнув, отозвался Стивен Мэтьюрин. — Прошу прощения, прошу прощения. Я знаю, как вы цените пунктуальность. Очень извиняюсь. Я убрал свои часы в начале наблюдения, — продолжал он, осторожно прикрывая самку богомола и ее обед пустой коробкой с отверстиями. — Теперь я к вашим услугам.

— Ничего подобного, — отвечал Джек. — Только не в этих безобразных башмаках. Кстати, зачем вы приделали к ним свинцовые подошвы?

В любое другое время Джек Обри получил бы очень резкий ответ, но Стивен понял, что утренняя встреча друга с адмиралом была не из приятных, и единственное, что он сказал, надев туфли, было следующее:

— Женщине не требуется от вас ни голова, ни даже сердце.

— Кстати, вы мне напомнили, — отозвался Джек. — Нет ли у вас чего-нибудь такого, чтобы у меня с головы не сваливался парик? Когда я переходил площадь, со мной произошла смешная история. В дальнем ее конце шел Диллон, держа под руку какую-то даму, по-моему сестру губернатора Уолла, поэтому я старательно ответил на его приветствие. Я приподнял шляпу, и этот окаянный парик слетел у меня с головы. Можете потешаться, и это было действительно чертовски забавно. Но я был готов заплатить полсотни фунтов, лишь бы не выглядеть в его глазах смешным.

— Вот кусок лейкопластыря, — сказал Стивен. — Позвольте, я сложу его вдвое и приклею к вашей голове. Очень сожалею, что между вами и Диллоном установились такие напряженные отношения.

— Я тоже, — ответил Джек Обри, нагнув к доктору голову. Затем в порыве откровенности, поскольку оба оказались в иной обстановке, к тому же на суше, где отношения совсем иные, чем на море, он сказал: — Я еще никогда не оказывался в таком тупике. Мой лейтенант обвинил меня — не хочется произносить это слово — в пассивности, а по сути — в трусости, после встречи с «Какафуэго». Первым моим желанием было потребовать от него объяснения и, естественно, сатисфакции. Но положение весьма своеобразно: если выпадет орел, то я выиграл, если решка-то он. Если бы я его потопил, то тем бы дело и кончилось. Но если бы это произошло со мной, то его мигом выгнали бы с флота, что для него равносильно смерти.

— Действительно, он страстно привязан к морской службе.

— Да и судно в жалком состоянии… черт бы побрал этого дурака. Но, с другой стороны, он лучший старший офицер, какого только можно себе пожелать. Строгий, но не притеснитель, отличный мореход, с ним нет никакой заботы о поддержании порядка на шлюпе. Хочется думать, что он не хотел меня оскорбить.

— Конечно же, он не посмел бы усомниться в вашей храбрости, — сказал Стивен.

— Вы так думаете? — спросил Джек Обри, глядя доктору в глаза и покачивая в руке парик. — Вы не хотели бы отобедать у Хартов? — помолчав, спросил он. — Мне нужно туда идти, и я был бы рад, если бы вы составили мне компанию.

— Отобедать? — воскликнул Стивен, словно впервые узнав о существовании такого слова. — Отобедать? Конечно, я просто в восторге.

— У вас нет случайно зеркала? — спросил капитан.

— Нет. Но оно есть в комнате у мистера Флори. Мы можем к нему зайти, когда будем спускаться.

Несмотря на откровенное удовольствие от своего щегольского вида — он надел лучший мундир и золотой эполет, — Джек Обри никогда не заблуждался относительно собственной внешности и до этой минуты редко обращал на нее внимание. Но теперь, после того как долго и пристально изучал ее, он произнес:

— Мне кажется, я безобразно выгляжу.

— Верно, — согласился Стивен. — Очень даже. Придя в порт, Джек обрезал остатки волос и приобрел этот парик, чтобы прикрыть шевелюру, которую обкорнал. Однако спрятать обожженное лицо, которое, несмотря на изготовленную доктором мазь, загорело на солнце, а также опухоль на лбу и заплывший глаз с цветущим желтизной синяком было невозможно. Если посмотреть на него с левой стороны, то Джек походил на западноафриканского мандрила.

Покончив с делами в доме призового агента (прием был очень любезный — сплошные поклоны и улыбки), оба отправились на обед. Предоставив Стивену созерцать древесную лягушку возле фонтана в патио, Джек увидел Молли Харт, сидевшую в одиночестве в прохладном вестибюле.

— Боже мой, Джек! — воскликнула она, уставясь на него. — Парик?

— Это я на время, — отвечал Джек Обри, быстрыми шагами направляясь к ней.

— Осторожно, — прошептала она, усаживаясь за отделанный яшмой, ониксом и сердоликом стол шириной три и длиной семь с половиной футов, весивший девятнадцать центнеров. — Прислуга.

— В летнем домике нынче вечером? — шепотом произнес он.

Покачав головой, сопровождая свои слова выразительной мимикой, она проговорила:

— Indisposee[48]. — Затем тихо, но вполне отчетливо продолжала; — Позвольте рассказать вам о людях, которые придут на обед, — чете Эллис. Насколько мне известно, она родом из одной известной семьи. Во всяком случае, она училась вместе со мной в школе миссис Капелл. Разумеется, она, будучи много старше меня, уже тогда была взрослой девушкой. Затем она вышла замуж за этого мистера Эллиса, коммерсанта из Сити. Он уважаемый, порядочный господин, чрезвычайно богатый и разумно распоряжается нашими деньгами. Я знаю, что капитан Харт многим ему обязан. Легацию я знаю целую вечность, так что мы с ней как бы связаны. Они хотят отправить своего сына на флот, и мне доставило бы большое удовольствие, если бы…

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы доставить вам удовольствие, — внушительно заявил Джек Обри. Слова «наши деньги» неприятно задели его.

— Доктор Мэтьюрин, я так рада, что вы сумели прийти, — воскликнула миссис Харт, поворачиваясь к двери. — Среди моих гостей есть очень ученая дама, с которой я хочу вас познакомить.

— В самом деле, мадам? Счастлив слышать это. Скажите, в каких же науках она преуспела?

— О, во всех, — весело ответила миссис Харт.

По-видимому, таково же было и мнение Летиции, поскольку она тотчас же высказала Стивену свои взгляды на лечение рака и на поведение союзников. В обоих случаях ответ был один: молитва, любовь и евангелизм. Это было странное, похожее на куклу существо с неподвижным лицом — одновременно робкое, чрезвычайно самодовольное и угрожающе моложавое. Говорила она медленно, странно извиваясь торсом и уставясь при этом на живот или локоть собеседника Поэтому для ее описания понадобилось бы вдохновение особого рода. Муж ее был высоким господином с воловьими глазами и влажными ладонями, с кротким, ангельским выражением лица и кривыми ногами, вогнутыми внутрь так, что колени задевали друг друга. Не будь у него таких коленей, он был бы в точности похож на дворецкого. «Если этот человек долго проживет, — думал про себя Стивен, слушая, как Летиция разглагольствует о Платоне, — то он станет скрягой. Но, скорее всего, он повесится. Частые запоры, геморрой, плоскостопие».

В десять сели за стол. Стивен убедился, что соседкой слева от него была миссис Эллис. Справа сидела мисс Уэйд — непритязательная, добродушная девушка, отличавшаяся хорошим аппетитом, которую не смущала влажность при температуре девяносто градусов по Фаренгейту или требования моды. Рядом с нею сидел Джек, затем миссис Харт, справа от нее — полковник Питт. Вместе с мисс Уэйд Стивен увлеченно обсуждал сравнительные достоинства раков и омаров, когда слева от него прозвучал громкий голос Летиции — он был настолько настойчивым, что было невозможно не обратить на него внимания.

— Не могу взять в толк: если вы, как он мне заявляет, настоящий врач, то каким образом вы попали на флот? Как вы попали на флот, если вы действительно доктор?

— По бедности, мадам, по бедности. Кроме того, на берегу клистирами золота не добыть. И, конечно же, благодаря пламенному желанию пролить кровь за отчизну.

— Джентльмен шутит, любимая, — произнес ее муж, сидевший напротив нее. — Со всеми этими призами он просто золотой мешок, как говорят у нас в Сити, — кивая головой и лукаво улыбаясь, добавил он.

— Ах вот как, — воскликнула пораженная Летиция. — Мой муж такой остряк. Но вот заботиться о нем должна я. А вы должны заботиться и о простых матросах, доктор Мэтьюрин, а не только о мичманах и офицерах, иначе это будет ужасно.

— Что вы, мадам, — отвечал Стивен, с любопытством разглядывая ее: для такой миниатюрной и богобоязненной женщины она выпила удивительно большое количество вина, отчего лицо ее покрылось пятнами. — Что вы, мадам, я справляюсь с ними в два счета, уверяю вас. Обычное мое лекарство — всыпать по первое число.

— Вот это правильно, — произнес все это время молчавший полковник Питт. — У себя в полку я не допускаю никаких жалоб.

— Доктор Мэтьюрин отменно строг, — заметил Джек Обри. — Он зачастую рекомендует мне пороть матросов для профилактики — это выводит их из апатии, да и небольшое кровопускание идет им на пользу. Мы всегда говорим, что сотня ударов плетью у трапа стоит пятнадцати фунтов серы и патоки.

— Вот это дисциплина, — кивая головой, сказал мистер Эллис.

Стивен заметил, что у него с колен сползла на пол салфетка. Нагнувшись, он увидел двенадцать пар ног, три из которых принадлежали столу и девять — гостям. Мисс Уэйд скинула туфли; дама напротив него уронила смятый платок; начищенный сапог полковника Питта прижимался к правой ноге миссис Харт, а к левой — не менее массивный башмак Джека, украшенный пряжкой.

Одно блюдо сменялось другим. Гости поглощали пресную местную пищу, состряпанную на английской воде, пили вино, разбавленное кислым соком местных фруктов. Стивену довелось услышать от соседки следующую фразу:

— Я слышала, что у вас на корабле очень высока мораль.

Спустя некоторое время миссис Харт встала из-за стола и, немного прихрамывая, направилась в гостиную. Мужчины собрались в конце стола, продолжая щедро угощаться мутным портвейном.

Вино наконец-то раскрыло подлинную натуру мистера Эллиса. Робость и неуверенность, спрятанные под лоском богатства, исчезли, и он принялся рассказывать собравшимся о дисциплине — порядок и дисциплина существуют испокон веков. Семья, дисциплинированная семья, является краеугольным камнем христианской цивилизации; начальники — так сказать, отцы своих многочисленных семей, и любовь к ним проявляется в их твердости. Твердость. Его друг Бентам — джентльмен, написавший «В защиту ростовщичества» (книга эта достойна быть напечатанной золотыми буквами), — изобрел машину для порки. Твердость и страх, поскольку двумя важнейшими двигателями прогресса в мире являются жадность и страх, джентльмены. Посмотрите на французскую революцию, на позорный мятеж в Ирландии, не говоря о неприятностях в Спитхеде и на Норе (при этом он лукаво посмотрел на каменные лица слушателей), — все это вызвано жадностью, и подавить ее можно страхом.

Мистер Эллис чувствовал себя у капитана Харта как дома. Без спроса подошел к буфету, открыл отделанные свинцом дверцы и достал ночную вазу. Посмотрев через плечо, он, не останавливаясь ни на минуту, продолжал рассуждать, что нижние классы, вполне естественно, смотрят снизу вверх на джентльменов и любят их, как подобает простым людям. Только джентльмены годны на то, чтобы стать офицерами. Так повелел Господь, объяснил он, застегивая ширинку. Снова сев за стол, он заметил, что знает один дом, где ночной горшок из литого серебра. Семья дело хорошее — он выпьет за дисциплину. Розга вещь хорошая — он выпьет за розгу во всех ее формах. Пожалеешь розг — испортишь ребенка: тот, кто любит, тот наказывает.

— Вы бы пришли к нам на судно как — нибудь утром в четверг. Вы бы увидели, как помощник боцмана любит наших наказуемых, — заметил Джек Обри.

Полковник Питт, смотревший на банкира тяжелым взглядом, в котором сквозило неприкрытое презрение, громко расхохотался и ушел, сославшись на свои служебные обязанности. Джек Обри намеревался последовать его примеру, но тут мистер Эллис попросил его остаться. Ему нужно было сказать капитану несколько слов.

— Я веду некоторые дела в интересах миссис Джордан и имею честь, великую честь быть представленным герцогу Кларенсу, — с важным видом заговорил он. — Вы когда-нибудь встречали его?

— Я знаком с его высочеством, — отвечал Джек Обри, который служил вместе с этим в высшей степени непривлекательным громилой — выходцем из Ганновера, у которого была горячая голова и холодное сердце.

— Я осмелился упомянуть имя нашего Генри и сказал, что мы надеемся сделать из него морского офицера. Он снизошел до того, что посоветовал отправить его в плавание. Мы с женой тщательно обсудили этот вопрос и решили, что будет лучше всего, если он попадет на небольшой военный корабль, поскольку экипаж там зачастую бывает смешанный. Вы понимаете, что я имею в виду. А моя жена очень разборчива, она из рода Плантагенетов. Кроме того, некоторые из этих капитанов захотят, чтобы их юные джентльмены получали надбавку пятьдесят фунтов в год.

— Я всегда настаиваю, чтобы моим мичманам их попечители гарантировали, самое малое, пятьдесят фунтов, — отозвался Джек Обри.

— Ах вот как, — немного смутившись, произнес мистер Эллис. — Но я полагаю, что не вся экипировка должна быть непременно новой. Насчет расходов я не беспокоюсь. В начале войны все мы, живущие по соседству, направили Его Величеству адрес, заверяя его в том, что мы готовы отдать ему свою жизнь и имущество. Я не возражаю против того, чтобы выплачивать полсотни или даже больше, если только судно окажется подходящим. Миссис X., старинная подруга моей жены, рассказывала нам о вас, сэр. Кроме того, вы твердый тори, как и я. А вчера мы видели лейтенанта Диллона, который, насколько мне известно, приходится племянником лорду Кенмеру и имеет собственное поместье. Он мне кажется настоящим джентльменом. Короче говоря, сэр, если вы возьмете к себе моего мальчика, — прибавил он со странной веселостью, явно вопреки своему желанию, — то могу сказать, опираясь на мои предчувствия и мое знание рынка, вы об этом не пожалеете. Вы не останетесь внакладе, хи-хи-хи!

— Давайте присоединимся к дамам, — предложил капитан Харт, краснея от стыда за своего гостя.

— Лучше всего взять его в плавание на месяц или около того, — произнес Джек Обри, поднимаясь. — Тогда он поймет, нравится ли ему флотская служба и годен ли он к ней. А потом мы сможем вернуться к этому разговору.

* * *

— Прошу прощения за то, что затащил вас в это общество, — произнес капитан, взяв Стивена под локоть и помогая спуститься по «Поросячьим хвостикам». При их появлении вверх по раскаленным стенам взбежали зеленые ящерицы. — Даже не предполагал, что Молли Харт способна устроить такой отвратительный обед. Не понимаю, что это нашло на нее. Вы заметили того солдафона?

— В алом с золотом мундире и сапогах?

— Именно. Он являет собой превосходный пример того, о чем я твердил, — армия делится на два сорта людей: одни — добрые и вежливые, каких не сыскать, вроде моего милого старого дядюшки; другие — неотесанные, грубые мужланы вроде этого. Не то что на флоте. Сколько раз я видел подобную картину и до сих пор не могу понять, как такие разные люди уживаются. Хотелось бы, чтобы он не слишком досаждал миссис Харт. Иногда она ведет себя чересчур свободно и раскованно, ни о чем не задумываясь, и это может повредить ее репутации.

— Господин, чью фамилию я забыл, — денежный мешок, — оказался весьма любопытным объектом для наблюдения, — заметил Стивен Мэтьюрин.

— Ах, вы о нем, — отозвался Джек Обри без всякого интереса. — А чего вы хотите, когда человек весь день напролет думает лишь о деньгах? Такие, как он, даже выпитое вино не могут удержать. Должно быть, Харт многим ему обязан, если впускает его дальше порога.

— Он действительно оказался тупым невеждой и наглым глупцом, но я искренне восхитился им. Типичный буржуа в стадии социального брожения. И столь же типичные признаки страдающего запорами и геморроем пациента: вогнутые внутрь колени, опущенные плечи, плоские ступни, смотрящие в разные стороны, запах изо рта, крупные выпученные глаза, внешняя кротость. Но вы, конечно, заметили, с какой женской настойчивостью он твердил об авторитете и порке, после того как напился в стельку? Могу поспорить, что он страдает почти полным мужским бессилием. Этим объясняется несносная говорливость его жены, ее желание преобладать, глупейшим образом сочетающееся с девичьими манерами и редеющими волосами. Через год, а то и раньше она облысеет.

— Хорошо бы, все страдали этим самым бессилием, — мрачно заметил Джек Обри. — Это уберегло бы нас от многих неприятностей.

— После того как я увидел родителей, мне не терпится познакомиться с этим юношей, плодом крайне непривлекательных чресел. Окажется ли он такой же рептилией, как его папаша? Или маленьким капралом? А может, детское упорство…

— Могу сказать наперед, что он окажется обычным маменькиным сынком и занудой. Но, по крайней мере к тому времени, как вернемся из Александрии, мы будем знать, может ли из него получиться что-нибудь толковое. До конца испытательного срока нас ничто не связывает.

— Вы упомянули Александрию?

— Да.

— В Нижнем Египте?

— Да. Разве я вам не говорил об этом? Мы должны доставить донесение эскадре сэра Сиднея Смита до того, как отправимся в следующее крейсерство. Видите ли, он наблюдает за французами.

— Александрия, — произнес Стивен, останавливаясь посередине набережной. — О радость! До чего же добрый адмирал — pater classis[49]. О, как я ценю этого достойного господина!

— Нам предстоит всего лишь прогулка по Средиземному морю — по пятьсот лье в каждый конец, имея лишь ничтожные шансы наткнуться на приз.

— Я и не знал, что вы такой приземленный, — воскликнул Стивен. — Как не стыдно! Александрия — это же классика.

— И то правда, — отозвался Джек Обри, к которому при виде радостного настроения Стивена вернулись его обычная веселость и жизнерадостность. — А если нам повезет, то мы увидим и горы Кандии. Впрочем, надо возвращаться на судно. Если мы по-прежнему будем здесь стоять, то нас собьет какой-нибудь экипаж.

Глава девятая

«Грех мне жаловаться, —

писал Стивен Мэтьюрин, —

но когда я думаю, что мог бы ходить по раскаленным пескам Ливии, кишащим (по словам Голдсмита) ядовитыми и не очень ядовитыми гадами; что я мог бы ступить на берег Канопы, взирать на мириады mareotic grallatores, возможно, увидел бы даже крокодилов; что меня провезли мимо северного побережья Кандии, где я целый день наблюдал за горой Ида; что настанет минута, когда Цитера окажется на расстоянии всего лишь получаса ходу, но, несмотря на все мои просьбы, не будет сделано остановки и не „лягут в дрейф“ ради чудес, которые так близко от курса нашего судна, — Циклады, острова Пелопоннеса, великие Афины, — но есть запрет отклоняться от него даже на полдня, то мне трудно воздержаться от того, чтобы не послать Джека Обри к дьяволу. С другой стороны, когда я рассматриваю эти записи не как серию неисполнившихся возможностей, а как результат достижений, то сколько поводов я нахожу для разумных восторгов! Достойное уст Гомера море (раз уж не суша), пеликан, огромная белая акула, которую поймали матросы, чтобы ублажить меня, голотурии, euspongia mollissima[50] (те самые, которыми, по словам Поггия, Ахилл набивал свой шлем), невзрачная чайка, черепахи! Ко всему, эти недели были одними из самых спокойных в моей жизни и могли бы стать счастливейшими, если бы я не знал, что Д.О. и Д.Д. могли бы убить друг друга самым цивилизованным способом, окажись рядом суша, поскольку, как мне представляется, на море такие вещи не могут произойти. Д.О. до сих пор крайне уязвлен некоторыми замечаниями относительно «Какафуэго»: он считает, что Д.Д. усомнился в его храбрости, — это для него непереносимо, мысль эта угнетает его. Что касается Д.Д., то, хотя он стал поспокойнее, он совершенно непредсказуем: внутри его кипят гнев и недовольство, которые однажды каким-то образом вырвутся наружу. Как именно — не знаю. Кажется, что мы сидим на пороховой бочке в кузнице, а кругом разлетаются искры (я имею в виду возможности совершения преступления)».

Действительно, если бы не эта напряженная обстановка, эта нависшая над всеми туча, то было бы трудно вообразить себе более приятный способ провести последние дни лета, чем плавание через все Средиземное море с такой скоростью, на которую был способен шлюп. Теперь судно шло гораздо быстрее, чем прежде, потому что Джеку Обри удалось самым удачным образом удифферентовать его, переместив грузы в трюме таким образом, чтобы приподнять корму и восстановить то положение, которое придали мачтам испанские корабелы. Более того, братья-ловцы губок вместе с дюжиной ныряльщиков, следовавших их указаниям, использовали каждую минуту штиля во время пребывания шлюпа в родных для них греческих водах, очищая днище от ракушек. Стивену вспомнился вечер, когда он сидел на палубе в теплых сгущающихся сумерках, созерцая водную поверхность, на которой не было почти ни одной морщинки. Однако «Софи» удалось поймать брамселями струю ветра, оставляя на воде прямой шепчущий след, переливавшийся неземной красоты сиянием, которое было видно за четверть мили. Ясные дни и звездные ночи. Ночи — когда постоянно дувший с побережья Ионического моря бриз наполнял прямой грот, когда вахтам, сменявшим одна другую, не надо было прикасаться к брасам, они с Джеком сидели на палубе и упоенно пиликали на скрипках до тех пор, пока роса не расстраивала струны. И дни — когда рассветы были так прекрасны, а кругом царило такое безмолвие, что моряки боялись произнести лишнее слово.

Плавание, начальный и конечный пункты которого далеко отстояли друг от друга, само по себе было событием. После того как призовые команды вернулись, судно было полностью укомплектовано. Работы было немного, особенной спешки не было, изо дня в день служба шла своим чередом, ежедневно повторялись артиллерийские учения, убивая минуту за минутой до тех пор, пока однажды, достигнув остовой долготы 16°31, вахте левого борта удалось уложиться ровно в пять минут, чтобы произвести три бортовых залпа. И самое главное — чрезвычайно ясная погода и (помимо ничегонеделанья во время штиля, продолжавшегося неделю с лишним, далеко на востоке, почти сразу после того, как они расстались с эскадрой сэра Сиднея) задувшие попутные ветра. Когда умеренный ветер «левантинец» задул сразу после того, как хроническая нехватка воды вынудила экипаж идти к Мальте, Джек Обри невесело заметил:

— Не все коту масленица, будет и Великий пост. Боюсь, нам придется за это заплатить, и очень скоро.

У него было горячее желание совершить быстрый переход, который убедил бы лорда Кейта в его приверженности долгу, его надежности. Ни одна фраза, которую он услышал за всю свою взрослую жизнь, так не подействовала на него, как брошенное адмиралом замечание относительно чина капитана первого ранга. Произнесенная с самыми добрыми намерениями, она прозвучала весьма убедительно и теперь преследовала его.

— Не понимаю, почему вас так заботит этот византийский чин, — заметил Стивен. — Ведь, в конце концов, вас уже называют капитаном Обри, и точно так же вас будут называть после предполагаемого повышения. Насколько мне известно, никто не говорит: «Капитан первого ранга такой-то и такой-то». Неужели вами движет желание капризного ребенка — заполучить, для симметрии, и второй эполет?

— Разумеется, это желание заполняет мои мысли наряду с желанием получать лишние восемнадцать пенсов в день. Но позвольте указать вам, сэр, что вы во всем заблуждаетесь. В настоящее время меня титулуют капитаном лишь из вежливости. Я завишу от любезности шайки окаянных мерзавцев — так судового лекаря из вежливости называют доктором. Как бы вам понравилось, если бы какой-то хам, решив проявить свою натуру, вздумал назвать вас мистером М.? Между тем, если бы наконец мне присвоили чин каперанга, то я по праву стал бы капитаном. Да и то я переместил бы свою «швабру» с одного плеча на другое. Право носить оба эполета я получил бы лишь после трех лет выслуги. Дело вот в чем. Всякий морской офицер, у которого голова на месте, страстно желает получить приставку «первого ранга» по следующей причине. Стоит преодолеть этот барьер — и с тобой все в порядке. Я имею в виду, что отныне только и остается ждать, пока тебя не произведут в адмиралы.

— Это и есть вершина человеческого счастья?

— Конечно! — воскликнул Джек, выпучив на него глаза. — Разве вам это непонятно?

— Ну разумеется.

— А потом, — продолжал Джек Обри, улыбаясь карьерным грезам, — а потом будешь подниматься по служебной лестнице, получив этот чин независимо от того, командуешь ты кораблем или нет, строго в соответствии с выслугой. Сначала ты контр-адмирал синего вымпела, контр-адмирал белого, затем красного вымпела. Потом ты вице-адмирал синего вымпела — и так далее, до упора. Причем от тебя не требуется никаких заслуг, не будет никакого отбора.

Вот что мне нравится. А до той поры необходим интерес, удача или одобрение начальников — главным образом компании старух. Ты должен им угождать: так точно, сэр; никак нет, сэр; с вашего позволения, сэр; ваш покорный слуга, сэр… Слышите этот запах баранины? Вы не откажетесь отобедать со мной? Я пригласил на обед вахтенных офицера и мичмана.

Вахтенным офицером оказался Диллон, а исполняющим должность мичмана — Эллис. Джек Обри давно решил, что в их отношениях не будет явного разрыва, варварской угрюмости, и раз в неделю приглашал к столу офицера (а иногда и мичмана), стоявшего на полуденной вахте, кто бы это ни был. Раз в неделю его, в свою очередь, приглашали на обед в кают-компанию. Диллон молча согласился с заведенным порядком, и на первый взгляд между ним и капитаном были вполне безоблачные отношения, чему способствовало то, что они редко оставались с глазу на глаз.

В данном случае в качестве громоотвода выступал Генри Эллис. Он оказался обыкновенным юношей, скорее приятным, чем наоборот. Чрезвычайно робкий и скромный, он с самого начала стал объектом издевательств и шуток со стороны Бабингтона и Риккетса. Но теперь он освоился и стал чересчур разговорчив. Впрочем, за капитанским столом он сидел словно проглотив аршин и набрав в рот воды. Кончики его пальцев и ушей были так чисты, что просвечивали. Прижав локти к бокам, он по-волчьи глотал, не разжевывая, куски баранины. Джеку Обри всегда нравилась молодежь, и поэтому он решил оказать внимание гостю. Налив ему вина, он дружелюбно улыбнулся и сказал:

— Утром на марсовой площадке вы читали какие-то стихи. Я бы сказал, превосходные стихи. Мистера Моуэта? Мистер Моуэт владеет искусством стихосложения.

Капитан был прав. Стихотворение мичмана, посвященное постановке нового грота, восхитило всю команду шлюпа. Но его угораздило написать еще и вот такое двустишие:

Белее облаков, скажи мне, отчего

Сверкает жопа грота моего?

Двустишие это испортило его репутацию среди молодежи. Именно его и распевали юноши на марсовой площадке, тем самым провоцируя поэта создать очередной стихотворный шедевр.

— Вы нам его не прочтете? Уверен, доктору хочется послушать его.

— А то как же, — подхватил Стивен.

Проглотив кусок баранины, бедный юноша пожелтел и, собрав все свое мужество, произнес: «Слушаюсь, сэр» — и, уставясь на кормовое окно, начал декламировать:

Белее облаков, скажи мне, отчего…

(О боже, не дай мне умереть…)

Белее облаков, скажи мне, отчего

Сверкает… —

Голос юного Эллиса задрожал, затих, затем, едва слышно, зазвучал вновь:

Сверкает жопа… —

но больше он не смог произнести ни звука.

— Чертовски великолепное стихотворение, — после непродолжительной паузы воскликнул Джек. — К тому же поучительное. Доктор Мэтьюрин, не выпьете со мной бокал вина?

Чуть запоздав, появился — легок на помине — Моуэт и произнес:

— Прошу прощения, что помешал, сэр, но в направлении три румба справа по носу видны марсели какого-то судна.

В продолжение всего этого безмятежного плавания в открытом море они почти никого не видели, не считая нескольких каиков, замеченных в греческих водах, и транспортного судна, шедшего от Сицилии к Мальте. Когда их новый знакомый приблизился настолько, что можно было с палубы разглядеть его марсели и прямые паруса, его стали разглядывать гораздо внимательнее, чем обычно. Выйдя в то утро из Сицилийского пролива, «Софи» шла курсом чуть южнее вест-норд-веста. Мыс Теулада на Сардинии, находившийся в двадцати трех лье, был виден в направлении норд-тень-ост. С норд-оста дул умеренный бриз, от порта Магон бриг отделяли двести пятьдесят миль открытого моря. Незнакомец, похоже, шел курсом чуть южнее вест-зюйд-вест на Гибралтар или, возможно, Оран, находясь по пеленгу норд-вест-тень-норд от шлюпа. Продолжая двигаться прежними курсами, они должны были встретиться, но пока было непонятно, которое из судов раньше пересечет кильватерную струю другого.

Независимый наблюдатель заметил бы, что «Софи» немного накренилась на правый борт, на котором собралась ее команда, и стихли оживленные разговоры на полубаке. Он бы улыбнулся, увидев, что две трети команды и все офицеры поджали губы, когда видневшееся вдали судно поставило брамсели. Это означало, что перед ними почти наверняка военное судно, скорее всего фрегат, если не линейный корабль. Шкоты брамселей были выбраны не очень аккуратно — вряд ли на судне Его Величества допустили бы подобную неряшливость.

— Поднимите опознавательный сигнал, мистер Пуллингс. Мистер Маршалл, начинайте отклоняться от курса. Мистер Дей, стойте наготове у пушки.

Поднявшийся на стеньгу алый комок развернулся во всю ширь и затрепетал на ветру. На грот-мачте взвились белый флаг и вымпел, в наветренную сторону выстрелило одно орудие.

— Синий флаг, сэр, — доложил Пуллингс, прилипший к окуляру подзорной трубы. — Красный вымпел на грот-мачте и «синий Питер» на фок-мачте.

— Выбрать брасы, — скомандовал Джек Обри. — Курс зюйд-вест-тень-зюйд, полрумба к зюйду, — обратился он к рулевому, поскольку поднятый сигнал был изменен полгода назад. — Поставить бом-брамсели и марсель-лисели. Мистер Диллон, прошу выяснить, что это за судно.

Джеймс Диллон поднялся на краспицы и навел подзорную трубу на находившееся вдалеке судно. Как только «Софи» легла на новый курс и стала покачиваться на длинных волнах зыби, шедшей на юг, он выставил вперед руку и поймал корабль в сверкающий окуляр. В лучах полуденного солнца сверкнула бронза носового погонного орудия. С достаточной определенностью можно было сказать, что это фрегат. Он не смог сосчитать количество портов, но это был тяжелый фрегат — в этом не стоило сомневаться. Элегантный корабль. На нем тоже ставили нижние лисели, и у них появились какие-то затруднения с установкой выстрела[51].

— Сэр, — произнес мичман, спускавшийся с грот-марсовой площадки, — Эндрюз считает, что это «Дедэньёз».

— Взгляни-ка еще раз в мою подзорную трубу, — сказал лейтенант, протягивая матросу свой оптический прибор — лучший на шлюпе.

— Да. Это «Дедэньёз», — подтвердил моряк, среднего возраста мужчина в грязном красном жилете, надетом на голое загорелое тело. — Видите его закругленный по-новомодному бак? Три с лишком недели я находился на нем в плену, работал угольщиком.

— Какое у него вооружение?

— Двадцать шесть восемнадцатифунтовых орудий на главной палубе, сэр, восемнадцать длинноствольных восьмифунтовых орудий на квартердеке и полубаке и длинноствольное бронзовое двенадцатифунтовое погонное орудие на носу. Меня заставляли драить его.

— Это определенно фрегат, сэр, — доложил Диллон. — Эндрюз, толковый грот-марсовый, говорит, что это «Дедэньёз». Он находился на нем в плену.

— Что же, — с улыбкой произнес Джек Обри, — как удачно, что вечера становятся короче.

Действительно, часа через четыре солнце зайдет, сумерки в этих широтах непродолжительны, а ночи безлунные. «Дедэньёз» придется идти на два узла быстрее «Софи», чтобы ее догнать. Джек не думал, что это удастся: у фрегата слишком тяжелое вооружение, да и ходок он неважный, не то что «Астрея» или «Помона». И тем не менее он направил все усилия на то, чтобы выжать из своего шлюпа, ставшего ему дорогим, все, на что он способен. Вполне возможно, что ему не удастся оторваться от француза за ночь. Он сам, служа в Вест-Индии, участвовал в преследовании, продолжавшемся тридцать два часа, за которые было пройдено свыше двухсот миль. Так что каждый ярд имеет значение. В настоящее время ветер дул почти со стороны левой раковины, так что шлюп находился в довольно благоприятных условиях и развивал добрых семь узлов. Многочисленная и хорошо натренированная команда поставила бом-брамсели и лисели так быстро, что в течение первой четверти часа «Софи», казалось, отрывается от фрегата.

«Хорошо бы так продолжалось и дальше», — подумал Джек Обри, посмотрев на солнце, пробивавшееся через ветхую парусину марселя. Мощные весенние ливни в западной части Средиземного моря, солнце Греции и пронизывающие дожди унесли все апретирование, а также большую часть основы ткани, в результате чего пузо паруса и рифы казались вытертыми и провисшими. При попутном ветре сойдет и так, но если придется войти в лавировку, то с фрегатом им тягаться не удастся и дело окончится плачевным образом.

Но так продолжалось недолго. Как только все паруса фрегата, поставленные без спешки, наполнились ветром, француз возместил свое отставание и начал догонять шлюп. Сначала было трудно в этом убедиться — на горизонте возникла тройная вспышка, под которой виднелось что-то темное, — но через три четверти часа появился корпус фрегата, который был виден со шканцев «Софи» почти все время. Джек велел поставить шпринтовый марсель, изменив при этом курс еще на полрумба.

Стоявший возле поручней на юте Моуэт объяснял Стивену характер этого паруса, прикрепленного с помощью оттяжки к ноку утлегаря, по которому ходил железный бегунок, — разумеется, необычное устройство на военном судне. Джек Обри стоял у кормовой четырехфунтовой пушки и внимательно наблюдал за каждым движением на борту фрегата. Он подсчитывал риск, сопряженный с постановкой брамсель-лиселей при крепнущем ветре, когда на носу послышался гул и раздался крик: «Человек за бортом!» Почти в тот же миг струя подхватила Генри Эллиса, и затем из воды появилось его изумленное лицо. Моуэт бросил ему конец от шлюп-талей. Юноша схватился было обеими руками за конец, но тут голова его скрылась под водой, и конца он не поймал. В следующее мгновение он оказался за кормой.

Все повернулись к капитану. На лице его появилось жесткое выражение. Он посмотрел на юношу, затем на фрегат, приближавшийся к ним со скоростью восемь узлов. Задержка на десять минут означает потерю мили, а то и больше: понадобится возня с лиселями — на то, чтобы поставить их снова, уйдет время. Он подвергает риску жизнь девяноста человек. В голове его проносились разные мысли: он вспомнил о сварливой натуре родителей юноши, о том, что тот является как бы гостем и протеже миссис Молли…

— Спустить «шестерку»! — скомандовал он наконец резким голосом. — На носу и на корме быть наготове! Мистер Маршалл, привестись к ветру!

«Софи» развернулась против ветра, «шестерка» плюхнулась в воду. Приказаний почти не потребовалось. Развернулись реи, паруса поникли, почти без слова команды заскрипели блоки фалов, гитовов, горденей, и даже взбешенный задержкой Джек не мог не восхититься ловкостью, с какой была осуществлена операция.

«Шестерка» обследовала кильватерную струю, оставленную шлюпом. Как медленно, медленно! Матросы, перегнувшись через борт шлюпки, вглядывались в воду, шарили отпорным крюком. Это казалось вечностью. Наконец шлюпка легла на обратный курс. В подзорную трубу Джек увидел, что матросы нагнулись к днищу шлюпки. Строук так налегал на весло, что оно переломилось, и он упал назад.

— Господи Иисусе, Пресвятая Богородица, — бормотал Диллон, стоявший рядом с капитаном.

На шлюпе уже разворачивали в нужном направлении реи, судно уже имело ход, когда «шестерка» подошла к его борту и бедного юношу подняли на палубу.

— Захлебнулся, — доложили матросы.

— Сниматься с дрейфа! — скомандовал капитан. Нужные операции снова стали выполняться одна за другой — молча, бесшумно и с поразительной быстротой. Излишней быстротой. Судно еще не легло на нужный курс и не достигло и половины прежней скорости, когда послышался противный треск и фор-брамсель-рей сломался пополам.

Теперь команды следовали одна за другой. Оторвав глаза от мокрого тела Эллиса, Стивен увидел, как Джек Обри дает какие-то указания Диллону, который, в свою очередь, передает их в рупор боцману и фор-марсовым, тотчас взвившимся вверх. Отдельные распоряжения капитан отдает боцману и его команде, рассчитывает изменившиеся силы, воздействующие на шлюп, и руководит рулевым. Взглянув через плечо на фрегат, Джек внимательно посмотрел на тело юноши:

— Неужели ничего нельзя предпринять? Может, вам нужен помощник?

— У него остановилось сердце, — отвечал Стивен. — Но я попробую… Нельзя ли его подвесить за пятки над палубой? Внизу места недостаточно.

— Шеннаган! Томас! Нужна ваша помощь. Основывайте хват-тали и возьмите вон ту шкимушку. Выполняйте указания доктора. Мистер Лэмб, закрепите…

Стивен послал Чеслина за ланцетами, сигарами, кухонным мехом. И когда безжизненное тело Генри Эллиса приподнялось над палубой лицом вниз, с высунутым языком, он нажал на него, и из желудка у него вылилось немного воды.

— Держите его в таком положении, — распорядился доктор и пустил ему кровь за ушами. — Мистер Риккетс, будьте добры, раскурите мне эту сигару.

Те моряки, которые были свободны — не соединяли сломанный рей, не ставили заново парус и не поднимали его, не отлаживали такелаж, — украдкой поглядывая на фрегат, с удовлетворением наблюдали, как доктор Мэтьюрин вдувал табачный дым в мех, а затем вставил его наконечник в нос пациента. Пока его помощник придерживал рот и вторую ноздрю закрытыми, доктор накачивал в его легкие едкий дым, одновременно раскачивая подвешенное тело таким образом, чтобы кишечник давил на диафрагму. Эллис начал кашлять, задыхаться, его вырвало, в него снова накачали дым — послышалось судорожное дыхание, все более ровное, затем кашель.

— Можете перерезать веревку, — обратился Стивен к завороженным этим зрелищем матросам. — Теперь ясно, что он родился, чтобы быть повешенным.

За это время фрегат успел значительно приблизиться к «Софи», и его орудийные порты можно было сосчитать невооруженным глазом. Это был тяжелый фрегат — одним бортовым залпом — он мог обрушить на них триста фунтов металла против двадцати восьми фунтов у шлюпа. Однако он был очень тяжело нагружен и плохо держался на волне. Нос фрегата регулярно рассекал зыбь, вздымая ввысь белые буруны, и было видно, что движется он с трудом, хотя заметно приближался к «Софи». «Однако, — произнес про себя Джек, — могу поклясться, что с таким экипажем ему придется убрать бом-брамсели еще до того, как окончательно стемнеет». Внимательно изучая поведение «Дедэньёз», он убедился, что на нем множество новичков, если вообще не новая команда — вещь обыкновенная на французских судах. «Однако он может попытаться взять нас в вилку».

Капитан посмотрел на солнце. Оно все еще было высоко над горизонтом. Сделав сотню поворотов от кормовых поручней до пушки, затем от пушки до поручней на юте, оно по-прежнему оставалось высоко над горизонтом и находилось на прежнем месте, улыбаясь идиотской улыбкой через щель между нижней шкаториной марселя и реем. За это время фрегат заметно приблизился к «Софи».

Между тем будничная жизнь на шлюпе шла своим чередом, как бы сама по себе. Экипаж свистали на ужин в начале первой «собачьей» вахты; после того как пробило две склянки и Моуэт выбрал лаг, Джеймс Диллон обратился к капитану:

— Прикажете объявить боевую тревогу, сэр?

Говорил он несколько неуверенно, поскольку не знал, в каком настроении Джек Обри. Он смотрел мимо капитана на фрегат, паруса которого, сверкавшие в лучах солнца, производили незабываемое впечатление, а белые буруны под форштевнем словно придавали ему дополнительную скорость.

— Конечно, непременно. Выслушаем отчет Моуэта, а затем обязательно объявляйте боевую тревогу.

— Семь узлов четыре сажени, с вашего позволения, сэр, — доложил Моуэт лейтенанту, который повернулся к капитану и, коснувшись полей треуголки, повторил цифры.

Барабанная дробь, глухой гул босых ног, бегущих по палубе к боевым постам; затем длительный процесс привязывания сеток к марселям и брамселям, поднятие добавочных предохранительных бакштагов к брам-стеньгам (поскольку Джек Обри решил к ночи поставить дополнительные паруса); сотни незначительных изменений в распределении, нагрузке и угле установки парусов — все это требовало времени, но солнце еще не зашло, а между тем расстояние между шлюпом и «Дедэньёз» все больше и больше сокращалось. Фрегат нес слишком много верхних парусов и слишком много парусов на бизань-мачте. Однако казалось, что все на его борту сделано из стали: француз не убрал ни одного паруса и не рыскнул (как все надеялись), несмотря на резкое отклонение от курса, произошедшее дважды во время последней «собачьей» вахты, от которого у капитана фрегата, должно быть, едва не остановилось сердце. «Почему же он не подтягивает наветренную шкаторину у грота и не ослабляет напор ветра на паруса? — подумал Джек. — Чует добычу…»

Все, что можно было сделать на борту «Софи», было сделано. Оба судна мчались в полном безмолвии, рассекая теплое, ласковое море при свете лучей вечернего солнца; фрегат постепенно догонял их.

— Мистер Моуэт, — произнес Джек Обри, обойдя посты. Отделившись от группы офицеров, стоявших на левой стороне шканцев, внимательно разглядывая «Дедэньёз», к капитану подошел мичман. — Мистер Моуэт, — повторил Джек и замолчал. Снизу, заглушая пение дувшего с раковины ветра и скрип такелажа, доносились звуки сюиты для виолончели. Юный помощник штурмана внимательно, с готовностью услужить, смотрел на капитана, учтиво наклонив к нему долговязую фигуру, стараясь удержаться на ногах во время кренов. — Мистер Моуэт, будьте добры, прочтите мне ваше стихотворение, посвященное новому гроту. Я очень люблю поэзию, — добавил он с улыбкой, увидев на лице мичмана настороженное, невеселое выражение.

— Хорошо, сэр, — неуверенно ответил Моуэт обыкновенным голосом, затем довольно суровым тоном произнес: — «Новый грот» — и продолжил:

Грот, шквалом что разорван был недавно,

Поставлен вновь, на ветре трепеща,

Поднят на гордень,

Укреплен на рее

И к гитовам подтянут,

Нок-гордени, бык-гордени нужны,

Чтобы ослабить шкоты, нам важны,

Коль хочешь натянуть ты парус поскорей,

Возьмись за снасть, что надо, подружней.

— Великолепно, превосходно, — воскликнул Джек Обри, хлопнув юношу по плечу. — Такое стихотворение стоит того, чтобы его напечатали в «Журнале для джентльменов». Прочтите мне еще что-нибудь.

Скромно потупив глаза, Моуэт набрал в грудь воздуха и стал декламировать «Случайные строки»:

Ах, если бы умел я до конца

Искусством вечным открывать людей сердца,

Тогда бы перестал я целый век

С тоской взирать на тот далекий брег!

— Действительно, «далекий брег», — повторил Джек Обри, качая головой, и в это мгновение услышал первый пристрелочный выстрел с фрегата.

Буханье погонного орудия как бы ставило знаки препинания к стихам Моуэта, однако они увидели падение ядра лишь в тот момент, когда нижний край солнечного диска коснулся линии горизонта. Двенадцатифунтовое ядро упало в двадцати ярдах от правого борта шлюпа. В это время Моуэт дошел до злосчастного двустишия:

Дрожа от страха неизбежной смерти,

Они жалели лишь себя, поверьте!

Он был вынужден сделать паузу и объяснить, что, «разумеется, сэр, р