Book: Круги на Земле



Владимир Аренев

Круги на Земле

Данное художественное произведение распространяется в электронной форме с ведома и согласия владельца авторских прав на некоммерческой основе при условии сохранения целостности и неизменности текста, включая сохранение настоящего уведомления. Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

По вопросам коммерческого использования данного произведения обращайтесь к владельцу авторских прав по следующему адресу:

Internet: puziy@faust.kiev.ua Тел. (044)-440-54-95

Владимир Пузий (АРЕНЕВ), 2000

ОТ АВТОРА

В создании каждой моей книги, вольно или невольно, берет участие огромное количество людей. С кого-то «пишется» персонаж, кто-то случайно оброненным словом подсказывает решение, казалось бы, нерешаемой проблемы. Но, наверное, никогда еще раньше, до работы над «Кругами», у меня не было столько терпеливых и мудрых помощников. Здесь я хотел бы поблагодарить лишь малую часть из них — тех, чье участие оказалось решающим и благодаря кому книга избавилась от многочисленных недочетов. Словом, за все «плюсы» романа хвалите прежде всего их, а уж ошибки в нем оставим на моей совести.

СПАСИБО!

Андрею Боярунцу, политологу — за предоставленные материалы по Второй мировой войне, в т.ч. по вопросам оккупационного периода на территории современной Беларуси.

Андрию Фэсюку, скрипачу — за фундаментальные консультации во всем, что касалось сферы его профессиональных интересов.

Дмитрию Громову и Олегу Ладыженскому, писателям — за искреннюю заботу о судьбах моих «электронных» рукописей.

Максиму Голубеву, уфологу-исследователю — за консультацию по феномену кругов на злаковых полях.

Юле Николайчук и Тарасу Мельнику — за помощь в работе над описанием бытовой деревенской магии.

И конечно же, прежде всего — моей маме, Лилии Васильевне Пузий, которая помогала мне с правильным написанием фраз на белорусском языке, встречающихся в тексте. Ей эта книга и посвящается.

И последнее: все совпадения личных имен и географических названий в книге случайны… насколько вообще существует такая штука, как «случайность».

Пролог «За поворотом, в глубине лесного лога…»

Ты из других времен,

Властитель сферы, замкнутой, как сон.

Х. Борхес

1

Это был очень странный камень. То есть, камни всегда странноваты, на наш, человеческий взгляд, и поэтому когда Макс так подумал, он имел в виду именно то, что камень был очень странным.

Вообще-то, ему следовало бы поторопиться домой, но скажите пожалуйста, какой нормальный мальчишка уйдет от такого просто потому, что его дожидаются дома?!

…А во всем была виновата ящерица — она сидела на широченном листе и с любопытством глазела на одинокого велосипедиста. Ну как тут проехать мимо? Тем более, что Макс давно уже хотел завести дома подобную зверюгу.

Он притормозил, бережно положил «Аист» на пыльную грязно-желтую дорогу, с проблескивающими у обочин клочьями зеленой травы, и начал подкрадываться к добыче. Ящерица, учуяв, что дело неладно, шмыгнула вверх и вбок, скрывшись в папоротниковых зарослях.

Макс, без особой надежды на успех, отправился за ней.

И тут-то заметил камень.

2

Дорога шла через лес, вжимаясь в землю двумя глубокими колеями, между которыми щетинились одинокие кустики травы. Макс вскарабкался отсюда к папоротниковым зарослям, выпачкав в земле джинсы на коленках и ладони, — и словно шагнул в другой мир.

Он как будто оказался в волшебной стране — до этого момента находился на подступах к ней, а вот теперь наконец-то попал внутрь. Не было больше дороги, связывавшей мальчика с миром телевизоров, футбола, троллейбусов, школы… Вокруг застыл в ожидании лес.

Шершавые, лущащиеся сухими чешуйками стволы деревьев, мягкие подушки мха, даже липкие невидимые паутинки, оседающие на волосах и норовящие попасть в нос и глаза, — все это было по-своему восхитительно, и Макс замер, чтобы не вспугнуть ощущение волшебности.

С тех пор, как он приехал в деревню, мальчик ловил такие мгновения и старался напиться ими досыта. Потому что в распоряжении у него была лишь пара недель, а затем придется уехать в город. Там же… да какое там волшебство!

«Хотя, — подумал Макс, — может, это и хорошо. Во всяком случае, старик не дотянется».

Словно отвечая на его мысли, перед мальчиком встала высокая худая фигура. В первый момент он испуганно отшатнулся — и только потом понял, что перед ним всего лишь камень.

Впрочем, определение «всего лишь» к нему не очень-то подходило. Как уже говорилось, камень был странным: столбообразный, светло-серый, с ноздреватой поверхностью.

«И откуда он здесь взялся?» Вокруг безмолвствовал лес.

Лес смотрел на рослого худого мальчика с небесно-голубыми глазами, со светлыми, коротко остриженными волосами, с расцарапанной правой щекой. Лесу было интересно. Лес наблюдал и задумчиво покачивал верхушками растрепанных деревьев.

Макс же смотрел на камень. Тот величественно возвышался над травой и зарослями папоротника, и заметить его, в принципе, было очень просто, даже с дороги. Вот удивительно, что Дениска до сих пор ничего о нем не говорил. Скорее всего — не видел, потому что иначе непременно рассказал бы.

Макс шагнул вперед — напряженно, словно ожидая, что камень сейчас сорвется с места и убежит.

/Или нападет!/ Разумеется, камень остался, где стоял.

Мальчик обошел его по кругу, внимательно рассматривая и пытаясь понять, откуда он такой здесь взялся. Камень больше напоминал даже не столб, а ножку гигантского гриба, у которого ветром сдуло шляпку. Только сейчас, присмотревшись, Макс оценил, насколько точным оказалось его сравнение. Камень и вправду походил на гриб, потому что торчал из земли. И не нужно смеяться: камень не просто стоял посреди моховой подушки, он словно рос оттуда! Как будто кто-то взял и снизу пронзил землю, вытолкнув камень наружу. А отчего еще, скажите, мох у основания столбика может быть изорван в клочья и раскидан в стороны неровным кольцом?

Завершив обход, Макс присел на корточки и коснулся пальцами сухой ноздреватой поверхности камня. Камень легко крошился, маленькие кратеры, усеивавшие «ножку гриба», оказались острыми и хрупкими. Мальчик попытался отломать кусочек, но не получилось: тот мгновенно превратился в пыль и просыпался вниз, на зеленые жгутики мха.

Обидно, но ничего не поделаешь. Нужно покорее рассказать Дениске и уже вдвоем возвратиться сюда, чтобы повнимательней рассмотреть эту штуковину. И может потом — привести сюда дядю Юру.

Макс поднялся и хотел было идти к дороге, но с удивлением понял, что не может повернуться к камню спиной. Он мысленно попытался высмеять себя, но ничего не получилось. Внезапно, казалось бы, совсем без причины, мальчику стало страшно.

Он вытер грязные ладони о джинсы (словно это могло чем-то помочь!), постоял мгновение, а потом начал пятиться назад, не смея отвести взгляда от странного камня. Так он шел до самой дороги, пока нога не оскользнулась, — Макс упал на спину, больно ударившись локтем и съехав по сырой грязно-желтой земле в одну из колей. Здесь он поднялся — преувеличенно медленно, пересиливая паническое желание вскочить и посмотреть, на месте ли камень /не направляется ли он сюда, чтобы напасть/, отряхнулся, досадуя на то, что придется выслушать неприятные слова в свой адрес, и… — не удержался-таки, взглянул в чащу.

Камень стоял на месте.

Может, только чуточку сдвинулся в сторону дороги.

Макс сглотнул; в горле внезапно пересохло и захотелось пить. Он шагнул к велосипеду, поднял его почти на ощупь, не отрывая глаз от камня, и сел в седло. Потом оттолкнулся и поехал, все с большей и большей силой нажимая на педали.

Мальчик так и не обернулся на сей раз, хотя это и не было таким уж великим подвигом. Другим он ничего не скажет, но себе-то можно признаться, что на самом деле он просто боялся того, что мог увидеть, обернувшись. Поэтому крутил, крутил педали до тех пор, пока не подъехал к крайним домам деревни. Здесь он соскочил на землю, подошел к колонке и долго, с каким-то яростным отчаяньем жал на рычаг, другой рукой черпая студеную воду и плеща ею в лицо. Потом снял рубаху; насколько это получилось, вычистил ее, накинул, не застегивая, на плечи и медленно поехал домой.

Максу предстояло еще миновать заброшенный дом ведьмарки, и мальчик очень сильно надеялся, что ему не придется повстречаться… с кем-нибудь…

О кругах он уже и думать забыл — только не сейчас!

3

Он смотрел вслед убегающему детенышу, и теплая волна поднималась снизу вверх, охватывала все тело: моим, этот будет моим. Этот и еще сотни таких же, его родители, и родичи его родителей, и скот их, и птица их, и псы…

Он тихонько зашипел. «И псы».

И хотя был он здесь совсем для другого, он знал, что поразвлечься удастся на славу. В конце концов, нужно же чем-то питаться, пока он будет искать нарушителя — он и ему подобные.

Детеныш был уже далеко — во всяком случае, так думал детеныш. Но он знал, что никуда этот не денется.

От него не сбежать.

И ярко-зеленая ящерка, замершая среди папоротниковых побегов, первой убедилась в этом.

Часть первая. Круги на земле

Банко. Земля пускает так же пузыри,

Как и вода. Явились на поверхность

И растеклись.

У. Шекспир. Макбет

Глава первая

…одно это слово в облаке приторно-гнилого дыхания. «Худеющий». И прежде, чем Холлек успевает отшатнуться, старик-цыган проводит скрюченным, изуродованным пальцем по его щеке.

С. Кинг. Худеющий

1

Добирались долго. На самом-то деле, наверное, Максу это просто показалось — слишком уж жаркое выдалось лето. Как любят выражаться всякие там писатели, «плевок не долетал до асфальта, успевая испариться прямо в воздухе». Макс никогда не понимал, почему нужно писать непременно о плевках, нет чтоб о чем-нибудь хорошем. Например, о мороженом. Серьезно, в такие дни только добрая порция хрустящего шоколадного мороженого и может спасти вас от солнечного удара. (Сам он не очень представлял себе, что это такое, солнечный удар; почему-то вспоминался кадр из мультика, в котором желтое упитанное солнце в черных противосолнечных — вот смеху то! — очках протягивает луч-кулак и со всего размаху огревает беспечного пляжника по затылку. Пляжник валится на полосатый коврик и закатывает глаза. Макс знал, что на деле все бывает несколько иначе, но представлялось — именно это…) В общем, ехали долго, а во избежание, так сказать, солнечного удара, на каждой остановке Макс отпрашивался на станцию, чтобы купить мороженого. Дядя Юра поставил непременным условием, чтобы прежде Макс узнавал, сколько времени будет длится остановка, и иногда, если считал, что мальчик может опоздать, не отпускал его. Но чаще все-таки отпускал — пока не услышал в голосе племянника подозрительные хрипящие нотки. Тогда всякие прогулки за спасительным продуктом прекратились.

Макс повздыхал (больше для виду) и отправился на верхнюю полку смотреть в окно. В душе он соглашался, что с мороженым пора заканчивать, но остановиться не мог. Мороженое было его слабостью, и Макс это признавал.

Поезд, покачиваясь, мчался мимо деревьев, шлагбаумов, маленьких одно— и двухэтажных домишек, мимо грязных, заросших тиной речек и непременных столбов с электрическими проводами на серо-деревянных макушках. Мальчик с завистью поглядывал на взъерошенные деревья за окном, поскольку здесь, в их с дядей плацкарте, было жутко душно.

Макс вздохнул и заерзал на полке.

Он старался забыть, но все никак не забывалось: тусклый день, словно на солнце накинули грязную марлю; кладбище — какое-то неестественно открытое, распахнутое, слишком просторное; отец, весь в черном, строгий и собранный, стоит над длинным, тоже черным, гробом; гроб украшен искуственными цветами, матерчатыми и помятыми; в гробу — мама.

Но не это больше всего поразило Макса и оставило кровавый рубец в памяти мальчика, не эта сцена пугала его в снах, нет. И даже не тот вечер, когда телефон зазвонил, сухо и требовательно, неприлично долго. Отец поднял трубку, молча, выслушал сказанное и засобирался. До Макса долетели только отдельные слова: «дождь», «микроавтобус занесло», «нам очень жаль».

Уже стоя посреди комнаты, одетый, папа запнулся и, повернувшись к Максу, как-то растерянно произнес: «Собирайся, сынок. Мама… мама умерла».

Даже не это.

А первый день, первый ужасный день, когда отец пришел пьяным. (Папа и раньше бывал навеселе, но прежде это было не так… страшно). Отец ввалился в квартиру, покачнулся и ухватился неловкими пальцами за дверной косяк. Не снимая обуви, пошел на кухню и рухнул на табурет.

Макс с недоумением смотрел на пол, на котором чернели грязные отпечатки ботинок; кое-где валялись кусочки земли, застрявшие в подошве, а теперь отвалившиеся.

Мальчик стоял так очень долго, со стыдом глядя на то, как отец пытается поджечь под чайником. Макс не то, чтобы не хотел помочь ему, он не мог сдвинуться с места, ошарашенный происходящим.

Потом был провал в памяти. Наверное, если очень напрячься, можно и вспомнить — но зачем? Макс не хотел вспоминать. Ему хватало того, что он уже помнил.

Со временем мальчик привык к таким страшным вечерам — настолько, насколько к подобному можно привыкнуть. Макс боялся их, он начал отставать в школе по многим предметам, но отец совсем перестал интересоваться его оценками. Хотя мальчик хотел бы, чтобы все было как раз наоборот.

В то же время Семен Николаевич не забыл о сыне. Он чувствовал вину перед ним, но значительно проще оказалось лелеять собственное горе, чем заботиться о Максе. И все равно, вина чаще и чаще напоминала о себе. Наверное, именно поэтому, когда начались летние каникулы, отец позвонил дяде Юре и попросил того взять мальчика с собой, когда Юрий Николаевич в отпуск поедет в деревню, к своей матери (бабушке Макса). Мальчик давно уже не был там, родители все никак не находили времени выбраться, а сына отправляли на лето в детские лагеря отдыха. Теперь же Семен Николаевич препочел отдать мальчика на попечение брата.

Сначала Макс испугался. Он знал, насколько беспомощным бывает отец. Почти каждый вечер мальчику приходилось помогать папе; практически, он стал хозяином в доме, как только привык к этому новому существу с наглыми глазами и чужим голосом, — существу, которое звал отцом.

И Макс боялся того, что могло бы произойти, оставь он папу одного.

Но Семен Николаевич утром перед отъездом Макса сел на кровать, усадил рядом сына, который до последней минуты не желал уезжать, даже не хотел складывать сумку, — усадил и сказал, серьезно и вместе с тем непривычно робко: «Езжай, сынок. Езжай. Видишь», — он протянул Максу какую-то бумажку. Тот прочел. Это была реклама лечебного центра, где, помимо прочего, гарантировалось «излечение от алкогольной зависимости». Последняя фраза оказалась обведенной зеленым фломастерным кольцом.

— Мне будет проще, если ты уедешь, — сказал отец. — Езжай.

И Макс поехал.

2

Поезд приближался к Минску. На пригородных станциях в вагон пробирались юркие мужчины с незапоминающимися лицами, предлагали какие-то книжки нестерпимо громкими на фоне плацкартных перешептываний голосами; книжки, разумеется, никто не покупал, но мужчины все равно приходили. Макс наблюдал за их миграциями по проходу со своей верхней полки, и потные коротко стриженные затылки вызывали у него чувство отторжения.

Еще приходили неизменно толстые бабки с картонными коробками, продавали мороженое: шоколадное, кофейное, в стаканчиках, — любое. Макса все это уже не прельщало, он сглатывал, чувствуя в горле, где-то под нижней челюстью, колючий шар. Мальчик стал думать о том, почему все подобные торговки всегда такие толстые, словно специально, чтобы раздражать людей. Он представил себе маленькое окошечко кассы, у которого длинным хвостом выстроилась очередь, в основном — толстухи, пожилые и усатые маленькими крысиными усиками. Из окошечка высовываются длинные бледные руки, в которых зажат серый портновский метр, этой лентой руки обхватывают ближайшую толстуху в том месте, где должна была бы быть талия, и меряют. Потом втягиваются в окошечко и появляются снова, уже с дымящейся пачкой мороженого, которую торжественно вручают прошедшей испытание. Некоторым же, недостаточно объемным, руки отрицательно машут: «Ступайте прочь, прочь, не годитесь! Слишком худые».

Макс так живо вообразил себе эту абсурдную картину, что даже хихикнул. Колючий ком в горле вздрогнул, и мальчик закашлялся. Дядя Юра внимательно посмотрел вверх, на племянника, но промолчал.

Мальчик спустился вниз, сунул ноги в кроссовки и стал помогать ему собираться. Дядя недавно повредил кисть левой руки и поэтому должен был беречь ее, не поднимать ею тяжести и все такое. Он носил на кисти специальную повязку из красной шерсти, мазал мазями, растирал — называл это «сорванной» рукой. Такое иногда случается с руками скрипачей, если слишком много играют, объяснял дядя.

Вдвоем они сложили постельное белье, и Макс, оторвавшись от разглядывания заоконных картин, пошел в голову вагона (его всегда смешила и удивляла эта «голова» вагона или поезда: сразу представлялось что-то уродливое, огромное и прожекторно-глазастое), — пошел, чтобы отдать белье проводнице. А потом заскрежетали тормоза, картинка за окном судорожно дернулась, проехала по инерции еще немного и застыла.



В проход уже набилось полным-полно народу с огромными полосатыми сумками; люди по-птичьи дергали головами направо и налево, щурили глаза, силясь что-то увидеть за окнами. Потихоньку эта очередь выдавливалась наружу: как крем из тюбика. А там — подскакивали родственники, курсировали вдоль состава грузчики, ходили водители («Такси! Такси! Вам нужно такси? Такси! Такси!»).

Мальчик поправил лямки рюкзака, перехватил поудобнее сумку и взглянул на Юрия Николаевича.

К своему дяде Макс относился особо. У каждого ребенка наступает период в жизни, когда он — вольно или невольно — начинает искать себе пример для подражания, кого-то взрослее себя — но не слишком. Он наследует все, почти все у этого «примера»: слова, жесты, поведение, — правда, продолжается это опять-таки до определенного момента. Потом период подражательства проходит, от всего наследованного остается только то, что наиболее прижилось, формируя при этом новую, молодую личность.

Дядя Юра и был для Макса тем самым «примером для подражания». Юрий Николаевич появлялся в семье Журских достаточно редко, чтобы племянник не замечал в нем негативных черт характера (а у кого из нас их нету?) — и вместе с тем достаточно часто, чтобы невольно оказывать влияние на Макса и служить для него «примером». Мальчика привлекали в дяде и манера неспешно и спокойно говорить, и причастность к миру искусства, и начитанность, и чувство юмора…

Этот тридцатипятилетний мужчина, высокий, с цепкими серыми глазами и каштановыми волосами, поначалу сам и не подозревал, что племянник так увлекся им — потом же, разобравшись в чем дело, стал в гостях у брата следить за собой, чтобы нечаянно не подать мальчику дурного примера. Юрий Николаевич видел в Максе самого себя в детские годы. И ему хотелось, чтобы мальчик оказался более удачливым, чем его дядя. Впрочем, так ведь оно и было. Максу, например, не пришлось ходить в районную музыкальную школу. Хотя, конечно, тут еще дело в том, что мальчик больше увлекается биологией и литературой. А вот Юрий Николаевич с детства «заболел» музыкой. Вернее, скрипкой.

Это он упросил маму, чтобы та отдала его в районную «музыкалку», куда и отходил семь лет, по несколько дней в неделю. Конечно, и учителя были не ахти какие, и инструменты, — но главное-то, основы мастерства закладывались именно в те годы. Причем многое — благодаря ежедневным многочасовым занятиям дома. А ведь всегда еще существовала необходимость работать по хозяйству; и здесь частенько выручал старший брат, Сема…

Потом — училище в Витебске, после — столичная консерватория. И везде оставалось уповать лишь на собственное умение: таких, как он, молоденьких неоформившихся «талантов» хватало, а конкуренция среди скрипачей всегда была особенно жесткой. Но ничего, пробился, потом даже переехал к брату в Киев.

Семен Николаевич как раз тогда женился, и молодожены решили, что будут жить у невесты, коренной киевлянки. Это устраивало всех, да и тесть с тещей хотели, чтобы дочка оставалась под боком. А Семен Николаевич, естественно, вспомнил о «малом» и предложил: переезжай-ка и ты в Киев. Жилплощадь, правда, не обещаем, но чем можно будет — подсобим. «Малой» (к тому времени — неплохо зарекомендовавший себя музыкант) и переехал. Правда, старался никогда помощью брата не злоупотреблять, прежде всего из-за собственной гордости, — но все же в Киеве оказалось и жить полегче, и работать приятнее. Особенно же после событий начала девяностых.

И хотя сам Юрий Николаевич считал, что судьба его сложилась достаточно удачно и во многом именно трудности помогли подняться до нынешних вершин, он не хотел, чтобы племяннику пришлось разбивать лоб в тех же жизненных тупиках. Неожиданная смерть матери, а потом беда с отцом наверняка не прошли бесследно для ребенка — вот почему Юрий Николаевич так обрадовался, когда брат рассказал о своем намерении вылечиться и попросил взять Макса с собой в деревню. Пускай Юрий Николаевич почти не имел опыта обращения с детьми, он согласился на просьбу Семена почти не раздумывая.

И вот, кажется, успел наломать дров. Еще в поезде позволил Максу переесть мороженого и заболеть — нечего сказать, хорош наставничек!

3

— Такси! Такси! Вам не нужно такси?

Юрий Николаевич отмахнулся от водителя и кивнул Максу:

— Пойдем, возьмем билеты на электричку.

И они направились к кассам.

Пока дядя покупал билеты, мальчик сидел на деревянной лавке и сторожил вещи. От нечего делать Макс достал из рюкзака журнал «Одноклассник» («для подростков» — гордо сообщала подпись на обложке) и решил что-нибудь почитать. Отец выписал ему этот журнал давно, еще в начале года /когда была жива мама/, когда ходил оформлять подписку на газеты. Макс считал «Одноклассник» не худшим из подобных журналов, хотя, конечно, и здесь порой отчебучивали такое…

Вот, например, сегодняшний, опять сдвоенный выпуск. На обложке какой-то умственно отсталый хлопец зубы продает, а между ладонями у него свернувшийся клубком еж (само собой, это только приемчики художников, взял бы он в руки живого ежа, как же!). И анонс: «Нет, ежики не виноваты». Ну-ну, поглядим, в чем там ежики не виноваты…

Макс полистал журнал, открыл его на нужной странице и углубился в чтение.

«НЕТ, ЕЖИКИ НЕ ВИНОВАТЫ

Кого только в этом не обвиняли, каких только объяснений не искали: брачные танцы оленей, НЛО, мини-смерчи, демонические силы, розыгрыш изобретательных шутников. Кое-кто даже предполагал, что это появляется в результате погони ежа за ежихой во время их весенних игр. Речь идет о кругах на злаковых полях.

Подобные круги издавна появлялись на полях Болгарии, Чехии, Украины и Южной России. Здесь их, не мудрствуя лукаво, называли «ведьмиными кругами» и обвиняли во всем нечистую силу: гуляла, мол, сатанинская рать. (Кстати, не подобные ли случаи вдохновили Ершова на создание «Конька-горбунка» — «Кто-то в поле стал ходить да пшеницу шевелить»?..) Но именно в Англии этот феномен привлек внимание средств массовой информации — там, начиная с 80-х годов нашего столетия круги «прорисовывались» с завидным постоянством.

Впрочем, «прорисовывались» — слово не совсем точное. Некая неведомая сила пригибала злаки на поле так, что растения продолжали развиваться в согнутом положении, образуя правильные окружности. Как правило, образование кругов происходило по ночам, в июне-июле.

Первый из серии тех кругов, что возникли в 80-х, нашли в долине Пьюси, в пределах видимости знаменитого изображения белых лошадей, высеченных в местных меловых скалах. Феномен представлял собой аккуратный рисунок из трех кругов на пшеничном поле; внутри каждого круга все стебли были повалены по ходу часовой стрелки. Несколько дней спустя репортер местной газеты «Уилтшир таймс» посетил место происшествия и написал заметку, в которой намекал на то, что круги были слишком аккуратными и точными, чтобы их могли «продавить» ветер, дождь или нисходящий поток воздуха от армейских вертолетов, проводивших тренировочные полеты над равниной Солсбери. «А вот НЛО…» — подсказывал журналист.

В 1981 году появилась новая группа из трех кругов (одного большого и двух маленьких) вблизи от местечка Чизфут-Хед. В дальнейшем каждое последующее лето приносило свой «урожай» кругов, причем со временем их количество и сложность рисунка возрастали. Начали появляться и «родственники» английских кругов, в США, Южной Швеции, Японии. Причем подобные случаи, как выяснилось, были известны и раньше, например, в австралийском штате Квинсленд, где круги называли «гнездовьями тарелок», имея в виду тарелки летающие, то есть — НЛО.

Разумеется, ученые пытались так или иначе объяснить природу феномена. Одной из самых убедительных гипотез было предположение метеоролога Теренса Мидена. Его идея заключалась в том, что круги на полях злаковых образовывались небольшим смерчем, или самумом, который оказывается как бы в ловушке, образуя идеальные спирали. Эта теория могла бы даже использоваться для объяснения тройных образований, вроде обнаруженного в Чизфут-Хеде, если предположить, что три миниатюрных самума возникли одновременно вдоль фронта двух различных воздушных масс.

Однако, все оказалось значительно проще. В сентябре 1991 года газета «Тудей» опубликовала серию коротких заметок о двух жителях Саутгемптона, Даге Бауэре и Дейве Чорли, которые признались в том, что начиная с 1975 года создавали «злаковые круги». Даг, проявив интерес к «гнездовьям тарелок» в Квинсленде, однажды предложил приятелю позабавиться: нарисовать на каком-нибудь поле в Англии похожие «гнезда» и понаблюдать за реакцией уфологов (то бишь, людей, изучающих аномальные явления, в частности, НЛО, по-английски называемые UFO). Долгое время на результаты деятельности «шутников» никто не обращал внимания, но в конце концов «справедливость восторжествовала». Воодушевленные успехом, они все усложняли рисунки.

Самое интересное в этой истории то, что в других странах «подхватили эстафету». Например, в США изготовлением кругов занимался журналист Джим Шнабель, впоследствии написавший книгу об истории феномена «злаковых кругов». Существовали и другие любители розыгрышей. Инструментарий «рисовальщика» прост: деревянная планка, моток бечевки, бейсбольная кепочка и примитивное оптическое устройство. Один человек становится в центре, другой — ходит по кругу, держа бечеву с планкой на уровне колен. Колосья молодой пшеницы подгибаются и остаются дозревать в таком виде.

Самые догадливые фермеры не только последовали примеру «изобретателей», но и взимали с туристов за просмотр кругов деньги.

Все в истории, казалось бы, яснее ясного. Но существует и кое-что, о чем забывают скептики-ученые.

Прежде всего, австралийские «гнездовья тарелок», взятые Чорли и Бауэром за основу мистификации. Природа образования квинслендских кругов не установлена, как не установлены причины появления многих других подобных рисунков, появлявшихся на полях столетия назад и появляющихся по сей день. Кое-кто даже был свидетелем образования кругов (вот только, без участия человека).

Например, Гарри и Вивьен Томлинсоны из Гилфорда, графство Суррей, стали невольными зрителями подобногом действа природы. Вот что рассказывает Вивьен Томлинсон: «Поднялся сильный шум. Мы подняли головы, полагая, что над нами кружит вертолет, но в небе ничего не было. Мы почувствовали сильный ветер сбоку и сверху. Он буквально давил на нас. Невероятно, но волосы на голове моего мужа встали дыбом. Затем вихрь как бы раздвоился и зигзагом ушел в сторону. На наших глазах смерч в виде легкой колеблющейся дымки удалялся от нас, пока совсем не исчез, а мы оказались в центре круга с полеглой кукурузой. Вокруг опять было так тихо, что звенело в ушах».

Одним словом, загадка разгадана только наполовину. Если вообще разгадана.

Р. Малт»

«Наверняка псевдоним, — рассеянно подумал Макс. — Эр Малт, тоже мне оригинал!» Но статья, в общем, показалась ему интересной. Если, конечно, не учитывать заумных словечек типа «самум», «фронт воздушных масс» и тому подобного. То есть, Макс, само собой, понимает, о чем хотел сказать автор, но ведь журнал-то рассчитан на среднестатистичесго читателя-подростка, который вряд ли… а впрочем, это уже проблемы «среднестатистического читателя-подростка». Что же касается самой темы статьи…

Он не успел решить для себя, как отнестись к прочитанному. Пришел Юрий Николаевич с билетами, электричка отправлялась через десять минут, и нужно было идти занимать места.

Макс спрятал журнал в рюкзак и отправился вслед за дядей, чтобы благополучно забыть о прочитанном. До поры.

4

Вообще-то, Макс терпеть не мог электричек. Особенно после того, как в одном из заграничных фильмов увидел ее нью-йоркский вариант: чистую, сияющую, со свободными местами. (Правда, потом электричку взорвали — но не в этом же дело!) Сегодня была пятница, так что народу набилось до отказа. Юрий Николаевич с Максом протиснулись в вагон и стали у окна, рядом с непарным сидением. На сидении уже устроился какой-то долговязый подросток, прислонив к своим коленям спортивный велосипед. Рядом сидел сухопарый старичок с затертым до бесцветности рюкзачком и удочками; клевала носом женщина, обхватившая, словно главное сокровище жизни, пузатую сумку.

Все остальные места тоже оказались заняты.

Макс с неприязнью уставился на пацана с велосипедом: у него до сих пор велика не было. И, вероятно, если и появится, то нескоро..

«Ну ладно, — подумал Макс, — пускай даже у него есть велик. Так уж хотя бы не садился, уступил место другим. Вон, старушка зашла».

В это время подросток нерешительно кашлянул и поднялся:

— Садитесь, бабушка.

Та с благодарными пришептываниями опустилась на сидение. Подросток пристроился у окна, протиснувшись мимо Юрия Николаевича и его племянника.

В вагоне стало еще теснее, и Максу пришлось подвинуться, чтобы велосипедные «рога» случайно не выкололи ему глаза. Он снова неодобрительно зыркнул на пацана и покосился на дядю (не скажет ли нахалу, чтобы был поосторожнее), но Юрий Николаевич думал о чем-то своем и не обратил на происходящее ровным счетом никакого внимания.

«Асцярожна, дверы зачыняюцца…» Качнулись. Поехали.

«Рога» шевельнулись в опасной близи от Максовых глаз. Он оглядел салон в поисках хотя бы малейшего признака сочувствия со стороны окружающих. Никто ничего.

«… И почему люди не могут быть повнимательнее к окружающим?» Тут Макс подумал о себе. Он вот сейчас злится на этого подростка с велосипедом… за то, что думал о нем плохо, и, как оказалось, был неправ. И еще — завидует.

Максу стало стыдно, он почувстовал, как краснеют уши, но не подал виду. А ведь дядя Юра говорил: «Относись к другим так, как ты хотел бы, чтобы относились к тебе». Наверное, не ахти какая истина, и не сам дядя ее придумал, но впервые Макс услышал эти слова от него… кажется. Или от отца?

Электричка замедлила свой полет, остановилась. Часть пассажиров сошла на станции, но вместо них набралось предостаточно новых. В противоположном конце вагона в тамбур забежал упитанный бородатый мужчина и проорал зычным голосом: «Газета „Веселый Уик-энд“! С программой телепередач и эротическим гороскопом на будущую неделю! Также — кроссворды и лучшие анекдоты!» Многие потянулись за кошельками.

…Макс следил за продвижением бородача и поэтому не сразу заметил цыган. Их было трое: низкорослая загорелая женщина в старом, когда-то радужно-ярком платке и облегающем, таком же выцветшем платье; цыганка няньчила туго спеленутого младенца, чуть впереди стоял ребенок постарше, лет четырех-пяти. Они, наверное, вошли в тамбур сразу же после продавца газет, но стояли и выжидали. «Наверное, смотрят, у кого есть деньги», — подумал Макс.

Бородач уже почти добрался до того конца вагона, где стояли мальчик с дядей; цыгане, как по сигналу, начали свое продвижение вслед за продавцом. Но перед этим женщина с детьми остановилась, чтобы воззвать: «Людзеньки добрыя! Памажыце, чым можыце, каб сыночкау прагадаваць!» Впереди бежал мальчик, нагло вжимаясь в пространство между людьми и подолгу останавливая молящий настойчивый взгляд на некоторых. Как правило, на тех, кто держал в руках «Веселый Уик-энд». Цыганка шла медленнее и время от времени повторяя: «…чым можеце…». Перед нею люди уже расступались, с выражением легкой брезгливости на лицах.

«Их не принимают всерьез», — внезапно понял Макс. Он вспомнил одну книжку, в которой искали убийцу. Думали, что это сильный накачанный мужик… ну, из тех, с кем обычно не спорят. В общем, подозревали в книге одного, а оказалось, убил совсем другой. На того тоже никто не обращал внимания.

Макс увидел, как вздрогнул и отшатнулся стоявший рядом долговязый немолодой мужчина, пропуская цыганчонка. Однако же тот задержался и внимательно посмотрел на пассажира. Мужчина отвернулся и с напускной сосредоточенностью уставился в окно. Остальные пассажиры сделали то же самое.

Один Макс смотрел в сторону цыганчонка. Не специально — просто так получилось, что мальчик проигнорировал вид за окном (за то время, пока стояли, уже нанаблюдался под завязку) и расслабленным взглядом скользил по окружающим. Учился Пассажирскому Безразличию.

Цыганчонок на долю секунды изменился в лице (так выглядывает из норки настороженный хорек) и протянул правую руку.

— Памажыце, чым можеце…

Рука цыганчонка скользнула обратно, в кулачишке оказался зажат потертый на сгибах черный кошелек. Пацан с велосипедом так ничего и не заметил.

«Сказать?» «Не говорить?» Все равно, несмотря ни на что, Макс испытывал неприязнь к подростку с велосипедом. За то, что тот с велосипедом. И за то, что лучше, чем /Макс/ мог бы быть.

Отвратительное чувство, и мальчик попытался выдернуть его, как сорняк — из рыхлой грядки. Но похоже, у сорняка имелись глубокие цепкие корни.

Жизнь брала свое. Но книги учили другому. Нельзя молчать.



«А что, если он голодает?» /И у него наверняка тоже нет велосипеда/ Но… Но… Велосепидист ведь уступил старушке место. В конце концов, он не заслуживает того, чтобы потерять кошелек!

Макс вскрикнул. Все моментально обернулись в его сторону. «Возможно, они и ждали, что произойдет что-нибудь такое».

Пацан с велосипедом тоже смотрел.

— Он украл у тебя кошелек, — сказал Макс. — Цыганчонок.

Пацан хлопнул веками. Он не понимал.

Зато какая-то тетка (из тех вездесущих, всюду сующих свой бугорчатый нос теток) уже цапнула цыганчонка за плечико:

— Я его держу!

Теперь внимание пассажиров переключилось на воришку. Тот заверещал и рванулся из рук тетки. Вырваться-то он вырвался, но сбежать не сумел: вокруг было слишком людно. Цыганчонка схватили опять, подтолкнули к пацану с велосипедом: «Отдавай кошелек, поганец!»

— Прекратите, люди добрые! Он ничего не брал! — закричала цыганка, мигом переходя на русский. — Он же ничего не брал!

Младенец у нее на руках заорал.

— У меня стянули кошелек, — растерянно сообщил пацан с велосипедом. Он уже успел обследовать карманы и прийти к этому печальному умозаключению. — Эй!..

— Я не брал! — заверещал цыганчонок.

Мнения пассажиров разделились. Одни верили, другие — нет. Только Макс знал, потому что видел.

Он так и сказал:

— Я видел — этот украл, — и показал на цыганчонка.

На мгновение все затихли.

И вдруг цыганка ткнула пальцем куда-то себе под ноги:

— А там что?

Долговязый немолодой мужчина с еле слышным кряхтением нагнулся и поднял черный, потертый на сгибах кошелек.

— О! Мой! — обрадованно воскликнул пацан с велосипедом.

— Вот так-то! — торжествующе заявила цыганка. — А ты, — она повернулась к Максу, — просто больной мальчик. ОЧЕНЬ БОЛЬНОЙ МАЛЬЧИК.

Цыганка протянула смуглую крепкую руку и коснулась Максового лба.

— Так и есть! — крикнула она. — Жар!

Все это было проделано настолько молниеносно, что Юрий Николаевич даже не успел вмешаться. Только теперь он шагнул вперед, отодвигая племянника в сторону, и приказал цыганке:

— Ну-ка, пойди прочь!

Это походило на то, как отдают приказы дворовому псу.

Цыганка лишь пожала плечами.

— Очень больной мальчик, — повторила она, глядя Максу прямо в глаза. — Очень.

И, развернувшись, вышла из вагона, сопровождаемая сыном-воришкой.

Электричка, словно ожилала этого момента, — захлопнула двери и поехала дальше.

5

— Зачем ты сделал это? — спросил дядя.

Он был расстроен, но Макс видел — не оттого, что он выдал цыганчонка. Оттого лишь, что сам Юрий Николаевич ничего не заметил и не предпринял — попросту не успел ничего предпринять. Мальчик знал, что такие вещи задевают самолюбие взрослых.

— Я должен был, — вздохнул он.

Конечно, это не объяснение, но дядя Юра вряд ли ждет именно объяснения.

Юрий Николаевич покачал головой.

— Тебе следовало сказать мне.

— Он успел бы убежать.

— Ну а так он успел бросить кошелек. И вытащить оттуда деньги.

Макс кашлянул и посмотрел в окно.

Они ехали уже около часа. Минут через десять после инцидента с цыганчонком пацан с велосипедом догадался-таки и полез в кошелек. Там, разумеется, было пусто, — о чем и узнали все, кто мог слушать. Пересудов хватило еще на полчаса.

Все это время ни Макс, ни Юрий Николаевич не были склонны обсуждать случившееся. Но теперь, после некоторого количества остановок, освободились сидячие места, а большая часть людей, бывших свидетелями происшествия, уже сошла. Можно и поговорить.

— Но ты все равно молодец, — похлопал по плечу дядя Юра. — Молодец, что не струсил и не промолчал. Я горжусь тобой, козаче. Из тебя будет толк.

Макс почувствовал, как улыбка растягивает его пересохшие губы:

— Спасибо.

Они замолчали. Дядя размышлял о своем, а Макс сосредоточил все внимание не собственных ощущениях. В основном, на тех, что возникали в районе горла. Колючий шар, который, казалось, с прибытием в Минск, пропал, теперь снова начал ворочаться. Сейчас это напоминало Максу сотню маленьких альпинистов, карабкающихся изнутри, по горлу. До сих пор они отдыхали, ели, пили, набирались сил и перебрасывались своими скалолазными шуточками, понятными лишь им одним, — а теперь продолжают восхождение. И судя по всему, они просто-таки преисполнены энергией и решимостью выкарабкаться на самый верх.

Максу это не понравилось. Да и кому бы понравилось? Что бы там не случилось, каникулы есть каникулы, а лето есть лето. Заболеть в июле — можно ли вообразить нечто более дурацкое? К тому же, /очень больной мальчик/ Макс, если честно, немного испугался. Потому что, каким бы ты ни был молодцом и героем, — в собственных ли глазах, в глазах ли окружающих, — когда к тебе протягивает руку цыганка и говорит о том, что ты болен, поневоле становится страшно. В особенности, если ты читал разнообразные книги про проклятия и злобных колдунов.

Тем более, если ты веришь почти во все написанное.

Мальчик осторожно, чтобы не привлекать внимания дяди, прикоснулся к своей щеке. Показалось или она на самом деле горячее, чем следует? Макс вздохнул («Не понять») и тут же закашлялся. Воздух не желал просто и привычно проходить в легкие и из легких — воздуху мешал взвод альпинистов.

— Ну-ка. — Юрий Николаевич потрогал Максов лоб: — Как самочувствие, козаче? Плохо или совсем плохо?

— Средне, — соврал мальчик. Меньше всего ему хотелось пить порошки, но к этому, похоже, все и шло.

«Да ладно, пройдет само».

— Может, примешь таблетку? — предложил Юрий Николаевич.

Макс с наигранной ленцой отказался:

— Не-а, не стоит. Нормально.

— Ну смотри, ты уже человек взрослый, так что… — дядя прищурил глаз. — Только помни, что ни один взрослый человек не будет хорохориться без толку и делать вид, что все в порядке, вместо того, чтобы выпить лекарство.

Макс пообещал, что не забудет.

6

Собственно, электричка была только частью пути. Оставался еще автобус.

На автовокзале, пока Юрий Николаевич покупал билеты на нужный рейс, Максу снова пришлось сторожить вещи. Мальчик устроился на одной из скамеек возле «пристани» и разглядывал бело-желтое тупое рыло «ЛАЗа». Рядом уже выстроилась очередь будущих пассажиров, с сумками и свертками. Светловолосый ребенок дергал за юбку маму и капризно требовал мороженого. Макс вздрогнул. «Ох, хорошо ему», — подумалось невпопад.

— Пойдем, — Юрий Николаевич неслышно подошел сзади и положил ладонь на плечо племянника. Почувствовав в жесте дяди скрытую озабоченность своим здоровьем, Макс оглянулся:

— Со мной все в поряд…

Мальчик не договорил и закашлялся. Его словно прорвало, воздух рывками, как из открытой раны, выхлестывался наружу. Тело Макса раскачивалось и содрогалось, безвольное, неуправляемое.

Это продолжалось слишком долго, чтобы можно было выдать за случайность.

Юрий Николаевич дождался, пока приступ закончится, и приложил к Максовому лбу прохладную упругую ладонь. Похоже, результат дяде не понравился.

— Ладно, — нахмурившись, проговорил он. — Ладно, до дома не так уж далеко. Там разберемся. Пошли, козаче.

Макс попытался улыбнуться, но получилось как-то фальшиво. Он поднял рюкзак и последовал за дядей.

К бело-желтому «ЛАЗу».

— Мама! Ну мама!! Ма-а-ама! Купи ма-арожынае! Купи! Ку-упи-и-и!!!

Одна из старушек-пассажирок рискнула пожурить нытика, но тот заревел пуще прежнего. Мать, похоже, была не способна унять собственное чадо.

Макс с ужасом подумал, что ему предстоит то еще путешествие.

Места, купленные Юрием Николаевичем, находились почти в самом конце автобуса. Дядя с племянником отыскали нужные сидения, и тут мальчик обнаружил, что капризный любитель мороженого будет ехать прямо перед ним. Поначалу тот продолжал ныть, но вот все пассажиры погрузились и автобус отправился. Ребенок замолчал, понимая, что уж теперь всякие его усилия будут тщетны.

Макс облегченно вздохнул и откинулся на спинку сидения. Неудобную, чересчур низкую, еще и с твердым поручнем, который приходился прямо на плечи.

Альпинисты упорно продолжали восхождение.

— Ма-а, почитай сказку.

Последовало рассеянное: «Что?..» — и ребенок, ерзая на сидении, повторил: «Сказку».

— Славик, прямо сейчас? — устало вздохнула мама.

— Си-час, — утвердительно кивнул Славик. — Про мохнатиков.

«Чего-чего?» — Макс никогда не слышал про такую сказку.

— «Жил-был в норе под землей хоббит»…

«А-а, понятно. Тоже мне, „мохнатики“!» Конечно, он читал эту книжку, — и не только ее, но и продолжение, «Властелина колец». Хорошая история, Максу понравилась. И мальчик не прочь был послушать рассказ о хоббите Бильбо снова, это могло хоть немного отвлечь его от мыслей о болезни.

— «Матушка нашего хоббита… кстати, кто такой хоббит? Пожалуй, стоит рассказать о хоббитах подробнее, так как в наше время они стали редкостью и сторонятся Выского Народа, как они называют нас, людей. Сами они низкорослый народец, примерно вполовину нашего роста и пониже бородатых гномов. Бороды у хоббитов нет. Волшебного в них тоже, в общем-то, ничего нет, если не считать волшебным умение быстро и бесшумно исчезать в тех случаях, когда всякие бестолковые, неуклюжие верзилы, вроде нас с вами, с шумом и треском ломятся, как слоны»…

Мама Славика читала красиво, с выражением, но тихо, так что Макс даже не заметил, как заснул.

«Фу, — подумал он, — какая глупость. Разумеется, не заметил. Да это и невозможно».

Мальчик потер ладонью вспотевший лоб и огляделся.

Автобус ехал по полю. Видимо, пока Макс спал, город успел закончиться.

Ну что же, так даже интереснее, ведь дома он видел тысячи раз, а такие вот поля — нечасто.

Оно было рыжим и пушистым, и шевелилось — так переливаются мускулы под кожей у тигра. Автобус мчался прямо через поле; колоски, словно маленькие кулачки, колотили по металлическим бокам. Вначале Макс подумал, что это они от обиды за своих собратьев, но потом понял: дело в другом. Колосья стучали в ярости, они готовы были разбиться в лепешку /ха-ха, вот так шуточка!/ расшибиться в блин, но прошибить стенки автобуса и добраться до пассажиров, добраться до дяди Юры и Макса.

«ВНИМАНИЕ-ВНИМАНИЕ!..» — переговорное устройство в салоне неожиданно ожило и так же неожиданно умолкло. Тогда в проходе между сиденьями появился водитель автобуса.

— Ха! — сказал водитель, поправляя вязаную шапочку и отбрасывая на плечо конец ярко-алого шарфа. — Ха! Господа пассажиры могут не бояться. Осталось недолго, совсем недолго. И круг замкнется.

Макс выглянул в окно.

И впрямь, автобус ехал по кругу. Впереди уже можно было различить то место, откуда начиналась выдавленная машиной колея.

— Ну-ка, поглядим, что тут у нас, — по-докторски хохотнул водитель, потянувшись рукой к глазам… лишь теперь мальчик понял, что вместо глаз у того очки для водного плавания… или занятия горным спортом! И еще Макс почувствовал: если водитель снимет очки, случится страшная вещь.

— Нет!!!

Водитель, казалось, даже не услышал крика. Он взялся за очки и потянул вверх.

Сидевший впереди Славик резко обернулся и качнул головой:

— Не бойся, мальчик. Все образумится… то есть, я хотел сказать, образуется.

С этими словами ребенок спрыгнул и зашагал по проходу. Только сейчас Макс увидел, что ноги у Славика — мохнатые. Да и сам он похож скорее на хоббита… но только похож.

На самом же деле существо было не хоббитом. О нет, не добрым мистером Бильбо, и не простодушным Сэмом, и уж тем более не отважным Фродо! Оно… оно…

— Ну-с, — растягивая слова, произнес водитель. — Ну-с, вот и конец. Круг замкнулся.

Автобус въехал в колею и вздрогнул, когда очки были сдернуты. Но этого Макс уже не увидел.

7

Первым пришедшей мыслью, как ни странно, было вопросительное удивление: «Почему стоим? Ведь мы же едем…» Потом Макс вспомнил, что /круг замкнулся/ он заснул и ему снился сон. Очень неприятный сон. Впрочем, действительность была не намного лучше.

Макса одновременно терзали холод и жар. Холод устроился на лице, а жар растекся по остальному телу. Он открыл глаза и на одно долгое, невыносимо затянувшееся мгновение мальчику показалось, что он утонул и лежит у поверхности покрытой льдом реки, подо льдом. Потом чья-то заботливая рука скользнула по лбу и смахнула холод, как смахивают прядь волос. Стало теплее.

— Палехчало? — спросил женский голос, делая ударение на «е» и твердо выговаривая «ч».

Макс попробывал кивнуть:

— Немножко. А где дядя?

— Здесь я, козаче. Похоже, ты перегрелся на солнце или… уж не знаю, какое еще может быть «или». Я бы списал все на мороженое, но сколько ж надо съесть мороженого, чтобы вырубиться прямо в автобусе? Ну как самочувствие, плохо или очень плохо?

«Ох, — отстраненно подумал Макс, — как же мы любим повторять одну и ту же, „коронную“ шутку миллионы тысяч раз. И искренне считаем, что от этого она не становится хуже».

— А мы уже приехали? — уточнил мальчик.

— Почти, — сказал Юрий Николаевич. — Почти.

(Потом Макс узнает, что они сделали остановку специально, когда выяснилось, что он потерял сознание. Пассажиры — в основном пассажирки — настояли, а водитель не особенно упирался. Теперь же, когда выяснилось, что все в порядке, мотор снова заурчал и машина двинулась дальше).

— Тебя не укачивает? — тревожно спросил дядя. Он винил себя за то, что позволил племяннику съесть так много мороженого, и теперь не знал, как быть. У Юрия Николаевича никогда не было детей, и с одной стороны это, а с другой — понимание того, что они находятся очень далеко от больших больниц и современных лекарств, — заставляло его относиться к сложившейся ситуации крайне серьезно.

— Вы же помните, нет, — слабо улыбнулся Макс. — Вообще-то, не знаю, что на меня такое нашло… ну, я никогда раньше не падал в обморок. Наверное, перенервничал… и вообще.

— Есть хочешь?

— Не-а, не сейчас, — мальчик провел рукой по лицу — оно было мокрым.

— Я плакал во сне?

Юрий Николаевич непонимающе сдвинул брови, потом качнул головой:

— Нет, просто когда… когда оказалось, что ты без сознания, смочили водой…

— А-а. Ясно, — Макс вытер остатки влаги и внимательно посмотрел на дядю: — Далеко еще ехать?

— Примерно час.

Мальчик тихонько вздохнул. Ему было очень жарко, а альпинисты, похоже, растянулись цепью по всему горлу. Им, наверное, важнее был сам процесс восхождения, а не результат.

Ладно, думать об этом не стоит. Все равно еще час трястись в автобусе, так что лучше отвлечься.

Макс выглянул в окно.

Автобус ехал по полю.

8

Но это было другое поле, не то, из его сна; к тому же, теперь они мчались по асфальтовой дороге, и колоски не подступали к бокам машины вплотную. Почему-то именно эта деталь показалась мальчику самой успокаивающей.

Он посмотрел на небо, проследил взглядом за черной летящей точкой («Наверное, аист. А может — коршун») и вдруг понял, что скоро стемнеет.

Пожалуй, даже скорее, чем хотелось бы.

Макс, разумеется, не боялся темноты. Взрослые молодые люди возрастом в тринадцать лет не могут бояться темноты, это абсурдно. Темнота, как таковая, содержит в себе ничуть не меньше привлекательности, чем яркий солнечный день. По правде сказать, Макс даже любил ночь, любил ночной воздух, ведь он чище и душистее, как будто наполнен ароматами сказочных стран; любил звезды (в них, если отвыкнуть, можно обнаружить тоже своеобразное волшебство; это ведь чудо — звезды); любил ночную тишину и дворовых сверчков, которые непонятно как выжили в городе и даже оказались в состоянии петь.

Макс не боялся темноты, нет. Он боялся того, что может скрываться в темноте.

День и ночь в его представлении делились (пускай и не совсем четко, немного алогично) на время обычных людей и время людей необычных. Днем властвуют первые, ночью — вторые. Но и среди обычных, и среди необычных людей есть добрые и злые. Представляете: «необычные злые люди»? То-то!..

Точка на небе приблизилась к одному из телеграфных столбов, взмахнула крыльями и опустилась на верхние перекладины. Теперь Макс видел, что это белый аист.

«А в гнезде, кажется, уже есть малыши».

Ему стало интересно, как они чувствуют себя там, высоко над землей, когда ждут родителя с ужином и следят за машинами, что проезжают мимо.

В салоне автобуса стемнело. Столб с аистами пронесся и исчез вдали; там, похоже, уже приступили к еде.

Дядя Юра словно уловил его мысли.

— Проголодался?

— Не-а, спасибо. Приедем — тогда.

Сейчас одна только мысль о еде вызывала приступ кашля. И одновременно — бурчание в животе.

Чтобы не мучиться, мальчик откинулся на сидении и постарался заснуть. И — заснул, на сей раз без кошмаров.

9

Кот был четырехцветным, что, в принципе, являлось самым вопиющим нарушением законов природы. Но ведь вот он, мурлычет, трется о ноги, поглядывает на гостей.

Зверь поднял белую лобастую голову с рыжей полосой, проходящей от кончика носа до затылка, самоуверенно мявкнул и повел ухом. На кухне жарили мясо, и «чудо природы», понятно, немного нервничало. К тому же, кота смущали чужие люди.

А Макс зачарованно разглядывал зверя, который, кроме белого и рыжего, был носителем еще и серого с синим цветов. Расскажи кому — не поверят. Мальчик протянул руку и погладил кота — тот охотно откликнулся, подставляя голову под Максову ладонь.

— Ужо пазнаемилися! — шумно констатировал Ягор Василич, возникая на пороге комнаты. — Шархану, я гляжу, сення зноу дасталася. Сашка злавиу и размалявау. И як у яго гэта выйшла?..

С этими словами хозяин направился к серванту за рюмками, а Макс мысленно засмеялся: «Тоже мне, первооткрыватель!» Хотя, с другой стороны, мальчик подсознательно ждал чего-то подобного, какого-нибудь чуда. С тех пор, как автобус высадил их с дядей на окраине села и они, немного проблуждав в потемках, отыскали дом давнишнего дядь Юриного друга, Макс как будто попал в другой мир. И разговаривали здесь на другом, чудном языке, который понимаешь и не понимаешь одновременно. И жили по-другому. Так почему бы и не обитать в нем четырехцветным котам?..

А оказывается, все намного проще. Сын дядь Юриного друга, Ягора Василича и его жены, тети Маши, «злавиу и размалявау». То бишь, словил и покрасил.

Чуть позже, когда они вчетвером уже сели ужинать «чым Бог адарыл», явился и котомучитель с сестрой. Мальчик (вероятно, тот самый «подающий надежды художник» Сашка) при виде нежданных гостей замер; глаза его настороженно оглядели чужаков, потом переметнулись на родителей. После короткого визуального обследования был сделан однозначный вывод об осведомленности отца про некоторые творческие поиски сына — неутешительное, скажем прямо, резюме. Девочка же смущенно потупилась, покраснела и спряталась за спину старшего брата.

— Ну, разпавядай, — грозно молвил Ягор Василич. — Навошта Шархана фарбавау? Вродзе дарослы чалавек, у трэций клас ходзишь — и гэтакия фокусы вытваряеш.

Молодой рафаэль кашлянул, почесал засохшую корочку крови на сбитой коленке и шмыгнул носом.

— Шархану, миж иншым, спадобалася, — неожиданно пискнула девчонка, задиристо выглядывая из-за братовой спины. — Вот!

— С чаго ж ты взяла, што яму спадобалася? — спросила тетя Маша. — ‚н табе асабиста признауся?

— Миж иншым, — буркнул Сашка, — миж иншым, кали на Шархана зноу Барыскин Пират накинувся, той тольки шыпнув раз и усе. Забег Пират да будки, схавауся и больш Шархана не займау. Вот!

— Гора з ими! — всплеснула руками тетя Маша. — Ну што паробиш? Сядайце ужо есци, разбышаки. Але ж спачатку пазнаемцися з гасцями.

Последовала церемония знакомства. Дети немного робели, Макс нейтрально кивнул им, честно говоря, больше озабоченный мыслями о мягкой постели и затянувшемся восхождении невидимых альпинистов. Юрий Николаевич, к его чести, не стал задавать ребятам глупых вопросов типа «в каком классе ты учишься», «какой твой любимый предмет» или «нравится ли тебе учиться». Он просто поздоровался с художником-Сашкой, с застенчивой Анжелкой — те несмело ответили.

— Ну и добра, — сказала тетя Маша. — А цяпер марш мыць руки и на веранду — я вам зараз туды принясу есци.

— Да пускай садятся здесь, — предложил Юрий Николаевич. — Ничего с нами не станется, подвинемся.

Макс вздохнул, чтобы привлечь к себе внимание:

— Если можно… я уже поел. Я пойду, хорошо? Телевизор посмотрю.

На самом-то деле он хотел вздремнуть, но признаваться в этом не собирался: дядя, наверное, с удовольствием поговорил бы подольше с Ягором Василичем, ведь они очень долго не видели друг друга. А Макс тем временем поспит на диване, ничего с ним не станется, с Максом. Да и с диваном, в принципе, тоже.

…Жаль только, сон почему-то не приходил. Вместо него явился Шерхан, по-свойски развалившийся на Максовых коленках и довольно замурлыкавший — этакий увесистый теплый комочек спокойствия.

Поскольку заснуть не удавалось, мальчик стал прислушиваться к звукам. По телику транслировали сводку новостей, неинтересно и негромко, на кухне же разговаривали взрослые. В основном — Ягор Василич, раздобревший от выпитого и съеденного, искренне обрадованный встречей с другом детства.

На коленях живым моторчиком работал кот.

Карабкались альпинисты.

— Не разумею, — вещал Ягор Василич. — Ты, Карасек, приехау зусим иншым. И размуляць навчыуся па-гарацкому, и ваабшчэ… Буццым не расли мы с табою разам, буццым выховывауся ты на зусим чужой планеце, у далеких краях…

— Да, — вздохнул дядя Юра, — может, Ягор, ты и прав. И что язык совсем позабыл, и что… одним словом, «воспитывался в чужих краях». Только знаешь, Ягор, по-другому ведь там нельзя. Город есть город, село есть село, и встретиться им никак… И мой «правильный язык», если хочешь, маскировка. Чтобы не смотрели как на аборигена с немытым лицом и шерстистыми ступнями…

Неожиданно Максу расхотелось спать. То есть, спать-то он хотел по-прежнему, но смотреть сны… Бр-р-р! А вдруг снова явится мохноногое существо /все образумится… то есть, я хотел сказать, образуется/ или даже водитель? Нет, Макс определенно не хотел спать.

А сон, как на зло, наваливался на мальчика всем телом, увесистый и плюшевый, хватал за веки, пытался склеить их одно с другим, попарно. Как Макс ни старался, время от времени глаза все же закрывались, и тогда он проваливался в пустоту, — чтобы через пару минут вынырнуть оттуда, вяло шевельнуться и рухнуть обратно.

Сколько длилась эта мука, Макс не знал. Просто в какой-то момент оказалось, что рядом стоит дядя Юра и легонько тормошит его: «Вставай, козаче, поедем к бабушке».

Мальчик поднялся с дивана (Шерхан долго не хотел слазить, пришлось ссаживать) и вслед за дядей вышел на крыльцо.

В темноте, пробитой несколькими лучами света, тарахтел невидимый мотор. Сонно вскрикнул петух, колокольчиком прозвенел над ухом комар, где-то вдалеке глухо всхрапнула корова.

Было свежо и странно стоять здесь, спиной к теплому дому, посреди незнакомого двора и слушать все эти звуки. Макс зевнул напоследок — сон вздрогнул, поежился и убежал в ночь.

— Ну вот, — сказал Юрий Николаевич, — сейчас поедем.

Он обнял племянника за плечи, потом подхватил здоровой рукой рюкзаки и отправился к тарахтевшему мотору. За домом стоял трактор «Беларусь», когда-то голубого, а теперь — неопределяемого цвета. В кабине сидел Ягор Василич; заметив гостей, он махнул рукой:

— Залазце. Паедзем да бабы Насци.

Хлопнули дверцей, включили мотор, поехали.

— Дзяржицесь, тут трохи разбита, — предупредил Ягор Василич, когда выбрались за ворота. — Далей будзе лягчэй.

«Ага, — сонно подумал Макс, — держимся. Главное, чтоб „далей“ было не так далеко». Он оглянулся посмотреть на дом и увидел детей, которые глядели им вслед. Потом Сашка начал закрывать ворота, трактор как раз повернул, и отсюда можно было рассмотреть только рожки антенны на крыше — сам дом пропал в темноте. «Как будто упал в воду и пошел ко дну… Ух, скорей бы уже добраться!..» И тут слева на дороге появилось кладбище. Сперва мальчик не понял, что за деревья такие торчат над низенькой металлической оградкой, а потом догадался: не деревья это — кресты. Крестов было не очень много, все одинаковые (или, может, просто показалось в темноте, что одинаковые).

Юрий Николаевич заметил, куда смотрит племянник, и улыбнулся:

— Вспоминаются разные вредные истории про оживших мертвецов, а?

Макс пожал плечами:

— Не-а. Это ж только дети верят в такую ерунду.

— У нас усе вераць, — неожиданно отозвался с водительского сидения Ягор Василич. Он кивнул на кладбище и сообщил: — Миж иншым, тут нават жыве прывидзенне, самае сапрауднае.

Дядя Юра засмеялся:

— Это ты про наши ночные приключения? Ну, то все несерьезно, сам знаешь.

— Я тольки знаю, што раз у год тут бачаць старую Верку Сердючыху. Коля з Хутаркоу разпавядау: сама бледная, разпатланая, в дранай сукенцы, ишла й зыркала на усе баки.

— Коля, наверное, после поллитры был — вот и привиделось, — отмахнулся Юрий Николаевич. — Что он вообще делал ночью под кладбищем?

— Я хиба сказау «ночью»? — удивился Ягор Василич. — Удзень ен бачыу яе, сярод яснага божага дня.

— И больше — никто не видел? Он один?

— А болей никога и не было! Адзин ен быу. А да яго, год назад, Сцепанида зустрачала. Такую ж самую, кажу ж табе. И таксама удзень.

— Сказки, — покачал головой Юрий Николаевич. Его оппонент вздохнул, мол, что с вами, городскими, говорить. Спор сам собой утих.

Кладбище уже проехали, трактор выруливал к черному лесу, разрезанному напополам полосой грунтовки. Грунтовка начиналась от перекрестка, к которому как раз приближался, покачиваясь и постанывая, «Беларусь». Забравшаяся на небо луна освещала дорогу, но в большей степени это делали фары трактора — из них тянулись во тьму два коротких желтых луча.

Макс смотрел «прямо по курсу», отстраненно созерцая недвижные сосны, которые словно несли почетный караул. Мальчик представил себя лесным царем, вернувшимся в зеленую державу после долгих странствий. Вот он едет по дороге, величавый, справделивый, а деревья-подданные встали по краям, приветствуя своего властелина. «С возвращением, — шепчут они, — с возвращением, государь!» И вдруг — что такое? — тень, выскочившая перед царем — придворный шут? уродец? или наемный убийца, подосланный врагами? Низенькая мохнатая фигурка, только что выпрыгнувшая из кустов, замерла, повернула круглую голову и посмотрела прямо в глаза Максу.

На мгновение их взгляды пересеклись, и мальчику стало страшно. Существо смотрело осознанно, разумно, оно понимало, кто перед ним, оно даже понимало, что Макс сейчас чувствует.

Он открыл рот, чтобы закричать, но тень уже скользнула обратно, в кусты — да так, что ни один листик не шелохнулся.

— Горло болит? — дядя Юра, как, видимо, и Ягор Василич, существа не заметил.

Мальчик покачал головой:

— А… вы разве ничего не видели?

— Где?

— На дороге. Небольшое такое, пушистое.

— Заяц, мабыць, — отозвался Ягор Василич. — Тут у нас прорва зайцау.

— Наверное, — согласился дядя Юра. — Повезло тебе, козаче — первый день, а уже зайца видел.

Макс промолчал, только кивнул.

Он не считал, что ему повезло. Он не маленький, он же знает, как выглядят зайцы — у зайцев длинные уши. А у существа на дороге уши миниатюрные, больше на рожки смахивают. И лапы другие. Нет, оно точно не было похоже на зайца. Скорее уж…

Скорее уж на мохноногое существо из сна.

10

На грунтовке трактор перестал раскачиваться, словно припозднившийся домой мужичок, — поехал ровнее, уверенней. Лес все тянулся по обе стороны дороги, но мальчик, сколько ни вглядывался, больше ничего интересного не увидел. Деревья как деревья, кусты как кусты. Иногда, правда, казалось, что из зарослей кто-то наблюдает за людьми, в особенности — за Максом. Как будто его взяли на заметку. Как будто…

— О, — сказал Ягор Василич, — падъязджаем, ужо недалека.

Мальчик только успел удивиться, мол, в лесу же еще, какое ж «недалека», — а лес взял да закончился, осталась одна дорога и поля вокруг. Ну, не в том смысле, что поля, а в том, что пустое пространство. Макс поискал подходящее слово, но так и не нашел. Пока занимался поисками, впереди показался первый дом. «Наверное, заброшенный», — решил мальчик.

— Узнаешь? — спросил у дяди Ягор Василич.

— А как же, — отозвался тот. — Узнаю. До сих пор живет?

— Жывець, — подтвердил Ягор Василич. — Жывець, што з им здарыцца?

И хотел было добавить еще кое-что, но оглянулся на Макса и промолчал.

Дом стоял чуть в стороне от дороги, весь в окружении высокой, до пояса, седой метельчатой травы. Мальчик внимательнее присмотрелся и заметил узкую тропку, ведущую к крыльцу. Если б не она… впрочем, даже и с нею дом выглядел нежилым. Но раз Ягор Василич с дядей Юрой говорят…

— А кто здесь живет?

Взрослые, как по команде, переглянулись. Потом Юрий Николаевич наигранно небрежно шевельнул плечами:

— Так, человек один. Он у нас вроде отшельника.

— Это заметно, — кивнул Макс. — Как там все вокруг заросло!

— Для таго зарасло, штоб чарцям была зручней шныраць! — проворчал Ягор Василич. — Вось для чаго!

— Прекрати, — попросил дядя Юра. — И так мы сегодня что-то об одних гнусностях разговариваем. А помнишь, как во-он в том пруду я однажды…

Неожиданно Макс отключился. Глаза не закрыл, просто вдруг перестал слышать, о чем говорят Ягор Василич с дядей. В их словах было не больше смысла, чем в гудении трактора или шелесте ветра. Мальчик почувствовал, что окончательно засыпает, не способный уже бороться с усталостью.

Весь оставшийся путь он клевал носом, из-за чего пару раз больно ударился макушкой о металлическую ручку на окне сзади. Но даже боль пришла какая-то сонная: поворочалась, поканючила и задремала.

«Беларусь» уже ехал по селу — мимо дворов с аккуратными деревянными домиками, мимо огородов, заборов, отделяющих эти огороды от дороги, мимо деревянных скамеечек под заборами, мимо водных колонок с длинными кривыми рычагами, мимо сложенных поленницами дров, мимо хлевов, откуда доносились ворчание и вздохи зверей, мимо лающих псов и шарахнувшейся в сторону черной кошки, мимо дырявого мяча в луже, самодельных качелей на дереве, развешенного в саду белья, мимо….

Стоп!

Трактор затормозил. Кажется, перед домом бабы Насти.

Да, точно. Перед ним.

…И тогда Макс заснул по-настоящему, так и не выбравшись из кабины. Он не слышал, как шумно и радостно встречали бабушка с дедушкой дорогих гостей; он не пошевелился даже, когда его вынесли из трактора и внесли на руках в дом, раздели, уложили на кровать и накрыли одеялом.

Ничего этого Макс уже не слышал и не видел — у него начался жар.

Глава вторая

Селенье не ждало целенья,

Был мак, как обморок, глубок,

И рожь горела в воспаленьи.

И в лихорадке бредил Бог.

В осиротелой и бессонной,

Сырой, всемирной широте

С постов спасались бегством стоны,

Но вихрь, зарывшись, коротел.

За ними в бегстве слепли следом

Косые капли. У плетня

Меж мокрых веток с ветром бледным

Шел спор. Я замер. Про меня!

Б. Пастернак

1

Бабушку Макс помнил плохо. Последний раз мальчик видел ее лет в шесть-семь, когда она неожиданно приехала «навестить детей» в город. То есть вообще никто ничего не знал, это был «сюрприз». Вдруг вечером в квартире раздался звонок, все вроде бы дома — отец вздыхает (по телевизору показывают футбол), переглядывается с мамой и идет открывать. Максу, естественно, интересно; он останавливает разыгравшееся на полу эпическое сражение, в котором задействован максимум возможных сил (то есть, солдатиков и прочих боевых единиц), — бежит следом за папой. Клацают замки, дверь распахивается, впуская в коридор непривычные запахи, следом за которыми на пороге появляется низенькая старушка с двумя внушительными сумками. Позади маячит некий высокий дядька, зажавший в руке огромный чемодан. Возгласы удивления и радости. Макс настороженно разглядывает гостей, но тут же выясняется, что гость всего один, не гость даже, а гостья; касательно же дядьки с чемоданом, то это просто водитель, который помог донести вещи до квартиры. Возня, суматоха, везде зажигается свет, распахнуты двери; непривычные запахи окончательно осваиваются и целиком заполняют прихожую, проползают на кухню; Макса, порядком смущенного, наконец отлавливают (он в это время отчаянно гудел и «взрывался», завершая сражение), поднимают с пола, представляют бабушке («Как, неужели ты не помнишь»?). Максу бабушка понравилась, и то, что он не помнит ее, мальчика смутило. И — вот еще какая беда — разговаривает гостья как-то странно, необычно. В общем, он не придумал ничего лучше, как расплакаться.

«Ну, анучык, — сказала тогда бабушка, — гэта ты пакинь. Ня трэба, унучык, ня трэба», — обняла и сама всхлипнула.

Мальчик неловко высвободился из легких, немного неудобных, тоже незнакомо пахнущих объятий; он отстранился и посмотрел на бабушку, чтобы разглядеть ее получше. Уже не как гостью, а именно как бабушку.

В ней росту было почти как у Петьки Верещагина из паралелльного «Б», другими словами, всего-то — на голову выше Макса. Конечно, если говорить о Петьке, то «всего» превращалось в «аж», но бабушка… нет, мы к таким миниатюрным бабушкам не привыкли! Вот бабушка Ирина (мамина мама) — та совсем другая: высокая и плотная женщина с громовым голосом. На Макса, она, само собой, кричит редко, зато на своего пса, Полковника, — ой-е-ей! мухи от страха пикируют на подоконник. А разве ж может бабушка верещагинских размеров иметь подобный голос? Вот видите. Другой вопрос, насколько такой голос необходим… но знаете, штука это полезная, не мешало бы на всякий случай… Ладно, не в голосе дело. Может, даже и хорошо, что бабушка Настя такая миниатюрная. С ней удобнее разговаривать, не приходится голову задирать. И добрая она какая-то. Хотя «какая-то» здесь абсолютно не причем; «добрая» и все. Вот и подарков привезла.

…такие воспоминания. Конечно, Макс помнил не только это. Помнил, как ходили с бабушкой по музеям, по городу, смотреть местные достопримечательности: он, папа и бабушка. Или он, дядя Юра и бабушка. Или все вчетвером, на выходные.

(А вот чего он не мог помнить, так это разговора матери с отцом, разговора болезненного, выстраданного, разговора, которого не понял бы, даже если б услышал. Мама с папой тогда поссорились — впервые всерьез за очень долгое время. «Ну что ж мне ее, выгнать, что ли?! Ведь это, в конце концов, моя мать! Я знаю, ты ее…» «Да, я ее не люблю. Я ее боюсь, если хочешь». «Но почему?!» «Сам знаешь, почему!» Впрочем, мама Макса никогда не позволила бы сыну понять, что относится к свекрови, мягко говоря, без симпатии. И уж тем более не стала бы настраивать его против бабушке. Но в деревню ездить запрещала. Семен, если хочет, — пожалуйста, но она с сыном — никогда… Почему?! Потому что свекровь у нее ведьма. Не рассказывайте, не надо — знаем-читали, ведьм не бывает. Съездите-ка в Стаячы Камень да поглядите; сами тогда поймете, что к чему!

В тот раз, когда Настасья Матвеевна приехала в Киев, ее невестке показалось: за Максом! За сыном ее, за внуком своим явилась старая ведьма!

А что было делать ей? Ничего же никому не докажешь. Да и вела себя свекровь вполне прилично, по-людски.

Вот это-то и настораживало! Ведьма — и по-людски!

«Все равно не пущу! Не отдам!» — твердо решила для себя мама Макса.

Ничего этого, он, конечно, не знал и знать не мог.

И уж тем более он не знал, что когда микроавтобус занесло на повороте и водитель, беззвучно вопя, из последних сил — без толку!.. — выворачивал руль, мама подумала: «Это из-за меня… потому что мешала…») …помнил. И прогулки те считал одними из самых счастливых дней в своей жизни.

Но бабушка смогла побыть в городе всего-то чуть больше недели, потому что в деревне у нее имелись дела, которые нельзя было надолго оставлять без присмотра. И потому уехала, и этот странный визит забылся, словно причудливый волшебный сон.

Потом время от времени родители на просьбы Макса все грозились свозить его в деревню, но как-то не складывалось: то одно, то другое… Если бы не… беда с папой, может, и не приехал бы.

2

Никогда раньше Макс не болел в незнакомом месте. Детский лагерь отдыха не в счет, там он на один день слег с температурой из-за того, что перекупался в море. Но ничего страшного, по сути, не случилось — назавтра же бегал, как ни в чем не бывало. Тут — другое. Непонятно даже, выживет ли (Макс-то, конечно, надеется, что выживет, но…) Была температура. И была головная боль, словно череп пилили два чертенка, причем пилили тупой пилой и не знали, как это делается, все время дергали сильнее, чем нужно, и вслух матерно ругались. И еще были чьи-то лица, постоянно чьи-то лица, которые выплывали из ночной темноты и белели, как потерявшиеся зубы мамонтов. Мамонты, — факт общеизвестный, — зубов никогда не чистили, поэтому и не удивительно, что на тех, которые выплывали из комнатной темноты, чернели глаза. Еще у лиц имелось по рту (у некоторых время от времени проступал второй, но тогда Макс зажмуривался и старался не смотреть), рты говорили. Обычно они переговаривались между собой, и голоса, доносившиеся из-за губ, странным образом напоминали мальчику знакомых людей. Чаще всего говорил Юрий Николаевич. Его голос звучал встревоженно и напряженно, ему отвечали бабушка и Ягор Василич. Их голоса тоже дрожали от напряжения, только скрытого. Они пытались успокоить дядю Юру, но поскольку сами нервничали, ничего у них не выходило. «Зразумей, — просил Ягор Василич, — рабенок пасля дароги, стамиуся, перагрэуся. Заутра раницай адужае, вось пабачыш». «Послушай, Ягор, — вздыхал Юрий Николаевич,

— я ж тебе сотый раз рассказываю про ту цыганку. Она его прокляла, понимаешь!» «Дурницы! — отмахивался тот. — Ну вы у горадзе и суяверныя!» «Слушай, Ягор, — раздраженно шипел дядя Юра, — я, между прочим, такой же городской, как и ты! Это во-первых. А во-вторых, есть вещи…» «Пакинь ругацца, сынок, — вмешалась баба Настя. — А ты, Ягор, забяры яго и выйдзице адсюль». «Будзешь лячыць?» «Выхадзице», — повторила бабушка.

Лица растаяли в темноте комками мартовского снега, осталось только одно. Потом исчезло и оно, вместо лица в комнату явился звук льющейся воды, свежий и прозрачный. Вот звук прервался — что-то звякнуло, зажглась свеча; голос бабушки зашептал непонятные слова, тихо, привычно. Нечто легкое и теплое коснулось Максового лба, приподняло ему голову, поправило подушку так, что мальчик теперь лежал на ней, но затылок к наволочке не прикасался. Секундой спустя по макушке что-то забегало — точно свихнувшийся Шалтай-Болтай, который не может найти подходящую стену, чтобы забраться на нее и как следует подразнить всю королевскую конницу со всей королевской ратью. Одновременно голос бабушки продолжал шептать слова; Макс даже сумел расслышать кое-что: «Оцче наш, иже еси…» Вдруг катание прекратилось… — и теперь вместо Шалтая-Болтая к голове прикоснулось холодящее лезвие ножа! Макс… Макс даже не успел ничего подумать — а нож уже ходил над ним, делая круговые движения, точно голова мальчика — картошка и ее нужно почистить; а иногда еще и будто резал ее на куски.

Когда (по мнению ножа) голова-картошка осталась без кожуры и была накрошена, — лезвие заерзало, но теперь уже не над Максом, а где-то рядом. При этом оно издавало такой звук, словно ходило по стеклу. Чуть раньше то же самое действо (то есть, бег по стеклянному краю) производил невидимый Шалтай-Болтай. Потом раздался треск, что-то булькнуло и где-то легонько плеснула вода.

Макс пересилил слабость в теле и повернулся посмотреть наконец, что же происходит. Но увидел только бабушкину руку — с дряблой кожей, с тугими венами — с зажатой в кулаке литровой банкой. В банке расплывалось что-то мутно-желтое. «Яйцо», — отстраненно подумал Макс. Бабушка внимательно всматривалась в пятно, замершее в толще воды, потом тяжело вздохнула и поставила банку на невидимый столик. И снова начала произносить молитву.

Произносила уверенно, четко, спокойно, так что теперь Максу было слышно каждое слово. Потом бабушка окунула пальцы в стакан (стоявший рядом на столике), резко взмахнула руками — и на мальчика упали холодные камешки брызг; они растеклись по лицу, застывая.

И сам он словно застыл от этих слов, забыл себя, забыл где он и кто он. Остался только ритм произнесенных фраз и капельки воды на коже; и то, и другое казалось тоненькими иголочками, вонзившимися в определенные точки сознания и тела. Давление иголочек увеличивалось с каждым вдохом, и в конце концов Макс «отключился», не способный и дальше выдерживать силу подобного притока энергии.

3

На голове что-то лежало. Макс открыл глаза (в комнате было светло, как будто уже наступило утро), посмотрел наверх, но ничего не увидел. Лоб перевязали то ли полотенцем, то ли бинтами, и под материей находились какие-то прохладные пластинки неправильной формы.

Мальчик высвободил руку из-под одеяльного плена и осторожно сдвинул повязку. На глаза съехало нечто белое; Макс снял это, чтобы рассмотреть. Оказалось, под полотенцем (голову все-таки перевязали полотенцем) находились обыкновенные капустные листы. И, как бы там ни было, они здорово помогли. Жар прошел, альпинисты пропали — Макс чувствовал себя почти совсем здоровым. Он выскользнул из-под одеял, сгреб с кресла рубашку и штаны и начал одеваться. Вместе с тем не забывал оглядываться по сторонам.

Судя по тому, что мальчик увидел в окне, и впрямь наступило утро, причем давно.

Свет, падавший со двора, проникал в комнату, в которой оказался Макс, и разливался в ней, освещая все подряд. Например, кровать мальчика, тусклый ковер над нею, черно-белые фотографии под засиженным мухами стеклом. На фотографиях были изображены пары молодоженов, среди них Макс узнал и папу с мамой. Еще одна пара, похоже, состояла из дедушки с бабушкой в молодости. Мальчик некоторое время разглядывал снимки, а потом решил пойти поискать дядю Юру.

Толкнув левую створку высокой, до потолка, двери, Макс очутился в соседней комнате. Здесь стояла самая настоящая печь, прямо как в сказках. И даже наверху что-то шевельнулось, черное и пушистое. Появление мальчика заставило существо спрыгнуть с печи — оказалось, это кошка, невероятно растрепанная и огромная, словно фокстерьер. Мягко соскочив на пол, животное замерло, посмотрело на Макса большими изумрудными глазами, после чего шустро шмыгнуло куда-то под стол.

В это время еще одна дверь в комнате скрипнула, раскрываясь — вошел Юрий Николаевич. На лице дяди отображались усталость и озабоченность, связанные, вероятно, со вчерашней Максовой болезнью. Заметив племянника, Юрий Николаевич остановился и внимательно посмотрел на мальчика, как будто пытался отыскать признаки хвори и в то же время боялся увидеть их.

— Как себя чувствуешь, козаче?

Макс чуть виновато улыбнулся:

— Спасибо, нормально. А где все?

— Ягор уехал еще вчера, сразу после того, как ты заснул. А бабушка сейчас на огороде. Есть хочешь?

Мальчик проверил собственные ощущения и подтвердил, к явной дядиной радости:

— Хочу!

…Картошка оказалась поджаристой, с упругой золотистой корочкой, огурцы обладали невероятным ароматом, а помидоры, казалось, пахли солнцем — никогда в городе Макс не ел ничего подобного! Он с аппетитом набросился на порцию и очень скоро потребовал добавки. В это время как раз вошла бабушка; она, вздохнув, присела на краешек диванчика, который стоял у печи, рядом с дверьми в большую комнату, и с умилением стала наблюдать за внуком. Сперва молчала, но потом не вытерпела и, не дождавшись, пока Макс доест, начала спрашивать его: как учеба, как живется в городе, не обижают ли старшие мальчишки и прочую… Ну, не чушь, конечно — он понимал, так надо — но все равно, согласитесь, несерьезные это какие-то вопросы; особенно про старших мальчишек! Макс отвечал, попутно накалывая на вилку полоски картошки (или, как ее тут называли, бульбы); вдруг бабушка на полуслове запнулась. Но поправилась и перевела разговор на другое. Мальчик только с минутным запозданием понял, что бабушка хотела спросить про папу, да вовремя перехватила предупреждающий взгляд Юрия Николаевича и не стала спрашивать. Наверное, дядя Юра ей уже все рассказал.

— Ты не перажывай, — говорила она тем временем Максу, — тут, прауда, зараз амаль дзяцей, усе разъехалися, але и табе аднагодак знайдзецца. Да Гардзейчыхи якраз прыехау унук, Дзяниска. От и патаварышуеце.

Мальчик мысленно пожал плечами: не особенно ему и нужны друзья-товарищи, он и сам с усам. В том смысле, что, конечно, Макс ничуть не стесняется незнакомых ребят, просто ему ж не обязательно играть «с кем-нибудь», он вполне самодостаточная личность.

В это время во дворе скрипнула калитка и резко залаяла невесть откуда взявшаяся собака.

Бабушка выглянула в окно:

— Во, якраз Дзяниска — тольки об им згадали, и ен тут як тут! Заходзь, заходзь, не сцесняйся.

Скрипнула дверь, соединявшая «печную комнату» и веранду — отводя рукой прибитое к притолке покрывало (чтобы всякая насекомая мерзость не налетала), вошел «Дзениска». Это был мальчишка примерно Максового возраста, каштановолосый, кареглазый, с невероятно загорелой кожей, кое-где начавшей уже шелушиться. Он с любопытством зыркнул на Юрия Николаевича и гостей, поздоровался со всеми и протянул Максовой бабушке нечто, похожее на теннисную ракетку.

— Вот, — сообщил Дениска, — гэта сяструха прасила занесци. И гэта — так сама, — к «теннисной ракетке» прилагалась миска со свернутыми трубочкой и наполненными кремом вафельными блинами. — Дзякуем, Настасия Мацвеяуна.

— Ну дык сядай ды паяси з нами, — сказала баба Настя, ставя миску на стол.

— Заадно з маим унукам пазнаемися. Гэта Максимка, а гэта — дядя Юра, мой сынок.

Юрий Николаевич протянул Дениске руку:

— Привет. Помнишь меня?

— А чаго ж ня помниць — помню, — по-свойски ответил Дениска и запросто пожал предложенную руку. — Вы у пазапрошлым годзе прыязджали, так?

— Точно. Ну а это Максим, мой племяш.

— Привет.

— Привет.

— Першый раз у дзярэвни? — поинтересовался Дениска. — А я тут кожный год летам бываю. Тут добра. Ты, як паяси, заходь да нас — на Струйную збегаем, я табе дам на веласипедзе праехацца.

Он соскочил с табуретки, попрощался и вышел — только слышно было, как заливается во дворе невидимая собака.

— Чего он? — удивился Юрий Николаевич. — Рябый, вроде ж, никогда на людей без толку не кидается, а тут как будто завели пса.

— Ды кались дауно Дзяниска нечым яго абидзеу. Не са зла, случайна. А той нияк забыць не можыць.

— Ясно, — протянул дядя Юра. — Ну что, козаче, поел? Как самочувствие? Только честно!

— Нормально, — Макс потянулся было за пирожным, но понял, что места в животе уже не осталось. — И завтрак вкусный, спасибо, — повернулся он к бабушке. — Можно, я теперь пойду погуляю?

— Ну-ка, — Юрий Николаевич приложил ко лбу племянника ладонь. — Вроде бы, температуры нету. Мам, посмотри…

Баба Настя поднялась с диванчика, прикоснулась губами к Максовому лбу:

— Здаравеханек. Няхай, бяжы, унучыку, гуляй. Тольки з двору сення, кали ласка, не хадзи. Хиба да Дзяниски — ды й то да абеду. И нияких Струйных — яшчэ паспееш накупацца.

— Договорились? — подытожил Юрий Николаевич.

— Договорились, — кивнул Макс.

4

Вообще-то, он собирался обследовать двор и сад (и огород за садом, и выгон, что за огородом…) — но разве ж можно устоять против такого искуса, как велосипед?! То-то!

Дениска жил в доме напротив, очень похожем на бабин Настин: точно такой же полуцветник-полусадик со скамеечкой у дороги, точно такие же ворота и калитка сбоку… — только узоры на коньке крыши и на ставнях были другие. Когда Макс вошел через калитку во двор («Гордеичиха, — вспомнил он имя хозяйки. — И как, скажите, с ней здороваться?»), мальчик увидел на веранде двух девушек. Одна чем-то неуловимо напоминала Дениску, и Макс решил, что это и есть «сяструха». Другая, похоже, скоро должна была стать мамой; она с особой мягкостью и плавностью повернулась в сторону вошедшего — и вообще двигалась так, словно была королевой. Обе девушки с интересом уставились на Макса и ждали, что он скажет. А что ему было говорить?!

— Я к Дениске, — бросил мальчик как можно небрежнее. — Он дома?

— А гдзе ж яму быць? — удивилась «сяструха». — На гарышчэ вон тыняецца, чагось шукае. А ты — Мацвеяуны унук?

— Да. Мы с дядей только вчера приехали.

— Я-асна, — протянула дознатчица. — А…

— Аблыш яго у спокайи, — велел Дениска, явившийся в это время из-за угла дома. — Ну што ты як кляшчыха — тольки чалавек прийшоу, ты да яго з расспросами.

— Дзяниска! — в один голос возмущенно воскликнули обе девушки.

— Хиба так гадзицца размауляць з сястрою? — строго спросила та, которой скоро предстояло стать матерью.

— Ну што вы за людзи? — устало вздохнул Дениска. — Дапусцим, Святланка у меня языкастая, гэта справа невырышальная, гэта у яе храничнае. Ну ты-то, Марына, ты-то… А-а, — он раздосадованно махнул рукой, — ну аб чым з вами размауляць? Пайдзем, Макс.

И под неодобрительные возгласы девушек они удалились.

Свернув за угол и оказавшись вне пределов досягаемости праведного гнева сестры и ее подружки, Дениска уселся на колоду у стены и хмыкнул:

— Што за народ гэтыя дзеуки! Ни на хвилину пакинуць не магчыма!

Он хлопнул себя по коленке и скривился, потому что угодил как раз по обгорелому и оттого болезненному месту:

— Ну, адно добра — цяпер я тут са скуки не памру. А то иншы раз аж дурею — рабиць няма чаго, нудна.

— А речка? — искренне удивился Макс. — А лес?

— Рэчка, лес… — отмахнулся Дениска. — Гэта перваю нядзелю цикава. А потым — ну зразумей, нельга ж увесь дзень у рэчцы пляскацца. Вон сення бацька з братам ды баба з дзедам у ягады пайшли. Гадаеш, цикава у лясу? Кали ж то! Камарье тольки ды ветки пад нагами. Спачатку, само собой, прывлякацельна — потым набрыдае. Ничога, цяпер-то усе пераменицца. Удвох — гэта не в адзиночку. Тут есць пару месц, куды я сам лезци… — неожиданно он оборвал себя и махнул рукой: — Ну, гэта мы пасля абсудзим.

Впрочем, Макс и так уже понял: каникулы обещали быть интересными.

5

— Вот они где! — дядя Юра немного укоризненно покачал головой, но потом заметил результаты «охоты» мальчишек и только присвистнул: — Гляди, Светка, они ж тебе на огороде всех кузнечиков повыловили.

Денискова сестра только дернула плечиком:

— Няхай. Иншыя набягуць. Чаго-чаго, а кузнечыкау у нас выстачыць.

Макс и Дениска, оторвавшись от выслеживания очередных жертв, вынуждены были вернуться к краю огорода, где сейчас, поджидая их, и разговаривали Юрий Николаевич со Светланой. Рядом, на грядке, стояла под широкими литьями лопуха («Чтобы в тени, а то погорят», — объяснял непонятливому Дениске Макс) трехлитровая банка. В банке сидело штук двадцать крупных кузнечиков. У многих были обломаны усики или лапки — к сожалению, метод «стаканчиковой» ловли оказался не идеальным.

— Шкада, — протянул Дениска, пока они шагали к взрослым. — Вотакенный сядзеу, я ужо пачци спаймау яго. Два разы уцякау, хитруга, а тут…

— Ну и как вам удалось наловить такой зоопарк? — удивленно спросил Юрий Николаевич.

Когда он услышал рассказ Макса, то долго прицокивал языком, улыбаясь: вот ведь, надо ж так уметь! Оказалось, метод был прост. Кузнечики сидели на картофельных кустах и время от времени стрекотали. Заметить их, практически, невозможно, пока не подошел вплотную. Вот ребята и крались на звук, замирая, когда насекомые замолкали, и возобновляя движение, когда те снова начинали «петь». А потом, отыскав взглядом солиста, оставалось только осторожненько, с двух сторон, подвести руки с зажатыми в них пластмассовыми стаканчиками и — бац! — быстро соединить один с другим. А потом уже сбрасывать добычу в банку.

— Ну, хорошо. Вы потом разберетесь и поделите своих пленников, а сейчас пойдем-ка, козаче, обедать, — подытожил Юрий Николаевич.

Макс кивнул. Он хотел сказать, что кушать совсем не хочет, что вообще ничего не хочет, вот только водички бы попить, да и жарко как-то стало… вернее, холодно… одним словом….

Но он уже ничего не сказал, только медленно начал оседать на землю.

— Бог ты мой! — прошептал Юрий Николаевич, подхватывая безжизненное тело племянника под руки. — На солнце, наверное, перегрелся.

Дениска испуганно пожал плечами: уж он-то чувствует себя в норме, а были ж вместе, под одним, вроде, солнцем…

Светлана вместе с Юрием Николаевичем понесла Максимку в дом, к Настасье Матвеевне, и Дениска поплелся вслед за ними, досадуя на слабое здоровье «городских» (и забывая, что и сам из города).

В забытой всеми банке возмущенно стрекотали кузнечики.

6

Нечто круглое и холодное прикасалось к затылку, каталось по нему обезумевшим Шалтаем-Болтаем. Потом исчезало, и слышно было, как оно же кружит по краю стеклянной банки («Кузнечики повыпрыгивают», — слабо подумал Макс).

Хрясь!

Бульк!

Где-то все это уже было, словно повторяется само время. Или даже пятится назад. «И снова мама оживет…» Но пока что оставался озноб и истомная боль в теле, и тяжесть на голове, и на груди, и на ногах, и липкий вязкий пот в подмышках, и иголки в глазах… И голоса, опять голоса.

— Мама, ну что?!

— Пачакай, сынку, пачакай. Пабачым — дай тольки, каб час прайшоу.

— Мама!..

— Маучы!

И устало еще раз, как будто подводя итог — и одновременно умоляя:

— Маучы!..

7

Через некоторое время (причем, это могла быть одна минута, а мог быть и год) Макса раскрыли, сняв одеяла, раздели и снова пустили гулять по телу Шалтая-Болтая.

Хрясь!

Бульк!

Нет, время не катится вспять, оно просто зациклилось на одном и том же эпизоде, словно иголка проигрывателя — на поцарапанной пластинке. «Малыш, хочешь, я расскажу тебе сказку…» Эта сказка Максу не нравилась. В этой сказке была цыганка с большими черными глазами /ОЧЕНЬ БОЛЬНОЙ МАЛЬЧИК/, мохнолапые зайцы-незайцы и альпинисты, много миниатюрных злых альпинистов. Такая сказка — Макс чувствовал — способна была убивать, и не понарошку.

Его снова одели и накрыли одеялами, а на лоб уложили капустные листья. Их время от времени меняли, и скоро мальчик забеспокоился, успевает ли вырастать у бабушки на огороде новая капуста — так часто и помногу она снимала старые куски и приносила новые.

И снова разговор.

— Мама, ну что?!

Вздох.

— Мама!..

— Яго сурочыли, сынку. Зачапыли. Цыганка, кажэш?

— Мама, но вы ведь…

— Усе, што змагла. Бачыш, не дапамагаець.

— Что теперь? Врач?

— Якый врач? Сынку-сынку… хиба ж врач зможа зняць «зачэпку»?

— Но…

— Тольки ен. Тольки ен…

— Страшно, мама. Ты ж сама говорила…

— Гаварыла. И зараз скажу. А што рабиць? Збирайся, трэба кликаць, и як магчыма хутчэй.

Макс не понимает, о чем они говорят, но ему становится страшно. И еще страшнее оттого, что тело постепенно отторгает мальчика: он чувствует, как понемногу теряет власть над собственными руками и ногами; вот они уже не слушаются приказов, вот уже даже не ощущаются. Зато ломота в голове, жар (и одновременно — озноб) делают невозможным само существование — и выталкивают Макса прочь из тела. Он вяло сопротивляется, сам не понимая, почему. Ведь снаружи будет удобнее, легче…

Слышно, как нервно бродит по комнате, собираясь куда-то идти, дядя Юра. Он о чем-то перешептывается с бабушкой, но слов не разобрать. Потом тихонько поскрипывает дверь, захлопывается — Макс остается один. Один на один с болезнью.

Некоторое время мальчик просто плывет в тягучем месиве, составленном из одной и той же минуты, умноженной многократно — минуты, в течение которой повторяются неприятные ощущения. Потом дверь вкрадчиво скрипит, в образовавшуюся щелку проскальзывает полоска света («Уже вечер?!») и… кто-то еще!

Макс замирает, даже не дышит. Он хочет знать, кто вошел. Незнакомец крадется неслышно, но (мальчик абсолютно в этом уверен) не из-за заботы о больном.

Мягкие, почти бесшумные шаги. И взгляд — Макс чувствует, что на него смотрят, но сам не может повернуться, не может увидеть гостя.

Вдруг — резкое движение, кто-то бросает на кровать мяч… — нет, не мяч, мяч не способен ходить, у него ведь нету ног.

Тогда — что?..

Существо топчется у щиколоток Макса, а тот, как ни старается, не может поднять голову, чтобы взглянуть на него. Потом — прыжок на грудь; мальчик помимо воли охает и видит два блестящих кружка: глаза. «Так бесшумно, наверное, и должна ходить смерть».

Ему страшно, он не хочет умирать — Макс осознает, что потом его не будет: вообще, совершенно, ни вот столечки, он просто закончится, как многосерийный, но все-таки конечный кинофильм.

Мгновением спустя мальчик догадывается, что глаза принадлежат кошке — той самой, которая сегодня утром спрыгнула с печи.

Кошка снисходительно урчит и трется лбом о недвижный Максов локоть. Она топчется, устраиваясь поудобней, бухается где-то в районе живота… — и тут же вскакивает, спрыгивает с кровати и убегает. Что-то напугало животное… или кто-то.

И в этот момент мальчик начинает ощущать присутствие в комнате чужака. Новый посетитель совсем не похож на кошку, нет! Он разглядывает Макса с уверенным любопытством хозяина, никуда не торопясь и совершенно не опасаясь того, что его, наблюдателя, заметят. Потом (послышалось? или на самом деле?!) визитер хихикает и неслышно передвигается чуть поближе к кровати.

Макс аж вспотел от напряжения. Он силится пошевелиться, или закричать, или вообще сделать хоть что-нибудь! — но он ничего не может. Сознание уже почти рассталось с телом; руки и ноги, и даже голосовые связки не слушаются мальчика. Он способен только наблюдать, как хозяин приближается к кровати.

Но тот не торопится что-либо предпринимать. Подойдя, невидимое существо останавливается и замирает.

«Ну что же ты? — с отчаянным бесстрашием думает Макс. — Чего же ты ждешь? Ну, покажись. Покажись!» Наблюдатель хихикает, но и не думает шевелиться. Тем более — показываться.

Так проходит несколько долгих минут: мальчик лежит на кровати и силится перебороть ужас и любопытство; существо наблюдает.

И под этим внимательным взглядом Макс уплыл в небытие сна.

8

Его разбудили голоса — громкие, безразличные к тому, что в комнате рядом лежит больной. Голоса раздавались из-за створчатых дверей; два — знакомых, один — нет. Незнакомый, сиплый, но мощный, звучал редко, все больше слушал; но когда говорил, два других внимали ему с почтением и опаской.

— Разпавядай, што з хворым, — приказал чужак.

— Нешта табе Юра не сказау? — это бабушка.

А вот снова незнакомец:

— Сказау. Але ж ты у нас чарауница, бачыш то, што иншыя не бачаць. Кажы.

— Сурочыли яго. Юра гаворыць, цыганка сурочыла. Я зняць не змагла, тольки на якись час. А цяпер хлопчыку так пахужэла, што баюся нават пачынаць штось рабиць.

— А дзе ж ты ранней была, кали яго да цябе прывезли? Тады б табе баяцца.

— Так вы нам поможете? — вмешался Юрий Николаевич. — Мальчику очень плохо, ему помощь нужна, и срочная.

Пауза. Как будто чужак долго и пристально разглядывает дядю Юру. Макс в это время вспомнил про невидимого наблюдателя, но сейчас, кажется, в комнате рядом с ним никого не было. «Ушел, наверное».

— Пагана, кажаш, хлопчыку? Чаго ж ранней мяне не пакликали? Не атвечай — сам ведаю. Баяцеся! Дарэмна. …А можа быць, што и не дарэмна. Гавары, як плациць збираешся?

— Что? — не понял Юрий Николаевич.

— Гэта у вас у горадзе медицына безкаштовная, — отрезал незнакомец. — Я ж, Карасек, патрэбую атплаты.

— Сколько? — сухо спросил Юрий Николаевич. — Или опять, сыграть?..

Чужак хмыкнул:

— Не грашыма, тольки не грашыма. Навошта мне твое грошы? И граць пакуль што не трэба, не памираю ж яшчэ.

— Что тогда — душу? — насмешливо поинтересовался дядя Юра.

— И не душу. Я прыйду, кали патребаватыму атплаты. И плациць будзе хлапчына.

И тут же, повышая голос, приказывая:

— Мавчы, Насця! Ты ведаешь, и я ведаю, што кроу моцная, магутная. Наследничак. ‚н усе адно не зможа атстараницца. Гэта немажлива. И ты ведаеш гэта. И я — ведаю. А цяпер вядзице да хворага.

Макс рассеянно подумал, что это они к нему собираются идти. И надо бы, наверное, испугаться.

Скрипнули, распахиваясь двери.

— Не запалюйце свитла, — предупредил незнакомец. — И выйдзице. Зачакайце там.

— Нет, — сказал дядя Юра. — Сначала я должен с ним поговорить. Мальчик ведь ничего не знает.

— Знае ен усе, — уверенно произнес незнакомец. — Прауда, хлапчына?

Но Максу было слишком тяжело выговаривать слова — поэтому он просто посмотрел в глаза Юрию Николаевичу и опустил веки, подтверждая: «Знаю». В самом деле, чего тут непонятного: чужака привели, чтобы он вылечил Макса. Ничего непонятно. Вот страшного…

— Хорошо, — произнес дядя Юра. — Тогда мы подождем в соседней комнате. Держись, козаче.

И они с бабушкой ушли, оставив мальчика наедине с незнакомцем.

Прежде всего Макс решил как следует разглядеть чужака. Перед ним стоял высокий худощавый старик, с длинной, до самого пояса, седой бородой, с волнистыми волосами, забранными на затылке в мощную косицу. Нос, похожий на клюв хищной птицы, нависал над тонкими губами, едва проступавшими сквозь густые усы и бороду. Глаза пришельца прятались в тени, так что их мальчик вообще не увидел.

Старик был одет в широкие штаны и обыкновенную тенниску, каковые продаются в любом городском или сельском магазине. Но при этом и тенниска, и штаны казались очень уместными на чужаке, — хотя, на первый взгляд, ему больше подошли бы холщовая рубаха и какие-нибудь серые шаровары.

Старик снял с плеча и положил на столик широкую сумку, похожую на почтальонскую; только Макс почему-то решил, что писем в ней нету, ни единого. Прислонив к изножью кровати высокий посох с крюком на конце, лекарь («Он ведь наверняка лекарь…») стал рыться в сумке, что-то разыскивая. Сухощавые, но могучие руки сновали под материей двумя диковинными тварями; старик неразборчиво бормотал себе под нос какие-то фразы, похоже, рифмованные — уж во всяком случае, ритмические. При этом еще с первых минут появления незнакомца в комнату проник целый букет странных запахов, принесенных, видимо, именно угрюмым посетителем. Прежде всего пахло сушеными травами — полынью, чебрецом, крапивой и даже, кажется, одуванчиками; но кроме этих запахов, был еще один, не такой сильный и не так просто узнаваемый, но не менее живучий. Поначалу Макс никак не мог вспомнить, что же это за дух такой; потом догадался. Подобным образом пахло в зоопарке, у клеток с мелкими хищными зверьми.

Впрочем, и наблюдал, и размышлял мальчик до крайности отстраненно и бесстрастно, как будто к нему происходящее не имело никакого отношения. И даже когда старик, резко повернувшись к кровати, стянул с Макса одеяло, тот ни капельки не испугался. К этому времени лекарь установил на столе и зажег толстую желтую свечу; там же разложил какие-то вещички: пучки разных трав и тому подобное. Теперь, вытащив из-за пазухи и снявши через голову большой деревянный крест, старик начал читать молитву, одновременно крестя мальчика. Завершив эту процедуру, лекарь взял в руки березовый веник и велел Максу раздеться. Когда же оказалось, что тот не в состоянии даже шевельнуться, старик позвал бабушку Настю, и вдвоем они сноровисто раздели мальчика. Свежий воздух охладил его тело; Макс задрожал, хотя в комнате, в общем-то, было тепло. А лекарь уже охаживал его веничком — охаживал от всей души, так что мальчик через пару минут согрелся. Правда, слабость осталась.

Наконец старик унялся — то ли утомился хлестать, то ли решил, что сделано достаточно. Он велел мальчику укладываться обратно в постель и заботливо укутал его одеялом. Но на этом действо не закончилось. Только Макс замер на абсолютно выстывшей за время «лечения» простыне, пытаясь снова нагреть ее, только расслабился, как на лоб ему легла увесистая старческая ладонь. Вторая рука травника, с зажатым в кулаке крестом, вознеслась к небесам (вернее, к дощатому потолку комнаты); и неожиданно ровным громовым голосом старик заговорил, произнося, не молитву, но нечто, очень на нее похожее.

«А вообще, почему не молитву? Он ведь к Богу обращается, — сонно подумал Макс. — Значит, молится».

Лекарь и впрямь взывал к «силам нябесным ды Госпаду нашэму всядзержицелю», заклиная их очистить «хлапчыну гэтага, сына Божага, ад зглазу, ад порчы, ад нядобрай чужой власци, абы згинули яны без залишкау ды николы не павярнулися». Самое удивительное, что Макс и впрямь почувствовал что-то такое — он и сам бы не смог объяснить, что именно. Как будто хлынула в него через ладонь старца огненная река, выжигая в теле те места, где гнездились боль и слабость — а потом ринулась прочь. В следующий момент мальчика затрясло, точно как в тех американских мультиках, где персонаж прикасается к оголенным электрическим проводам. Он пытался унять дрожь, до боли стискивал зубы, но не хватало сил даже на это. Все тело покрылось холодным потом — но — ура! — кажется, снова начало повиноваться (вернее, появилась такая возможность, а вот мочи пока не было).

Старик несколько минут внимательно наблюдал за Максом. Потом кивнул, будто в чем-то убедился, и принялся неторопливо складывать свое добро обратно в почтальонскую сумку.

Макса наконец отпустило; он расслаблено откинулся на подушку и смежил веки, углубляясь в себя и проверяя свое самочувствие. Пот, липкий и вязкий, кажется, был единственным неприятным ощущением. Мальчик открыл глаза и повернулся к старику, чтобы поблагодарить его, но в это время за дальним окном комнаты (все это время оно было открыто) зашуршали листья… и кто-то хихикнул.

Очень знакомо хихикнул.

— Перастань, ты же ведаеш, я такога не люблю, — спокойно, даже немного отстраненно сказал лекарь. — Усе б табе играцца-забауляцца.

К этому времени он сложил все вещи в сумку, повесил ее на плечо и потянулся к посоху, так до сих пор и простоявшему у изножия кровати. Но перед тем, как шагнуть к дверям, старик остановился и долгим изучающим взглядом окинул Макса — как окатил водой из холодильника — всего, с ног, до головы.

— Не благадары, — вымолвил лекарь. — Крашчэ помни, што была сення, абы пазней зумеу атплациць. Я сам адшукаю цябе, кали панадабицца.

С этими словами старик толкнул дверь и вышел в соседнюю комнату, где к нему тотчас кинулись с расспросами дядя Юра и бабушка.

— Адужае, — только и сказал лекарь.

Было слышно, как он вышел на веранду, пересек двор (Рябый сперва рявкнул, но потом умолк), отоворил калитку и отправился куда-то по своим делам.

А в комнату уже вошли — почти вбежали — бабушка с дядей, зажгли свет, перепуганно смотрели на Макса и все выпытывали у него, как он себя чувствует. Бабушка, впрочем, вела себя чуть спокойнее — ей хватило пары быстрых взглядов и легкого прикосновения ко лбу внука, чтобы увериться в эффективности лечения старика. Да и потом ее отвлекло тарахтение мотора на улице рядом с домом. Оставив сына наедине с внуком, баба Настя отправилась во двор.

Оказалось, вернулся с работы дедушка. Так получилось, что они с Максом еще и не виделись: прошлым вечером мальчик уснул прямо в тракторе Ягора Василича, а с утра дед должен был уехать — и вот вернулся только сейчас. Умывшись, Николай Михайлович тотчас отправился к внуку. Он вошел, комкая в руке пыльную неопределенного цвета кепку, вопросительно поглядел на сына, сидевшего у постели больного, и испытующе — на Макса.

— Ну, здрастуй, унучык.

Тот лишь слабо улыбнулся — на большее пока не хватало сил. И с интересом уставился на деда.

Он был высокорослым и кряжистым, с серой щетиной и многоморщинистым лицом. Ничем особенным внешне Николай Михайлович не выделялся, разве только не доставало мизинца на правой руке. Работал дед водителем; в зависимости от времени года и нужд колхоза сидел за рулем трактора или комбайна. Сегодня эти самые нужды (и время года) позволили вернуться домой только поздно вечером — природе ведь не объяснишь, что такое восьмичасовой рабочий день.

Дед примостился на краешек Максовой кровати, подтянул на сгибах брючины, привычным жестом повесил на колено кепку, велел:

— Ну, разпавядайце, што тут без мяне здарылася.

Бабушка, гремевшая посудой в соседней комнате, заглянув, покачала головой:

— Ишоу бы спачатку есци. Никуды ужо твой унук не уцячэ.

— Успею паесци, — отмахнулся Николай Михайлович. — Лепш разкажы, што сталася. Чаму унук хворый?

Дядя Юра объяснил. Кое-что (про цыганку, например) дед знал со вчерашнего вечера, но события сегодняшнего дня оказались для него «сюрпризом». Особенно — рассказ про лекаря, которого Юрий Николаевич назвал странно: «чэрцячъник». Услышав о том, что чэрцячъник приходил пользовать внука, Николай Михайлович страшно разгневался — он вскочил и подбежал к дверям; там он рявкнул, обращаясь к невидимой отсюда бабушке:

— Гэта ты?! Гэта ты яго пакликала?! Ты што, астатный разум згубила? Чарцячника у дом кликаць? Хапиць таго разу! Няужо ня ты мне казала…

— Замаучы! — резко и спокойно отвечала Настасья Матвеевна. — Нихто иншый не уратавау бы. Няужо ты б хацеу, абы твой унук…

— Давай вячэраць! — оборвал ее дед.

И Максу показалось, что сделал он это, дабы избежать ответа на бабушкин вопрос.

И еще Макс понял, что старик, приходивший к нему сегодня, самый настоящий колдун.

«А я у него теперь в должниках…» Последняя мысль осталась недодуманной — мальчик наконец заснул.

Глава третья

Пользоваться помощью колдуна, как равно и верить в его сверхъестественные силы, наш народ считает за грех…

С. Максимов. Нечистая, неведомая и крестная сила

1

Петух кукарекал задиристо и самоуверенно — как будто являл себя миру и утверждал: «Я — самый-самый! Полюбуйтесь на меня, какой я!» Куры кудахтаньем соглашались: «Точно, самый-пресамый. Ого-го какой!» Звякало ведро; подбитым аэропланом гудела оса.

Макс открыл один глаз, потянулся и с удовольствием зевнул.

Сон частенько приносит с собой страхи, порой подсознательные и оттого еще более ужасные — но в то же время во всем мире не сыскать врачевателя более искусного, более талантливого и универсального, нежели сон. Именно во сне совершается чудесное превращение: ты ложишься в постель больным и бессильным, с раскалывающейся головой, с высокой температурой, с заложенным носом — а проснувшись, к собственному удивлению обнаруживаешь, что и голова прошла, и температуры нет, и дышать стало намного легче.

«Наверное, это потому, что телу проще справиться с болезнью, когда мы не мешаем ему своим неверием, — решил Макс. — Это как с боязнью темноты: кажется, закроешь глаза и все само собой пройдет — исчезнут бабаи из шкафа, теневые великаны уйдут из-под окна и так далее. Смешно, конечно, по-детски… но действует же!» И впрямь, действовало. Во всяком случае, Макс сейчас чувствовал себя как никогда хорошо. Он пошевелил руками-ногами, проверяя свои ощущения и наслаждаясь осознанием того, что тело снова ему подчиняется. Как же сладостно было дышать полной грудью, пропуская теплый воздух через нос в легкие! Как же легко было двигаться — мальчик казался самому себе легчайшим воздушным шариком или светящейся тучкой, все на свете было подвластно ему, все — выполнимо.

С удовольствием одевшись, Макс помчался к умывальнику, чтобы как следует вычистить зубы и хорошенько умыться, сбрасывая последние крохи недомогания.

Дядя Юра застав его там, только удивленно покачал головой. Не то, чтобы Юрий Николаевич не знал о способностях деревенских знахарей (в конце концов, Настасья Матвеевна, получившая в наследство от своей матери соответствующие знания и дар, не раз лечила от разных хворей и сыновей, и мужа), — нет, просто такая значительная перемена в самочувствии племянника не могла оставить дядю равнодушным. Да и, признаться, за годы, проведенные в городе, он отвык от некоторых сельских реалий. Например, почти забыл, что на свете существует так называемая «нетрадиционая медицина». То есть, забыть-то не забыл, но верить в нее перестал. И в самом деле, так часто за последние годы попадались ему на глаза всяческие объявления а-ля «Сниму порчу с вашего сотового телефона» и «Отведу сглаз от вашей любимой кошки», что чувство отторжения возникало к ним почти на подсознательном уровне. К тому же Юрий Николаевич, как и всякий человек, связанный с искусством, так или иначе, а находился в оппозиции к общепринятым взглядам, моде и прочим продуктам, порожденным массовым сознанием.

Да и память, согласно одной ей ведомым законам, убирала подальше все ненужные воспоминания, в числе которых были и воспоминания о маминых целительских способностях.

Вот поэтому Юрий Николаевич так сейчас удивлялся, наблюдая за племянником, еще вчера находившемся на грани между жизнью и смертью, а сегодня — энергично плескавшимся у умывальника.

— С добрым утром, козаче. Надо бы, наверное, спросить, как ты себя чувствуешь, но мне и так все понятно. В норме?

— Так точно! Только кушать зверски хочется, — признался Макс.

— Ну так в чем проблема? Пошли к столу, сейчас организуем.

Только-только закончил завтракать, как на дворе зашелся лаем Рябый. «Дениска», — решил Макс.

Так оно и было. Дениска явился в дом, прижимая к пузу миску.

— О, а ты ужо выдужау, — констатировал он. — А я тут табе трохи чарниц прынес. Будзешь есци?

Впрочем, удивленным от скорого Максового выздоровления Дениска не выглядел. Создавалось впечатление, будто он даже не сомневался в подобном исходе. Что, честно говоря, казалось подозрительным.

— Твае набрали? — спросила бабушка, кивая на миску.

— Ага. Яны учора у ягады хадзили — вось и прынесли трохи.

Черника была крупная и сладкая, Макс с удовольствием съел пару ложек, но потом пришлось остановиться: в живот больше не помещалось.

— Ну што, пайдзем кузнечыкау разсажываць? — предложил Дениска.

— Нет, — вмешался Юрий Николаевич. — Максимка только выздоровел — пускай сегодня дома посидит.

— Дядь Юра…

— Извини, козаче, но мы все вчера здорово переволновались. Ради нас с бабушкой — давай-ка ты отложи приключения на завтра. Договорились? Дениска, я уверен, принесет ваших кузнечиков сюда, и вы здесь с ними разберетесь.

Тот кивнул:

— Няма пытаняу. Чэкай мяне на лавачцы, перад вашай хатай — я хутка.

И он побежал к калитке — а Рябый не преминул проводить мальчика звонкими собачьими ругательствами.

— Макс, — заговорил Юрий Николаевич, и по тону его сразу стало ясно, что разговор предстоит серьезный. — Макс, я хотел бы тебя кое о чем попросить. Во-первых, сегодня, пожалуйста, не уходи со двора. Побудь рядом с домом: я уверен, что с тобой все в порядке, но ради профилактики… ну, ты понимаешь. Я ведь отвечаю перед твоим отцом за то, чтобы с тобой ничего не случилось. Это уже не говоря о том, что я попросту переживаю за тебя.

Обещаешь?

— Обещаю. А во-вторых?

— А во-вторых, — вздохнул дядя Юра, — скажи — только честно — ты помнишь, что с тобой вчера было?

— Ага. Правда, не все.

— Понятно. Так вот, я попросил бы тебя особенно по этому поводу не распространяться. В первую очередь здесь, в деревне. Договорились?

— Договорились. А…

— Все вопросы потом, — Юрий Николаевич предупреждающе поднял ладони. — Ступай — Дениска, наверное, тебя уже заждался.

Конечно, ничего подобного — скорее всего, Дениска только добрался до дома. Просто дядя Юра не хотел говорить о вчерашнем. И Макс подозревал, что «потом» ему так и не удастся обсудить случившееся — дядя будет под разными предлогами уходить от ответа или же вообще объявит тему запретной. Это показалось мальчику ужасно обидным и несправедливым: в конце концов, Макс как-никак имеет самое прямое отношение ко вчерашним событиям! Лекарь упоминал о каком-то долге, который теперь появился у мальчика. И Юрий Николаевич явно знает, о чем идет речь — знает, но намерен молчать. Нечестно!

Но не спорить же — поэтому Макс молча отправился на скамеечку, дожидаться Дениску. Он опустился на твердые, точно камень, доски и принялся разглядывать дорогу, разделявшую дом бабушки и Гордеичихи. Ничего особенного, дорога как дорога, неширокая, грунтовая. Только машины по ней, похоже, редко проезжают. Глухомань… Впрочем, все в этой деревне говорило о полуизолированности от окружающего мира. Даже название — Стаячы Камень — навевало мысли об одиночестве.

Скрипнула Гордеичихина калитка, появился Дениска с трехлитровой банкой в руках. Он быстрым шагом пересек дорогу и бухнулся рядом с Максом, бросая на приятеля пытливые взгляды. Похоже, Дениске очень хотелось о чем-то спросить, но он пока не решался. Вместо этого, занялись кузнечиками.

Оказалось, что вчера, после случившейся с Максом неприятности, Дениска не забыл про насекомых: набросал им листьев и веточек, чтобы кузнечики не умерли от голода и чтобы им было на чем сидеть. «А то, — объяснял Дениска,

— яны усе чэплялися адзин з одным, навит двох загрызли».

Нужно, предложил Макс, взять литровые банки и порассаживать кузнечиков по одному, максимум — по двое. Тогда и наблюдать за ними будет интереснее, и жить они будут дольше. «Выпрыгнуць», — покачал головой Дениска. «Возьмем пластиковые крышки, проколем дырки и накроем», — словно маленькому, объяснил ему Макс.

Принялись за дело. Дениска пробивал дырки в крышечках, Макс вытаскивал из общей банки пленников и рассаживал по отдельным квартирам. Ловить кузнечиков оказалось занятием нелегким — они, само собой, в руки не давались и все время норовили лягнуть в ладонь. Одному даже удалось вывернуться и укусить Макса, так что тот непроизвольно вскрикнул и выпустил насекомое.

— З табой усе гаразд? — спросил Дениска. — Було б прыкольна вылечыцца за дапамогаю чарцячника, а патом памерци ад кузнечыкавага укусу.

Неловкая попытка завязать разговор на интересующую приятеля тему — это Макс понял сразу. И задумался: поддержать беседу или перевести в другое русло? С одной стороны, дядя Юра просил, чтобы Макс помалкивал о событиях этой ночи. Наверное, не зря просил — значит, были на то какие-то причины. Но это с одной стороны. А с другой — дядя ведь, похоже, не собирается объяснять Максу, что вчера случилось. А вот Дениска наверняка знает о «чэрцячънике», или чертячнике. Может, и немного, может, только туманные слухи — но лучше туманные слухи, чем вообще ничего. И кстати, дядя Юра просил «особенно не распространяться», а не молчать. Конечно, получается нечестно — ну так и с Максом поступили не совсем справедливо. Он оказался в должниках у этого чертячника, — выходит, должен постараться как можно больше разузнать о нем.

Мальчик исподтишка взглянул на Дениску, делая вид, что занят выуживанием из банки очередного кузнечика. Тут ведь еще вот какая история: нужно разобраться, можно ли безоговорочно доверять новому приятелю. Дениска вызывал у Макса двоякое чувство. Сперва мальчика смутили напористость и энергичность Гордеичихиного внука. Макса, по природе своей спокойного и не подверженного неожиданным всплескам активности, чуть-чуть отталкивал темперамент Дениски, больше, наверное, подошедший бы какому-нибудь итальянцу. И еще это запанибратство… Но они-то — запанибратство, шедшее от природных простоты и открытости, да энергичность — и были теми чертами характера, которые делали Дениску симпатичным и привлекательным. И Максу почему-то казалось, что уж другом Дениска будет самым настоящим — другом, для которого немыслимы предательство или полумеры: дружить так дружить!

И мальчик решился.

— Послушай, — сказал он, — насчет чертячника… Ты ведь что-то о нем знаешь, правда?

Дениска удивленно посмотрел на него:

— А табе хиба не сказали?!

И ошарашенно покачал головой, даже отложил камень, которым собирался в очередной раз стукнуть по шляпке гвоздя, чтобы пробить в крышке еще одну дырку.

Макс вздохнул и, в свою очередь, перестал заниматься кузнечиками. Похоже, предстоял долгий и серьезный разговор.

2

— И что, если не секрет, ты намерен с ними делать? — поинтересовался Юрий Николаевич. Он стоял на веранде и наблюдал, как Макс приносит во двор одну за другой банки с кузнечиками и размещает их в тени под топчанчиком, рядом с умывальником. На вопрос дяди мальчик улыбнулся:

— Неужели не понимаете? Наблюдать. Это ж интересно…

Он рассеянно махнул рукой и ушел за следующей порцией банок.

— А кормить чем будешь? — спросил Юрий Николаевич, когда племянник вернулся.

— Они хищные. Насекомыми, наверное. Сейчас перенесу всех и пойду в сад ловить мух.

Дядя Юра кивнул:

— Ладно, я буду на огороде бабушке помогать. Если что, ищи нас там. А вдруг до обеда захочешь перекусить — на плите и в холодильнике посмотришь, что тебе понравится.

Когда Макс пришел с очередными (на сей раз последними) банками, Юрия Николаевича на веранде уже не было. Мальчик облегченно вздохнул и понадеялся, что дядя не обратил внимания на скомканность его фраз и не заметил того смятения, которое сейчас переживал племянник. Макс еще не решил, как поступить; он даже не знал, как теперь относиться к дяде Юре и бабушке. Но в одном мальчик не сомневался: то, что случилось вчера, ему совсем не нравится. Особенно в свете Денискиного рассказа.

Раздобыв мухобойку и пустую банку, в которую можно было бы складывать живых насекомых, мальчик отправился добывать пропитание своим многочисленным питомцам. Он хотел набрать корм для кузнечиков — и в то же время как следует поразмыслить.

(«Амаль у кожным сяле жыве свой чарауник, — сказал Дениска. — Але чарауники буваюць розными»).

Макс начал с туалета — там мух было столько, что хватило бы на сотню кузнечиков. Матерые, блестящие, они перелетали с места на место, садились на стены кабинки и заползали внутрь. Из книжек мальчик знал, что они откладывают яйца прямо в содержимое ямы. Хотя особой брезгливостью Макс не отличался, его все-таки передернуло при мысли о подобном способе размножения. С другой же стороны…

Но тут он увидел особо жирную муху, которая прямо сама подставлялась под удар.

Хлеп!

Вот и первый трофей — сложим его в банку.

(«Почему — разными? — спросил Макс.

Неужели непонятно, удивился Дениска. Люди тоже разные, что уж тут говорить о чародеях. Книжки надо читать, фильмы смотреть. Чародеи бывают белые и черные.

— То есть, одни творят добро, а другие зло?

Нет, рассердился Дениска, ничего ты не понимаешь! При чем тут добро и зло? Важно, какой ценой они получили свое могущество, стали чародеями. Какими силами пользуются. Прикинь, например, что один какой-то магичит с помощью чертей. Он и добрые дела может совершать, и злые. Но он — все равно темный чародей.

— Чертячник… — догадался Макс.

Точно, подтвердил Дениска. Теперь понимаешь?

Макс не понимал).

Мух набралось уже солидное количество, причем некоторых даже удалось словить живыми. Оторвав им по крылышку, чтобы не улетели, Макс отправил пленниц в общую банку.

Теперь он переместился к яблоням — низкорослым, приземистым, с ветками, клонящимися к земле. Здесь мальчик надеялся подсобрать немного гусениц. Гусеницы, как известно, бывают разными — например, пушистые не годятся, у них токсичные волоски, это еще Фабр доказал. Но (Макс совершенно точно помнил из «Определителя насекомых») на яблоне обитает бабочка яблонная плодожорка, у которой гусеницы небольшие и неядовитые. Правда, живут они в плодах, где их и находят чаще всего, восклицая при этом: «Яблоко-то червивое!» Но иногда гусеницы и ползают по дереву — когда перебираются с использованного плода к новому или собираются окуклиться.

Вот, кстати, один из таких «червячков» карабкается по коре, в пределах досягаемости. Ну-ка, в банку, дружище, в банку.

(Значит, не понимаешь, вздохнул Дениска. Нет, ты что, с луны свалился? Вот скажи, вы ему чем-то заплатили?

Макс покачал головой.

Я так и думал, заявил Дениска. Теперь-то мог бы и догадаться! Отныне (со вчерашнего вечера) ты, дружище, должник чертячника. И я, честно говоря, не думаю, что тебе удастся расплатиться с ним, нарубав дровишек, насобирав лукошко мухоморов или принеся пару ведер воды из ближайшего болотца.

Макс тоже так не думал).

Гусениц набралось до обидного мало, и мальчик решил добавить еще пару-тройку дождевых червей. Он сомневался, станут ли кузнечики их кушать, но ведь могло попасться еще что-нибудь стоящее, кроме червей. К тому же, Макс никуда не торопился, до обеда времени оставалось что-то около часа, а кузнечики до той поры потерпят. Одним словом, он продолжал охоту.

Макса всегда забавляло, когда кто-то начинал травить анекдоты про рыбаков, которые, кроме прочего, шли «копать червей». То есть, конечно, если рыбакам охота лопатой помахать, размяться — тогда да, тогда все понятно. А то ведь можно заподозрить, что дядьки просто не знали о существовании более легких способов запастись необходимым количеством приманки.

Макс давно заприметил две старые-престарые доски, валявшиеся у бани, под заборчиком. Туда он и направился.

(— А что ты еще знаешь про чертячника?

Да так, пожал плечами Дениска. Что люди знают, то и я. Живет на окраине, наособицу от всех. Угрюмый, нелюдимый. Но если зовут, приходит, помогает. Плату берет охотно, деньгами или так, продуктами. А редко случается, как вот с тобой, что сам назначает цену. Ну вот, кажется, все. Да ты не переживай, может, и не будет тебе ничего.

— Ага, — мрачно кивнул Макс, — не будет. Как в анекдоте: ни сабли, ни папахи, ни коня — ничего мне не будет.

Слушай, кашлянул тогда Дениска. Дело есть. Завтра, если тебя дядька отпустит, съездим, посмотрим?

И он рассказал Максу про заброшенный дом).

Доски, казалось, навсегда пропитались влагой; они были черные, но еще не разваливались от прикосновения. Как раз то, что надо.

Макс поддел край одной пальцами, осторожненько приподнял и быстро поставил распорки — небольшие, приготовленные заранее палочки. Можно, конечно, было бы и просто откинуть доску, как крышку дряхлого сундука Природы, но так удобнее. Потому что, лежа на подпорках, доска создает тень, а многим тварюшкам важнее не прикосновение к их спинам деревянной поверхности, а именно тень — тогда они не будут беспокоиться и останутся на своих местах. Откуда их Макс и повыловит.

По опыту он знал, что под такими вот досками обитает несметное количество разновеликих зверюг. Под этой, например, обнаружились: обыкновенный тритон, огромный пестрый слизнячище, улитка с желто-черной раковиной, несколько улиточек поменьше, толпище мокриц (эти тут же дали деру со всех своих многочисленных ног), несколько кивсяков, парочка рыжевато-бурых, словно лакированных, уховерток, мрачная жужелица, юркнувшая в щель между доской и землей, ну и, разумеется, черви (в том числе и дождевые), самых разных размеров и окраски, пугливые и самоуверенные, вялые и активные… В общем, как сказали бы древние, сия нерукотворная сокровищница природы была заполнена до пределов. Макс привычно оглядел возможных претендентов на обед кузнечикам и кое-кого отправил в ловчую банку. Потом убрал распорки и опустил доску обратно, следуя заветам талантливейшего зверолова всех времен и народов, Джеральда Даррелла: «всегда возвращай на место перевернутые бревна, потому что под каждым — дом множества живых созданий».

Теперь следовало бы уже идти кормить кузнечиков, но Макс ведь был рядом с баней — ну как устоять от соблазна! Он оставил ловчий инвентарь у корней молоденькой яблони, что росла почти у дверей, и шагнул к черному, чуть перекошенному и как будто вбитому в землю зданьицу.

Стоя у порога, пригляделся. Внутри было темно, пахло как-то по-особенному, шампунями, мылом, но и чем-то еще, совсем незнакомым. Пригнувшись (дверной проем даже для Макса оказался низковат), мальчик проник в первую комнатку.

Первое, что сразу бросалось в глаза — большущий металлический цилиндр с дверцей на боку и трубой, проколовшей крышу. Справа — скамейка, дальше, у цилиндра — широкая полка («Полок», — догадался Макс). А слева в стене виднелась еще одна дверка, но запертая на массивный амбарный замок.

Мальчик подобрался поближе к полоку, с интересом разглядывая его — да и вообще само устройство бани.

— Мам, я вот о чем…

— Ды ведаю, пра што ты, ведаю. Самой, гадаешь, легка?

Скрипнула калитка. Та самая, что рядом с баней, та самая, через которую на огород ходят. Или — с огорода.

— Что теперь будет? Знаешь, я хочу пойти к нему и… договориться, — спокойно произнес Юрий Николаевич. — Пускай оставит ребенка в покое, а вместо этого…

— Не патрэбен ты яму! — отрезала баба Настя. — Кали був бы патрэбен, так и таргавау бы ен цябе. А яму Максимка знадабиуся… абы б тольки ведаць, навошта!

— А может, просто старик на всякий случай о долге говорил, а на самом деле…

— Ты, сынку, начэбта и жыу тут, але, гляджу, штось з табою сталася. Забыу пра усе, зусим забыу. Нешта ен «на всякий случай» рызыкувау бы жыццем?

— Не видел я что-то, чтобы чертячник жизнью рисковал.

— Так то ты не бачыу. Табе й не палагаецца. Але ж я табе кажу: рызыкувау. Павер ужо мамцы — яна ведае, што гаворыць.

Бабушка и дядя остановились на веранде, но Максу до сих пор было слышно их разговор; правда, для этого ему пришлось подкрасться к самым дверям бани. Он, конечно, не собирался подслушивать, но и получилось-то все само собой. Зато теперь Макс лучше сможет понять, почему дядя и бабушка поступили так, а не иначе, почему позвали чертячника.

— Но знаешь, мам, меня даже не колдун наш пугает. Я, если честно, в городе разучился верить в колдунов. Есть законы, милиция, и ничего он не сделает против них. А вот то, как Макс отнесется ко всему этому, когда узнает… Я боюсь потерять его доверие. И так у паренька близких почти не осталось, Семка, правда, пытается выкарабкаться, но неясно еще…. А если он и от меня замкнется. Отчуждение в таком возрасте — это ж у него на всю жизнь останется, шрамом на душе. Вот чего я боюсь.

— Верна баишся, — одобрительно кивнула бабушка. — А тольки пра чарцячника забываць не варта, ой не варта!

С этими словами она отправилась в дом, и дядя — вслед за ней.

А Макс выбрался из бани, подобрал свой охотничий инвентарь и пошел кормить кузнечиков.

3

В соседней («печной», как ее называл Макс) комнате громко смеялись. Разные люди, много людей. Но и знакомые голоса есть: дядя, бабушка, Дениска, Светланка и Марина. Макс сладко потянулся, лениво размышляя, вставать или не торопиться?

…После обеда он решил лечь и немного вздремнуть, а перед сном поразмыслить над услышанным сегодня. Теперь, после подслушанного у бани разговора, мальчик мог по-прежнему доверять дяде и бабушке. Он понял, что у родных попросту не оставалось другого выхода. Доктора звать не стоило — все равно бы он ничего не сделал: выписал бы какие-нибудь таблетки или забрал в больницу, но в любом случае лечил бы следствия (высокую температуру, головную боль и т.п.), а не причину. Потому что вряд ли его, доктора, в институте учили снимать злое чародейство. А как, скажите, можно вылечить болезнь, не веря в ее существование? (Макс и сам не поверил бы, если б не был тогда в электричке, если бы не его прокляли!) Да, это объясняло и оправдывало поступок бабушки и дяди, — но ни на вот столечки не помогало ответить на вопрос, чего хочет чертячник. Но не идти же к чародею, спрашивать! «А-а, ладно. Скоро уеду — и все, пускай тогда ищет меня в городе. У него, наверное, и денег таких нету, чтобы билет купить на поезд, даже в один конец».

«А нужен ли ему билет? — мелькнула шальная мыслишка, такой себе здравый дядечка, который иногда высовывался откуда-то из-за порьтер сознания и очень любил портить Максу настроение. — Билет, говоришь? Ну-ну! Он же чародей, он с чертями знается (по крайней мере, все тут так считают). На кой черт — ой, извини за словоблудие! — но — на кой ему билет, а?» «Это мы еще посмотрим, — неуверенно заявил дядечке Макс. — В городе все по-другому. Может, и черти там бессильны, и вообще. Колдуны ж почему-то в городах не живут».

«Уверен?» Максу так и не удалось возразить, потому что он заснул, а проснулся только сейчас, из-за смеха людей в «печной» комнате. Мальчик уже позабыл о своих сомнениях и страхах — и сомнения, и страхи сгинули, растворились во сне. Наверное, хорошо, что так получилось. Много ли толку в размышлениях о том, сохраняется ли сила колдуна в городе, могут ли там помочь ему черти? — что толку, если до города еще нужно добраться?..

4

Отсмеявшись, начали прощаться. Пока Макс оделся и вышел в «печную» комнату, почти все ушли; но все равно там было тесновато. На диванчике у печи сидели Светланка и Марина, а также еще какой-то молодой паренек (оказалось, Маринин муж), за столом — бабушка и дядя.

— Славик хочаць, абы я у горад ехала, — говорила Марина, нежно обнимая мужа одной рукой, прижимая вторую к объемистому животу, туда, где уже жил новый человечек. — Але я кажу: не паеду. Правильна, цетка Насця? Мне яшчэ доуга чакаць, месячышка точна есць у запаси. А так — адпачну, на прыродзи пабуду. И не кажы ничога, — повернулась она к Славику. — Вун лепш пазнаемся, гэта цетки Насци унук.

— Добры дзень, — улыбнулся тот, протягивая Максу руку.

— Добрый день.

Мальчик рассеянно отметил, что за окном уже темнеет. Он пересек комнату и сел рядом с дядей и бабушкой на лавке, за столом.

— А усе ж таки, — покачал головой Славик, — лепш бы ты паехала з нами. Потым — тольки ж праз нядзелю змагу прыехаць. А кали што станецца? Сама ж на аутобусе не паедзеш, знаю я цябе.

— Ай, який жа ты! Кажу ж, усе будзе у парадку, — отмахнулась Марина.

— Гэта ен перажавае, што ты кагось тут сабе знайдзешь, — хмыкнула Светланка. — Як у тым анекдоци.

И она рассказала про бабку с дедом; как дед все приставал к бабке с распросами, мол, не изменяла ли она ему с кем в юности. Бабка отнекивалась, даже сердилась, и тогда дед напомнил: «А Митька? Когда я на два дня раньше с командировки вернулся? — мне тогда показалось, что кто-то у тебя был. Не он ли? Ну, признавайся, старая! Был?! Где прятала?» Ну а бабка руками всплеснула: «Ах ты ж, скляроз-скляроз!», подбежала к шкафу, открыла… — а оттуда скелет вывалился.

При этом Светланка не просто рассказывала анекдот, а еще и показывала. Она как будто играла героиню: и руками всплеснула, и к шкафу, что стоял в комнате, подбежала, и открыла его… — с одной из полок что-то упало: раз, другой, третий.

— Косточки скелетные сыпятся, — улыбнулся Юрий Николаевич.

Светланка наклонилась, подняла упавшее. Это оказались карты, и девушка, извиняясь, положила их на стол.

— Дык ты ужо б усю калоду выцягнула, — сказала бабушка. — И згуляли б.

Пока девушка доставала колоду (она лежала там же, на полке, просто почему-то верхние карты не удержались и соскользнули), Макс потянулся к желтевшим на столе кусочкам картона. Замусоленные, потрепанные. Шестерка пик, шестерка крестовая. И тройка пиковая… нет, тройка пиковая и тройка крестовая, просто последние две слиплись между собой и, казалось, что это одна карта.

— Ну, — сказал Славик, — мяне б ужо час идци — а то сами паедуць, мяне пакинуць.

Он попрощался со всеми, нежно поцеловал жену и отправился на двор Гордеичихи, откуда уже доносилось тарахтение мотора.

Сели играть — Макс и дядя против девушек. Бабушка расслаблено наблюдала за «дзяцьми», улыбалась их веселым репликам; потом вспомнила о чем-то, ушла на веранду и оттуда было слышно, как гремит посуда, стучит нож и что-то шкварчит на плите.

Вся эта атмосфера уюта и покоя неожиданно убаюкала Макса. Очень давно уже он не чувствовал ничего подобного: дома ведь все с некоторых пор переменилось, и отнюдь не в лучшую сторону. А здесь — в неспешном благодушии шелестящих карт, кухонных шумов, шуток, которыми обменивались игроки, — мальчик ощутил причастность и сродненность со всем: с окружающими людьми, с вещами, с деревьями за окном, с черной кошкой, выглядывавшей из-за печи, с домами, протянувшимися вдоль дороги, — с целым миром… Вспомнился Маугли: «Мы с тобой одной крови, ты и…» /я ведаю, што кроу моцная, магутная. Наследничак.

‚н усе адно не зможа атстараницца. Гэта немажлива/ Мальчик вздрогнул.

Точно, чертячник что-то говорил о крови! Может, ему нужна Максова кровь?..

И вдруг, словно отзываясь на мысли мальчика, скрипнула калитка во дворе, зарычал, а потом сорвался на лай Рябый.

«Наверняка он! За мной!» Но это был Дениска — Гордеичихин внук прибежал напомнить Максу, что на завтра они договорились о прогулке. Заодно мальчики получили от дяди разрешения на эту самую прогулку.

Разобравшись с деталями и утвердив время сбора, Дениска умчался к себе. «Бацьки паехали, то и носицца, як скажэный», — прокомментировала Светланка.

Вечер постепенно набирал глубину и мощь ночи. Вовсю заходились сверчки, на чердаке шебуршили мыши, а в окно стучался мохнатый мотылек-бражник.

Приехал с работы дедушка; закончили играть, сели ужинать, а Светланка с Мариной ушли к себе.

После еды Николай Михайлович, прихлебывая из громаднющей кружки молоко, внимательно поглядел на Макса и велел:

— Разпавядай.

— О чем? — растерялся Макс.

— Як табе жывецца у горадзе, — объяснил дед. — Ты ж у нас ня быу дауненька. Саскучылися мы па табе ды па бацьку твайму. Так што — разпавядай.

И никуда не денешься — пришлось Максу рассказывать, долго и обстоятельно, отвечая на многочисленные дедовы «А як?..». Он понимал дедушку, хотя, конечно, был не в восторге от этого вечера вопросов-ответов. Но наконец Николай Михайлович успокоился, похлопал внука по плечу («Маладец, унучык») и пошел во двор, запереть калитку.

Перед тем, как отправиться в кровати, мыли в тазу ноги. Растревоженный собственным рассказом, Макс засиделся, вспоминая об отце: все ли у него в порядке, хорошо ли себя чувствует, удачно ли лечится. Даже не заметил, как подошел и опустился рядом на скамейку дядя Юра:

— Ну что, козаче, о чем думу думаешь?

— Про папу.

Юрий Николаевич приобнял племянника за плечи, похлопал:

— Все у него будет хорошо. Вот увидишь. Кстати, надо будет нам с тобой на почту сходить, позвонить ему. Завтра навряд ли получится, а вот во вторник обязательно сходим, договорились? Ну, — он поднялся, — не засиживайся тут, а то замерзнешь. Да и завтра тебе рано вставать — Дениска ж тебя вроде на экскурсию поведет, а? Не забыл?

Скоро Макс вытер ноги и пошел спать. Мальчик заснул быстро и легко, и ему снились баня, и хоббиты, и голодные кузнечики — но к утру он обо всем забыл.

А завтра они с Дениской отправились к заброшенному ведьминому дому.

Глава четвертая

Что за дом стоит, погружен во мрак, на семи лихих продувных ветрах — всеми окнами обратясь в овраг, а воротами — на проезжий тракт?!

В. Высоцкий

1

Мечта о велосипеде была у Макса из разряда тех невыполнимых грез, которым если и суждено сбыться, то уж никак не в обозримом будущем. Причем мальчик с прозорливостью, свойственной подросткам его возроста, подзревал, что когда велосипед-таки появится, необходимости в нем уже не будет. Однажды по телевизору Макс даже слышал некую песенку в исполнении старого барда (передача как раз и была посвящена памяти оного), где звучали такие строки: «Теперь у меня в передней пылится велосипед — пылится уже, наверно, с добрый десяток лет. Вот только того мальчишки больше на свете нет, а взрослому мне не нужен взрослый велосипед!» Песня была, конечно, совсем о другом, но именно эти слова запали Максу в душу. При маминой жизни мальчик еще мог надеяться, что родители купят ему «машину», теперь же… а-а, и говорить не нужно! И так все понятно. Изредка Макс утолял свою жажду к быстрой езде, выпрашивая у Кольки Зайко его «Десну» — и тот почти всегда давал другу покататься; но не будешь же всю жизнь ездить на Зайковской «Десне»!

И все-таки Макс никогда не переставал надеяться, что вдруг случится чудо и он обзаведется собственным велосипедом. К сожалению, с каждым годом чудесам в его жизни оставалось все меньше и меньше места. Первым дезертировал Дед Мороз (со Снегурочкой, но Снегурочка в представлении Макса никогда особой волшебницей не была, а вот Дед…). Потом пришел черед некоторых сказочных персонажей, в существование которых Макс с детства верил. Потом… Да, следующей жертвой оказались всяческие конкурсы, якобы проводимые газетами и телевидением. Колька однажды рассказал другу, что на самом-то деле там заранее знают победителей — «и уж поверь, среди них нету посторонних и случайных людей».

А после потери веры в конкурсы — на что еще оставалось надеяться? Да кажется, не на что…

Поэтому сейчас, глядя на новенький Денискин «Аист», небрежно прислоненный к стенке гаража, Макс мысленно вздохнул — а потом вздохнул и вслух:

— Дашь покататься?

— А чаго ж не даць? — искренне удивился Дениска. — Бяры.

Гордеичихин внук с самого утра был сегодня в приподнятом настроении: родители вместе с младшим братом-нытиком «свалили» в город, и Дениска на целую неделю остался один (Светланка послезавтра тоже должна уехать). Правда, бабушка Александра Трофимовна — женщина суровая и тяжелая на руку, особо сорвиголовничать внуку не позволяла, но в то же время свободы давала больше, нежели родители. Сейчас Гордеичиха стояла на веранде и с интересом рассматривала Макса. Была Александра Трофимовна телом мощной, монолитной — и оттого издалека могла бы даже показаться стариком, если бы не простое полотняное платье да белый, с бахромой, платок. Кстати, и лицо Гордеичихи, широкое, грубое, с черными волосиками над верхней губой, больше годилось бы мужчине. Только глаза Денисковой бабушки были по-женски проницательны и цепки; и сейчас они неотрывно следили за Максом.

— Добрый день, — тот немного растерялся от такого неприкрытого внимания.

— Добры, — великодушно согласилась Гордеичиха. — Мне пра цебя Дзяниска гаварыу — казау, ты у кузнечыках знаесся.

В сказанном прозвучал вопрос, так что Максу пришлось кивнуть:

— Да, немного разбираюсь.

— Тады, можа, и пра каларацких жукоу ведаешь — як вывесци?

— Нет, — развел руками мальчик. — Тут даже ученые затрудняются…

— Ба, — вмешался Дениска, — мы паездем, добра?

— Ды едце ужо, едце, ня церпицца им. Штоб к вечару не забылися павярнуцца,

— велела вдогонку Гордеичиха.

Подхватив велосипед под одну руку, а Макса — под другую, Дениска спешно покинул бабушкин двор.

— Ну яе, — пояснил он, когда приятели оказались на дороге. — Яшчэ прычэпицца да чагось — и не выберамся зусим.

Макс несмело взглянул на «Аист».

— Бяры, бяры, — отозвался Дениска. — Я ж абяцау.

Если честно, то он был сегодня очень заинтересован в том, чтобы расположить к себе Макса. Кто их знает, городских, а вдруг забоится в последний момент… Лучше подстраховаться.

Макс же, не отягчая свою душу ненужными подозрениями, попросту взобрался на «Аист», кивнул Дениске — и ребята отправились в путь, по дороге, навстречу приключениям.

Мальчики не видели, как наблюдавшая за ними из окна Гордеичиха, перекрестилась и тоже вышла на дорогу — вот только побрела совсем в другую сторону.

2

Ах какая была погодка, какое великолепное летнее утро заполонило все вокруг! Макс цокал звоночком и с налаждением крутил педали, то вырываясь далеко вперед, то возвращаясь назад и описывая вокруг Дениски восторженные круги. А воздух! — ай, что за воздух, так и просится в легкие, распирает грудь, превращает ее в большой воздушный шарик!.. А солнце! — зверек мохнатый, а не солнце, пушистый, улыбчивый, благостный!.. А ветер! — разве ж в городе бывают такие ветра, чтобы, уподобляясь чистой речке, омывали твое лицо, приятельски взлохмачивали вихры, чтобы вышибали из глаз слезу, но слезу не болезненную, а приятную!.. А трава вокруг, а птицы! — да что говорить, не о чем говорить; и слов-то таких не существует еще, не придуманы людьми! Да здравствует лето! Да здравствуют каникулы! Да здравствует велосипед — лучшее изобретение человечества всех времен и народов!

Дениска размеренно шагал позади и таинственно улыбался, наблюдая за Максовыми пируэтами. Пускай приятель «отрывается», а ему, Дениске, не жалко, он уже свое наездил. Велосипед-то, по сути, не роскошь, а средство передвижения, — для владельца, конечно.

Грунтовка, по которой двигались мальчики, была главной (и вообще одной из двух существующих) улиц села. Именно по ней, только с другой стороны, в пятницу вечером Ягор Василич ввез в Стаячы Камень дядю Юру и его племянника. То, что сейчас ребята направлялись не к дому чертячника, вызвало у Макса невероятное облегчение. По собственной воле мальчик не собирался лишний раз дразнить судьбу, более того, он втайне надеялся, что и уезжать из деревни они с Юрием Николаевичем будут другим путем. Мало ли как сложатся обстоятельства… В любом случае, до того еще уйма времени, а теперь можно просто расслабиться и получать удовольствие от блаженности момента.

Макс и получал: подставлял лицо солнцу и ветру, двигая вперед «машину» и легонько улыбаясь миру уголками губ. И даже Дениска в конце концов не выдержал, заразился приятелевой восторженностью — подгикнул, хлопнул в ладоши и помчался за велосипедом, разбойничьи улюлюкая и хохоча. Мимо проносились дворы, обиженно рявкал («Чего дразнитесь, кое-кто вон на цепи сидит!») за забором пес, с умиротворенностью запечного сфинкса провожала взбаламошных мальчишек взглядом кошка, брела к колонке какая-то согбенная старуха — да так и остановилась, приложила к похожему на позавчерашний блин лицу ладонь, вздохнула. Вперед! вперед!! вперед!!! — шуршали под шинами камешки, барабанил подошвами Дениска, удивленно прогудел над ухом шмель — вперед! вперед!! вперед!!! — навстречу лету, навстречу таинственным местам, загадочным случаям, навстречу жизни — вперед! вперед!! вперед!!!

— Дзяниска! — крикнула сидевшая на лавочке у желто-зеленого дома женщина.

— Куды бяжыце?

— Да лесу! — отозвался тот, ни на миг не останавливаясь.

Дорога постепенно забирала чуть влево, и скоро за домами уже проступило поле, а за ним — влажный изгиб речки. «Струйная», — догадался Макс. Он поневоле притормозил, чтобы полюбоваться открывшейся картиной. Пшеница здесь подступала к самой грунтовке, широкая полоса поля как бы разбивала деревню на две части — потому что за ним снова вдоль дороги выстраивались дома, но уже в меньшем количестве; потом их разделяла река, а после, у самого горизонта, грунтовка терялась в голубоватой дымке леса.

— Кстати, — обернулся Макс к Дениске, — а почему ты сказал той тетке, что мы едем в лес?

— Таму што да лесу и едзем, — отмахнулся приятель. Он немного запыхался от дикой пробежки и теперь явно не горел желанием вести длинные разговоры. — Зразумеешь, кали прыбудзем.

В конце концов Дениска забрался на багажник, и ребята медленно поехали дальше.

Поле что-то напоминало Максу, и он всю дорогу безуспешно пытался сообразить, что же именно. Потом снова появились дома, два или три, а там и речка предстала в полной красе, узкая, но быстрая, с очень крутыми берегами. Велосипед промчался по металлическому мосту, снова скользнул на грунтовку, и некоторое время по обе стороны от дороги расстилалась долинка с одиноким зданьицем справа; но зданьице пока было еще далеко и рассмотреть его не удавалось. Правда, чем ближе подъезжали ребята, тем меньше Максу хотелось рассматривать этот домик. А взгляд против воли так и прыгал в ту сторону, к плотной приземистой хатке. Ее двускатная крыша раскорячилась настолько, что казалась плоской, окна, забитые крест-накрест темнели угрюмо и угрожающе…

Но не крыша, и не окна больше всего поразили Макса — не они, а то, на какое расстояние отстояла избушка от ближайших домов, что тянулись дальше вдоль дороги. Создавалось впечатление, будто остальные хаты сторонятся этой заброшенной избушки. И, конечно, Макс сразу же догадался, что именно о ней вчера говорил Дениска.

Мальчик начал было сворачивать к одинокой хатке (он не хотел, и если бы был один, то безо всяких там сомнений взял да и поехал бы обратно, но рядом сидел Дениска, а перед ним праздновать труса Макс не собирался).

— Стой! — неожиданно скомандовал Гордеичихин внук. — Ты чаго?

— А? — не понял Макс.

— Я ж казау, едзем да лесу, — вздохнул Дениска. — А ты звяртаеш. Давай, жми далей па дарозе.

— Но…

— Давай-давай, — рассердился приятель.

«Ну что же, если ему так хочется. Может, сам перепугался и передумал…» Но разумеется, Дениска не передумал. Просто прямо на глазах всей деревни подъезжать к дому ведьмарки не годится, объяснил он чуть позже, когда ребята уже миновали последние домишки и добрались до леса. А так мы сделаем крюк, обойдем через лес дворы и спустимся к речке, а потом под бережком (ты ж видел, какой там берег крутой) подберемся к избе старухи. И никто нас не заметит. Дотумкал?

Вообще-то Макс не понимал, к чему такие сложности, но послушно кивнул. Ему казалось, что это все сам Дениска и напридумывал, чтобы интереснее было… ну и чтобы немного попугать «городского».

Въехали в лес. Закачались по обе стороны дороги ветви, зажужжало празднично комарье; стрекотнула сорока над головами.

Не так давно Макс сделал для себя открытие: каждый лес (да и не только лес, а вообще всякое поле, парк, речка) обладают собственной индивидуальностью. И бывают они, как и люди, радушные и угрюмые, маленькие и взрослые, здоровые и больные. Этот, например, походил на цепного волкодава: вроде и приручен, но близко лучше не подходить. В данном случае

— в чащу не углубляться. И даже далекие женские голоса («Дзеуки у ягадах»,

— объяснил Дениска) не могли обмануть. Лес впускал в себя людей и терпел их, но в любой подходящий момент готов был оскалиться и укусить.

Поэтому Макса порадовал тот факт, что очень скоро тропка, по которой они ехали под чутким руководством Дениски, вывела к лугу. Ну, не совсем лугу — точнее уж, открытому пространству, частично расшматованому на лоскутья огородов, частично — свободному от человеческого влияния, поросшему высокой травой, с группками низкорослых деревьев тут и там.

Мальчики ехали у самой кромки леса — Дениска считал, что «высовываться» еще не время. Лучше подстраховаться. Макс не спорил, он до сих пор надеялся, что приятель передумает. А с другой стороны — здесь, в отдалении от заброшенной избушки, страхи как-то сами собой рассеялись. Ну дом и дом, старый, дряхлый — чего ж трястись-то от ужаса? Тем более, что уж кто-кто, а Макс отлично знал о существовании вещей, которых на самом деле стоило бояться. И по сравнению с ними /заткнись, заткнись, слышишь, заткнись, а то…/ избушка казалась театральной декорацией — не более того.

— Цяпер паварачавай, — скомандовал Дениска. — Да Струйнай. Тольки спачатку з веласипеда злезем.

Это, значит, чтобы не маячить на горизонте. Ну и ладно, и пожалуйста. Макс покинул седло — дальше шли пешком: не то, чтоб очень быстро, но и не слишком задерживаясь.

Уже почти добрались до речки, когда справа Макс разглядел наконец то, что до сих пор принимал за рощицу. Теперь, вблизи, стал заметен и заборчик, и кресты. «Ну да, правильно, ведь то кладбище — от деревни, в которой живет Ягор Василич. А это — здешнее».

Но никаких особых эмоций открытие у мальчика не вызвало. И даже мысль о том, что заброшенная избушка и кладбище находятся почти рядом друг с другом, не смутила его. Воспоминание об ином страхе /я сказал заткнись — и проваливай/, вот уже долгое время, казалось, надежно забытом, завладело сознанием Макса.

И знал ведь, что лучше не думать!

Но думал.

3

Ступать по траве, даже ногой, обутой в старые сандалеты, невыносимо приятно. Конечно, если б босым, было бы еще лучше, но Макс после болезни не решается сразу же разуваться. У него впереди неделя — хватит на все, в том числе и на прогулки босиком. Он шагает, катит велосипед (слева уверенно разгоняет кобылок и мнет стебли Дениска), глядит на берег и речку. И вспоминает тот день тот день ничем особенным не отличался от прочей невыразительно-серой очереди дней. Макс отсидел положенное (с некоторых пор учиться стало скучновато, тягостно), потрепался с Колькой, пришел домой. Разогрел себе обед, покушал, проглядел уроки на завтра, решил пару примеров. И все время смотрел на часы: ждал. Когда стрелки показали начало восьмого, понял, что сегодня отец опять придет навеселе. То есть под газом. То есть поддатый. То есть вообще не придет. А вместо него явится в дом совершенно чужое, дикое существо в теле отца. Макс давно это понял: у каждого человека на самом-то деле внутри сидит несколько созданий. Одно, например, ведет себя по-взрослому. Другое — Ребенок. Третье… И так далее. Среди прочих есть и Пьяница. (Макс, конечно, понятия не имел о существовании Эрика Берна и выведенных им типах поведения — да и не нуждался в этом; увы, хватало собственного опыта). Так вот, и Взрослый, и Ребенок, и Пьяница у каждого свои. Но это совсем не значит, что порядочный Взрослый и Пьяницей будет симпатичным… ну, вы понимаете… то есть, наверное, какая-то взаимосвязь существует, нету дыма без огня и так далее, но уловить ее сложно. Еще Макс выяснил для себя, что в жизни, как правило, кого-то в себе приходится убивать. Взрослые (в смысле, большие) частенько убивают в себе Ребенка. Кое-кто — Пьяницу. Кое-кто — Творца (неважно чего, талант к созиданию есть у каждого). А кое-кто наоборот, любовно выращивает отдельные типы своих внутренних существ. Например, потому, что за ними, как за масками, удобнее прятаться. Семен Николаевич, скажем, после смерти жены решил дать свободу собственному Пьянице. При этом Максимкиному папе как-то удавалось зарабатывать на жизнь и содержать и себя, и сына. Наверное, включался некий врожденный инстинкт выживания. А может, Семен Николаевич еще не окончательно подчинился собственному Пьянице. Но бывали такие вечера… такие, как сегодняшний. Когда папа запаздывал с работы домой. Когда становилось ясно: снова он зашел к приятелям… или с ними же, у киоска и принял. Подробностей Макс не знал. И не стремился выяснять. Ему хватало того, что случалось потом. С лихвой хватало.

Звонок: наглый, глупый, слепой. Мальчик подошел к двери, заглянул в глазок, отпер. На сей раз отец был не один, с двумя приятелями. Они, как и Семен Николаевич, явно утомились. Макс закрыл дверь, а гости сяк-так добрались добрались.

— А? — переспросил Макс.

— Дабрались, кажу, — повторил Дениска. — Цяпер я спушчуся униз, а ты мне веласипед перадаш.

Макс растерянно взглянул себе под ноги — там обнаружился обрыв, а ниже — берег реки, густо поросший камышом, с узкой рыжей тропочкой.

— Ты мяне чуешь?

— Ага. Спускайся. — Он все еще какой-то частью сознания был на кухне, дома… но постепенно возвращался. — Я передам.

Дениска примерился, присел, спрыгнул. Опустили велосипед, потом спрыгнул и Макс.

Тропочка была узкая, вдвоем не разминуться, так что Дениска пошел впереди, катя за собой велосипед, а Макс отправился следом.

Слева из воды за мальчиками надменно наблюдали лягушки, высунув острые мордочки и время от времени переквакиваясь. Вдруг, распугивая лягух, впереди на тропе задвигалось что-то громадное, тяжеленное и явно настроенное враждебно. Взрыкнуло, сопнуло, ударило копытом о землю.

— Прывет, — сказал Дениска. — Як жывецца, Сцепаныч?

Спавший поперек дорожки мужик — длиннющий и небритый, в затертых пиждачишке и брюках — кашлянул, выплевывая вбок угасшую папироску:

— Ты штоль, Дзяниска? Чаго ж людзей пужаешь? «Як жывецца»! Так и жывецца. Рыбалим памаленьку, — мужик потянулся через тропу, выудил из прибрежных зарослей оброненную снасть, но выдергивать из воды леску и проверять крючок не стал — сунул «инструмент» обратно и прищурился: — А гэта хто з табой? Няужо Мацвеяуны унук?

— ‚н самый. Знаемцеся: Цимафей Сцепаныч — Макс.

Тот настороженно кивнул мужику; а руку подать все равно нельзя было, Дениска впереди стоял, мешал.

— Дзень добрый, — делово оглядев Макса, кивнул рыбак. — А куды гэта вы прамуеце, хлопцы?

— Гуляли, — Дениска неопределенно махнул рукой. — Я паказывау што ды як. Вось да Струйнай дайшли, цяпер назад вяртаем.

— Я-асна, — протянул Степаныч и смачно зевнул. — Ну, тады добрай дароги, — и он посторонился, пропуская ребят.

Некоторое время шли в молчании.

— Пъяничка наш, — объяснил Дениска, когда оказались уже на порядочном расстоянии от рыбака. — Вудки хапае и у кусты: рыбалю, значыць. А сам тольки и знае, што пляшку.

— А живет на что?

— Дык жонка ж есць. Яна и кормиць. А вось й хацинка. Трэба выбирацца.

— А велосипед?

Дениска вздохнул:

— Думау тут захаваць, цяпер ня ведаю. Сцепаныч може знайци ды «загнаць» камусь.

— Как?! Село же, все свои.

— Та! — Дениска удивленно покачал головой. — А да суседняга што, далека? Ды и я не настольки тут усим знаемый, я ж не Мейсон який з серыяла.

В конце концов решили-таки взять машину с собой. Положим у задней стены, сказал Дениска, а там заберем. Макс вздохнул: «а там» означало «после того, как сходим внутрь хаты». Внутрь забираться мальчику совсем не хотелось.

Приблизились.

Сзади избушка выглядела не краше, отсюда она даже еще больше пугала: не жилье человеческое, а берлога какая-то, черная, мшистая, бурьянистая; окна

— крест-накрест заколочены. Забора не оказалось, хотя раньше он, несомненно, был. Сначала Макс подумал, что его растащили местные, на дрова или еще зачем — потом засомневался. Если этот заброшенный дом обходят стороной, то вряд ли кто-нибудь мог позариться на старые доски. И уж лестницу, почти скрывшуюся в здешнем буйнотравье, тогда точно уволокли бы.

— Не удзиуляйся, — шепнул в это время Дениска. — Агарожы ля яе дауненька не было. За жицце згнила. А новую не паставила — ды и не патрэбна ей была агарожа.

И правда, присмотревшись, можно было заметить, что за домиком когда-то давно возделывали грядки, а во-он там, ближе к речке, до сих пор пара яблонек-плодоносок кривит стволы, — да вот только ни единого намека на зданьице, похожее на хлев, здесь нету. И как хозяйка жила, чем кормилась — непонятно.

Так ведьмарка же, пояснил Дениска, тем и кормилась. К ней же люди бежали со всякими бедами, и не только из Стаячего Каменя, а и из других сел. К ней да к чертячнику. У них, видно, разделение труда было. Так сказать, распределили сферы влияния. Хотя в чем-то и пересекались.

Ребята обошли домик слева, со стороны реки, и крадучись в густых зарослях будяка, репейника и непременной крапивы, оказались наконец у двери. В глубине души Макс надеялся, что здесь их авантюре и придет конец. Ну почему, почему бы не навесить добрым ведьмаркиным односельчанам на дверь какой-нибудь амбарный замок?! — пускай и поплоше, главное, чтобы Дениска «обломался».

Но, конечно, замка не было. А если и был, то давно уже перекочевал в другие края (может даже, стараниями «рыбака» Степаныча).

«И не отвертишься», — тоскливо подумал Макс.

А Дениска уже тянул на себя проклятую дверищу — и та распахивалась с поскрипыванием да посапыванием, точно медведица, разбуженная от долгого зимнего сна первой обманчивой капелью.

До конца открывать не стали. Юркнули в щель, замерли на пороге. Дениска потянулся в карман за фонариком.

Бледный луч нагло выхватил из неловких пальцев тьмы кусок обклеенной бумагой стенки. (Потом, приглядевшись, ребята поняли, что это не просто бумага, а обои, но настолько старые, что рисунок там давно уже смешался в одно целое с грязевыми разводами). Судя по всему, мальчики находились в прихожей — небольшой комнатенке, откуда в жилую часть вела широкая дверь.

Запертая, как выяснилось секундой спустя, на амбарный замок.

И следовало бы, наверное, им уйти, но Дениска никак не желал примириться с таким постыдным провалом. Это же надо! разведать все, высчитать, продумать, даже углядеть с дороги, не приближаясь к дому, что дверь без замка, — а вот теперь так круто обломаться! Он попросил приятеля подержать фонарик, а сам принялся за обследование замка. Новехонький, чертяка, тяжелый, в масле. Видно, кто-то недавно нацепил. Эй, да что ж там Макс светит куда попало!..

Макс, порядком заскучавший после такого обыденного финала их приключений, и в самом деле устал светить на замок (ну замок и замок, чего на него смотреть, тоже, шерлоки холмсы выискались!). Вот и повел фонариком в сторону, в дальний угол прихожей.

— Слышь, Дениска… Ты глянь!..

Дениска глянул. И с перепугу потянулся было выключить фонарик, но потом догадался, что в темноте… короче, выключать не стал. А вот палец к губам приложил: тише, мол, не шуми. Как будто Макс и так не понимал!

Зато другого Макс понять и в самом деле не мог: откуда здесь такая гора обуви? Ну, положим, не гора, но пар пятнадцать-двадцать точно наберется. И все поношенные, ни одной новенькой. Впору бы на Степаныча подумать: устроил себе, понимаешь, «рыбак» гардероб в заброшенной избушке… — так ведь не получалось подумать. Вряд ли местный «пьянычка» способен был носить одновременно обувь и женскую, и мужскую, и даже детскую. Сандалии, шлепки, пара ботинок без шнурков (один — хищно оскалился на малолетних пришлецов гвоздями), даже калоши… Можно было бы решить, что в доме кто-то есть: пришли гости, а обувку в передней оставили, чтобы пол не затаптывать.

«Ага, а потом их Степаныч, добрая душа, на замок снаружи закрыл! Чтобы не разбежались…»

— Ну, пойдем обратно или как?

Дениска растерянно дернул плечами:

— Пайдзем. Чаго тут стаубычыць?

Но фонарик выключил только когда оказались снаружи.

— Кстати, — сказал Макс, — ты запаха никакого не почувствовал?

Приятель невесело засмеялся:

— Разны запах! И ни воднаго прыемнага.

— А звериный, — не отставал Макс, — звериный запах? Как в зоопарке? Был?

— Ну, у нас, у Минску, заапарк невяличкий. Але ж штось такое было.

Остальной путь до велосипеда проделали в молчании. Дениска явно расстроился из-за неудачи, и ему было не до разговоров. А Макс размышлял.

Благо, ни Степаныч, ни кто-либо другой на велосипед не покусился: «Аист», как оставили его лежать в траве, так и лежал; на рог руля уже успели вскарабкаться две пестрые кобылки и теперь стрекотали друг другу о последних луговых сплетнях. Когда тени ребят накрыли говоруний, обе ловко выстрелились в траву: «Ладно вам, уже и посидеть нельзя!» Ехать Максу расхотелось (вернее, он уважал Денискины растроенные чувства), так что машину попросту катили за собой. Не опасаясь посторонних взглядов, ребята выбрались на дорогу и побрели к мосту.

— Ты выбачай, што так здарылася, — на Дениске прям лица не было. — Я…

— Да ладно, — отмахнулся Макс. И признался в приступе откровения: — Если честно, я бы вообще в одиночку к этому дому и близко не подошел. А ты сделал, что мог: и наружную дверь проверил, и придумал, как подкрасться, чтобы никто не заметил. Ничего, что-нибудь придумается.

— Ага, — невесело вздохнул Дениска и так посмотрел на реку (ребята как раз шли по мосту), будто всерьез размышлял, не утопиться ли, после такого-то бесславного похода.

— А знаешь, что, — наигранно бодро сказал Макс, — давай мы с тобой что-нибудь придумаем!

— Давай…

— Например… — взгляд мальчика остановился на поле, — давай сделаем пшеничные круги!

— Чаго? — кажется, решил Дениска, у приятеля в голове колесики порушились.

— Якие круги?

— Это я в журнале читал. Сейчас придем, я тебе покажу.

И Макс принялся рассказывать другу об идее, только что пришедшей ему в голову.

Мальчик и думать забыл о странном зоопарковском запахе — запахе, которого попросту не могло быть в избушке с намертво заколоченными окнами и надежно запертыми дверьми.

4

— Короче, все очень просто: «деревянная планка», «моток бечевки», — Макс еще раз проглядел статью и удовлетворенно покачал головой: — Как будто специально для нас написали. И даже рассказано, как их делать: «Один человек становится в центре, другой — ходит по кругу, держа бечеву с планкой на уровне колен. Колосья молодой пшеницы прогибаются…»

— А навошта «бейсбольная кепочка»? — вмешался Дениска.

Макс перечитал. И правда, в статье, кроме деревянной планки и мотка бечевки, в качестве инструментария фигурировали «примитивное оптическое устройство» и… кепка. Бейсбольная.

— Не знаю. Наверное, чтобы голову не напекло.

Дениска скептически хмыкнул.

— Зато с примитивным оптическим устройством все ясно. Это они, наверное, проверяли правильность кругов.

— Чым?

— А какая разница? — резонно вопросил Макс. — Нам-то оно не надо. Ну сделаем не круг, сделаем эллипс — и что с того? В лучшем случае напечатают в вашей районной газете. Прославитесь…

Он озабоченно посмотрел на небо и перевел взгляд на Дениску:

— Слушай, а мы сегодня успеем?

— Чаго ж не? — удивился тот. — Дзеравянная планка — есць, маток вяроуки — есць. Кепачку можно паискаць…

— Не надо. …Слушай, а нас точно никто не заметит?

— А кали и замецяць? Мы ж ня шкодзим пасевам, мы ж нават ламаць яе не будзем — так, прыгнем, каб расла у другий бок. Ды и пакуль дайдзем, якраз сцямнеець — нихто нас там и не пабачыць.

Совещание «рисовальщиков» происходило аккурат после обеда, когда оба, вернувшись после неудачной вылазки к ведьмаркиному дому, поели и отпросились у родных на улицу. Теперь вот сидели на скамеечке, журнал читали — с той самой статьей про круги на злаковых полях.

— Вяроуку и планку я абяспечу, — подытожил Дениска. — А ты забяжы да хаты, скажы дзядзе, што мы гуляць пайдзем. Абы не шукау — гэта нам не патрэбна, каб нас шукали.

— Куда сказать?

— Скажы, што на Струйную.

На Струйную так на Струйную. Они ведь и в самом деле к Струйной пойдут. Только свернут раньше (так Дениска объяснил). Поэтому и никакого особенного обмана тут нету.

Кажется, дядя поверил.

5

На сей раз пошли пешком — на велосипеде были бы слишком заметны. По дороге мальчики смаковали свой будущий триумф:

— Нет, только представь: в газете, на первой странице, с фотографией!..

— Ага, а яшчэ и прозвишча дадуць: такий-сякий растудынавич. Па целику пакажуць.

— И никто в целом мире не будет знать, что на самом-то деле это никакие не НЛО навертели!

— И ня вожыки!..

Засмеялись в два голоса, заливисто, заразительно — как только и умеют смеяться мальчишки, отбывающие последние месяцы своего детства. Взрослые так смеяться уже не способны, они могут только с оглядкой, с одергиванием пиджачка, с поглаживанием усов: не серьезно все это, так, забавки. А тут — вечер спело-черничный, и ветер, и по обе стороны дороги ворочается с боку набок теплое натруженное село. Ну как не засмеяться! А пиджачков у нас нету, да и усы еще не отрастили! …хоть и очень хочется, усы…

А вон, гляди-ка, из-за поворота дороги как раз и вышагивает дед-усач: прямо капитан Сильвер, только попугая и не хватает. Зато вместо левой ноги

— костыль, все как положено… то есть, по книжке положено. В жизни такого и Ниндзю, старшекласснику-хулигану не пожелаешь.

— Оп! — тихонько прошептал Дениска.

Похоже, деда-усача он хорошо знал — и не с лучшей стороны.

— Не зупыняйся, — велел приятель Максу. — Але паздаровайся.

И обратился к старикану:

— Добры вечар, Иван Петрович.

— Добрый вечер, — эхом подтвердил Макс.

Одноногий ничего не ответил, но остановился. Или, вернее, перегородил собой дорогу, так что прошмыгнуть мимо старика не было никакой возможности. Наконец заговорил:

— Хто гэта з табой, Дзянис?

Тот поглядел на спутника, как будто разделял стариковское удивление: «и впрямь, кто?!»

— Меня зовут Максим. — Макс решил, что немного инициативы не помешает. В конце концов, он ведь не мебель, чтобы о нем разговаривали так, словно и нет его вовсе.

— Максим, — повторил, пробуя имя на вкус, одноногий. — А чый будзешь?

Макс собирался было ответить, но Дениска так посмотрел на приятеля, что в последний момент тот передумал:

— Свой собственный, — (зря что ли мы мультики по вечерам смотрим вместо чтоб уроки делать?!). — А вы кто такой?

Усач нахмурил брови и пристукнул мощной палкой-костылем, на которую опирался при ходьбе:

— Ты гэта як са мной размауляешь?! Цябе што, не навучыли, як з дарослыми размауляць?

— Деньк, это кто такой? — громко, не обращая внимания на одноногого, спросил Макс у друга. — Местный мафиози, да? С какой это стати, — обратился он к старикану, — вы ведете себя так, как будто мы ваши подчиненные или… или рабы?! А ну-ка дайте пройти, — и он решительно зашагал прямо на усача.

Вообще, если честно, Макс боялся этого старикана до дрожи в коленках. Вот как увидел пару минут назад, так и испугался. Но последние слова усача «достали» мальчика, и он почувствовал в себе некую мощную волну, некую неподвластную пониманию силу, которая позволяла противостоять одноногому. И именно благодаря этой силе Макс шагнул навстречу старику — и потянул за собой Дениску.

И усач стушевался. Пару секунд он ошалело наблюдал за наступающими прямо на него мальчишками, а потом даже сделал шаг в сторону. Маленький такой шажок, незаметный, как будто с ноги на костыль переступил — но сделал!

А в следующее мгновение выбросил вбок руку и цепко ухватился за Максово плечо.

— Мацвеяуны унук, — прошипел, щуря зеленые глаза, — ведаю, што Мацвеяуны. З чарцячникам дамауляуся. Глядзи, хлопчык, ой глядзи!.. А я ужо за табой всяка папрыгледжу.

И — отпустив мальчика, заковылял дальше по дороге. Дышал тяжело: то ли тоже переволновался, то ли устал шагать.

— Ты чаго? — спросил Дениска.

— Так, ноги не держат, — Макс, как только усач скрылся за поворотом, опустился на землю и обхватил коленки руками.

— Пералякауся?

— Не-а, просто… — мальчик поднялся, с излишним энтузиазмом отряхнул джинсы: — Ну что, пойдем сенсацию рисовать?

— Можа, заутра? — несмело предложил Дениска. — Сення и так выстачыць прыгод.

— Нет. — Макс покачал головой, внутренне удивляясь этой своей решимости. — Сегодня. Раз собрались…

Они, как по команде, взглянули на улицу, по которой ушагал старикан, а потом отправились к полю.

6

По пути к месту действия Дениска немного рассказал Максу про одноногого усача. Немного — потому что и сам-то знал о нем больше из баек, услышанных вечером у телевизора, в разговорах болтливых старушек-ровесниц бабушки. Зовут старикана Иван Петрович Серебряк, и когда-то давно был он большим начальником, но теперь уже на пенсии. Хотя это сейчас; а в свое время старикан много дел успел наворотить. Например, именно он отдал «добро» на разрушение деревенской церкви.

— Интересно, что ваш Серебряк от меня хотел?

— Ды хто ж яго ведае, — пожал плечами Дениска. — Штось ен пра чарцячника казау…

— Ладно… Начнем? — ребята выбрали местечко подальше от грунтовки, но рядом с тропкой, проторенной через поле местными жителями. Иначе сделаешь им круг, а никто и не заметит.

Начали. Макс встал в центре и ухватился за один конец веревки. Дениска взялся за другой, отошел так, чтобы та натянулась, и приладил возле коленок дощечку. После чего пошел по кругу, стараясь, чтобы натяжение веревки не ослабевало. Макс стоял на месте и поворачивался вслед за Дениской.

Вначале получилось плохо, но постепенно мальчики приноровились, так что потом даже дорисовали к первой окружности еще одну, незапланированную.

— Вот, теперь точно заметят! — довольно потер руки Макс. — Ну что, собирай инструмент, будем выбираться, пока нас самих не застукали.

Тем временем небо на горизонте потемнело, в воздухе глухо и недовольно проворчал гром.

Только успели выйти на дорогу и приблизиться к первым домам, как обрушился дождь, да такой сильный, что ребята в два счета вымокли до нитки.

— Вось гэта да! — проорал сквозь раскаты грома Дениска. — Вось гэта дажджышча! Пабяжым?

И они помчались наперегонки по опустевшей улице, разбрызгивая лужи, хохоча и размахивая руками — две большие птицы, приветствующие стихию-прародительницу.

Дома дожидались родные, ужин, телевизоры и теплые постели.

7

Когда погасили свет, Макс долго не мог уснуть. То ли сказались все треволнения сегодняшнего дня, то ли сама темнота так на него подействовала. Раньше мальчик не боялся темноты, но сейчас ему казалось, что она живет собственной жизнью. Как будто в комнате, кроме Макса, бабушки, дедушки и дяди, есть кто-то еще — и этот кто-то не спит, а внимательно наблюдает за мальчиком. Ждет чего-то.

За окном не утихал дождь. Капли стучались в окна, барабанили по металлической крышке умывальника, струи воды скатывались по крыше и обрушивались во двор мини-водопадами. Непогода буйствовала — а Макс лежал и всматривался в потолочные доски: белые днем, сейчас они стали серыми и угрожающими. Хотя нет, дело, конечно, не в досках. Дело в чужаке.

На чердаке кто-то ходил. Мелкими, дробными шажками мерял пространство, вздыхал, попискивал. Звуки, несмотря на шум за окном, проникали в комнату беспрепятственно, были четкими и пугающими. Казалось, их издает сам дом.

«Крысы», — подумал Макс; но подумал неубедительно, сам в это ни на минуту не поверив. «Крысы. Кто же еще может там сейчас быть!» Впрочем, мальчик не позволил собственной фантазии начать подбирать ответы на этот вопрос.

Макс лежал в кровати, между двумя чужаками: чердачным и комнатным, и изо всех сил старался не уснуть. Потому что тогда, казалось мальчику, случится нечто страшное. Если не с ним, то с кем-нибудь из родных.

…Макс так и не узнал, когда заснул. Да и спал он урывками, то открывая глаза, то снова проваливаясь в туманное марево. В одно из таких пробуждений мальчик почувствовал, что кто-то сидит у него на груди.

«Кошка, — подумал он. — Вот только почему кошка пахнет совсем не по-кошачьи…» Но додумать не успел — снова заснул. А в следующее пробуждение кошки на груди уже не было. И чужаков, комнатного и чердачного, кажется, тоже.

Глава пятая

За поворотом, в глубине

Лесного лога,

Готово будущее мне

Верней залога.

Его уже не втянешь в спор

И не заластишь.

Оно распахнуто, как бор,

Все вглубь, все настежь.

Б. Пастернак

1

Ближайшая почта находилась в сельсовете, и дорога туда занимала несколько часов. Но не беда — погода выдалась после вчерашнего дождя на диво ясная, солнечная, поэтому Макс о предстоящей прогулке не жалел. Впрочем, «не жалел» еще мягко сказано! Дениска, отправившийся проводить двоюродную сестру Светланку в родное село, разрешил Максу взять «Аист». Ну как тут отказаться?!..

Сельсовет был аж за Струйной, так что дорога пролегала мимо заброшенного ведьмаркиного дома. Впрочем, Макс по этому поводу особо не переживал: все-таки сегодня с ним дядя, да и приближаться к избушке они не собирались. В большей степени мальчика волновал вчерашний фокус с кругами: во-первых, Макс не был уверен, что колосья примялись как следует и к утру не выпрямились — но здесь он надеялся на дождь. Во-вторых же, хотелось узнать, не обнаружил ли уже кто-нибудь круги. Вместе с тем и проявлять заинтересованность нельзя было — поэтому мальчик мучился неизвестностью и успокаивал себя тем, что подобные новости очень скоро станут известны всему селу. Значит, и он непременно узнает, как только какой-нибудь счастливчик наткнется на их вчерашние художества.

Поле миновали быстро, переехали через мост — и вот уже справа от дороги маячит-дожидается проклятый домишко. Макс аж рассердился: такой день шикарный, а эта хибара торчит здесь, настроение портит!

Тут он вспомнил про ночных гостей /или — хозяев?/, притормозил, поравнялся с дядей и спросил, не слышал ли тот, когда ложились спать, какие-нибудь странные звуки?

Юрий Николаевич сначала удивился, а потом кивнул:

— Понимаю, о чем ты. Да, звуков в доме хватает. Во-первых, мыши. Во-вторых, всякая насекомая мелочь: тараканы, сверчки… Кстати, помнишь древнюю легенду про то, как сверчок помог одному музыканту? — (Дядя Юра знал массу историй про музыкантов и любил их рассказывать, если подворачивался удобный случай; но истории его были интересные, даже по второму разу слушать их было не скучно). — Однажды в древней Греции проводили состязание кифаредов. Кифара — это такой инструмент, от нее потом и название гитары произошло. Так вот, соревновались два самых талантливых игрока: Эвномос и Парф. А надо сказать, что Парф, хоть и был невероятным виртуозом, отличался заносчивым и честолюбивым характером. И кроме того, был, как говорится, человеком с подлинкой, способным на разные пакости, лишь бы оказаться первым.

— Как Сальери и Моцарт? — подсказал Макс.

— Почти, — улыбнулся дядя Юра. — Так вот, Парф взял да и подговорил одного человека, служившего в доме у Эвномоса, чтобы человек этот кое-что сделал с кифарой мастера. А, сам понимаешь, музыкальный инструмент — штука тонкая, чуть что не так — разладится. Словом, удалось Парфу подстроить своему противнику пакость, и негодяй уже торжествовал. Так и случилось, как он рассчитывал: во время игры Эвномоса одна из струн лопнула! Но — Аполлон Кифаред, покровитель муз, решил помочь исполнителю. А может, сама природа отозвалась на неистовую игру Эвномоса. Как бы там ни было, в тот момент, когда лопнула его струна, на кифару вскочил сверчок и спел пропущенную ноту в совершенстве гармонии. И так они закончили партию — Эвномос и сверчок: музыкант играл на оставшихся струнах, а насекомое пело, когда нужно было, чтобы зазвучала порванная.

— А что случилось с Парфом?

— Человек, которого тот подговорил испортить инструмент Эвномоса, признался в своем злодеянии, расстроганный случившимся на состязании чудом. Парфа строго наказали и навсегда запретили участвовать в соревнованиях кифаредов.

— Жестоко.

— Но, как мне кажется, вместе с тем очень справедливо. Среди людей искусства не должно быть ссор и склок, потому что все они служат и творят во имя души человека. И точно так же, как не позволительно практиковать врачу-стоматологу, у которого гнилые зубы, точно так же нельзя и допускать к искусству тех, у кого душа мелкая. …Но мы, кажется, говорили о звуках?

— Да, ночью…

— Вот-вот. Ты слышал что-нибудь необычное?

Макс замялся:

— Не очень… Лил дождь… Я не уверен…

Мальчику казалось, что дядя не поймет его опасений. Взрослые вообще предпочитают не усложнять себе жизнь и ограничиваются тем, что верят лишь в существование знакомых вещей и явлений. Знакомых и объяснимых.

— Понятно. Послышаться может всякое — особенно ночью, да еще и когда идет дождь. Но не всегда услышанное — выдумка воображения. Вот однажды, когда я был еще маленьким и жил здесь, мой папа (твой дедушка) построил небольшой сарайчик за домом. Сейчас того сарайчика нету — а был он очень удобный, и поскольку тогда как раз на дворе стояло лето, я отпросился туда ночевать. Помещение маленькое, пустое, мебели нет, только койка и столик. Но едва войду — что-то начинает тикать. Представь, я уже все углы обшарил, под матрац заглянул — думал, может, кто-нибудь часы оставил. У деда твоего спрашивал — нет, говорит, не терял я часов. И мама тоже только головой качала. Так и мучился я необъяснимым этим тиканьем. Лишь потом, много позже, прочел в книжке: оказывается, есть такой жучок, который живет в древесине. И когда он там ходы свои проделывает, жучок издает звук, похожий на тиканье часов. Выходит, тогда я и слышал, как жучки в свежих бревнах свои лабиринты протикивали. А думал: кажется, — Юрий Николаевич рассмеялся: — Даже перестал в том сарайчике ночевать, так меня «невидимые часы» достали.

— Знаю я этого жучка, — радостно сообщил Макс. — Короед называется.

— Вот видишь, а я не знал. Зато у нас существовало поверье, что такое тиканье может предвещать чью-либо скорую смерть. Хотя, конечно, ерунда все это. И вообще мы с тобой как-то в последнее время только о неприятном и говорили.

Макс пожал плечами. А что ему было отвечать?

Чтобы не затягивать паузы, он чуть поднажал на педали и отъехал вперед, но не далеко, в пределах приличия: вроде бы и слушаешь дядю, а в то же время держишься на дистанции. Поэтому тот может и не продолжать разговор.

Юрий Николаевич вздохнул, наблюдая за нехитрыми маневрами племянника и в очередной раз подумал, с чего же начать? Поговорить, им обязательно нужно было поговорить о чертячнике! Но как-то слова не подбирались, да и вроде бы старик больше не появлялся. То есть, говорить, выходит, и не о чем. Только ребенка зря пугать. А с другой стороны…

«Вот именно, — подумал Юрий Николаевич, — „с другой стороны“. С другой стороны, я отлично знаю, что мама права. Чертячник не из тех, кто сотрясает воздух впустую — это, например, Серебряк (интересно, жив ли еще курилка?) может полаять и перестать. А чертячник не такой. Так что переживания мои — не пустой мандраж, и значит, мальчику нужно рассказать. Чтобы знал. Знаешь — вполовину защищен…

Боже, какой ерундой я маюсь! Ведь если старик на самом деле захочет что-либо сделать, кто его остановит? Милиция? То есть, Филька на своем трехколесном драндулете да в фуражке? Или, может, Серебряк возжелает матч-реванш сыграть? Или…

А тем более, Максимка — один, против чертячника. Смешно! …и страшно».

Мальчик тем временем вырвался делеко вперед, и поскольку они наконец оказались в лесу, с восхищенным любопытством глазел по сторонам.

Дядя крикнул Максу, чтобы был поосторожнее и далеко не уезжал, — и погрузился в собственные размышления.

Юрий Николаевич давно не наведывался в Камень. Позапрошлый визит не в счет

— были с гастролями в Минске, вот и вырвался на денек. Никого и ничего толком не увидел, только и успел с матерью да отцом переговорить. А так — некогда, времени у скрипача всегда мало, на одни только занятия уходит по несколько часов в день. Да и вообще, не в занятиях дело… Жизнь нынче сложная, в разных государствах живем, и в каждом — хлопот по самое горло. Слава Богу, хоть в войну не ввязались, обошла нас чаша сия. Но и так жизнь медом не кажется, скорее уж — бочкой дегтя. Нелегкие времена, крутись как белка в колесе…

И вот — выбрался наконец. И то по случайности, ведь отпуск-то незапланированный. Просто так случилось, что в последнее время у Юрия Николаевича был очень напряженный график работы, беспрерывные концерты — в результате он заработал переутомление и резко скакнувшую вверх температуру. Однако разлеживаться в постели было некогда — требовалось срочно сыграть еще на одном выступлении… Короче, в результате получил воспаление мышц кисти левой руки, или, как это называют профессионалы, «сорванную» руку, — пусть и в легкой форме. Теперь, пока кисть не вылечится, играть было просто нельзя.

Ну и решил, чтобы зря время не пропадало, съездить в Камень. Вот, приехал…

И как будто попал в совсем другое место. Странно, село, когда-то казавшееся родным и знакомым до ржавого гвоздика в соседском заборе, — село невероятным образом изменилось. И вместе с тем оставалось прежним, с этими вечными посиденьками после ужина, с телевизором о трех программах (две из которых не работают), с радио, с субботне-воскресными визитами взрослых детей из города, с непременными походами в малину и за грибами, с загорелыми внуками, оставленными на лето бабушкам и дедушкам, с внутренним, не зависящим от официальной власти, самуправлением и старшинством. Юрий Николаевич чувствовал себя здесь полуребенком-полувзрослым, и каждая новая встреча со старыми знакомыми (будь то люди или места) не прибавляла уверенности.

Но больше всего его угнетала ответственность за племянника — который ехал сейчас впереди, самозабвенно глазел по сторонам и даже не догадывался о том, у кого в должниках с недавних пор оказался.

…И ни дядя, ни мальчик, конечно, не подозревали, во что на самом деле ввязались, приехав этим летом в Стаячы Камень.

2

Райцентр — поселок под названием Адзинцы — ничем особенным от бабушкиного села не отличался. Макс даже удивился: он рассчитывал на нечто большее. А тут… — ну улиц не две, а штук пять, ну машины встречаются чаще, ну здание есть трехэтажное, в котором расположены комнаты администрации поселка. Велика ли разница — и все-таки «райцентр»! Да и ладно, нам не жалко; райцентр так райцентр. Главное, что почта есть.

Почта располагалась в том самом трехэтажном здании, только не с главного входа, а с противоположной стороны. Поднявшись по каменным ступенькам и распахнув дверь на тугой пружине, Юрий Николаевич с племянником вошли внутрь (велосипед Макс катил за собой, на всякий случай).

Комнатка, в которой они очутились, была небольшой; ее разделяла перегородка, отмечавшая границу между служащими и посетителями. «Служащие» были представлены средних лет теткой с мощными руками и грубым голосом киношной разбойницы; «посетителями» же, помимо дяди Юры и Макса, оказалась еще одна тетка, худощавая и востроносая, скороговоркой выплескивавшая на «служащую» фразу за фразой. Востроносая булькала что-то о муже некоей «Жданауны», который, гад, вот уже второй день как дома не ночует. Разбойница поддакивала, задавала наводящие вопросы и сокрушенно кивала. На вошедших обе дамы не обратили ни малейшего внимания.

Макс прислонил «Аист» к стенке и с интересом разглядывал помещение; особенно внимание мальчика привлекли две будки, явно предназначенные для междугородних телефонных переговоров. На боку одной, неровно прибитый большущими гвоздями, висел портрет Президента страны, на другой — плакат, призывавший всех граждан на сбор лекарственных трав. Хотя портрет был прибит относительно недавно, а плакат, похоже, повидал несколько десятилетий, оба они казались одинаково древними в этой комнатке — которая и сама-то представлялась гостьей из далекого прошлого. И особенно нелепыми выглядели тетки в ней, обсуждавшие уже не мужа неизвестной Жданауны, а какую-то донну Розу с доном Хуаном-Альберто-как-его-там. Дядю Юру и Макса они по-прежнему не замечали.

— Добрый день, — Юрий Николаевич попытался привлечь к себе внимание.

— Добрый, — отозвалась «разбойница» за стойкой. — Слухаю.

— Ну, я пабегла, — сообщила востроносая и, с любопытством оглядев дядю Юру, мальчика, велосипед, снова дядю Юру, — выскользнула за дверь, только пружина вздохнула.

— Нам нужно заказать междугородный звонок.

«Разбойница» промолчала, лишь склонила голову и внимательно посмотрела на Юрия Николаевича.

— Гэта ты ци ня ты? — спросила она наконец. — Га, Карасек?

Дядя Юра улыбнулся, изумленно развел руками:

— Господи, Валентина!

— Я самая! А гэта хто с табой — няужо сын?

— Нет, племяш. Сенькин парень.

— Сяменау?! Божа ж мой, кольки гадкоу не бачылися! Як ен там, разпавядай!

— Да потихоньку, как и все мы.

— Пагодзь-пагодзь, а што гэта ты неяк чудна размауляешь? Нямоу у цилявизари. Ты ж раней нармальна гаварыу.

Юрий Николаевич замялся:

— Да так, Валентина, сама понимаешь, жизнь…

— Ты ж скрыпач, не песняр — нашто табе чужая мова?

— Как тебе объяснить, — нахмурился Юрий Николаевич, — это долгий разговор, Валентина.

Она вдруг опустила взгляд, нервным движением поправила рукав, кивнула:

— Ну да. Ты кажы, куда званиць будзем.

— Не обижайся, — сказал Юрий Николаевич. И продиктовал номер телефона.

Макса отправили в кабинку с плакатом про травы. Он зашел сюда настороженно, опустился на сиденьице и потрогал ладнонью телефонный корпус: теплый, противный. За полуприкрытой дверью раздавались голоса взрослых, а он сидел сейчас здесь и думал о другом — другом месте и других людях. Которые точно так же разговаривали разговаривали, не замечая Макса. Посмеивались, пьяно, громко. Подтрунивали над отцом, мол, что ж, так и живешь один, с сыном. Нашел бы кого — какая от хлопца помощь в хозяйстве. Отец заплетающимся языком сообщал, что «ни хрена не понимаете», что «на парне дом, считайте, держится». Гости хохотали, покачиваясь и изучая друг друга стеклянными взглядами идиотов. Правда, идиоты эти почему-то считали свое нынешнее состояние нормальным, а причины, к нему приведшие, достойными сочувствия. Макс их ненавидел, этих людей… вернее, этих существ. Людьми он их не считал. Он убежал бы сейчас, умчался во двор, или к Кольке, или вообще куда угодно, хоть на край света, хоть под ближайший забор, чтобы сидеть там всю ночь, только бы не видеть и не слышать, только бы!.. Но Макс отлично знал, что завтра утром отец, спрятанный в теле существа-идиота, вернется. И ему, отцу, будет очень плохо. И Макс ему будет нужен — и он нужен ему сейчас. Поэтому Макс слушал пустую брехню этих стеклянноглазых, и делал им чай, разливал по чашкам, резал хлеб и мазал маслом, и приносил на тарелке, стискивая зубы, до боли сжимая кулаки, чтобы не сорваться. И у него получалось, всегда получалось — до того самого вечера. Он выдерживал поведение существа, засевшего в отце, убеждая себя, что завтра все будет по-другому, что он просто спит спит.

— Что? — переспросил Макс, поднимая голову.

— Я думал, ты заснул, — Юрий Николаевич стоял у двери в кабинку и озабоченно глядел на племянника. — С тобой все в порядке?

— Да.

— Тогда бери трубку — будем с твоим отцом разговаривать.

«Хорошо, что он не спросил, хочу ли я с ним разговаривать», — отстраненно подумал Макс. Он и сам сейчас не знал, что бы ответил, задай ему дядя Юра такой вопрос.

Мальчик прижал к уху отвратительно теплую и, казалось, даже немного вспотевшую трубку, вслушался в гудки.

— Алло! — (это говорят на том конце провода, нужно ответить, ну же, отвечай!) — Алло?!

Юрий Николаевич мягко отнял у Макса трубку:

— Семен, ты? Это мы с Максом. Да. Да. Ага, откуда ж еще? Да нет, в норме. Мать с отцом тебе привет передавали. И Валентина вот передает. Батажок — «которая»! Да, на почте работает. Ну. Ну. А ты? Даю, — и он передал трубку Максу.

— Папа?

— Здравствуй, сынок, — кажется, или голос у отца на самом деле напряженный? — Ну, как ты там? Все в порядке? Здоров? Доехали без приключений?

— Без приключений, — кивнул Макс.

— Как настроение?

Точно так же папа спрашивал его после… когда возвращался, утром. Когда после сна существо уходило. «Как настроение?» — спрашивал отец и улыбался виноватой улыбкой, догадываясь, что настроение у сына «ниже уровня моря». Сейчас Семен Николаевич сидел у телефонного аппарата и, затаив дыхание, ждал ответа.

Макс этого не знал. Он пожал плечами:

— Выше уровня моря, — ответил мальчик как обычно. — А ты как?

Теперь уже Макс затаил дыхание и весь сжался, предчувствуя что-то плохое.

Семен Николаевич догадывался о том, чего ждет и боится сын. Поэтому не стал шутить. Наоборот, заговорил серьезным тоном:

— Помнишь наш с тобой разговор? И то объявление? Этим сейчас и занимаюсь. …Все у меня в порядке, сынок. И вообще у нас с тобой все теперь будет в порядке. Веришь мне?

— Да, пап.

— Вот и отлично. Дай-ка мне, пожалуйста, дядю Юру, мне с ним еще поговорить надо. А ты отдыхай, сына, загорать бегай, на речку, фрукты-овощи кушай с бабушкиного огорода — чтобы вернулся полным сил и чтобы в школе одни пятерки получал. Понял директиву партии?

— Понял! — радостно откликнулся Макс и повернулся к дяде: — Папа с вами поговорить хочет.

— Да, Семен.

— Юрка, у вас там точно все нормально? Голос у Макса какой-то странный.

— Не переживай, голос как голос. А ты там как, держишься?

Семен Николаевич вздохнул:

— Держусь, Юрка. Я ж сказал, что завязываю. Хватит, погулял, собственное горе побаюкал. Набаюкался уже! За меня не переживай, я не подведу.

— Хорошо, мы тебе еще ближе к выходним перезвоним, лады?

— Лады.

— Ну бывай.

— Бывай.

Семен Николаевич повесил трубку и некоторое время молча сидел, опустив голову, глядя на чисто вымытый пол передней.

За окном галдела детвора, лаяли псы, надрывался мотор экскаватора (трубу снова прорвало), какого-то Мишу звали домой, обедать. Линолеум непривычно блестел, равно как и недавно застекленная дверь в кухню, равно как и зеркало в передней.

Семен Николаевич рассеянно взглянул на свое отражение, машинально потер рукой гладко выбритый подбородок. Потом закрыл глаза и плотно сжал губы, давясь вздохом.

Семен Николаевич думал о том, что сейчас обманул Макса — и о том, что иначе не мог поступить. Никак он не мог иначе!..

3

Дядя Юра и разбойница-Валентина, похоже, собирались говорить долго и обстоятельно. Возникшая было между ними неловкость сама собой исчезла, и теперь они торопились рассказать друг другу обо всем, что случилось, пока они не виделись. А насколько понимал Макс, не виделись они очень долго.

Он постоял, поразглядывал плакат про лекарственные травы, перешел к другому. Президент смотрел на Макса блестящим глазом, безуспешно пытаясь разгладить хмуро сдвинутые брови. Мальчик показал этому усатому дядьке язык — и сам устыдился своей ребячливости.

— …А помнишь…

— …А ты гэта тагда…

Макс вздохнул, отправился к велосипеду и нарочито громко начал с ним возиться: проверять цепь, отражатели, полез в сумочку позади седла…

На улице затарахтел мотор; скрипнула дверь — в помещение ввалился Ягор Василич, так что здесь сразу стало тесно и шумно.

— Вось ты дзе! — обвиняющим тоном громыхнул новоприбывший. — Ну, збирайся, да мяне паедзем! И ты, Валянцина, тожэ прыхадзи, як асвабадзишся.

— На чем ехать будем? — уточнил дядя.

— На тракторы, на чым яшчэ?

Юрий Николаевич развел руками:

— Боюсь, Ягор, не получится. Макс у нас с велосипедом.

При этом видно было, что дяде Юре очень хочется поехать с Ягором Василичем (да и кому не хотелось бы, они ведь столько лет не виделись!).

А вот Макс как раз предпочел бы отправиться домой. О чем он и сообщил Юрию Николаевичу.

— Не знаю…

— Карасек, пракращай! Хлопец не маленький, не заблудзицца. А заблудзицца — запытае, як да Стаячага Каменя даехаць — кожны пакажыць.

— Да не заблужусь я, — обиженно вздохнул Макс. — Я же помню, как мы сюда шли! Дядь Юр!..

— Едзь, — сказала Валентина-разбойница. — Я буду исци да Ягора, зайду да Мацвеяуны, праверу, ци дабрауся твой плямяш. Ня бойся.

— …Хорошо. Только, Макс…

Одним словом, уговорили дядю.

Попрощавшись с почтальоншей, они вышли на крыльцо, рядом с которым дрожал и тарахтел Ягор Василичев «Беларусь». Дядя Юра с другом погрузились, и трактор отправился прочь — по узенькой асфальтовой улочке, распугивая грязно-белых кур и провоцируя на давящийся лай собак.

Когда «Беларусь» исчез за поворотом, Макс решил, что и ему пора ехать. Он не знал, как быстро Валентина-разбойница освободится, а ведь мальчик хотел еще по дороге свернуть на поле, хоть одним глазком взглянуть на круги. А вдруг их уже нашли и там сейчас во всю журналюги орудуют?..

Так что Макс решил поторопиться. Он как следует приналег на педали, умудряясь при этом еще и глазеть по сторонам. Ему было интересно наблюдать за местными жителями, пытаться представить себя на их месте — ну и смотрел, удивлялся, фантазировал.

И поэтому, наверное, не сразу заметил на улице впереди себя одноногого старика.

«Влип, елки!..» Но похоже, Серебряк мальчика пока не увидел. Он шагал в ту же сторону, куда ехал Макс. «Вот только если не ползти на пузе, рано или поздно мне придется его обогнать».

Пришлось слезть с велосипеда и перевязывать шнурки на кроссовках: вскоре, даже шагая так, как он шагает, старик должен был добраться до перекрестка. И Макс очень надеялся, что одноногий свернет куда-нибудь в другую сторону. Иначе — все-таки мальчик вынужден будет его обгонять.

Макс раз в пятнадцатый распустил и снова собирался завязать шнурок на левой кроссовке — теперь особенным хитроумным узлом, — когда в глаза ему бросилась одна странная закономерность. За спиной Макса улица жила своей привычной жизнью: шагали к колонке две бабуси с ведрами, о чем-то спорили чумазые девчонки, — а вот перед ним (вернее, перед одноногим Серебряком) улица будто вымерла. То есть зверье всякое-разное как ни в чем не бывало занималось своими звериными делами, но люди старались либо отвернуться и сделать вид, что их, людей, вообще здесь нету, либо же торопливо заходили к себе во двор, вспоминали о неотложных заботах в доме, в саду — где угодно, только бы подальше от этой полуденной улицы, от этого нелепого старикана, который вбивает в асфальт свои шаги. А если все-таки какой-нибудь неудачник встречался с Серебряком взглядом, то осторожно здоровался и спешил прочь. Даже некоторые псы пятились в тень заборов «А Дениска говорил…» — раздосадованно подумал Макс, распуская особенно хитроумный узел.

Но вот какой-то барбос-смельчак отважился рявкнуть на Серебряка: оскалил клыки, гортанно взрычал и прыгнул в сторону одноногого. И что же? — тот неожиданно ловко обернулся и так угостил пса костылем, что животное, взвизгнув, рухнуло на бок. А Серебряк еще разок-другой ткнул в обидчика кованым концом деревяшки, потом, как будто ничего и не случилось, оперся о нее и захромал дальше.

И что самое интересное — хозяйка пса, ведьмоподобная бабка, которая наверняка хватку и язычок имела не хуже, чем у иного сказочного дракона, — так вот, бабка эта только потупилась и сделала вид, что ничего не произошло. А ведь задень ее «собачку» кто-нибудь другой — Макс не сомневался, все Адзинцы бы об этом услышали.

Пока мальчик размышлял над увиденным, Серебряк наконец добрался до перекрестка. Здесь он постоял, словно выбирая, куда же идти — и направился-таки не туда, куда нужно было ехать Максу!

Дорога освободилась, и мальчик, вздохнув с облегчением, поспешил миновать развилку — он выехал из Адзинцов и повернул к лесу, за которым находился Стаячы Камень.

Макс пылил по дороге, улыбался солнцу и не знал, что через некоторое время, уже оказавшись в лесу, заметит очень красивую ярко-зеленую ящерицу; не знал, что решит погнаться за ней — и, отложив велосипед, поднимется к папоротниковым зарослям, за которыми и обнаружит странный камень.

4

…Он без приключений миновал заброшенный дом ведьмарки, промчался через мост, проехал мимо пшеничного поля и, наконец, оказался у знакомого двора. По дороге Макс немного пришел в себя — все эти страхи насчет камня казались ему надуманными и смешными; и в то же время что-то в нем хранило уверенность в правильности тех ощущений. И поди разберись! — в самом-то себе!

Макс закатил велик во двор, погладил по голове выбежавшего Рябого и пошел в дом. Рассказал бабушке, что дядя уехал к Ягор Василичу и просил не беспокоиться. Настасья Матвеевна покормила внука, и мальчик отправился к Дениске, возвращать «Аист».

Дениска сидел у телевизора, одновременно ухитряясь смотреть мультфильм и вырезать из дерева перочинным ножиком кораблик. Судя по свежему надрезу на пальце, мультфильм был интересный.

— А, гэта ты… — протянул Дениска, — сядай. — Он переложил с лавки на стол заготовленные лоскутки от старой наволочки, нитки, иголку, тюбик клея. — Дауно павярнувся?

— Не-а. Я там твой «Аист» завез. У забора стоит.

— Добра. А я Святланку правеу да Мхавишч… — Он рассеянно куснул нижнюю губу; ножик в это время соскользнул с будущего кораблика и снова ткнулся в Денискин палец — тотчас проступила кровь.

Дениска приглушенно вскрикнул (наверняка, не от боли, а от неожиданности)

— и тут же из-за занавески, разделявшей комнату, выглянула Гордеичиха.

— Усе руки сабе парэжыш, — неодобрительно прокомментировала она случившееся. — Няужо няма чым табе заняцца? Караблики стругаеш, роуна малец яки.

Дениска возмущенно отмахнулся:

— Ба! Перастань! Кали стругаю, значыць, надо.

Гордеичиха явно была настроена поскандалить, и ответ внука как нельзя более подходил для этой цели.

— Што значыць «нада»? Ты гэта як размауляеш з дарослыми?!

Мальчик скривился и махнул рукой:

— Ну кольки можна, я ж не маленьки!..

— Вот парэжаш сабе руки — будзеш ведаць! — предупредила Гордеичиха. Но поскольку внук ничего не ответил, а в присутствии Макса она заводиться не хотела, старушка только неодобрительно зыркнула на мальчиков и вышла, громко хлопнув дверью.

— Ну от и добра, — Дениска проворно отложил недовырезанный кораблик на стол и повернулся к Максу. — Скажы, ты камусь яшчэ давау журнал чытаць?

— Какой журнал?.. А-а… нет, не давал. А что?

— Ды ничога, — Дениска некоторое время следил за происходившим на экране, потом неожиданно заявил: — Нашли круги.

Макс аж подскочил от нетерпения. Он мигом позабыл, что собирался рассказать про странный камень — все его внимание сосредоточилось на новости. Хотелось поскорее броситься на поле, понаблюдать, как суетятся операторы, бегают фотографы — клацают, переговариваются, азартно улыбаются друг другу…

— Так чего ж мы тут сидим?! Побежали!..

— Не пабаишся? — с горечью спросил Дениска.

Макс искренне удивился:

— Чего боятся?

— Дык круги ж каля чарцячника намалеваны!

— День, около какого чертячника? Шутишь?

— Панимаеш… — Дениска помолчал, повертел в руках кораблик-безделушку. — Гэта не наши круги, Макс. Чужыя.

5

Они сидели в комнате, у телевизора, и разговаривали. Мультики давно закончились — теперь там крутили какую-то чушь. Но выключить Дениска не позволил: приятель боялся, что их услышит бабушка.

Макс не понимал и не разделял опасений друга. Для переживаний ему хватало расказанного Дениской.

Первым заметил круги Даренок-младший — на нынешний момент восьмой, самый маленький сын в семье Даренков. Оставшись на некоторое время без присмотра, он удрал со двора и отправился «трохи пагуляць» в поле, разделявшее Даренковский дом с хатой чертячника. Там-то Михася и нашли: мальчик сидел в пшенице, окруженный выдавленной линией колосьев, и игрался с камешками, выкладывая из них какую-то фигуру. Михась за самоволку был отшлепан, а про круг старуха Даренчиха рассказала приятельнице. Дальнейший путь распространения новости, даже при большом желании, проследить было невозможно.

Да и не в том дело. Дело — в самом круге. Откуда он взялся на поле? Неужели это как-то связано с вчерашней проделкой Макса и Дениски? И почему круг появился рядом с чертячником? И почему до сих пор не нашли «самоделку» ребят — а отыскали именно… всамделишный?

Всамделишный ли?..

Потом (рассказывал Дениска), — когда любопытные до чудес ребята из компании Толяна Белого ходили поглазеть на чудо, — они обнаружили рядом еще два круга. Все были примерно одинаковых размеров и формы — сам Дениска не видел, но слышал от Захарки, который бегал на поле вместе с остальными хлопцами. А Захарка, хоть и «трепло редкое», врать о таких вещах не станет.

Ну, ребятам это забава, поглядели-разбежались. А взрослые новость восприняли настороженно. Такие круги, как теперь выяснилось из разговоров стариков, и прежде появлялись — где-то раз то ли в пол-, то ли в четверть века. Им даже название придумали — «ведьмаркины круги».

— Почему «ведьмаркины»? — спросил Макс.

— Ды адкуль я знаю, — пожал плечами Дениска. — Ведьзмаркины и ведьзмаркины.

— Надо бы сходить на речку. Проверить…

— А нашто, думаеш, я гэты караблик стругаю? Трэба ж бабули што-то сказаць,

— усмехнулся приятель. — Лепш дапамажы закончыць — и пайдзем.

Вдвоем они быстро довели парусник до ума: Дениска занялся корпусом, а Макс

— снастями. Корабль получился, конечно, не суперский, но вполне приличный. Жаль только, с Денискиной бабушкой вышла заминка. Гордеичиха остановила ребят и велела внуку сперва сбегать в «магазин», мол, соль в доме как раз закончилась. Ну а Макс, чтобы не слоняться по двору без дела, решил составить другу компанию. И вообще, что им мешает купить соль и сразу же, не заходя домой, отправиться на Струйную?..

Время было послеобеднее; ребята бодро шагали к тому месту, где от грунтовки отделялась еще одна дорога — вторая улица Стаячего Каменя. Здесь-то, на Т-образной развилке, и стоял единственный местный «магазин» — именовавшийся непременно с ударением на второй «а». «Магазин» представлял собой обыкновенную сельскую хату, которая только и отличалась от прочих решетками на окнах да крепкими дверьми. У дверей, на дряхлой скамеечке, у которой один край был выше другого, сидело несколько мальчишек тринадцати-шестнадцати лет. Все курили невероятно вонючие и дымные сигареты, привычно затягиваясь и отчаянно дымя этими непременными признаками мужественности; один о чем-то увлеченно рассказывал. Дениска поздоровался с ними и спросил у того, который ораторствовал:

— Ну што, Захарка, якия навины?

Захарка хмыкнул:

— Навины што трэба! Закачаешся, такия навины!.. — он сделал вид, что раскуривает якобы потухшую сигарету, потом, не дождавшись вопросов, объяснил: — Новыя круги знайшли. Непадалек ад Струйнай.

— Дзе? — удивление у Дениски получилось весьма натуральное. — Кали?

— Ды сення ж, Мицяй наткнувся.

— И што?

— Ды ничога, — Захарка пренебрежительно сплюнул себе под ноги, оглянулся на своих. — А што, хлопцы, думаеце, што-небудзь будзе?

Те лениво покачали головами; один усмехнулся, глядя на Дениску и Макса:

— Гэта вам, гарацким, цикава. А тут людзям есць чым займацца…

И они отвернулись, давая понять, что говорить больше не о чем.

— Пайдзем, — бросил Дениска, — мы ж за соллю прыйшли.

В магазине было сумрачно: свет сквозь окна, мутные и давно не мытые, проникал плохо. За прилавком, перегораживавшим комнату — «торговый зал» на две неравных части, восседала полнолицая тетка. Она устроилась в профиль ко входу, слушала по радио сводку новостей и горстями отправляла в рот семечки, пережевывая их и мощно, в горсти же сплевывая шелуху.

— Добры дзень, — сказал ей Дениска — тетка энергично исторгла очередную порцию «отходов», ссыпала их куда-то за прилавок и уверенно кивнула: «За соллю явилися».

— А вы адкуль ведаеце? — удивился мальчик.

Та многозначительно хмыкнула, и поднялась:

— Кольки пачак?

— Дзве, — растерянно выпалил Дениска.

— Дам тры, — тетка вынула из ящика и бухнула пакеты перед ребятами. — Потым бабуля ж твая «спасиба» скажыць.

— У меня грашэй на дзве…

— Ну, як знаешь. — Лишняя пачка полетела обратно в ящик. — Тольки скажы Гардзеичыси, што скоро закончацца, няхай паспяшыць, кали трэба.

Дениска расплатился с продавщицей, упрятал соль в сумку, переложил кораблик поверх пачек, и они с Максом вышли из магазина, немного сбитые с толку. Еще бы, с какой это стати соли превращаться в дефицит? Из фильмов ребята знали, что даже в войну или там при каких-нибудь других бедствиях прежде всего возникал недостаток в спичках, мыле или туалетной бумаге, не говоря уже о продуктах питания. Но чтобы соль…

— Можа, гэта якийсь навы указ? — предположил Дениска. — И соль будзе даражэй?

Макс только растерянно пожал плечами.

Местных на лавочке уже не было, да и ребята подозревали, что ничего больше они бы не узнали, даже от болтливого Захарки. Местные, как говорится, «держали фасон», хотя, конечно, круги на полях волновали их не меньше, чем Дениску или Макса.

Обсуждая это да еще странное поведение продавщицы, мальчики дошли до той тропки в пшенице, рядом с которой делали круги. И что же? Никогошеньки, ни единого человека! Макс даже сморгнул от досады, чуть не заплакал: надо же, так старались, а эти неблагодарные!..

Ничего, успокоил его друг, не страшно. Они просто не успели отреагировать. Вот до них дойдет, что случилось — увидишь, будет не протолкнуться от репортеров. А пока пойдем, запустим кораблик.

И они спустились к реке.

Струйная здесь была пошире, чем выше по течению, у домика ведьмарки; к тому же в этом месте почти не обнаружилось лягушек — наверное, из-за относительно чистой и быстрой воды. Ребята вынули из сумки кораблик, в последний раз проверили, все ли с ним в порядке, а потом стали решать, как же им поступить: нужно было чем-нибудь перегородить реку, чтобы парусник далеко не уплыл. В конце концов, пройдя чуть вперед, они обнаружили корягу, которую удалось уложить в одном, самом узком участке берега таким образом, что так или иначе, а кораблик бы она не пропустила. На всякий случай мальчики решили еще подстраховаться: пускать судно по очереди, чтобы один при этом стоял у коряги-«барьера», ловил парусник.

Первым, само собой, пускал Дениска. Макс же разулся, закатал штанины и приготовился перехватывать кораблик. Мальчик вошел в прохладную воду, спугивая неуклюжих ручейников; к ногам тут же слетелась стайка мальков вперемешку с головастиками — любопытные тварюшки легонько покусывали кожу и азартно, самозабвенно удирали при любом Максовом движении. Он даже чуть не пропустил парусник — но в последний момент посмотрел вверх по течению, увидел его, величественно плывущего, рискованно покачивающегося на волнах

— присел, подхватил… и удивленно уставился на белые продолговатые торпедки, плывшие вдогонку за корабликом. Только мгновением позже Макс сообразил, что это не топедки, а сигареты, которые кто-то уронил в реку. Да вон и мятая пачка от них плывет.

«Интересно, чьи это? Дениска, вроде, не курит. Может, местные ребята пришли?» В любом случае, судя по внешнему виду «торпедок», их уронили в воду не так давно. Подбежавший Дениска подтвердил: да, он видел сигареты; странно и непонятно, откуда они могли взяться, но дело не в них. Тут вот одна пачка соли прорвалась на сгибе — чуть не высыпалась, хорошо что заметил. Ну ничего, до дому как-нибудь донесем.

И кстати, как насчет продолжить испытания кораблика?..

6

Домой ребята попали только к вечеру — когда небо над головами налилось усталостью свекольного цвета, когда невидимые сверчки-виртуозы приступили к непременным музыцированиям, когда захотелось есть, а кораблик, перенесший не один рейс, уже отказывался плавать и норовил утонуть, — тогда Дениска с Максом покинули реку и, ненамного опережая возвращавшихся с пастбища коров, отправились на ужин. Как выяснилось, дядя Юра уже вернулся из гостей — немного захмелевший, он сидел за столом и потчевал бабушку и Гордеичихову Марину рассказами из жизни скрипачей; рядом же восседал Ягор Василич, чей «Беларусь» темнел во дворе старым драконом.

Явившегося Макса мигом усадили за стол, накормили и приобщили к слушанию.

— …Добра, — сказала наконец Марина, — нам ужо, напеуна, час ехаць. А то Василичу не тольки ж мяне трэба завезци, але й заутра на работу збирацца.

— Ды да работы… — отмахнулся тот (хотя с места встал). — Ну, давай вырушаць. Ничога, не перажывай, заутра ранкам будзешь дома.

И гости, попрощавшись, вышли.

— Куда они? — удивился Макс.

— Марина решила вернуться в город, — объяснил дядя Юра, — а Ягора Василича попросили отвезти ее до автобуса.

— Так поздно же…

— Как раз на вечерний рейс успевают.

«Но она ведь собиралась остаться…» — сонно подумал мальчик.

Правда, выяснять эти подробности у него уже не было ни сил, ни желания. Вымыв в тазу ноги, Макс отправился в постель — и так вымотался за день, что всю ночь спал как убитый. Поэтому и не узнал, приходили ли к нему сегодня чужаки.

Глава шестая

Ругали меня, не ругали,

Я рвался навстречу огню.

По неумолимой спирали

Я двигался к этому дню.

С. Юрский

1

Самое интересное, что Максовому «горю» с журналистами смог помочь никто иной, как дядя Юра. Еще вчера, будучи в гостях у Ягор Василича, он услышал от Валентины рассказ про круги — и сегодня снова засобирался на почту. Как объяснил он Максу, в Минске живет один журналист, который исследует подобные аномальные явления; Юрий Николаевич знаком с ним и хочет пригласить его, чтобы тот попытался выяснить, что к чему.

Макс с Дениской запланировали на сегодня экспедицию в огород и окрестности, так что дядя Юра на почту пошел один. Он добрался до Адзинцов без приключений, продиктовал Валентине нужный телефон и отправился в кабину, на которой висел плакат Президента. Пока ждал соединения, вспомнинал о том, как впервые познакомился с Остаповичем.

Это случилось лет пять назад — во время одного из «послесоветских» минских концертов Юрия Николаевича; в те годы, когда его шокировало здесь все: люди, магазины, разговоры. Тем более, что было с чем сравнивать. Тем более, что для него эта страна все-таки оставалась родиной. Но вместе с тем Юрий Николаевич совершенно четко знал, что ему, музыканту, не дано повлиять на что-либо здесь: ни совершить кардинальных перемен, ни устроить революцию или покушение… — впрочем, даже явись к нему сам архангел Михаил и заяви, мол, избран ты на дело великое — наверное, не пошел бы. Знал: бескровных революций не бывает — вообще.

И, вялый от понимания собственной невозможности что-либо изменить, словно пришибленный из-за угла пыльным мешком, он как-то отыграл нужное — и уже потом, в фойе, был перехвачен бойким молодым человеком. Молодой человек назвался («Игорь Всеволодович Остапович») и отрекомендовался («корреспондент местной газеты „Навины з усяго свету“ „), после чего попросил возможности „проинтевьюировать маэстро“. «Маэстро“ пожал плечами: он слабо представлял себе, о чем можно говорить в подобном интервью. Имя Юрия Журского по-прежнему оставалось широко известным лишь в узких кругах, поэтому… Но бойкий молодой человек пресек всяческие попытки самоуничижения и уволок Юрия Николаевича в кафешку. Где они и проболтали добрых три часа: вначале под заунывное жужжание диктофона, затем — выключив его с обоюдного согласия.

Впечатление от этого знакомства у Юрия Николаевича осталось самое хорошее. Внешне Игорь больше всего напоминал классического советского геолога: долговязый и рыжебородый, он безбожно дымил сигаретами и вел себя по-приятельски, но не фамильярно. С первых же минут разговора журналист удивил Юрия Николаевича отличным знанием профессиональных подробностей жизни музыканта. Подобная осведомленность, как оказалось, вообще была одним из правил Остаповича: если уж он за что-нибудь брался, то брался основательно.

Они поговорили на темы, интересовавшие Игоря, а после как-то сами собой переключились на тогдашнюю политическую обстановку в стране. В те дни Юрий Николаевич поневоле все пропускал именно через эту призму — Остапович же, как и любой живущий здесь, конечно, тоже не мог оставаться равнодушным к происходящему. Именно он рассказал Юрию Николаевичу о вещах диких, казалось бы, немыслимых в нынешние времена. О государственных типографиях, которые отказывались печатать газету из-за помещенной в номере карикатуры на Президента. О белых полосах в одном из выпусков: там должен был быть опубликован доклад одного из опозиционных депутатов, но доклад велели «не пущать» — и тогда газета вышла с «молоком»; в результате главреда уволили. О звонках и «нежных беседах», в которых вам намекали о том, что и как следует делать, — и чего делать нельзя ни в коем случае…

Рассказывая все это, Игорь, против ожидания Юрия Николаевича, не суетился и не оглядывался через плечо. Заприметив удивление в глазах собесединка, журналист горько усмехнулся: «Ну, не так ведь все и плохо. Не переживайце, за нами не придут люди в чорном. Во всяком случае, не из-за гэтага разговора… Я ведь вообщэ не чыслюсь в „политичэских“. Мой круг интересау

— культура, наука и таму падобнае. Ничога сациально апаснага».

Говорил он это с пренебрежительной усмешкой, словно подтрунивал над самим собой.

«Я специалист в гэтой обласци. Мне поздно переучывацца на деяцеля баррикад».

«Мне тоже, — сказал тогда Юрий Николаевич. — А жаль…» Потом они распрощались: Игорю нужно было бежать делать материал, а Журскому — вскоре улетать обратно в Киев. Но когда Юрий Николаевич снова приехал в Минск с гастролями, после концерта его уже подкарауливал Остапович. Как признался Игорь, не только чтобы сделать очередное интервью, но и просто для того, чтобы пообщаться.

Он снова уволок Журского в кафешку, где их уже ожидало несколько молодых людей. Игорь представил их, как своих друзей, которые увлекаются музыкой и давно уже просили познакомить их с каким-нибудь известным исполнителем. Юрий Николаевич сделал вид, что поверил подобным неуклюжим объяснениям, и только потом, часа два спустя, догадался, в чем же дело. Все они, эти ребята, смотрели на него, как на чудо, ловили каждое произнесенное им слово. Но не потому что считали его великим исполнителем — причина была проще и… невероятнее. Он представлялся им неким символом свободы, самим гарантом того, что где-то есть люди, которые живут иначе, чем они здесь, и что эти люди, по сути, такие же, как они сами. Он был человеком из «Свободной Страны»! (хотя самого Журского такой подход немного смешил: он-то прекрасно знал, что и той стране, откуда он явился, далеко до звания свободной).

С тех пор у них это превратилось в традицию — каждый раз, когда приезжал Юрий Николаевич, после концерта он непременно отправлялся на встречу с ребятами.

На одной из таких встреч Остапович и рассказал, что давно увлекается всякими аномальными явлениями, летающими терелками и пришельцами из космоса. Даже пытается, по мере возможностей, совмещать это с профессией журналиста — жаль только, самому свидетелем подобных вещей быть не приходилось.

«Ну что же, теперь придется», — подумал Юрий Николаевич, дожидаясь, пока на том конце провода поднимут трубку.

— Алло?

— Алло, Игорь? Это Журский. Слушай, я вот по какому делу…

2

Руки дрожали и не желали повиноваться — Игорю едва удалось поднести огонек зажигалки к сигарете. Опустившись на диван, он растерянно огляделся, словно впервые видел эту комнату — тусклый ковер, стол с двумя полными пепельницами, книжные полки, вымпел («Телевизоры „Витязь“ — лучшие!»).

«Вось яно! Сапраудныя сляды ад НЛО», — никак не верилось в собственную удачу: слишком просто, слишком неожиданно, слишком…

— Хто гэта званиу?

— Журский, — ответил он, затягиваясь.

Настуня удивленно вскинула бровь:

— Дык ен жа, здаецца, здбирауся тольки зимой прыехаць?

— ‚н ув атпуску. Дома, у мацеры.

Она наконец заметила состояние мужа:

— Штось сталася?

Игорь ответил не сразу — боялся, что, произнесенные, слова зазвучат глупо и смешно.

— У них в дзярэвне быу НЛО.

Настуня с запоздалым интересом взглянула на телефон:

— Паедзешь?

— Сейчас узнаю.

Дозвонился не сразу: видимо, Гусак имел с кем-то долгий разговор. А как только Игорь услышал-таки голос главреда, понял: не только долгий, но и неприятный.

— Слухаю. Ты, Астапович? Ну? Якия яшчэ инапланяцяне? Камандзироуку?! Нет. …Што значыць, очань нада? Тады бяры за свой шчот. И то… Дык я записываю — на нядзелю. И глядзи, штоб в наступную сераду быу як штык! …Пользуешся маим харошым атнашэнням. Все, бывай. Да!.. И з фотками ж не забудзь!

— Думаеш, там штось серьезнае? — спросила Настуня.

— Журский гаворыць, йих штук пяць, на двух палях. Кали патарапицца, можна паспець. Глядзи, й ня усе вытапчуць — штось застанецца.

— А сами «тарелки» бачыли?

— ‚н не ведае, пакуль яшчэ не цикавиуся. Пастараецца да маяго прыезду выясниць.

— Едзеш сення?

— Да, — часы показывали двенадцать, так что он вполне мог успеть. — Позвоню Мирону — ен завязець да станцыи.

Настуня внимательно оглядела мужа и отобрала давно погасшую сигарету.

— Што з табой? Ты якийсь накручаный.

Игорь ничего не ответил — не знал, стоит ли пугать ее. Все-таки…

Да в конце концов, разве можно к такому относиться на самом деле серьезно?! Какая-то странная цыганка вчера на вокзале вцепилась клещом: погадаю, погадаю!..

Погадала.

На руку посмотрела, покачнулась: «Беражыся кругоу и звярэй. Але яшчэ больш

— людзей, якия и ня людзи!» И добавила, цепко перехватив его смущенный взгляд: «Табе пазвоняць и пакличуць — ня едзь. Заманчыва — але ты ня едзь». Потом повторила свое предупреждение про круги и людей-нелюдей. Прямо тебе роман какого-нибудь Стивена Кинга, после автомобильной аварии сдвинувшегося мозгами и возжелавшего написать книгу с экзотическим антуражем нынешней белорусской реальности!..

Настуня уже поняла, что ответа не дождется. Она взъерошила Игорю волосы, поцеловала и отправилась на кухню собрать ему поесть.

«Пленку не забудзь!» — крикнула уже оттуда.

— Не забуду, — пленки, как и фотоаппарат, лежали на «рабочей» книжной полке. Здесь накапливались те издания, с которыми Игорь или Настуня (тоже журналистка) сейчас работали. Примерно раз в месяц эта полка освобождалась, дабы со временем заполниться новыми книгами.

Чтобы найти нужные коробочки, Игорю пришлось как следует порыться в образовавшемся завале: он сдвинул в сторону подборку стихов Галича, мягкообложечную «Полковнику никто не пишет», три тома «Избранных работ» Зеленина, компьютерную распечатку рассказов Гая Давенпорта и, наконец, отложил неизвестно как оказавшийся здесь «Атлас вредителей плодовых и ягодных культур»… В результате поисков выяснилось, что из пленок осталась только одна, да еще в фотоаппарат была заправлена почти отщелканная.

«Попрошу Мирона, штоб купил, кали будзе ехаць».

Выглянула из кухни Настуня:

— Усе, я пабегла на прызентацыю. Бутерброды на столе, не забудзь узяць. И

— шчаслива зъездиць.

Пока она металась по комнате, одеваясь на ходу и переживая из-за того, что опаздывает, Игорь пытался дозвониться к другу. Мирон тоже с кем-то трепался, и слушая монотонное гудение в трубке, Остапович все силился забыть, стереть из памяти слова цыганки, ее бледное лицо тяжелобольной, ее шатающуюся походку, когда гадалка с детьми (туго спеленутый младенец — у груди, за руку держится ребенок четырех-пяти лет) побрела прочь по перрону.

…Ни забыть, ни стереть не удалось, поэтому Мирон вынужден был пару раз переспросить, кто звонит.

3

Серебряк, похоже, сидел тут уже давно. И дожидался именно Юрия Николаевича

— это было понятно по тому, как проворно вскочил одноногий при виде Журского.

— Гэта ты, Юрась, ци мае старыя вочы мяне падводзяць?

— Ну, что ж вы наговариваете на себя, — Юрий Николаевич неодобрительно покачал головой. — Уверен, ваши глаза еще долго будут оставаться зоркими и внимательными. Это ведь у вас профессиональное, Иван Петрович.

Старик поджал губы:

— Жартуешь, Юрась. Гэта добра, кали чалавек жартуець. Ды тольки — кали ен мае повад жартаваць. А кали повада няма…

— Да кажется, Иван Петрович, мне и плакать особо не от чего.

Серебряк саданул кованым концом палки по земле:

— Брэшаш! И сам гэта ведаеш! Ци не ты прыглашау чарцячника к Сяменаваму сыну? Дагавор з мракабесам укладау? Так што…

— Иван Петрович, — Журский укоризненно вздохнул, — как можно? Мы же с вами взрослые люди, разумные, цивилизованные. Вы ведь не один год работали в органах, атеистом всегда были. Какой «мракобес», какой «чертячник»?

— Брось гэта, Юрась, ой брось! — Серебряк прищурился, разглядывая лицо собеседника. — Не грай са мною, не дуры мяне — не абдурыш, не абаграеш. Сабе ж зробиш хужэй.

— Ну хватит, — терпение у Журского закончилось, тем более, что на душе было тошно и без угроз одноногого старикана. — Довольно, Иван Петрович, пошутили и ладно. Мне нужно возвращаться в Камень: дела…

— Ступай, — проскрипел одноногий. — Тольки помни: пры патрэбе звяртайся, дапамагу. Я ж не просто так, Юрасик, я ж знаю, што ты цяпер у чарцячника на кручку; ты и плямяш твой. И ен той гачок рана чи позна дзерниць. Так ты звяртайся тады ка мне, не саромся. Хаця ты и не паважаеш старога — дапамагу табе выкарабкацца.

— Не думаю, что…

— Не думай. Звяртайся.

В конце улицы появился старенький ЗИЛ, и Серебряк проворно выскочил на дорогу, помахивая рукой:

— Зараз зупыним — не пяшком табе ж исци.

Грузовик затормозил перед самым стариком; из кабины высунулся мужик с цыгаркой между серых губ. Водитель явно собирался обматерить одноногого, но сдержался, стоило только их взглядам пересечься.

— Чаго ты, Иван Пятрович? Давезци куды?

— Ты праз Стаячы Камень? — уточнил Серебряк. — Падкинь добрага чалавека.

— Падкину, — мужик смерил Юрия Николаевича взглядом, указал цыгаркой на дверцу: — Сядай.

И только когда отъехали за поворот, не стерпел, выматерился, глядя в зеркальце заднего вида.

— Вот паршывый старичонка, заусягды падсядае у машыну: «Вязи яго!» …И усе муциць ваду. Жыцця ад яго няма! — добавил мужик уже спокойнее.

— Мутит, — эхом отозвался Журский. Он до сих пор потирал запястье, за которое ухватился, прощаясь, Серебряк: «Не забудзь. Звяртайся».

4

— Мечта, значыць, збываецца? — чуть иронично подытожил Мирон, выводя машину на загородное шоссе. — И ты, значыць, сам в усе гэта верышъ?

— Верю, — не раздумывая, подтвердил Игорь. На друга Остапович не обижался: если и существуют в мире абсолютно приземленные и прагматичные люди, то Мирон именно к таким и относится. Верит он только в то, что может пощупать, понюхать или (предпочтительнее всего!) употребить вовнутрь. Что, впрочем, не мешает Мирону оставаться просто хорошим человеком, способным выручить в беде приятеля. Вот и пленку купил, целых две катушки — молодчага!

Игорь мечтательно коснулся пальцами разноцветных коробочек и представил себе, какие уникальные кадры могут получиться…

Он бредил летающими тарелками лет с десяти — когда впервые увидел «Ангар-18». На мальчика произвел впечатление даже не столько сам фильм, сколько то, что снят он был «на основе документальных материалов». Вернувшись домой, Игорь тем же вечером завел специальный альбом, куда начал вклеивать вырезки о всякого рода необычных явлениях — первой стала заметка из утренней газеты, где как раз говорилось о кругах на рисовых полях Китая. Постепенно альбом распухал — и в то же время росла одержимость его хозяина «энэлами».

Мальчишкам не свойственно долго увлекаться чем-то одним, но Игорю никогда надолго не удавалось «излечиться» от невероятной, необъяснимой тяги, которую он испытывал ко всему тайному. Возможно, интерес этот существовал в противовес излишне «обыденной» жизни — а может, дело в призвании, в нашедшем себя таланте?.. Как бы там ни было, однажды альбом с вырезками закончился и был заведен второй… а затем третий, четвертый… — сейчас их девять, и в каждом — статьи, фотографии, его заметки на полях. В последнем некоторые статьи принадлежат Игорю, но ни одна из них не написана «по живому материалу» — все это переводы и компиляции чужих исследований.

Остаповича мучило такое положение вещей, он не желал навсегда остаться лишь «обзирателем», как он иронически называл подобную профессию. Не потому даже, что чувствовал себя полуворишкой, а из-за до сих пор не угасшего стремления самолично увидеть чудо.

Неделя за свой счет? — да хоть год! Ради такого шанса Игорь согласился бы и на большее.

— А кажуць, — продолжал неугомонный Мирон, — што гэта усе адзин абман. Амерыканцы цяпер твораць такия чуды — ку-уды там фантастицы! И «тарелки», кажуць, яны зрабили. Узяли абыкнавенный самалет, чымсь накрыли и запусцили

— вось табе й НЛО. Ты б лепш, Игар, заняуся людзьми. Вазьми маю бабку — дык яна, знаешь, скацину поглядом зупыняла. Зыркне — и карова стаиць як укопаная. Бравой павядзе — лягла. Иншай — устала й у хлеу идзе.

Остапович огладил ладонью усы, оперся о руку, молча слушая Мироновы откровения.

— Або ж, возмем, иншый выпадак. Прадзед. Той ваабшчэ дождж словам выкликау. Крикне па-свойму — и за дзесяць хвилин хмары сабралися, ужо крапае.

Вот аб чым трэба стацци писаць. А ты — «тарэлачки»… Тольки не абражайся, но…

— Слышь, Мирон, а чаго ж ты сам ничога не умеешь? Кали бабка ды прадзед кудесниками были, табе самый шлях — в Копперфильды.

Тот вздохнул.

Ответил только после долгой паузы:

— Бабка, памираючы у бальницы, страдала. Гаварыла — няма каму передаць силу. Патаму што наследницай можа быць тольки дзяучынка.

— А прадзед?

— Так сама: памер, а вучня не заставиу.

Игорь покачал головой:

— Нет, Мирон, слухаючы цябе, не пайму. У «тарэлачки» не верыш, а у гэта — верыш. Як такоя можа быць?

Тот снисходительно усмехнулся, мол, чудак-человек, таких вещей не понимаешь!

— «Тарэлачки» твае хто бачыу? Выгадки гэта. А бабка з прадзедам — прауда. Таких, як яны — у кожнай весцы поуна. Чаго ж не верыць?

И пока Остапович решал, что же ответить, Мирон вырулил к остановке, куда как раз подъезжал Игорев автобус.

5

— Тут выйду. Спасибо, — Юрий Николаевич пожал приятельски протянутую руку и соскочил на грунтовку. Проводил ЗИЛ взглядом и зашагал к тропке, проторенной в траве.

Поднялся ветер. Метелки хлестали Журского по штанинам, но он не замечал этого, как не замечал и того, что похолодало. Юрий Николаевич вообще не видел сейчас ничего, кроме одинокой избушки, к которой он направлялся — намеренно спокойным. неторопливым шагом.

«Может, старика вообще нету дома, а я уже паникую», — думал — и чувствовал внимательный оценивающий взгляд.

Откуда смотрят? Из окна? Или из-под старого тележного остова, который разбившимся о рифы кораблем лежит здесь, выброшенный на берег травянистого моря? А может быть, их несколько, невидимых наблюдателей?

Он вспомнил тот день, когда впервые столкнулся со скрытой силой этого подворья — далекую-далекую зиму его тринадцатилетия. Были каникулы каникулы только начались, Юрась, закончивший четверть почти на «отлично», до ночи пропадал на улице. Занятия на скрипке не в счет — к ним он привык и даже, к удивлению как сверстников, так и взрослых, умудрялся получать от упражнений удовольствие. Но то — утром или ближе к вечеру, а днем — катание на самодельных санках, снежные баталии, строительство крепостей… Мать с отцом, словно сговорившись, не трогали ребенка, давая ему как следует отдохнуть.

А играть в снежки и возводить стены лучше всего было на границе деревни и леса — большой участок, цветущий и колосившийся летом, зимой превращался в идеальную площадку для забав. Что же до одинокого дома, который «бацьки» строго-настрого велели обходить стороной — так и бес с ним, с домом! Хотя, конечно, любопытно, что в нем такого особенного… Ну живет какой-то дядька, Юрась даже видел его пару раз, когда с отцом проезжал мимо: стоял себе мужик во дворе, чего-то мастерил. Конечно, не совсем обычно, чтобы жить одному, да еще на отшибе, вдали от всех — но мало ли как бывает. Кстати, и живет-то мужик не один, а со стареньким отцом (так ребята рассказывали — они же, ребята, строили самые разные догадки насчет того, почему родители так относятся к отшельникам: представляли последних уголовниками, обрусевшими фашистами, американскими шпионами…) Но ничего такого уж завлекательного в одиноком доме мальчишки не находили. Особенно после того, как Михай Грышчук грозился пробраться на подворье отшельников — а день спустя выполнил обещанку, но вернулся домой странно притихший и неделю на уроках предпочитал стоять. Насевшие со всех сторон пацаны добились только одного — гордо продемонстрированных голеней, которые оказались жестоко обожженны крапивой. По всей видимости, крапива же погуляла по Михаю и значительно выше коленок.

К изумлению мальчишек, Грышчукова мамаша, баба бойкая и цепкая, не побежала жаловаться на отшельников властям и сама никаких карательных мер не приняла (пострадавший Михай не в счет).

С тех пор одинокий дом ребята обходили стороной, упорно делая вид, что его не существует. Словно инстинктивно чуяли, насколько серьезной и опасной была бы любая попытка вмешаться в тамошнюю жизнь.

Сегодня же все случилось само собой. Рыжань, веселый и непосредственный пес, принадлежавший Витюхе-Хворостине, всегда принимал в ребячьих играх самое активное участие. И надо же было такому случиться, чтобы выхватив сбитую в запале сражения Юрасеву шапку-ушанку, Рыжань решил позабавиться. Он выждал, пока потерю обнаружили, радостно вильнул хвостом-бубликом и рванул как можно дальше от преследователя.

— Стой! — крикнул Юрась, хотя особо в порядочность пса не верил. — Брось, дурень! Эх!..

Шапку мать привезла из района, отдав за нее несусветные деньги.

— Гэта ж чужое! — вторил Витюха. — А ну стой! Рыжань!

А Рыжань рассекал снежное море, направляясь прямиком к домику отшельников. Когда преследователи бежали недостаточно быстро, пес даже притормаживал, чтобы подождать их. Впрочем, почти все ребята отстали — кроме назадачливого владельца шапки.

Юрась мчался сломя голову, часто оскальзываясь и падая в снег. Ветер швырял в лицо крошки морозного неба, левая рука /"Беречь, нужно беречь пальцы!"/ выстыла — варежка с нее соскользнула и теперь, пришитая специально для такого случая, болталась на шнурке. Бесчувственная рука наоборот, неуклюже торчала и не сгибалась…

— Стой! Рыжань, стой!

Вдруг, словно усовестившись, пес бросил шапку в сугроб, прижал уши и заливисто залаял. Опустив голову, он понесся к поленнице, куда мгновеньями раньше метнулась низенькая тень: кошка? курица? хорек?..

Честно говоря, Юрасю было все равно, какую новую забавку отыскал себе Рыжань. Мальчик подобрал шапку, вытер о снег песью слюну и с отчаяньем поглядел на дырку в левом «ухе»: отец таки не удержится, наверняка отшмагает ремнем!

Нахлобучив на голову трофей и растирая омертвевшую руку, Юрась наблюдал за зверем Тот, взлаивая, оббежал поленницу и, выбрав подходящее место, припал к ее основанию — заработал лапами, прорываясь к одной ему ведомой цели.

— Чаго гэта ен… — пробормотал Витюха. — Зусим здурэу.

Именно Хворостина первым заметил долговязый силует (и откуда взялся?!), приближающийся к псу. В руках — кнут-пужало, с которым выходят на выпас коров пастухи: деревянный держак с прикрученным к нему длинным резиновым хлыстом, на хлысте — узелки, чтобы больней ложились удары.

Взмах.

— Гэй! Не зачепай! — заорал Витюха.

Но с места не двинулся.

Молодой отшельник (хотя какой же «молодой»? ему уже тогда было лет под сорок, а выглядел — на все пятьдесят) мрачно поглядел на ребятишек, зыркнул на выплясывающего вокруг него Рыжаня. Больше и не пошелохнулся.

Хворостина потух под прицелом этих глаз — свистнул пса, и тот послушно, даже, кажется, с радостью, оставил обидчика в покое.

Витюха тотчас припал к Рыжаню, отыскивая след от пужала. Поэтому так и не заметил небольших следов, что тянулись вдоль собачьих к самой поленнице — и дальше; небольшие такие следы, странные. Словно ягненок пробежал.

А еще не заметил Витюха мелкой зверюшки, что метнулась от дров, когда молодой отшельник «угостил» пса кнутом. Вот Юрась — заметил. Только понять никак не мог, что ж то за тварь такая была…

Мужик постоял, глядя на ребятишек, потом медленно покачал головой и зашагал к дому.

Но все то время, пока возвращались к остальным пацанам, Юрася не оставляло чувство, будто сзади кто-то внимательно наблюдает наблюдает, хоть откуда именно — не разберешь.

Ветер усилился, тучи собирались, словно куры к полной кормушке. Седые метелки травы гнулись, плясали — бешеные, неистовые в своем порыве взлететь.

А может, — в желании остановить Юрия Николаевича на пути к одинокой избушке.

Но он не привык сворачивать с полдороги.

6

«Тут не далека, — подумал Игорь. — Дайду. Журский папяраджау, што да Каменя автобусы не ходзяць. Чаго ж цяпер…» Шофер рейсовика подробно объяснил ему, куда и как долго следует идти, чтобы добраться до нужной Остаповичу деревни. Впрочем, и путь-то не особо сложный: «от по гэтай грунтовке, праз Прудки, праз лес — и ты у Стаячым».

Маршрут понятен — а дорогу, как известно, осилит идущий. Поэтому Игорь поправил ремень сумки, висевшей на плече, и зашагал к мечте всей своей жизни.

Шел, с каждым движением изменяясь: становясь собранней, внимательнее. Хищник на охоте. Журналист на задании.

Сам он, конечно, не мог видеть перемен, с ним происходивших, — а наблюдавший за Остаповичем пес лишь презрительно фыркнул, мол, тоже мне, хищник нашелся! За своим сине-алым забором зверь чувствовал себя хозяином, посему даже лаять на прохожего не стал: лают неуверенные. И играют в хищников — тоже.

Другой же наблюдатель вообще не задумывался над подобными вещами — его (вернее, ее) заботило другое.

…Прудки оказались деревней не слишком большой, до ее конца Игорь добрался быстро. Поглядел на небо, которое как-то уж очень живо наливалось предночным фиолетом, взглянул на лес: шагать по нему в темноте не хотелось. Тем более, что фонарик, кажется, забыл взять.

Игорь усмехнулся собственным страхам: уж не кладбище ли навеяло эти настроения? Оно, мрачное и торжественное, тянулось по левую сторону дороги. Остапович удивился одинаковости возвышавшихся у могил крестов и уже собрался идти дальше, когда услышал позади тоненькое звяканье колокольчика. Это могла быть корова или коза, которую ведут домой с выпасков, — но Игорю почему-то пришло на ум совсем другое: средневековый прокаженный с бубенцом на шее. Звяканье зачаровало его — ноги словно вросли в землю, а голова не желала поворачиваться.

Невидимый прохожий приближался, звук усилился.

Пробрало; Остапович аж передернул плечами от волны холода, плеснувшей ему в спину.

Обернулся.

— Добры вечар! — белозубая улыбка, блеск черных глаз. Девчонка, лет двенадцати-тринадцати, на велосипеде. На руле-«рогах» — колокольчик.

Он проводил ее взглядом, в котором смешались облегчение и насмешка (последнее — над самим собой: вот ведь паникер!).

И сделал уже следующий шаг, когда у ограды кто-то кашлянул.

— Чуеш, милок, а куды гэта ты вырядзиуся на нач гледзячы?

«Вязець мне на жаночы пол, — иронично подумал Игорь. — И адкуль яны тут бяруцца? Пустая ж дарога!»

— Ды я у Стаячы Камень.

Старуха (вообще-то, не совсем старуха — скорее, пожилая женщина, очень изможденная, в заношенном платье, со взлохмаченными волосами) сокрушенно покачала головой:

— Эт! Знайшоу куды исци! И што ж ты там забыуся?

Взмах рукой:

— Й не атвечай! Няма разницы. Цяперачкы там знайсци можна адно: смерць.

— Шаноуная, про шта гэта вы? — нет, угораздило же наткнуться на местную полудурку! Игорь бы ушел, да как-то неудобно, еще начнет орать, за рукава хвататься — лучше дослушать, чего уж…

— Смерць, кажу, зустрециш. Яна там цяперачкы заместа гаспадара. И датоле, як не знайдзе сваю дабычу, не адступицца. А пакуль шукаць будзе, многих можа захапиць. Выпадкова. Дык ты б не хадзиу, милок.

«Не, яны як згаварылися!»

— Спасиба вам, шаноуная. Пайду я — дарога няблизкая.

— Ай! не слухаеш старую — а дарма!

Она еще что-то говорила, про опасность и глупых молодых людей, которые никогда не слушают мудрых советов, но Остапович уже шагал к лесу. Теперь он точно вспомнил, что не захватил с собой фонарик, — а темнело здесь невероятно быстро: по сути, уже настала ночь. Впереди же еще приличный кусок пути. Тут не до разговоров с полудурками… или — с полудурицами?

Слава Богу, луна сяк-так светила. Во тьме бродить да спотыкаться не пришлось: дорогу видно, елки по обе стороны — тоже, а то, что дальше одно бесформенное веткище с листвищем колеблется, напугать норовит — так и не страшно. То есть, страшно, конечно, но это ничего, даже идти помогает. Быстрее шагаешь.

Правда, на хищника на охоте он сейчас не тянул. В лучшем случае — на встревоженного молодого зайца («Што, прызнацца, больш адпавядае маей сутнасци»).

Постороннему наблюдателю, наверное, было бы смешно глядеть на Остаповича сейчас — но единственный наблюдатель, замерший у окна одинокой избушки, что на границе меж лесом и Стаячым Каменем, — наблюдатель этот не был посторонним. И поэтому смешного в поведении и походке Игоря не заметил.

Он велел остальным (тоже отнюдь не посторонним) быть на хозяйстве и зашагал в ту же сторону, куда и Остапович, — хмурился, постукивал высоким посохом с крюком на конце; торопился.

Близилась полночь.

7

…не спалось. Наверное, так на него подействовали сегодняшние встречи: с Серебряком и с домом-отшельником.

— Дядь Юр, я чуть не забыл! — Макс, умытый и готовый отправиться в постель, замер на пороге, смущенно комкая в руках махровое полотенце.

— Ну, признавайся уже, козаче. Опять накуролесили с Дениской?

Произнесено неискренне, потому что Юрий Николаевич сейчас озабочен другими делами и любые мальчишечьи шалости не способны даже сравняться с ними.

— Да нет. Я тут на чердак лазил. И еще… по дому.

«Понятно. Так сказать, исследовал новые охотничьи угодья», — но говорит он другое:

— Обнаружил что-нибудь интересное? Клад? Или скелет в шкафу?

Макс сонно качает головой:

— Не-а, скелетов нет, точно. Я футляр нашел. Только открыть не смог, он на замке. Даже странно.

— Почему странно? — признаться, Юрию Николаевичу было все равно, но с детьми нужно быть терпеливым.

— Потому что футляры для скрипок на висячий замок не запирают, ведь так?

— …А? Что ты говоришь? Где он?!

И пока племянник ходил за футляром, Юрий Николаевич удивленно потирал висок: неужели неужели это случилось с ним?! Неужто ему, Юрасику, дядька Григорий привез самую настоящую скрипку?!

Вот она лежит, поблескивая старинным лаком, и кажется, еще звучит, витает над ней эхом последняя мелодия, сыгранная когда-то давно забытым мастером. Дядя говорит, «надыбал» на это сокровище в каком-то селе, у знакомого на чердаке «валялась»! Конечно, это не Страдивари, но инструмент знатный, ему не пристало пылиться, нет! Мальчик смотрит на скрипку, и чудится — она только и ждет, чтобы кто-нибудь взял ее в руки и сыграл!

— Ну, давай, Юрась, покажи, чаму навучыуся! — подохотил дядька, пряча улыбку за широченными черными усами. — Вшкварь!

— И прауда, сыночъку, — поддерживает мама. — Сыграй нам.

Отец со старшим братом довольно переглядываются и выжидающе глядят на Юрася.

Ах, как он заиграл тогда! — поначалу несмело, прилаживаясь к инструменту, изучая «нрав» и то, как откликается скрипка на каждое движение; потом — вдохновленно, отчаянно, позабыв о том, кто он и где он: играл, словно Богу молился!

И не замечал, как растерянно стирает со щеки слезу грубоватый дядька Григорий, как счастливо улыбается мать, как смущенно качает головой отец и как изменяется взгляд брата, наливаясь глубиной и пониманием.

…Точно так же растерянно чуть позже, летом, дядька будет глядеть на Юрасеву распанаханную ладонь: неудачно упал, напоровшись на гвоздь.

А отец в это время будет жаловаться, мол, вот ведь какой недотепа, знает, что руки нужно беречь, и все равно…

Мать будет молчать.

И только Семенка недовольно скривится: скрипка что? — не поиграет брательник неделю-другую, не позанимается — живы будем; вот по хозяйству в одиночку те же две недели пахать: совсем другой калач! И даже обидеться на малого никак не получается: вспомнишь, как Юрась играет, и слова поперек горла встают.

Но неожиданная неприятность очень скоро решится — в тот момент, когда на подворье залает Рябый (один из многочисленной династии Рябых), а в дверь, постучавшись, войдет хмурый мужик. Ошеломленный Юрась узнает в госте молодого отшельника — а тот, не здороваясь, спросит:

— Ты на скрыпцы играешь? У мяне бацька памер. На пахаранах сыграеш?

Мальчик лишь покажет забинтованную левую руку.

Мужик улыбнется:

— Я дапамажу. Зможаш сыграць сыграть, а, дядь Юра?

Юрий Николаевич тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и потянулся к футляру, который принес ему Макс. Футляр был обмотан обрывком довольно массивной цепи, а ее концы на самом деле соединял огромный амбарный замок. Забавно! Надо будет у матери спросить, зачем она его повесила на футляр.

— Так сыграешь, дядь Юр?

— Вряд ли. Во-первых, ты же помнишь, у меня рука «сорвана». Ну и, потом… я, если честно, сомневаюсь, что скрипка сохранилась в рабочем состоянии, — покривил он душой… почти покривил.

К счастью, проверять сохранность инструмента не пришлось: забренчал привязью и зарычал Рябый, потом в дверь постучали.

БЕСЧАСТЬЕ

И редко кто бы мог увидеть

Его ночной и тайный путь…

Н. Гумилев

Луна ворочалась в небе, расшвыривая во все стороны осколки звезд. Ветер, сильный, будто молодой волк, рыскал в поисках добычи — но этого человека обогнул, словно убоявшись хищного крюка на его посохе.

Старец, впрочем, не обращал внимания ни на ветер, ни на луну. В данный момент чертячника интересовал двор, в который только что вошел молодой человек, явившийся со стороны Прудков. Старец проследил за пришельцем от своего дома, поскольку все равно им было по пути. Теперь стоял, вслушиваясь в доносившиеся из раскрытого окна приветственные возгласы. Похоже, сперва хозяева приняли молодого человека за другого.

Чертячник догадывался, за кого именно.

Покачал головой: глупые. Нет, он, конечно же, явится за мальчишкой — но только в свой срок.

И видеть никого из них раньше не захочет — так что зря Карасек приходил. Потоптался у порога, постучал в дверь, в окна позаглядывал: толку-то? Так и ушел ни с чем. Старец лишь потешался, наблюдая за его попытками.

Хотя, в общем-то, тут не до смеха. Несчастье оно и есть несчастье, даже если ты его ждешь последние несколько лет.

Чертячник втянул носом воздух, еще и еще: мохнатые ноздри раздувались, как у медведя, учуявшего запах крови. Да и сам старик возвышался посреди улицы таким же медведем, внешне бесстрастным, но крайне опасным именно из-за этой своей бесстрастности.

Во дворе, за которым он наблюдал, наконец угомонились и, кажется, собирались идти спать.

«Гэта правильна, хлопчык павинен адпачываць», — старец удовлетворенно кивнул и зашагал дальше: по дороге, к мосту и за мост, аж до заброшенной избушки, где в прихожей, обклеенной старыми обоями, стояла поношенная обувь и красовался на дверях новехонький замок.

Им, чертячником, и повешенный.

«Иду! Ужо иду, сястра…»

Часть вторая. Круги на воде

В нескольких шагах от нее на ветке сидел Чеширский Кот.

Завидев Алису, Кот только улыбнулся. Вид у него был добродушный, но когти длинные, а зубов так много, что Алиса сразу поняла, что с ним шутки плохи.

Л. Кэррол. Алиса в Стране чудес

— Ты хотел сказать, как тебя зовут.

— Честер. К твоим услугам.

— Честер находится в графстве Чешир, — гордо сообщила она. — Я недавно учила в школе. Значит, ты Чеширский Кот? А как ты собираешься мне услужить? Сделаешь что-нибудь приятное?

— Просто не сделаю тебе ничего неприятного, — улыбнулся я, показывая зубы… — Считай это услугой.

А. Сапковский. Золотой полдень

Начиная с 60-х годов нынешнего столетия из разных частей Великобритании поступают сообщения о встречах с крупными кошачьими. …Считается, что это могут быть сбежавшие из цирков или зоопарков пумы, леопарды, львицы и т.д. Единственной неувязкой является абсолютное расхождение в сообщениях о подобных побегах с появлением таинственных кошек.

И. Остапович. Прообраз собаки Баскервилей?

Глава первая

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры!

Н. Гумилев

1

Игорь Всеволодович с первых же минут показался Максу человеком больным. Но то ночью, полусонному — всякое ведь может примерещиться. Однако же и утром, сидя за завтраком и незаметно разглядывая гостя, мальчик снова убедился: тот нездоров.

— …Одним словом, кругов твоих здесь полно, — подытожил Юрий Николаевич.

— К каким отправимся? Есть у реки и есть у леса, откуда ты вчера шел.

Журналист отхлебнул молока и потянулся за полотенцем, чтобы промокнуть побелевшие усы.

— А ты да яких прысаветуеш?

На цепкий мальчишечий взгляд, следивший за ним с самого утра, Остапович старался не обращать внимания.

— И те, и те интересны по-своему. Но если ты хочешь не просто поглядеть на них, а еще и очевидцев поискать, то лучше — к тем, что у речки.

«Интересно, — подумал Макс, — а такая болезнь… придумана уже? В смысле, ее уже признали за болезнь или еще нет. Когда с человеком вроде все в порядке, а внутри — какая-то неправильность. „Душевнобольные“? Не то. Он же не псих… кажется».

Мальчик до сих пор не мог понять, в чем дело. Но в своей оценке не сомневался: с Игорем Всеволодовичем что-то не в порядке. И это не какие-нибудь мимолетные тревоги, которые беспокоят гостя, нет. Да и, кстати, вряд ли тот сам осознает собственный разлад.

«Похоже на яблоко, в котором живет гусеница. Оно ведь, наверное, тоже и не подозревает, что заражено. Пока не сорвется».

— Ты идешь с нами, козаче?

— Да, дядь Юра. Конечно!

Через пару минут Макс уже забыл обо всех своих наблюдениях и мыслях. Сбегал за Дениской, и вместе со взрослыми они направились к кругам.

Узнав, что Остапович работает в столичной газете, Дениска сверкал глазами и не умолкал ни на секунду. А на спортивную сумку, которую нес с собой Игорь Всеволодович, косился, как кот на кувшин со сметаной. Но при этом — ни одного вопроса не задал, вообще ни словечка не сказал гостю. Болтал с Максом: о плененных кузнечиках, о том, что надо бы выбраться на Струйную порыбачить, да вот неизвестно, получится ли; о том, что причина — в бабке, решила вдруг, представь, услать обратно в город, ни с того ни с сего, посреди лета! И так далее.

Зато когда Остапович поинтересовался, знаком ли Дениска с ребятами, которые обнаружили круги, тот уж своего не упустил. Само собой, знаком! И с Михасем Даренком, и с Толяном Белым, и с Володьками (их в Стаячым три, Дылдоня, Робин Гуд и Кабанец, последнее — не кличка, а фамилия), и, натурально, с Захаркой!.. А? Которые первые на круги наткнулись? Так все наткнулись, они обычно толпенью ходят. Где найти? Дык на речке ведь, рыбалят…

— Чего ж я тебя туда и веду, — заметил дядя Юра. — Они с утра по улице проходили — так о чем-то спорили да ведрами гремели, что я проснулся. Выглянул: каждый с удочкой.

Элементарно, Ватсон!

— Понятно, — протянул Игорь Всеволодович. — Можа, яны чаго и видзели.

Журский скептически прищурил глаза, наблюдая за аистом, летящим высоко в небе:

— Сомневаюсь. Если б видели, уже бы раззвонили по всему селу. Как минимум, об этом знали бы наши орлы. А, орлы? Не ведаете, как круги нарисовались?

«Орлы» дружно покачали головами, мол, слыхом не слыхали. Откуда?!

«Мы вообще тут ни при чем, наша морда — кирпичом, сами шланги, вам — все флаги», — вспомнился Максу дурацкий стишок-дразнилка.

— Я так и думал, — подытожил Юрий Николаевич. — Что ж, Игорь, до места мы добрались — тебе и карты в руки.

Тот уже не слышал. Зачарованный, журналист застыл, глядя на выдавленный в колосьях круг. Даже дядя Юра засмотрелся на такую диковинку.

И хорошо. Не видели, как стояли, разинув рты, их младшие спутники.

Еще бы!

Круг-то этот — не Дениска с Максом делали!..

2

«Значыць так… Глаунае — не спяшыць!» Опять руки дрожат, хотя, кажется, никто этого не замечает. Не до того, ни Юрию Николаевичу, ни пацанам. Они тоже зачудованы тем, что видят.

Позвякивает молния, сумка лопается перезревшим арбузом. Наружу извлекаются фотоаппарат, диктофон, блокнот с карандашом.

Сперва — заснять это!

Игорь шагает к тому месту, где колосья согнуты, нет, даже не согнуты, а словно вдавлены в землю!

…И, кажется, — сломаны!

«Не можа быць! Яны никали не бываюць паломаными. Тольки пагнутыя!» Он, конечно, не какой-нибудь академик уфологии, но многолетнее изучение газетных вырезок, знаете ли, тоже дает свои результаты. Любитель, профессионально подходящий к предмету своего увлечения, вот он кто! Звезд с неба не хватает, но уж про такие простые вещи, как состояние стеблей злаковых в месте возникновения аномалии или там обычные размеры круга… — в пять ночи разбудите: расскажет, опишет, гипотезы перечислит.

— Ну как, Игорь, какие выводы сделаешь? Был НЛО?

— Рана гаварыць.

То есть, будь здесь все, как полагается, как обычно, — ни минуты не сомневаясь подтвердил бы: НЛО, что ж еще! А так, из-за стеблей этих…

Хотя, может, перед нами новый тип летательного аппарата инопланетян. У них ведь тоже наука на месте не стоит, с шестидесятых-то годков наверняка чего-нибудь новое изобрели.

Такое, что при посадке стебли не сгибает, а именно ломает…

И дались они, стебли эти!

Журский заметил, что Игорь взбудоражен, и больше вопросов не задавал. Бродил у края круга, разглядывал. Колосок один сорвал, хотел надкусить, но передумал. А пацаны — те вообще куда-то сбежали. Неинтересно им наблюдать, как взрослый и с виду нормальный мужик ползает по земле, чего-то замеряет, зарисовывает, записывает, фотографирует невесть что…

«Але ж чаму яны тут так незвычайна размешчаны? Чаму?!» Он едва не отщелкал на этот круг целую пленку, но вовремя спохватился. Сделал все нужные замеры и попросил Юрия Николаевича отвести к следующим кругам.

— Давай-ка сначала поищем наших козаков, — предложил тот. — А то пока мы здесь с тобой восхищались неразгаданными тайнами мирозданья, они уже успели сбежать.

— Мы здесь! — отозвался Макс. — Мы на берег сбегали, посмотрели, где местные рыбалят. Нету их здесь

— Значыць, вышэй па цячэнню сядзяць, — объяснил Дениска. — Каля пагосту. Там клевае места.

— Дык идзем туды!

Игорь сложил сумку, и они отправились дальше.

«Няужо и астальные круги з такими сцеблями?..»

3

Честно говоря, именно сегодня чудеса в виде поврежденных пшеничных полей волновали Юрия Николаевича меньше всего. В любой иной день он непременно поучаствовал бы в «сборе материала», с острасткой «допросил» бы Остаповича и так далее. Этим утром — другое. Не до тормозных НЛО-шных следов.

«А денек, как на зло, выдался что надо! Солнечный, мажорный.

Как это там в школьных учебниках по литературе? «Контраст внутреннего состояния героя с природой»? Точно, в яблочко! Оно самое: контраст.

После вчерашнего визита к чертячнику, будь он неладен, только про старика мысли в голову и лезут. И все — чертовски неприятные!

Я ведь знаю, ты там сидел, старик. В домике своем, за окошком — наблюдал за мной.

Вчера я тебе не нужен был. Иначе вышел бы ты ко мне, никуда бы не делся. Как же мне тебя заинтересовать-то… с-сук-кин ты сын!

…И Остапович еще приехал какой-то взбаламошный, не человек — пучок нервов. То ли переволновался из-за такой удачи с кругами, то ли совсем ему плохо. Наступает человек на горло самому себе — и сам же из-под своей пяты выворачивается. И сам себя кусает за ноги, как змея — вещего Олега».

Игорь маячил впереди всей компании, уловив нужное направление движения и бодро оглядываясь по сторонам. Играл Стенли и Ливингстоуна в одном лице.

— А гэта што за дом? — прокричал он издалека, не дожидаясь, пока спутники подойдут поближе.

Но ответ получил только тогда, когда Журский с ним поравнялся.

— Я гавару, што гэта…

— Не кричи. Здесь не принято кричать. Кладбище рядом и вообще… А дом старый, заброшеный. Здесь уже лет пять как никто не живет.

— Чаго ж не заселяць?

— Колдунья здесь жила. По-местному «ведьмарка».

— О, — загорелся Остапович, — гэта ж цикава! Я табе потым пытанняу пазадаю пра яе.

— Толку-то? Умерла…

— Не разумееш! Тут жа ж можна матэрыялу, фактажу набраць!..

— И куда его, фактаж? Книжку написать? Не хватит. Да и… знаешь, есть в мире много кой-чего, что лучше бы руками и не трогать… мой милый друг Гораций. Потому что если руками и без перчаток — укусить может.

— Вось, — веско проговорил Остапович, — вось аб гэтам и пагаворым. Якая яна была? З виду? И ваабшчэ?

— Обычная. Обычная, Игорь, ведьмарка. И именно поэтому оставь ты в покое эту тему. Вон дошли уже до кругов — давай-ка, засними их, пока солнце в небе на правильной позиции замерло.

— Нешта ты сення ня у дуси, Юрый Никалаевич.

Журский потер виски:

— Есть немного. Пройдет. Не обращай внимания.

Одним глазом следил, как Игорь измеряет, фотографирует и т.д., другим — за мальчишками, чтобы далеко не сбежали. Все мерещился засевший в прибрежном камыше чертячник, только и выжидающий момент, чтобы сцапать свою законную добычу. Хотя… если законную, зачем же выжидать? Этот придет и заберет, просто и безыскусно. Может. Способен, мерза…

— Дядь Юр, мы с Дениской к кладбищу сходим.

— Эт еще зачем?

— Посмотреть. Интересно же…

«Ну да, интересно. И мне ведь тоже в их возрасте было интересно».

Только до кладбища они тогда не дошли дошли, и тут хмурый велел мужикам остановиться.

И Юрасю, само собой, тоже.

Процессия была не ахти какой: шестеро дядек, согласившихся отнести домовину, молодой отшельник и мальчик со скрипкой в руках. Дядьки, кряхтя, волокли на плечах гроб, сын покойного шагал впереди, указывая дорогу (можно подумать, носильщики не знали, как идти на погост!), мальчик шел позади.

Скрипка в его руках рыдала.

Так велел молодой отшельник: музыка должна звучать на всем пути от дома до… до места захоронения. Он на мгновение запнулся, но тогда Юрась на это не обратил внимания. Еще бы! Мальчишку поразило уже то, что хмурый явился к ним в дом. А мать с отцом, хоть и были рядом, ни слова поперек не сказали — это они-то, которые при упоминании об отшельниках, плевались, сдвигали брови и вообще… Странно это! А еще страннее, что явился гость просить Юрася сыграть на похоронах. Ну и пусть — что на отшельниковых! Признание оно и есть признание! (Кто ж ведал, что народу будет: шестеро носильщиков да хмурый?).

И руку обещал подлечить, если мальчик согласится.

Тот поглядел на мать с отцом и смущенно кивнул:

— Добра. Саглашаюся.

— Процяни ладонь, — он схватил в свои лапищи, сжал в горсти, прошептал туда чего-то, дунул, повел пальцами — и вот, стоит Юрась над берегом Струйной, неподалеку от погоста, играет, аж сверчки замолкают.

Или насекомыши по другому случаю затаились?

— Чаго зупынилися? — спрашивает крупнозубый, улыбчатый Санек Лошадник. Он здесь (как и большинство носильщиков), чтобы деньги заработать, и задержка ему не нравится.

Как и большинству носильщиков.

Зато дядька Григорий, кажется, понимает, что к чему.

— Усе правильна, Санек. Молад ты яшчэ, законау ня знаеш.

— Я ня знаю?! — кипятится Лошадник. — Ды я, штоб ты ведау, праз законы гэтыя…

И правда, сидел он, и неоднократно, за кражу колхозных коней. Уголовный кодекс, наверное, наизусть выучил.

— Я табе не про тыя законы талкую! — сердится дядька Григорий. — Пра иншыя.

— Законы, слыш, адны. Для усих!

— Для усих адны, для… — осекся дядька, поглядел искоса на молодого отшельника, продолжает — да видно, не то, что хотел сказать: — …а для вядуноу — асобыя! Вядунския законы. Жывуць яны за гэтыми законами — и памираюць па им жа.

А Юрась играет, ой, людоньки добрые, как же он играет! Что сверчки? — лягушки приумолкли, ворона серая, которая на недалеком отсюда заборчике погостовом примостилась — и та слушает!

И сами собою приходят на память слова стихотворения, то ли в школе выученного, то ли где-то услышанного:

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок.

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад, и когда горит восток…

В точку слова, хорошо сказано!..

Даже Санек Лошадник язык свой попридержал: раз стоим, значит, надо. Кто платит деньги, тот и музыку заказывает.

— Пастауце, — велел отшельник. Встретил непонимающие взгляды и объяснил: — Дамавину на зямлю пастауце. А ты — играй, — (это Юрасю).

Опустили мужики гроб, переглядываются. Недоброе, чуют, затевается.

— Адкрывайце!

— Да куда, растуды тваю налева, адкрываць! — не выдерживает Потапыч, бывший партизан, нынче — пенсионер в отставке. Этот вызвался в помощники добровольно, связывает, его, наверное, что-то с покойным.

Вернее, связывало.

— Адкрывай, — мрачно отзывается дядька Григорий. — Дзела гаворыць. Трэба так.

— Эй, мужики, вы сурьезна?

Но Лошадников вопрос остается без внимания. Кряхтят, поднимают веко, в сторону кладут.

— Ты, ты и ты — дапамажыце, — командует отшельник, показывая на Потапыча, дядька Григория и еще одного носильщика. — Перавярнуць яго патрэбна.

На сей раз обходится без заминки: покойного размещают наоборот, ногами назад.

— Трэба б на жывот пакласци, — подает голос дядька Григорий. — И яшчэ б пятки падрэзаць.

Отшельник качает головой:

— Ня бойся. ‚н не павернецца. …Не павинен. А ухадзиць яму лягчэй будзе.

В руки покойному снова вставляют вынутую на время переноса свечку, зажигают ее и закрывают домовину.

— Цяпер да Струйнай! — и поди разбери, что на речке-то он позабыл, хмурый. Может, совсем с ума сошел от горя по отцу?.. Не похоже вроде.

Ладно, кто платит деньги… Одним словом, мужики, скользя по мокрой траве, спускаются по тропке к берегу. Само собой, дорожка эта не предназначена для несения домовин, поэтому многие в сердцах дают выход своему раздражению и на фоне мелодии Глюка из «Орфея и Эвридики» то и дело слышны отдельные звуки «е…», «ю…» и прочие.

Уже когда, казалось, без происшествий опустили гроб к берегу, передний правый носильщик таки не удержался и на мгновение утратил равновесие.

В этот момент, почудилось, под крышкой кто-то шевельнулся.

— А-а! — заорал Санек. — Шавелицца! Ой, мужики, точна гавару: як есць, шавелицца!

— Штаны свое перавер, ци ня мокрыя? — обронил кто-то. — И давайце-ка, хлопцы, паэнергичней. Штось мы зусим расквасились.

— Правильна, — поддержали его. — Гэтак да другага прышествия будзем нясци, а ен жа ж тожа чэлавек, аддахнуць хоча. Слыш, Стоян Мироныч, куды далей?

— Усе, — отозвался отшельник. — Пачъци. Крыху вышэй аднясем.

— Чаго ж па березе?

— Нада.

Несут. Сзади вышагивает Юрась; плачет скрипка.

Впереди — осыпь. Древняя ива, которая росла в этом месте много лет, во время недавней бури (кажется, случившейся в ту самую ночь, когда помер старый отшельник) рухнула под собственной тяжестью. Ее вырвало вместе с корнями, и теперь здесь зияет огромная яма; на дне скопилось немного воды и даже нашли убежище несколько зеленых лягух, каждая с ладонь размером. А дерево селяне вынули из реки и оставили на берегу — сейчас оно лежит рядом с ямой и ивовые ветви склонились над тем местом, откуда когда-то росли корни.

— Стойце.

Понятное дело! Куда ж дальше — дорога-то перегорожена!

— Апускайце дамавину у яму.

— Чаго?

— Ты што, Стоян Мироныч, зусим здурнеу? Дамавину у яму! Вы чули?

— Апускайце, — неожиданно поддерживает отшельника дядька Григорий. — ‚н ведае, што кажа.

— Хапиць! — взрывается Филипп Гнатович Седый. — Дзе жывем, мужыки? Кали? Гэта ж не сярэднявякоуья, каб зусим забывацца. Чарауники наукола; у дамавине пакойнага пераварачываем — дзе ж такое бачыли?

Филипп Гнатович — школьный учитель. Неясно, почему он согласился помочь нести гроб — то ли по доброте душевной, то ли и у него были какие-то свои причины… Ясно одно: дальше следовать приказам молодого отшельника он не намерен. И так уже жалеет о том, что ввязался в это дело. Он ведь и в партии состоит.

— И што скажа Серабрак?

Вот и прозвучал самый главный вопрос. Тот, что волнует всех присутствующих.

Кстати, ответ на него известен заранее. Ивашка Серебряк, хоть номинально в высокие начальники не выбился, в местной парторганизации играет не последнюю скрипку. Более того, если уж поднимет гвалт, безнаказанных не останется. А он поднимет, он хоть из молодых да ранних — цепок и едуч, «товарищ» наш ненаглядный.

Надо бы удивиться: откуда, помилуйте, может Серебряк узнать о том, как и где похоронили старого отшельника? Свидетелей всего-то восемь человек, и ни один из них болтать не станет, ибо себе дороже обойдется.

Однако не сомневаются: узнает. История его противостояния с «колдунами» старожилам хорошо известна (а Юрасю, пока еще непосвященному, чуть позже ее расскажет дядька Григорий). Уж кто-кто, а Серебряк лично проверит, упокоился ли в земле старый отшельник!

Потому и не торопятся мужики исполнить волю Стояна Мироновича. Вдруг — передумает?..

Пауза затягивается, напряжение между людьми растет, и музыка, до сих пор летящая над водами Струйной, ничуть его не снимает.

Вдруг отовсюду — словно крылатое конфетти — бабочки, бабочки… Они слетаются к сломанной иве, садятся на ее ветви, весь склон уже усеян ими, черными, с желтой каймой по краям. Это траурницы, их десятки и десятки — мотыльки пляшут в воздухе и даже садятся на плечи и волосы людям.

— Не дазнаецца, — говорит молодой отшельник. — Тры дни будзе стаяць, и нихто не узнаець.

— Апускаем, мужыки, — командует дядька Григорий. — Чаго там… апускаем.

Кряхтя, они поднимают домовину и переносят в яму: колышутся ветви, покачиваются на них бабочки. По велению отшельника веко снимают и свечку, упавшую, когда гроб несли к берегу, ставят и зажигают снова. Все. Теперь можно расходиться — но они почему-то стоят, склонив головы перед последним прибежищем старого отшельника.

Завершающие ноты — и вот Юрась приподнимает подбородок, чтобы опустить скрипку. Любое движение шеи сопровождается сильнейшей болью, и он стискивает зубы, чтобы не закричать.

К нему подходит хмурый Стоян-отшельник:

— Добра сыграу. Дзякую. На маих, спадзяваюся, так сама зыграеш.

Тут уж Юрась вообще перестал перестал панимаць!

— Прости?

Игорь выглядел растерянно и смешно. Словно обиженный мальчишка.

— Который час?

Юрий Николаевич взглянул на часы:

— Начало второго.

— А на маих — дванадцаць.

— Не завел вовремя?

— Дык эляктронныя ж!..

— Тогда батарейка села.

Остапович покачал головой:

— Идуць.

— Ну уж не знаю, что сказать.

— Атож! …и сцяблины гэтыя, як у землю утоптаныя, — пробормотал Игорь, обращаясь скорее к самому себе. — Цяпер часы. И камень у крузе, точна пасярэдзине ляжиць. Няправильны якысь. Странный.

4

Пока журналист исследовал круги, ребята отправились к погосту. Не затем, чтобы на могилы поглядеть (тоже еще, «интерес» какой!), а совсем с другими целями. Им надо было поговорить без свидетелей.

— Слушай, ну не может ведь так быть! — выпалил Макс, стоило им отойти подальше от взрослых. — Мы ж рисовали — и не один. Четыре штуки. И — нету.

Дело в том, что по ту сторону моста, когда они впервые отлучились, ребята бегали поглядеть на дело своих рук. С которого, по сути, все и началось…

И собственных кругов не нашли.

Как будто они их и не рисовали!

— Нават слядочка няма, — вздохнул Дениска. — Што ж получаецца?

— Ерунда какая-то. Что делать теперь будем? Расскажем?..

— Не! Ни у яким разе! Ды и навошта?

Макс задумался.

А ведь Дениска прав! То, что они пару дней назад сделали фальшивые круги, теперь не имеет никакого значения. Тут бы с настоящими разобраться. Хотя, если поразмыслить, это уже забота Игоря Всеволодовича, на то он и специалист.

— Пайдзем лепш, пацаноу найдзем, — предложил друг.

Они зашагали к берегу.

— А это кто, гляди!

Дениска присмотрелся:

— Ня знаю.

Какая-то женская фигура бродила намного выше по течению, по ту сторону погоста. Развевалось на ветру голубое, в крупных белых ромашках, платье.

— И чего она тут ищет?

— Всяка можа быць. Мало ли…

«Странно, конечно. Но не подходить же, не спрашивать. Да и вообще, может, это только мне везде угроза мерещится».

Но еще разок оглянулся на ходу, силясь рассмотреть лицо. Не получилось — слишком далеко.

5

Компания Толяна Белого расположилась в очень удобном для рыболовли местечке. Берег здесь земляной волной нависал над редкими камышинами, глубина была приличная и рыба ловилась отменно. Да и старая яма, оставшаяся, вероятно, от вывороченного в незапамятные времена дерева, позволяла устроиться всей братии без обид и особой тесноты. Красотища! Если б еще не шумели, клев был бы суперский. Но тут уж никак, без разговоров — больно много всякой-разной интересности вокруг приключается. Сначала — круги на полях, потом — корреспондент из самой столицы прикатил. А кстати, не забыли про чертячника, как он ходил внука бабки Матвеевны лечить?

О, а вот и он!

Да не чертячник, чтоб тебя!.. внук. Ну-тка, поспрошаем, чего было. Да и вообще, поглядим, что за фрукт — видать, что из городских, но и среди городских нормальные пацаны попадаются. Тот же Дениска…

— Прывет, хлопцы! А мы да вас.

— И табе прывет, — отвечают с хорошо отыгранной, привычной ленцой: все в мире исследовано-переисследовано, тайн нет и быть не может; о будущем знаем наперед. Потому и не торопимся жить. Скучно.

Слово «акселерация» слыхал? То про нас. Не, «вундеркинды» другое. «Киндер»

— это ж дети, телик надо смотреть! А какие мы дети?

— Дык што, Дзяниска? Гаворыш, знимаець круги?

— Атож!

Возникает пауза. Обе заинтересованные стороны ждут, кто же заговорит первым.

Не выдерживает Захарка. Он завсегда так, балабол, каких еше поискать!

— А што, з людзями размауляць будзе?

— Хто? — Дениска делает вид, что не понял.

— Ды карэспандзент, няужо не разумееш?

— А-а… Будзець. Але не з усима.

— Само сабой! — торопливо соглашается Захарка. — Навошта ж — з усима? ‚н тольки з тыми, хто першыми знайшоу, правильна?

— Пагодзь, — вмешивается наконец Толян.

Остальные почтительно замолкают.

Толян — человек серьезный, он на ерунду не разменивается — ни в словах, ни в поступках. Потому пользуется среди пацанов заслуженным авторитетом. Сейчас он выстреливает досмаленным бычком в реку, поправляет упавшую на лоб белесую прядь и интересуется:

— Размауляць-та ен, твой карэспандент, будзець. И? Нам-то яно патрэбна, га? Пра нас и не згадаець у стацци! Знаем их!..

Володька Дылдоня, «шестерка» Белого, хмыкает и сплевывает в траву, мол, конечно, знаем. Ученые, не наивняк молодой. Нас не обжухаешь!

Чужак, приятель Дениски, уже собирается возразить, но тот успевает сказать: «А хто ж вас заставляець ицци до ньога?» — и удивленно пожимает плечами: вот чудаки, сами напрашиваются и сами же отказываются.

Теперь, когда все стороны отыграли свое, складывается патовая ситуация. Но Дениска спокоен: он знает, что наживка проглочена, а остальное только дело времени.

Так и есть. Угадайте, кто прерывает затянувшееся молчание?..

— А… Гэта… — тянет кота за хвост Захарка. — А карэспандент гэтый адними кругами цикавицца?

— Ды нет…

Но договорить Дениске не дают.

— Макс! Денис! Возвращайтесь, козаки! Мы уходим!

Ребята прощаются со всей честной компанией и удаляются.

Пару секунд Толян задумчиво глядит на неспокойную поверхность Струйной, потом откладывает удочку и кивает Дылдоне:

— Прыглянь.

И вот он уже шагает вслед за мальчишками, а сзади тянутся остальные пацаны. Сходить поглядеть на журналиста — в этом ничего такого нету. Они независимые и самодостаточные, им захотелось, и они пошли.

Только Дылдоня обиженно сопит в камышах.

6

Когда мальчишки явились — сперва племянник Журского со своим другом, а потом остальные ребята — Игорь уже немного успокоился. Что же, ему на долю выпал необычный случай, уникальный шанс. Так ведь он, Остапович, всегда верил, что рано или поздно нечто подобное случится. Чему теперь удивляться? Зачем паниковать?

Все равно в эту забытую Богом деревушку никто никогда не приедет, это тебе не Минск и не Москва, где тотчас слетелись бы вороньем все окрестные борзописцы…

— Да рэчи, Юрий Никалаявич, знаеш, чаму нас, журналистау, называюць борзаписцами?

— Почему же?

— А гэта скарочана. «Без Определенного Рода Занятий». БОРЗописцы.

Журский засмеялся:

— Сам придумал?

— Сам! О, а вось и твае хлопцы зъявилися!

— И, похоже, привели тебе очевидцев. К бою, господин борзописец!

Да уж, бой предстоял тот еще. Местные ребята явно относились к нему настороженно и чуть враждебно. Этих попробуй разговори.

Но на то Игорь и профи, чтобы уметь расположить к себе любую аудиторию. Даже сельских подростков, которым кажется, что ничто на свете не способно их заинтересовать. Ерунда! Сами себя обманывают.

— Ну-тка, Максим, Дзянис — станьце у центры круга. Та-ак… цудоуна! Зараз, хвилиначку…

Стоило только расчехлить фотоаппарат (пленки, жаль, мало осталось, ну да для такого случая…), стоило лишь навести объектив на мальчиков, как местные пацаны сами потянулись к «корреспонденту».

— А вы чаго чакаеце?! — с искренним недоумением воскликнул Игорь. — Станавицесь з хлопцами, мне ж патрэбна для сраунення размерау каб людзи там стаяли. А то чытач не зразумеець, як жа ж круги выглядаюць.

Они зыркнули на белобрысого (видимо, своего вожака) — тот скупо кивнул и первым зашагал к Максиму и Денису. Остальные оживленно потянулись за верховодой.

Остапович долго и с удовольствием покрикивал на ребят, расставляя их так, чтобы все поместились в кадр. К моменту съемки контакт уже установился, поэтому Игорь воспринял как должное то, что почти сразу же после нее полноватый паренек с блестящими глазами (по всему — местный болтун ј1) поинтересовался:

— А… гэта… вы… вам сведки патрэбные?

— Ты што ж, бачыу, як яны зъяулялися? — когда-то (кстати, не так уж давно) Игорь был таким, как они. Поэтому ему удалось произнести вопрос безразличным тоном эдакого всезнающего мэтра, мол, ну что вы мне можете рассказать из того, чего я не знаю?

А сам даже вспотел от напряжения: вдруг и вправду кто-то из них видел?!

— Ды не… — протянул пан Болтун. — Але знайшоу першым. Ну…

— Даренак першым пабачыу, — угрюмо уточнил кто-то из компании. — А мы потым ужо хадзили глядзець.

— И што, багата наглядзели?

— Скажы, Захарка, — велел белобрысый вожак.

Пан Болтун приосанился:

— Ды не, багата ж не угледзиш. Прыйшли. Круги звычайнисенькие. Трава нибы затоптана у зямлю. …Ды и усе, пэуна.

Он, похоже, сам разочаровался в том, как мало видел и мог рассказать. Что уж говорить про Игоря.

Правда, разговор с остальными ребятами прояснил ситуацию. Используя метод перекрестного опроса, Остапович ухитрился выудить из мальчишек все, что только можно было.

Хотя, положа руку на сердце, ничего нового для себя он не услышал. Увы — ни странных звуков, ни непонятных объектов в небе, ни, тем более, похожих на людей существ. Ни-че-го!

— Ну добра, хлопцы! — сказал он наконец. — Дзякую, што дапамагли. Кали прыгадаеце штось — захадзице, кажыце.

— А… гэта… — начал было Захарка, но белобрысый дал ему небольного, но преобидного щелбана и заявил:

— Даволи. Сказали ж табе: «дзякую». Так и панимаць павинен, што размова закончана. Не чапляйся да чалавека.

— Вы скажыце лепш, — обратился вожак к Игорю, — кали и дзе чытаць стаццю.

— Сам ишчо не знаю, — улыбнулся тот. — Аднак, як выйдзе, перешлю пару газет Максимавай бабушке, Настасии Мацвеяуне. Дамовилися?

— Атож! Дзякуем, яшчэ прыезжайце!

Так и ушли вчетвером: Игорь, Юрий Николаевич с племянником и Денис. Пацаны провожали их взглядами, в которых на миг, безотчетно для самих хозяев, зажглись огоньки интереса и… чего-то еще, необъяснимого, но очень важного. Может, чудования перед человеком, который отыскал свое призвание, свой талант?..

Игорь мысленно хмыкнул, потешаясь над собственными «возвышенными» мыслями, помахал ребятам рукой и о чем-то заговорил с Журским. Он так и не заметил досады в глазах Захарки, которому не дали рассказать нечто очень важное.

7

— Ну и что же, Холмс, какие можно сделать выводы из увиденного? Кто убийца?

Остапович щурясь, наблюдает за мальчишками: те убежали далеко вперед и, кажется, преследуют какого-то зверька. Со стороны их погоня напоминает игру в кошки-мышки — невидимый отсюда беглец явно проворнее ребят, к тому же он воспринимает происходящее всерьез и потому имеет больше шансов на победу. В данном случае — на то, чтобы ускользнуть.

Игорь пожимает плечами:

— «Убийца»… Не ведаю, Никалаевич. Скажу тольки, што ранней таких прызнакау не была.

— Хочешь сказать, что на НЛО не похоже.

— Пахожа! У тым то й справа, што пахожа. Але — не яно!

— Тогда — что или кто?

— Абы знацця! Можа быць, и НЛО. Новый апарат, иншая мадыфикацыя.

— Но сам ты не веришь в «новую модификацию»? — замечает Журский.

— Точна! И не пытай, чаму — просто интуицыя.

Юрий Николаевич задумчиво потирает подбородок:

— Интуиция — эт немало. Но, наверное, она же и подсказывает тебе, кто на самом деле виноват в появлении кругов?

— Увы. Тут яна маучыць!

— А не могут это быть, например, какие-нибудь… природные явления, что ли…

— Сам жа ж разумееш, што не могуць, — отзывается Игорь. — Штоб гэта зрабиць, трэба обладаць вяликай силай. Не бывае такога у прыродзе. Ци ж, як твая ласка, я про такое ня чувау.

— Хм… Не такой уж большой, если каждый колосок вдавливать по-отдельности. Но это, конечно, бред. …Хотел бы я увидеть, кто ж это сотворил.

— А я б — не хацеу, — качает головой Игорь — Або — здаля.

Зверек ускользнул. Денис в сердцах топает ногой: упустили! А какая была шикарная ящерица! Максим — тот вообще едва не рыдает от досады. Он как раз думал террариум дома поставить, а эту красавицу б туда запустить!.. эх!

Оба так увлечены собственной неудачей, что старушку замечают только тогда, когда слышат ее ржавое: «Добры дзень».

Явление этой дамы, похожей на воплощение средневековых представлений о Смерти, производит на ребят сильнейшее впечатление. Оба пятятся, а Дениска, зацепившись за что-то, даже грохается на землю — но тут же вскакивает и торопится отойти как можно дальше.

Да уж, бабуся что надо! Во-первых, худющая настолько, что лицо больше напоминает череп — зловещий оживший череп, кое-как удерживающийся на дряхлом скелете. Во-вторых, облачена она в живописнейшие лохмотья, которым следовало бы находиться в местном краеведческом музее, в секции «Быт наших далеких предков». В-третьих, взгляд старухи — способный, пожалуй, при минимуме усилий с ее стороны просверлить в вас два отверстия…

Ну и наконец коса. Да нет, не девичья, до пояса, а обычная коса, которой траву косят. Старуха на нее опирается, словно на клюку.

— Здрастуйце, унучыки!

«Унучэки» продолжают пятиться и дико сверкать глазами. Появление «бабушки» их явно не радует.

— Чаго гэта вы? — недоумевает та. Искренне так глазами взмаргивает, вздыхает: ох, племя молодое, неблагодарное!..

Те, само собой, молчат.

Зато вмешивается Юрий Николаевич.

— Гляди-ка, — поражается он, — это же!.. Да не может быть!

«Госпожа Смерть» переводит взгляд на него:

— Ишь! Журский! Няужо павярнувся дадому жыць?

— Нет, Марь Паллна, только погостить приехал.

Она покачивает головой, но не поймешь, то ли под ветром, то ли кивая Юрию Николаевичу.

— Гэта добра, што хоць у госци. А усе пупавина. Кали б зарыли у гародзе ци яшчэ дзе — тут бы жыу, а так… — и она машет рукой, мол, о чем говорить, одна печаль с вами, детьми неразумными.

— Але, — воодушевляется старуха, — чула я, своим бацьку з маткай дапамагаеш. Гэта правильна. Без гэтага нияк. А я вось сыночку сваяму, Геннадзюшке, касу нясу. Пайшоу з дому на лужок, а коску-то забыуся. Ох, тружаничак мой ненаглядны!

Мальчишки подошли ко взрослым и недоуменно наблюдают за бабусей: чего она городит? Игорь тоже мало понимает из сказанного, зато Юрий Николаевич, похоже, в курсе происходящего. Он уважительно кланяется «Смерти» и желает ей всего хорошего.

Вдруг старуха разворачивается:

— Думаеш, здурэла баба?

Лицо ее неожиданно приобретает странное выражение: смесь глубокой мудрости и разочарования.

— Гадаеш, зусим здурэла? Усе знаю. И што Геннадзюшки ужо гадкоу дзесяць як няма, и што усе у дзярэуни поцяшаюцца над старою. Дарэмна! Я яшчэ розум маю.

— Марь Паллна… — пытается успокоить ее Журский, но та лишь сурово стучит косой о землю:

— Ну што ты можышь мне сказаць? Лепш слухай: чула я ад людзей, апяць круги зъявилися. Прауда?

— Правда, — подтверждает Юрий Николаевич, игнорируя это ее «апяць».

— То Сатана выйшау из Пекла! — кричит она, потрясая косой. — То ен ходзиць па зямли. Круглыя капыты круглыя сляды аставляюць. А камни у их — то крошки пекяльныя, вуглины падзямельныя! Беражыся! Беражыцеся, людоньки! Ой, горюшко идзе! Ой горюшко!..

Она сбивается на бормотанье и быстро-быстро семенит вдоль берега, раскачиваясь из стороны в сторону и иногда ударяя косой о землю.

Все четверо молча глядят ей вслед.

— Бывшая учительница. Сын у нее умер в Афгане, — объясняет через некоторое время Юрий Николаевич. — А она с тех пор и «збожыволила», как у нас говорят. Таскает с собой по селу эту косу — летом, а зимой — саночки. «Для Геннадюшки». Соседки ее кормят, за хозяйством приглядывают.

— «Апяць», — напоминает Игорь. — Яна сказала «апяць круги зъявилися». Што, были выпадки?

Журский медленно качает головой:

— Н-нет. Я, по крайней мере, ничего подобного не слышал.

Заметив, что оба мальчика после встречи с сумасшедшей окончательно повесили носы, обнимает их за плечи:

— А пойдемте-ка, козаки, обедать, а? Поедим, и тогда уж отправимся к остальным кругам.

«Козаки» нехотя соглашаются.

8

Вообще-то идея с обедом была своеобразной попыткой Юрия Николаевича взять тайм-аут. Он еще не чувствовал себя готовым идти туда, где «проявилась» вторая группа кругов — к дому чертячника. Честно говоря, боялся встретиться с колдуном.

То, к чему Журский сам стремился еще вчера, сегодня вызывало у него приступ неконтролируемого страха.

«В чем же причина? Неужели, виновата старая учительница, о которой я столько слышал, но повстречал — только сегодня, многие годы спустя?

/А возможно, причина в том, что ты начал вспоминать?/ Уж во всяком случае — дело не в этих кругах. Они, пожалуй, самое безобидное из всего случившегося со мной за последнее время».

Настасья Матвеевна готовила обед, а ее «госцюшки ненаглядные» разбрелись пока кто-куда: Дениска побежал к себе, Макс бродил где-то в саду, а Юрий Николаевич с Игорем устроились на лавочке перед домом.

Журналист закурил.

Помолчали. Журский, не поворачивая головы, наблюдал, как дрожит тень от пальцев молодого человека.

«Совсем у парня нервы ни к черту».

Он давно подметил у Остаповича это свойство: перевозбуждаться по, казалось бы, малейшему поводу. Юрию Николаевичу сложно было судить о причинах такой сверхнервозности, но подозревал, что виноват прежде всего образ жизни журналиста, вынужденного жить и работать в обстановке, когда очень многое запрещается, официально или же по внегласным правилам.

Но сейчас, сейчас-то из-за чего дергаться?!

— Не спокойно мне штось, Юрий Никалаич. Вучыцельница твая…

— Да ну, нагородила огород — я же объяснял, она, как говорится, в своей тональности. Не принимай всерьез.

— Я б не прыймау, — вздохнул Игорь. — Ды тольки гэта трэцяя… любяць яны мяне.

— Что значит «третья»? Часто к тебе сумасшедшие с предсказаниями лезут?

— Нашчот сумашедшых — не знаю. Цыганка была. Яшчэ у горадзе. А ужо тут, у гэтых… Прудках, да? — там таксама якаясь прыстарэлая падчапилася. «Не хадзи, — гаворыць, — у Стаячы Камень. Там — смерць».

— Да, перспективка ничего так, заманчивая. Чего ж пошел? — он выставил перед собой ладони, прерывая возмущенный возглас журналиста: — Ладно, ладно, шучу. Ты у нас человек цивилизованный, во всякую муру забобонную верить не станешь. Поддерживаю. Удивляет одно: почему вдруг ты так заволновался? Ну совпадение, с кем не бывает.

Игорь взглянул на Журского, выдавил кривую усмешечку:

— И часта з табой такое трапляецца? Га?

Тот смущенно развел руками.

— Тож-то и яно! Знаеш, мне гэта нагадуе вельми паганюшчы раман страхау. Самый пачатак.

— Почему ж «поганющий»?

— А автор повторяецца. Тры папярэджэння — на два больше, чым патрэбна б была. Ды й аднакависенькие: бабы старые являюцца, гразяць… Скучно, избито, банально.

— Ну-у, может, не так все просто? — предположил Юрий Николаевич. — Допустим, твои женщины дополняют одна другую… образ там раскрывают, я не знаю.

— Дурыстика! Знайдзи, покажы мне сенняшняга аутара, катрый бы образ раскрывау! Толку от моих жэншчын — адзин…

— Так уж и один…

— … доказаць, што яны сапраудна штось знаюць. И выходиць, штось такое сушчэствуець.

— И оно крадется во тьме, чтобы сожрать нас! — торжественно завершил он. — Извини, Игорь, но не верю. Как ты говоришь, «дурыстика». Хотя полюбопытствовать, чего ж тебе напророчили цыганка с дамой из Прудков, я не отказался бы.

Он вполуха слушал рассказ Игоря и думал: а как бы ты, дружище, заговорил, узнай, что мама моя, Настасья Матвеевна Журская, потомственная знахарка? Вот и получается: ты во все это не веришь, а приходится, я же во все это верю, хотя верить-то как раз не хочу. Не хочу даже допускать возможности, что все твои «дамы» не от своего скверного характера предсказывали то, что предсказывали, не желаю верить в невозможность противостоять постаревшему Стояну-отшельнику, которого здесь зовут чертячником — и не зря, кстати, зовут. Об остальном и говорить не стоит. Круги твои — так, ерунда. Меня больше волнует зубок чеснока, который я вчера обнаружил в своем кармане. Наверняка мать положила. И думать о причинах этого ее поступка я тоже не хочу. Я слишком успешно позабыл обо всем этом (понимаешь, старик, в городе такие знания ни к чему), слишком успешно, чтобы теперь восстанавливать их в своей памяти. Но, боюсь, придется.

«…боюсь».

Журский нащупал в кармане сухую каплю чесночной дольки, сжал, словно была она амулетом от всех напастей — и в это время с крыльца донеслось:

— Хлопчыки маи даражэнькия! Да столу!

9

Обедали куриным бульоном, неизменной жареной картошкой и овощами. Хозяйка строго наблюдала за гостями: все ли в порядке, всем ли угодила? — и при этом успевала еще что-то перемешивать в большой металлической миске.

Макс ел с аппетитом, азартно и энергично поглощяя свою порцию; Игорь — рассеянно и без души; Юрий Николаевич же, хоть и уделял картошке с бульоном должное внимание, мыслями был далеко.

Он вспоминал о том, как впервые осознал, что мама его обладает способностями, которых нет больше ни у одного человека в деревне (о Стояне Юрась тогда не знал). Это плохо согласовывалось с тем, что говорили в школе, еще хуже — с обгоревшим остовом церквушки, сожженной, по словам старожилов, «после немца»; церквушка свидетельствовала об абсолютном торжестве разума и материи над бреднями капиталистических священников о боге и пр. «Чудес не бывает», — вот она, истина в последней инстанции. Но поскольку целительский талант Настасьи Матвеевны не вписывался в рамки современной науки, именно чудом он и был, самым настоящим. Даром свыше.

Но, как и всякий дар, нес он в себе множество опасностей. Потому и говорить о нем при чужих людях не следовало. А свои и так знали.

Объяснил все это Юре старший брат, когда, по мнению последнего, «пришло время». Младший на удивление быстро понял его слова — возможно, из-за того, что сам уже обнаружил свой дар — музыкальный. И отныне молчал: в компании ли приятелей, в кругу ли семьи. Тема эта считалась запретной; да и сама Настасья Матвеевна старалась лишний раз способностей своих не проявлять. Знала, видела на примере Мирона-чертячника (Стоянового отца) да и Варвары, сестры Стояновой, чем платят люди за добро и зло. А у Настасьи Матвеевны семья, ей лишний раз привлекать к себе внимание Серебряка не хочется.

Но и об истинной сущности отшельников, и об их взаимоотношениях с Серебряком Юрась узнал намного позже. Когда «заиграл» путь к умершему и покоящемуся на берегу Струйной старому чертячнику и шагал домой вместе с дядькой Григорием.

— Слыш, плямяш, — сказал тогда дядька, попыхивая папироской, — ты глядзи, пра усе гэта маучы.

Они шагали, все семеро, вдоль речки, возвращаясь к дороге. Молодой отшельник остался у домовины.

— Прауду дзядька кажа, — отозвался молчавший все это время Потапыч. — Нам жа усем горш будзе. Табе — таксама.

— Рабенка не запугивай, — строго молвил Филлип Гнатович. Он после случившегося выглядел подавленным, но теперь понемногу приходил в себя.

— Што, няпрауду кажу? — обиделся Потапыч. — Прауду. Твой же Ивашка, тольки даведаецца, што такое магло быць, зробыць нам блакаду Ленинграда з Барадзином разом. И табе ж — першаму, — добавил он. — Мы што, мы людзи маленькия. Санек — яму не прывыкаць, я — заслуги у мяне, лишний раз не зачэпяць. А от ты, Филлип Гнатыч, на поуную катушку паляциш.

— Ды годзе вам! — дядька, похоже, не на шутку рассердился. — Разкудахталися! Як будзець, так и будзець. Няужо ад вашых слоу штось пераменицца. Идзице и язык за зубами прытрымывайце; а праз тры дни гэта ваабшчэ ничога не будзе значыць: як пахавали, дзе, хто…

Они расстались у моста — всем, кроме дядьки с Юрасем, нужно было в сторону Адзинцов, так что дальше родственники шли вдвоем.

— Табе мамка ничога не разпавядала?

— Аб чым? — удивился мальчик.

— Аб чарцячниках. И аб ведзьмарке.

К этому времени Юрась уже кое-что разведал, так сказать, по своим каналам. Хотя среди ребят тема старого и молодого отшельников негласно считалась запретной, нет-нет, кто-то да и проговаривался: о том, что видел… или не видел, а примерещилось только; о том, что слышал… или не слышал, а так, думал, что слышал…

То же и с ведьмаркой. Она жила на противоположном от чертячников крае деревни, тоже наособицу от остальных, и тоже во многом для любопытных мальчишек оставалась той тайной, в которую они не спешили проникнуть. Ибо тоже видели и слышали поблизости от избы ведьмарки всякое — и не горели желанием всматриваться и вслушиваться получше. Да и родители, прознай они про неуемное любопытство своих чад, наверняка просветили б так — неделю в школе на уроках стояло бы дитя, к стеночке прислонясь; случаи такие уже были.

Одним словом, если Юрась что-то и знал об этих загадочных людях, то крайне мало. А мать и вовсе ничего ему не рассказывала, в чем он честно и признался (умолчав обо всем остальном, все-таки ему известном).

— Так слухай, — строго велел дядька. И добавил, щурясь в невыносимо голубое небо: — Слухай ды на ус мотай.

И Юрась слушал.

О том, что когда впервые появились в деревне предки старого Мирона, никто уже сейчас и не помнит. Может, и вовсе они не появлялись, а пришли вместе с первыми поселенцами… Раньше проще было узнать, достаточно б в церковную книгу поглядеть (где рождения и смерти записывали) — но книгу сожгли вместе с церковью, так что…

Ну так вот, как бы там ни было, а уж из немногих предков Мироновых, кого люди еще помнят, все, ровно один, отличались ведунскими способностями. И не путай способности эти с тем, что может почти каждая сельская бабка сотворить: ранку там зашептать или хорька от курятника отвадить! Во власти чертячников — намного большее.

Почему? Разное говаривают, сейчас разве разберешь, где правда, а где людские домыслы… Только вот дыма без огня, известно ведь, не бывает — и просто так прозвища не даются. «Чертячником» без причины не назовут. Может, и впрямь продал весь род их души Сатане, а взамен получил в услужение «мелких каверзников»? Как знать…

И не потому ли фамилия рода такая странная — Амосы? Один учитель школьный, который еще маленького Григория с сестрой его, Стаськой, учил уму-разуму, как-то сказал, что фамилия эта происходит от древнееврейского слова и означает «несущий ношу»; да и не фамилия это на самом-то деле, а имя!

Но то все так, догадки, слухи, шушуканья запечные. А вот доподлинно известно, что в роду Амосов девочки рождаются редко, однако уж если рождаются, непременно становятся ведьмарками. Чертячники — те больше мастера по лесным силам, по лечению снадобьями, из зверей приготовленными; ведьмарки же — полевые хозяйки, к травам да настоям склонные в своем мастерстве.

Такою уродилась и Варвара Мироновна, сестра Стояна-отшельника. Но что-то взыграло в девке, не пожелала, как родичи, мастерство небогоугодное постигать — в город ехать намерилась, учиться. Ничего у нее, конечно, не получилось: паспорт ей выдавать не желали, так она сама взяла и укатила. Сбежала значит. Ну да вскоре вернулась — хоть и упрямая она, Варвара Мироновна, хоть и с характером (это у Амосов потомственное), а не глупая, поняла, что плетью обуха не перешибить.

Только жить с отцом и братом все равно не пожелала. Поначалу собиралась было хату делить (речь в их семействе неслыханная) да потом проще дело решили. Как раз ведь война отгремела…

(Здесь дядька Григорий остановился (и на словах, и на самом деле) долго молчал, вспоминая о чем-то, и лишь потом продолжил; а Юрась почему-то решил, что в войну в Стаячым Камене случилось нечто, к чему оказались причастны чертячники — не потому ли и Потапыч со старым учителем пришли на похороны отшельниковы?..) После ж того, как прогнали немчуков, как раз одна хата освободилась. Туда Варвара Мироновна и переехала.

(И снова Юрась удивляется: если сестра Стояна-отшельника не намного старше братца, почему же немолодой уже дядька Григорий называет ее непременно по отчеству?) С тех пор так и живут: порознь. Хотя ссора, кажется, случилась между отцом и дочкой, а брат с Варварой Мироновной отношения поддерживает… поддерживал. Как знать, не осерчает ли, что не пришла на батьковы похороны?

Но это их дела.

Тому же, кто в ведьмарочьи или ж чертячниковы дела нос совать начнет… не-ет, тому сложно позавидовать! Ежели ты, конечно, не Ивашка Серебряк, держись от Амосов подальше и детям своим закажи. Хотя, если уж совсем припрет доля к стенке — тогда да, тогда можно и рискнуть, пойти за советом или помощью…

Но не о том рассказ. За помощью-то как раз бегали, частенько не признаваясь в этом не то что соседям, а даже своим же, семейным. Вот поперек дороги вставать — ни у кого раньше дури такой не набиралось.

У «партейца» набралось.

Откуда он явился в район толком никто не ведает. Говорят, направили «на места» — тогда это практиковалось. Он и прижился — присосался, акклиматизировался, даже понравилось ему тут.

Кое-кто утверждает, что в Ивашке (это за глаза он Ивашка, а при общении извольте Иван Петровичем величать, хотя возрасту в нем немного, на Петровича-то и не тянет), — так вот, кое-кто утверждает, что в Серебряке есть примесь цыганской крови, из-за чего он сам, в принципе, способен на всякие-разные фокусы и чудеса в чертячниковом духе. Да только изначально решил для себя Серебряк, что быть правильным активистом куда как сытнее и вернее.

Оттого, видать, и разных мастеров, от малосильных бабунь-шептух до чертячников, так ненавидит — известно ведь, рыбак рыбака видит издалека, а уж эти-то себе подобных за добрую версту чуют!

Хотя, мыслится некоторым, не в этом дело. Не только в этом.

Просто приглянулась Серебряку Варвара Мироновна, даже, сказывают, в женихи он к ней набивался. Или не в женихи, а так… Сложно сказать: что меж двумя людьми было, то иным знать не дано, пока те двое не расскажут — а те двое не из языкастых.

Только с некоторых пор ох и начал же Ивашка яриться! Церковь, которую даже немчуки не тронули, спалить велел. Сунулся даже было Амосов в колхоз записывать (чего с самого начала Советской власти никому не удавалось), да тут, правда, и спекся. После войны это уже было, потому и не вышло у Серебряка ничего.

Искал других зацепок, чтобы задеть побольнее, понадежнее да и выкорчевать весь чертяцкий род, к чер-ртовой матери! — не вышло… до сих пор не выходило. Но вот ежели узнает про то, как старого Мирона поховали, своего, не сомневайсь, не упустит!

— Таму, племяш, — закончил дядька Григорий уже у самой калитки Юрасевого дома, — трымай-ка ты рот на запоры. Тым пачэ, што мамка у цябе сама трохи варажыць умее, дык каб и вам, глядзи, от «парцейца» не перапала!

А Настасья Матвеевна и впрямь «варожыць» умела, и не «трохи», как долгие годы думал Юрась, а довольно неплохо. Только старалась этого не показывать. Но с какого-то момента (он не помнил, был ли тому причиной конкретный случай или нет) Юрась понял, что его мама знает и может намного больше, чем он подозревал.

Потом как-то услышал в случайном разговоре, что и бабка его ведовством «баловалась», и прабабка… Однако дальше выяснять что к чему не стал. Был он тогда уже достаточно взрослым, чтобы не ворошить прошлое.

…Теперь, сидя за столом и наблюдая, как мать перемешивает неопределенного цвета бурду в большой металлической миске («Знакомо… Когда-то я это уже видел…»), Юрий Николаевич размышлял о том, не может ли так случиться, что прошлое само начнет ворошить людей.

10

Игорь чувствовал себя неловко и до сих пор не мог понять, что тому причиной: то ли внимательный взгляд мальчишки (после завтрака пацан, кажется, о нем позабыл, а вот теперь опять вспомнил), то ли статус гостя-приглашенного (и ведь консервов с собой привез, а бабка только усмехнулась, мол, чего там, лучше покормлю-ка я вас свеженьким — кормит вот…); или просто все вместе да плюс случившееся у реки: круги, сумасшедшая седая учительница с косой дурацкой…

Остапович ерзал на лавке, так-сяк глотал норовившие встать поперек горла куски; беспричинно волновался.

Тут еще и мать Журского уселась в комнате да чего-то в миске перемешивает

— а глазами все за гостем следит! Вот уж ведьма так ведьма, не в обиду Юрию Николаевичу будет сказано.

Вернее, сказано как раз не будет. Чтоб — не в обиду.

А будет сказано:

— Дзякую, Настасия Мацвеяуна! Вельми смашна!

Журский с мальчишкой поддерживают:

— Да! Класс!

— Спасибо, мам, на самом деле, очень вкусно.

— На здароуечка, госцейки мае залатыя! На здароуечка!

И тут старушка отчебучивает такое… Игорь сперва решил даже: умом бедолаха тронулась, от радости. Поднялась, подошла к столу, ложку, которой бурду в миске размешивала, на скатерть положила, а сама согнулась и — шасть под стол! Проворная бабуся!

Все трое «госцюшек», само собой, в недоумении, нагибаются — глядь, а хозяйка миску свою в угол поставила (тот самый, «красный», в котором иконы висят) и чего-то шепчет.

Игорь поневоле прислушался:

— Стауры, Гауры, кали чуеце мяне, гэтая яда для вас, наядайцесь пра запас!

Остапович не знал, кто такие эти «Стауры-Гауры», но в одном был уверен: сам бы он ни за какие суперпризы не попробовал этого угощения. Мало того, что оно ощутимо пованивало чесноком, так еще и на вид напоминало скорее некое блюдо после того, как оное съели.

Гауры и Стауры, причем по несколько раз.

И вот еще что почудилось Игорю: будто ритуал этот, с миской на полу, с обращение к Бог весть кому, — знаком ему.

Напряг мозги — и точно, Настуня ж читала!

— Знаю я про гэтый звычай, — сообщил он недоумевающим Журскому и Максиму.

— У якийсь асабливый дзень так задабрывали душы сабак багатыра Буя (ци Бая

— не прыгадаю ужо). Вучоныя личаць, што слово «Гауры» произошло ад литоускага «лохмы», а «Стауры» — от «выть». И што гэтыя дзве сабаки бегали за сваим гаспадарам усюды, тож и пасля смерци не пакинули яго.

Ци прауда, Настасья Мацвееуна?

Поднялась Настасья Матвеевна с пола, на Игоря глядит.

— В книжках, ведама, рознае пишуць, — говорит. — Тольки там заужды усе не так, як у жыцци.

И улыбается, устало так улыбается…

11

После обеда Остапович почему-то не торопился идти ко второй группе кругов. Юрий Николаевич — и подавно. Присели на той же лавочке у забора, на дорогу глядели, молчали; журналист перекуривал.

— Лето какое-то до неприличия дождливое выдалось, — сообщил Журский, наблюдая за похмурневшим небом. — Мать с отцом жалуются, что сено никак не просушится.

— Высахнець, — отозвался Игорь. — Ня могуць жа увесь час одны дажджы исци. А кстаци, — спохватился он, — кали круги зъявилися, дождж таксама ишоу?

— Кажется, да. Это имеет какое-то значение?

Журналист пожал плечами:

— Кали б знацця!

Я вось што думаю, на небо гледзячи. Не пайдзем мы сення да других кругоу — толку ниякага. Знимаць не палучыцца, надта пасмурна.

— Лады! Тогда как насчет немного поработать? — предложил Юрий Николаевич.

— А то у матери в двух-трех местах забор прохудился, так я все собираюсь подлатать… Ну и видишь, — он протянул, показывая одетую в красную шерстяную повязку кисть левой руки. — Я ее вроде и вылечил, но все-таки один не справлюсь. Поможешь?

— Чаго ж не?

В это время из окна, что глядело на улицу, высунулся Макс:

— Дядь Юр! Мы скоро к кругам пойдем?

— Завтра, козаче. Сегодня — отбой!

— Понял, — он исчез в окне и через некоторое время прошагал мимо них, скрывшись во дворе Гордеичихи.

— Ну што, — отбрасывая окурок, сказал Игорь, — пайдзем забор латаць?

12

Дениска тоже уже пообедал и сейчас переключал каналы телика.

— Тут з гэтай антэнай ничога паглядзець немагчыма! — пожаловался он приятелю. — Па праграмцы — фильм класный павины паказываць, а тут настроицца на патрэбный канал нияк не выходзиць.

А што твае, исци скора будуць?

— Они отменили, — махнул рукой Макс. — Типа погода плохая для фотографирования и все такое.

— А-а… Тады сядай — будзем саветавацца.

— О чем советоваться? И так ясно: круги эти, новые — настоящие.

Дениска засмеялся. Он смеялся долго, и немного обидно, а потом покачал головой и объяснил:

— Чаму ж яны сапраудныя? Да, мы их не рабили, але ж их мог зрабиць хтось иншый.

— Да ну! Кому это нужно?

— Не ведаю… Но…

— И еще! Ты видел, как это сделано?

— Бачыу, — скривился Дениска. — Ну так трактарам ци…

— Подожди, — теперь Максу пришлось урезонивать приятеля. — Следов колес нету. Выходит, трактор нужно было разобрать, перенести в круг, собрать, проехаться на нем, снова разобрать и унести. Прикидываешь?

— Да… А што кажыць журналист?

— А он шуганутый какой-то, с него толку никакого.

— У мяне куча идзей, — признался Дениска. — Мы ж можам сами паразследаваць, хто гэта зрабиу. И пра хату ведьзмарки — я тожа нешта прыдумау. Тольки трэба усе прадумаць и исци, кали нихто не будзе нас шукаць.

— Значит, не сегодня и не завтра, — подытожил Макс.

— Але й ня можна доуга затрымавацца, — предупредил Дениска. — А то бабка моя зусим збожыволила з гэтаю думкаю мяне да горада отправиць.

А сення яшчэ фокус выкинула. Якиесь плошки па хаце разставила, соли туды намяшала, часнака. Пытаю для чаго — нада, кажыць.

— Моя только что за обедом тоже сделала одну. Журналист сказал, что читал, будто это для духов каких-то умерших собак. Ерунда, конечно. Может, это чтобы мышей травить? Или — тараканов?

— Ага, точна. Яны ад аднаго запаху будуць здыхаць.

…И Дениска стал посвящать друга в подробности своего плана.

13

— Здорово, мужыки!

Воспользовавшись неожиданностью, молоток коварно выворачивается и едва не входит в контакт с пальцем Юрия Николаевича. Вот же, в кои веки взялся за работу по дому — и на тебе, сразу пальцы калечить!

— Ох, звиняйце, кали памяшау. Дома запалки забыу, гляджу — вы стаице. Дай, думаю, паспрашаю, раптам смалице.

Он мнется, смущенно глядя на с облегчением разглядывающего палец Журского. Мужик, кстати, примерно одного с ним, Журским, возраста (может, чуть старше, а может, это только впечатление такое создается: жизнь ведь в деревне старит скорее, чем в городе). В одной руке подошедший небрежно держит грабли, другой оглаживает непослушные пшеничные волосы; при этом так неподкупно и искренне улыбается, что сердиться на него ну никак невозможно.

Ветер колышет на нем черную футболку с изображением красной бычьей морды и надписью Chicago bulls.

Игорь молча протягивает мужику зажигалку.

— Дзякую, — отзывается тот, предлагая, в свою очередь, мятую пачку с сигаретами — и на отказ не обижается.

Возвращает зажигалку, но уходить не торопится.

— Сами-то адкуль?

— Из здешних, — лукаво щурясь, отзывается Юрий Николаевич. — А ты, выходит, и не признал, а? Нехорошо, Витюха! Я уж не говорю, что от тебя мне одни беды: то шапку…

— Карасек! — мужик пихает Игорю початую сигарету, мол, подержи, — и крепко обнимает Журского, похлопывая по спине. — Ах ты ж, Моцарт драный! Таки выбрауся у людзи, га?!..

От половодья охвативших Витюху чувств речь его неожиданно становится прерывистой и наполненной непременным при всяком половодьи мусором; если же по сути, то он очень рад видеть друга детства живым, здоровым и добившимся профессиональных успехов. А палец…

— Да ладно, ведь ничего не случилось, — отмахивается Журский.

— Во-во! — поддерживает Витюха. — Вось як ты тады ладонь-то распанахау — страх! И ничога, загаилася.

Он еще говорит о чем-то, не замечая, как нахмурился, глядя на свою руку, друг детства.

Потом Витюха отбирает у Игоря сигарету и машет в ту сторону, откуда пришел:

— А я вось сабрауся сена раскидаць ды падсушыць — а тут зноу хмары! Што робицца! Эх!..

Словесное половодье снова набирает силу.

Игорь ухитряется как-то вклиниться в монолог неудачливого «сенокидалы» и спрашивает, не видел ли тот чего-нибудь странного на полях.

— А-а, — понимающе протягивает Витюха, и бык не менее понимающе подмигивает с его футболки. — Ты гарацкий, да? З газеты прыехау?

— Знакомься, Хворостина — Игорь Всеволодович, из самой столицы прикатил, чтобы вашими феноменами заняться. Поэтому отнесись к господину корреспонденту со всей серьезностью и не пытайся вешать на уши лапшу, как ты это любил, помнится, делать.

— Хто?! — возмущению Витюхиному несть предела. — Я?! Лапшу?!! Ды…

Но под насмешливым взглядом Журского буян затихает и даже постепенно переходит на цензурную лексику. Преимущественно цензурную.

— Короче, быу я давеча на палях. Кала Струйнай, ишоу, як зараз, з грабельками. Ну и… по вяликай нуждзе да бережка спусциуся. А грабельки наверсе пакинув — чаго их з сабой цягаць? Я ж тут, побач — нихто не забярэ, а забярэ — не уцячэ.

Ну от. Сяджу, значыць, на беражку, думу думаю. Я яшчэ накануне штось такое зъеу…

— Слышь, Витюха, ты когда-нибудь газеты читаешь? Телевизор смотришь?

— Ну? — непонимающе моргает тот; бык с футболки обиженно сопит.

— Ты где-нибудь видел, читал, чтобы о таких подробностях писали или по телевизору рассказывали? Так что, если можно, давай ближе к делу. Лады?

Витюха растерянно дергает плечом:

— Лады… Дык аб чым гэта я?

— Штось зъеу, — напоминает Игорь. Он очень недоволен, что Журский прервал рассказчика: Бог с ним, со временем, но крайне важно дать человеку выговориться (и тем самым расположить его к себе). — Штось «такое»…

— Ага, — подхватывает Витюха (и бык на футболке воодушевленно подмигивает слушателям, мол, не боитесь, сейчас все расскажем!), — зъеу. И таму доуга сядзеу. …Ну, не так, штоб очань. Але ж.

А чутна було гарна. Ни шумочъка. Таму я и удзивился, кали граблей не знайшоу.

— Как? — шепчет Остапович, на лице которого отображается живейший интерес (хотя Игорь подозревает, что грабленосец может попросту морочить ему голову).

— Отак! Не знайшоу.

— Может, ты выбрался не в том месте, с бережка? — поднимает левую бровь Юрий Николаевич. — Перепутал?

Половодье.

В кратком пересказе: перепутать не мог, ибо, спускаясь, надломил ветку росшего рядом куста — по ней и ориентировался.

Схлынуло.

— Так я пра што кажу… Граблей няма, а на йих месци — пустата. Разумееце?! Пустата!

— И что ты дальше делал?

Витюха вздыхает: его не поняли! Он открывает было рот, чтобы еще раз повтороить сказанное, но передумывает. И говорит совсем не то, что собирался.

— Шукау. Хадзиу па-над беражком, думау, можа, пожартавау хтось.

(Игорь мысленно морщится, отмечая в словах Хворостины неумелую ложь — но слушает молча).

— А потам уж зразумеу, што не знайду. Ступиу назад — глянув: ляжаць. На тым жа месцы. Тольки зараз там круг нарысавауся — адзин з гэтых, ну, вы знаеце!

Цяпер усе.

Он просит у Игоря зажигалку и закуривает еще одну сигарету.

Молчат, глядя на предзакатное солнце, на ватные обрывки туч. Где-то далеко, у самого горизонта громыхает — там, наверное, уже начался дождь.

— Такия справы… — роняет наконец Витюха. — Ну, хлопцы, пачапаю я. А ты, Карасек, зайшоу бы у госци, штоль… А?

— На днях обязательно заскочу, — на прощание пожимают друг другу руки, хлопают по плечам.

Когда Хворостина уходит, Журский поворачивается к Игорю:

— Ну, что думаешь?

Тот пожимает плечами.

— Давай лепш плот даробим…

14

Вечером, когда вся семья собралась за столом, каждый был преисполнен уверенности в том, что именно принятое им решение — правильно. Теперь они сидели и перебрасывались ничем не значащими фразами, необычайно тихие и умиротворенные.

«Собирались вечерами зимними, говорили то же, что вчера…

И порой почти невыносимыми мне казались эти вечера», — вспомнил Остапович.

Вечер, правда, был летним, но в остальном настроение такое же — словно у старого сонного карпа из пруда в императорском парке.

Журналист рассеянно рассказывал какие-то забавные истории, из обычных, дежурных. Слушатели рассеянно улыбались.

Макс наблюдал за Игорем Всеволодовичем, но уже не так внимательно, как утром или днем. Его сейчас больше заботила старая лестница, лежавшая в траве, у дома покойной ведьмарки. И моток веревки (прочной веревки!).

Макс знал, что следовало бы отказаться от Денискиного предложения. Но он точно так же знал, что ни за какие сокровища мира не отказался бы. И поэтому был спокоен — хотя мальчикам его возраста, вообще-то, не свойственно настолько мудро подходить к жизни, чтобы не сожалеть о том, что уже совершено.

Николай Михайлович, дедушка Макса, за вечер сказал очень мало. Он и так догадался обо всем, хватало услышанного днем и… и еще — он ведь был мужем своей жены достаточно долго, чтобы научиться понимать некоторые вещи без слов.

Он и понимал. Точно так же, как понимал, что не в добрый час сын его решил навестить своих старых родителей, а другой сын — отослать сюда своего сына… вот же, какая путаница выходит!..

Но еще Николай Михайлович понимал, что по-другому просто не могло быть: и сын, и внук приехали именно тогда, когда должны были. И тут ничего не попишешь…

Поэтому Николай Михайлович молчал, предоставив жене право решать. Это не было слабостью, хотя сам он всегда страдал оттого, что не мог ничем помочь супруге в подобных случаях. Но Николай Михайлович — обычный человек, куда уж ему лезть в дела, в которых он ничего не смыслит!..

Сама Настасья Матвеевна внешне хранила спокойствие. Она не сомневалась в том, что нужно сделать. И когда.

Сомневалась только, поможет ли это.

Она не была такой сильной чародейкой, как сестра Стояна-чертячника, но мудрости ее хватало, чтобы предугадывать некоторые события. Их неотвратимость. Их значение.

Поэтому и казалось Юрию Николаевичу, что мама глядит на него необычно.

«Понять бы только, в чем заключается эта необычность!

Господи, что за дурацкое настроение!..» Юрий Николаевич вполуха слушал байки приятеля и смотрел в окно.

По ту сторону стекла бился ночной мотылек, прилетевший на свет лампы. Он раз за разом ударялся о невидимую преграду, роняя с крыльев пушок. Мотылек и не подозревал, что для его же блага лучше оставаться подальше от света…

Юрий Николаевич глядел в окно, а видел «пустоту», о которой упомянул Витюха-Хворостина.

Память, когда-то давно плотно и надежно закупоренная, понемногу вскрывалась, готовая вот-вот хлынуть «дымящейся кровью из горла».

Юрий Николаевич совсем не был уверен, готов ли он к подобному испытанию. Но при взгляде на родителей, племянника и друга убеждался в необходимости такого кровопускания.

15

…Они сидели за столом, баюкая в невидимой колыбели свое будущее, свои решения и свои ошибки.

И никто не видел забившейся под кровать испуганной кошки, которая вот уже два дня не выходила из дому.

Боялась.

Глава вторая

Старуха, щурясь, все еще вязала.

Она уже достаточно жила,

Чтоб ожидать еще увидеть что-то,

Чего не увидала до сих пор.

К тому же,

Щурясь,

Видела она

Неизмеримо больше,

Больше,

Но…

Не говорила никому об этом.

Ю. Марцинкявичюс

1

Макс шел по главной улице деревни — не с какой-нибудь определенной целью, а просто шагал, глазея по сторонам. Денек выдался что надо: на небе ни тучки, но солнце не слишком припекает, так что для прогулок погода самая подходящая.

И тем более странным казалось полное отсутствие людей в деревне. Хотя… сейчас ведь часов двенадцать, а значит, большинство местных на работе.

Короче, Макс пообещал себе не удивляться. Хватит! Обойдутся!

К тому же, у него сегодня есть дело поважнее, чем пялиться, разинув рот, на пустые скамеечки под окнами.

Очень важное и очень секретное дело, о котором никто не должен знать.

Кстати, даже хорошо, что все они куда-то попрятались! Не нужно предпринимать меры предосторожности. Например, больше не нужно делать вид, будто он просто шагает по улице.

С этими мыслями Макс пошел быстрее.

Мальчик добрался до моста, но не стал там задерживаться, а, перейдя его, свернул направо и побрел вдоль берега Струйной. К заброшенному дому ведьмарки.

Вместо того, чтобы искать лестницу (ту, что в траве), он направился к входной двери. И почти не удивился, когда она легко распахнулась от одного нажатия пальцев. Нет, правда, чего удивляться, ведь и в прошлый раз открывалась она легко! Вот следующая…

Фонарика Макс с собой не захватил, поэтому пришлось оставить дверь распахнутой. Честно говоря, это даже немного успокаивало.

Тэ-экс, а что у нас дальше?

Широкая дверь, соединявшая прихожую с домом, по-прежнему является «счастливой обладательницей» новехонького амбарного замка. На месте и коллекция обуви Тимофея Степаныча, местного «рыбака».

Макс без надежды, просто для очистки совести дергает ручку широкой двери (само собой, безрезультатно) и уже поворачивается, чтобы уйти.

Тут-то все и начинается.

Обувь приходит в движение — раззявившие «пасти» кроссовки, высокие резиновые сапоги и женские босоножки с полуоторванными застежками подскакивают и начинают плясать, да так ловко, что ни один не наступает на носок другого! К ним присоединяются другие, потрепанные, изношенные, иногда дырявые башмаки и туфли, домашние тапочки и валенки… Пляшут задорно и отчаянно — но Макс почему-то не спешит к ним присоединиться. Хотя и не убегает.

Бац!

…А теперь уже и не сможет убежать.

Он оглядывается, заранее зная, что увидит.

Так и есть! Входная дверь защелкнулась — и почти в тот же самый миг амбарный замок качнулся — раз, другой — и сорвался вниз набухшей каплей крови.

Бац!

Обувь затопотала по полу, словно зрители в театре — в ожидании выхода на сцену маэстро.

Дверь, ведущая из прихожей в дом, распахнулась.

И там!..

Там колыхалась тьма, наполненная огоньками (свечей? глаз? светлячков?). Тьма воняла зоопарком. Тьма стучала вбежавшей в нее старой обувью. Тьма тянула к Максу свои невидимые руки и скалила свои невидимые зубы. «Бабушка-бабушка, а зачем тебе такие…» Вот тогда-то Макс не выдержал и закричал.

2

…и проснулся!

«Фу-у!.. Ну, знаете ли…» В комнате никого не было — видимо, все уже давно встали, один Макс бока отлеживает.

«Да уж, тут отлежишь! Интересно, во сне, от испуга, заиками делаются?» Стоя у окошка и одеваясь, он наблюдал, как играет с бабочками Рябый: крадется к ним, подергивая хвостом, вдруг — прыжок, клацанье зубов, лай; бабочки, понятное дело, близко к себе зверюгу не подпускают, они уже в воздухе, уже летают над ним, машут крыльями, словно дразнятся: поймай-ка, растяпа! Пес отходит, ложится у забора, отделяющего хлев от дома, демонстративно зевает, мол, не очень и хотелось-то; ждет. И то-олько мотыльки снова опускаются на разогревшийся под лучами утреннего солнца асфальт…

Лязгает задвижка на калитке, во двор входит гостья.

Бабочки всполошенно взлетают и уносятся в сад.

Рябый повернулся к вошедшей, осуждающе рявкнул, но в дом пустил без лишнего шума. Он свое дело сделал, хозяев предупредил, а дальше…

А дальше гостья оказалась в большой комнате, где и заговорила, быстрым, ломающимся от отчаянья голосом; бабушка отвечала ей намеренно неторопливо и спокойно. Макс не слышал, что именно, и поэтому поспешил к ним.

Как-никак, на женщине было уже знакомое ему платье — голубое, в крупных белых ромашках.

— Дауно? — спрашивала тем временем бабушка.

— Ды во вторник! А сення — пятница ужо!

Гостья вымученно вздохнула, теребя краешек скатерти.

— Я ж спачатку думала — загуляу. Не в першый раз.

— Да, твой Цимафей Сцепаныч гэта дзела палюбляу… палюбляець, — поправилась Настасья Матвеевна. — И што, нихто яго не бачыу?

Та покачала головой:

— Нихто. Усю дзярэуню аббегала, ужо в Адзинцы зранку зъездзила, у яго тамашних друзяк пытала — не бачыли!

— Куды ен збирауся у той дзень?

— Ды куды ж яму збирацца? — гостья всхлипнула и потянулась рукой к щеке, стереть влагу. — На Струйную.

— Проверяла?

— И не адзин раз! Учора зноу хадзила — ничога.

— Ты дзе шукала-то, Ялена?

Женщина непонимающе взглянула на нее:

— Там, дзе ен зауседы сядзеу.

— Ниже по цячэнию паглянь, — буркнула Настасья Матвеевна. — Можа, якия рэчы ссорыу — ды й знайдзеш.

— А… — начала было гостья.

— А я табе, выбачай, дапамагчы не магу, — и поднялась, показывая, что разговор окончен. Заметила Макса, кивнула ему:

— Добрый ранак, унучак. Снедаць идзи — а то захалонець усе.

Отправилась провожать гостью до дверей.

Уже у калитки приобняла за плечи:

— Трымайся, Ялена. Трымайся…

И опустила за ее спиной задвижку.

3

Гости сегодня спали плохо. Настасья Матвеевна, которую уже не один год посещала непременная и безжалостная спутница старости, бессонница, слышала, как ворочался на кровати этот паренек, Игорь, как поднялся и вышел во двор. Там он курил и что-то бормотал себе под нос. А в конце концов вернулся обратно и, кажется, дальше спал без мучений.

Юрась проснулся на рассвете (мысленно она все еще называла его Юрасем, хотя сын стал совсем другим, повзрослел и изменился; впустил в себя чуждость — и она винила в этом себя, потому что когда рожала его, позволила отвести себя в больницу и пуповину врачи ей не дали; а закопай она пуповину у дома, в саду или под банькой, сын никогда бы не стал отчужденным… таким — никогда).

Проснувшись, Юрась тихонько, чтобы никого не разбудить, оделся и выбрался в большую комнату. Там Настасья Матвеевна как раз давала мужу позавтракать.

Отправив на работу Николая, она вышла во двор. Юрась успел умыться и сейчас вытирался полотенцем; она невольно залюбовалась своим сыном, какой он у нее красивый да крепкий, как ловко и изящно двигается.

— Добра, што так рана падняуся, — сказала ему. — Нам патрэбна перагаварыць.

Сын кивнул:

— Знаю. Для того и встал.

— Пайдзем, дапаможаш мне дастаць бульбу — трэба пачысциць на дзень.

Вернувшись в большую комнату, Настасья Матвеевна подвинула половик и открыла крышку погреба. Юрась взял ведро и спустился туда; набрал картошки, и они, закрыв погреб, пошли на веранду-кухоньку, чтобы не терять даром времени. Можно ведь и разговаривать, и картошку чистить.

Налили в кастрюлю воды, взяли по ножу, поставили ведро посередине, чтобы каждому было удобно дотягиваться.

— Итак… — начал Юрась. — Чертячник. И чеснок.

Она поглядела на сына, ни на миг не прекращая срезать с «бульбы» кожицу:

— Саабразицельный ты мой. Правильна. Ты яго не выкинув?

— Я-то нет. А вот Макс…

— А я яму ушыла в адзенне. И Игорю твайму у сумку паклала и у карманы.

— Правильно. Молодец ты у меня. …Что делать-то будем?

— Што усе, то и мы. А вам уехаць нада.

Он покачал головой и бросил очищенную картошку в кастрюлю: бульк!

— Нет.

— Як гэта «нет»? Ты ж не разумееш…

— Понимаю, мам. Все понимаю. Ну, не все, конечно, но… Просто, видишь, тут ведь как получается. Игорь — его просто так не увезешь, это не Макс, он мне не подотчетен. А на всяких необычных штучках он просто «подвинут». Едва я начну пытаться его отсюда спровадить (и если при этом он почует неладное), Игоря отсюда клещами не вытащишь. Сейчас лето — так что даже выгони ты его из дому, будет в поле спать или к кому-нибудь пойдет постояльцем. …Да и нельзя его выгонять, чеснок ведь тоже… сама знаешь…

Настасья Матвеевна вздохнула, отправляя еще одну картофелину в кастрюлю: бульк!

— К тому же, — добавил сын уже спокойнее, — везти сейчас Макса домой нельзя. Семен лечится. А в такой период чувствуешь себя не лучшим образом

— не нужно, чтобы мальчик все это видел.

— Дык пазвани яму, запытай, можа, ен ужо вылечыуся, — заметила Настасья Матвеевна. — И карэспандэнта свайго справадзь. Сення звадзи да кругоу, няхай заснимець их — ды й едзе сабе.

— Я спрашивал — у Игоря отпуск на неделю. И поверь, он собирается провести его здесь. Как он выражается, «выжать из материала все, что можно».

— Пагана. И што ен можа рабиць?

Юрась пожимает плечами, бросает картошку: бульк!

— Наверное, пойдет людей опрашивать. Будет ходить по лесу, исследовать берега Струйной… Да что угодно!

— Ой як пагана! — она качает головой, гладит дрожащими пальцами занывшую кисть левой руки. — Хоць бы Макса дома утрымаць.

— Не выйдет, мам. Ты ж понимаешь, ему только что-нибудь скомандуй — и он тут же сделает наоборот. Да и лето… не удержим мы его дома.

— Гордзеичыха прасила, каб вы, адъязджаючы, и Дзяниску забрали. А то ей адправиць не з ким.

— И с Дениской та же самая история. Пускай пока… вдвоем, может, ничего с ними и не станется. Да и я пригляжу, постараюсь утянуть их с собой, когда пойду с Игорем. Вчера, кажется, их заинтересовало то, чем он занимается.

Бульк!

— Кстати, мам, вот ты нас хочешь услать. А вы сами-то? И другие?..

— Дык яны ж знаюць усе.

— А местная ребятня? Мы-вон вчера повстречали целую толпу.

— Дык у их же свое бацьки есць. Ня гэта страшна. Сцярэгчыся б тым, хто…

— она замолчала тогда, не зная, как назвать, обозначить ту категорию людей, которым следовало бы быть осторожнее: местных одиночек, старых или попросту неприякаянных людей, тех, кто живет уже не там и не здесь, словно плывет в тумане; в тумане, из которого теперь в любую минуту может выпрыгнуть зверь. Она замолчала тогда, а сын не спрашивал, но только позже, когда узнает о визите Елены, жены Степаныча-«рыбака», он поймет, что имела в виду мать.

— Так что ж делать-то будем?

Бульк!

— Будзем глядзець па бакам. И будзем внимацельными. И асцярожными.

— И да поможет нам Бог! — совершенно серьезно закончил он.

Бульк!

4

— Скажы, табе штось снилась сення?

Юрий Николаевич непонимающе взглянул на Игоря:

— Что ты имеешь в виду? Конечно, снилось. Но, как обычно у меня с этим бывает, я почти ничего не помню.

Он лгал.

Во-первых, Журскому частенько удавалось вспомнить собственные сны, особенно когда в них присутствовала музыка (а это было почти всегда: как иные спят и видят картинки, он слышал симфонии и сонаты, концерты и каприсы; кое-что даже записывал, хотя баловство это, не серьезно…).

Во-вторых же…

— Я таксама. Але сення… сення все па-иншаму.

Продолжать Остапович не стал, видимо, решив, что раз Юрий Николаевич своего сна не помнит, то и говорить не о чем.

Журский не настаивал. Вместо этого, повернувшись к дому, он крикнул:

— Макс, ты скоро?

— Уже иду! Вы это… выходите без меня, а мы с Дениской догоним. Дорогу он знает.

— Ничего, мы подождем.

Остапович удивленно взглянул на друга, но промолчал — наверное, все еще оставался под впечатлением от своего сна.

— Какие у тебя планы на сегодня? — поинтересовался у журналиста Юрий Николаевич. — После того, как вторые круги осмотрим?

— Людзей попытаю… — туманно отозвался тот. — И яшчэ есць задумка адна…

— Я готов! — это Макс примчался, позавтракавший и гарцующий вокруг взрослых на манер жизнерадостного жеребенка.

— Тогда дуй за Дениской! — скомандовал Юрий Николаевич. — Только чтоб одна нога здесь, другая там.

— Бу сделано!

— Слухай, а у хаце у вас кошка есць? — спросил вдруг Остапович.

— А как же. Где ж ты видел деревенский дом без кошки, чудак-человек!

— Значыць, кошка…

— Только что-то я ее давненько не замечал. Надо будет у матери спросить.

…Что ты говорил?

— Нячога, — покачал головой Остапович. — Нячога.

5

Игорь Всеволодович выглядел сегодня еще хуже, чем вчера.

«Наверное, ему тоже какая-нибудь гадость приснилась», — решил Макс.

Все четверо пылили по дороге, в сторону магазина — именно этим путем дядя Юра решил повести компанию ко вторым кругам.

— Знаешь, чего я подумал, — обратился Макс к Дениске.

Мальчишки специально приотстали, чтобы взрослые не услышали их разговора.

— А вдруг наши с тобой круги просто-напросто исчезли из-за дождя.

— То есць? — моргнул приятель.

— Ну накануне шел дождь. Что, если колосья, которые мы пригибали, просто потом поднялись обратно?

Дениска задумался.

— Можа быць, — сказал он наконец, тяжело вздыхая. — Гэта добрэ. А што ж тады з сапраудными кругами? Йих-то мы не рабили!

— С ними потом разберемся, — отмахнулся Макс. — Сегодня вон сходим, поглядим на вторые, а потом примемся за твой план.

Помолчали.

(«И кто меня, дурака, за язык тянул?! Может, он уже забыл давно обо всем. Так я вот напомнил. Эх…») («Няужо ен бы забыуся? Дарэмна я учора сказау. Дурацкая идзея. Але не адмауляцца ж цяпер…»)

— А, кстаци, вяроуку я уже знайшоу.

— Ну и отлично. Эй, а чего они к магазину сворачивают?

Как раз в это время дядя Юра обернулся, чтобы сообщить:

— Игорь Всеволодович где-то зажигалку «посеял». Зайдем, купим спичек — а потом к кругам.

— Говорю ж тебе, что-то с ним не так, с этим корреспондентом, — прошептал Дениске Макс. — Нервный он какой-то.

Приятель скептически хмыкнул:

— Кожный, хто штось губиць, по-твоему, «не такой»? Гэта смишна.

Ну что тут сказать?

6

Если честно, Игорь предпочел бы купить зажигалку, но он подозревал, что в местном магазине таковых не продают. И стоило молодому человеку оказаться внутри здешнего «универсама», как его подозрения, нагло разорвав кокон надежды, превратились в бабочку уверенности: «Не продают».

Он иронически улыбнулся самому себе, глядя на оклеенные допотомными обоями стены, на старенькие весы и обшарпанный прилавок. Единственным признаком того, что лавочка все же каким-то образом связана с современностью, был карманный калькулятор, с кнопками, цифры на которых уже давным-давно стерлись.

Продавщица, кстати, смотрелась в этом «музее» на удивление естественно — эдакая пенатша без определенного места прописки. Не исключено, что и жила она в магазине, во всяком случае, вела себя здесь по-хозяйски, с изрядной долей хамовитости.

— Соли няма, — заявила Пенатша, едва только покупатели нарисовались на пороге.

И, не отвлекаясь, продолжала работать челюстями.

— А мы не за солью, — сказал Юрий Николаевич.

Эти, казалось бы, самые обычные слова, привели продавщицу в невероятное изумление, чуть не закончившееся катастрофой. Подавившись очередной порцией семечек, Пенатша долго кашляла, колотила себя в грудь кувалдоподобным кулаком и наконец, немного прийдя в себя, грозно вопросила:

— Што гэта вы, нетутэшния, да?

— Точно.

— А то я гляджу, зусим збожаволили людзи, — успокаиваясь, произнесла она.

— Соль им не патрэбна! Эт!

И неодобрительно покачала головой, мол, вот ведь какие еще есть в наше время чудаки.

— А чаму вы вырашыли, што нам патрэбна соль? — вмешался Игорь, почувствовавший в этой детали нечто очень важное. Да и впрямь, странно, когда вдруг продавщица заявляет вам с порога…

— «Чаму»?! А таму! Иван Пятрович зайшоу и сказау, што… — тут она оборвала себя и с подозрением уставилась на чудаковатых покупателей: — А вы да нас надоуга ци як?

— Не очень.

— Я-асна… Тады да…

— Так, выбачце, пра соль…

Пенатша нахмурилась:

— Соли няма. Ды й вы ж не за ей прыйшли, так? А за чым?

— За запалками, але…

— Дык вось вам запалки! И не мешайце мне працаваць, кали ласка.

Остапович хотел было заметить Пенатше, что «працюет» она странно; или это новая профессия такая, по выработке семечковой шелухи? — хотел, но не стал заедаться. И так ведь ясно, что ничего продавщица уже не скажет.

Они вышли из магазина, и Юрий Николаевич расхохотался:

— Клятая баба! Ловко она нас отбрила, ничего не скажешь!

— Табе смешна?

— Чего ж не посмеяться? — удивился Журский. — Или тебя настолько обеспокоил факт отсутствия соли в здешней продлавке? Хочешь материал сделать?

Игорь покачал головой:

— На кой ен, гэты матэрыял? А соль… Няужо табе не паказалась странным, што тут усе запасаюцца соллю?

— Не показалось, — сказал Юрий Николаевич, выискивая взглядом Максима с Денисом, оставленных у магазина и теперь невесть куда задевавшихся. — Лето ж на дворе, огурцы-помидоры солить надо? Надо. Вот вам и разгадка тайны, Ватсон.

— Можа быць. Але хто такий гэты «Иван Пятрович»?

Журский пожал плечами:

— В Камене отыщется штук пять Иванов Петровичей… О, вот они где!

Последнее касалось не многочисленной когорты Петровых сыновей, а ребят, которые, как выяснилось, решили дожидаться взрослых в компании местных пацанов. Вся шайка устроилась за поворотом, на скамеечке, и о чем-то отчаянно совещалась. Появление Журского и «корреспондента» было воспринято ими на удивление равнодушно.

— Прывет, хлопцы! Чаго такия невяселыя?

Они посмотрели на чужаков, взвешивая, стоит ли доверяться им.

Решение принял, разумеется, белобрысый.

— Чаго ж весялицца. У Аксанки-вунь бяда.

Только теперь Игорь понял, что невысокий хлопчик с волосами каштанового цвета, угрюмо тыкавший носком сандалеты ножку скамейки, на самом деле — девчонка. Правда, наряжена она была по-мальчишечьи, так что неудивительно, что поначалу Остапович и принял ее за одного из местных сорвиголов.

— А что случилось? — спросил тем временем у «народа» Юрий Николаевич. — Кто-нибудь тебя обидел?

Оксанка вздохнула, зыркнула из-под взлохмаченных бровей на незнакомца:

— Не.

— Тогда…

— Шчаненок яе загубыуся, — объяснил вездесущий Захарка. — Тольки нядауна бацьки падарыли — и вось…

Похоже, он был искренне расстроен случившимся. Да и все остальные ребята — тоже; ни один не зубоскалил и не злорадствовал по поводу пропажи.

— Давно потерялся?

— Сення, — ответил вместо девочки белобрысый. — Мы ужо абшукалися — няма.

— Ну ничего, я уверен, он обязательно отыщется, — заверил ребят Юрий Николаевич. — Мы сейчас пойдем в сторону Прудков, где вторые круги, — и если увидим какие-нибудь следы пропажи, обязательно вам скажем. Договорились?

Те безрадостно закивали.

— Эх, жалко ребенка! — вздохнул Журский, когда они вместе с Максимом и Денисом уже покинули компанию.

— Сама винавата, — безжалостно отозвался Гордеичихин внук. — Вывела гуляць без поводка. Хотя, конечно, жалко…

— Может, еще найдем его, — предположил Максим.

Игорь ничего не сказал — он едва дрожащими руками пытался прикурить от спички.

7

Человек сидел к ним спиной и подниматься не стал, даже когда компания подошла к незнакомцу вплотную. И головы не повернул.

Сперва Юрий Николаевич решил, что это чертячник явился наконец /за тем, что принадлежит ему по праву/ чтобы поговорить. Но разглядев редкую поросль рыжих волос, понял: не чертячник.

«Хотя такой же старый и зловредный сукин сын!» «Старый и зловредный сукин сын», словно услышав его мысли, хохотнул и похлопал рукой по земле рядом с собой:

— Сядайце, пагаворым.

Обернулся, взглянул сурово:

— Ну, каму кажу: сядайце! Ци баицеся, чэцвера таких маладцоу, аднаго драхлага хрыча?

Журский не отвечал — его внимание привлекло то, как испуганно уставился на одноногого Макс. «Видимо, они уже раньше встречались. Вот черт! Небось, успел здорово запугать пацана».

— Да тога ж, мы не прадстаулены, — продолжал Серебряк. — Хто гэта, Карасек?

— Журналист из Минска, приехал, чтобы написать материал про круги на полях. Слышали, небось, о таких, а, Иван Петрович?

— «Иван Петрович»? — переспросил Игорь.

— А што, вы, малады чалавек, ужо наслуханы пра мяне? — изумленно заломил бровь Серебряк. — Вельми прыемна. И вельми цикава…

Но закончить реплику Журский ему не позволил. Указав на небо, он кивнул Остаповичу:

— Солнце. Тебе ведь нужно нормальное освещение, чтобы сделать снимки, так? Тогда рекомендую поторопиться. Похоже, собирается к дождю.

На это одноногий только засмеялся:

— Лоука, Карасек, лоука — ничога не скажыш. Не скажыш жа, так? А шкада, Карасек, шкада, — вздохнул он, кое-как поднимаясь с земли.

Опершись на свою палку, Серебряк некоторое время стоял, словно не замечая остальных, потом сокрушенно покачал головой и побрел куда-то в сторону леса. Сделав пару шагов, обернулся:

— Ты, Карасек, помни, аб чым мы з табою размауляли. И вы, хлопчыки, не забывайце аднаногага хрыча, Иван Пятро-вича! — зарифмовал он.

Журский глядел ему вслед и все-таки не выдержал:

— Эй! Иван Петрович! Вы б не ходили к лесу-то, а?

Тот, поворотясь всем телом, похлопал себя свободной рукой по карману и заговорщически подмигнул Юрию Николаевичу:

— Ничога! Как-нибудзь…

Провожая взглядом эту вдруг показавшуюся ему беззащитной фигурку, Журский вспомнил, каким был Серебряк когда-то. А именно — тогда, когда буквально ворвался к ним в хату, пару дней спустя после похорон старого отшельника.

С поля как раз пришла череда, так что мать была занята — доила корову. Отец с работы еще не приехал, а Семенка убежал куда-то со взрослыми мальчишками, управившись со своей частью работ по дому. Юрась тоже сделал все, что было нужно, и теперь занимался на скрипке.

Наверное, поэтому и не сразу услышал, что во дворе кто-то посторонний.

А когда оборвал мелодию, гость уже возвышался в дверном проеме, свирепо топорща рыжие усы.

— Играу на Амасавых пахаранах? — обвиняюще бросил с порога. — Кажы, играу?!

— На яких пахаранах? — сначала Юрась даже не понял о чем речь. Потом сообразил и мысленно порадовался, что не ляпнул сдуру чего-нибудь непоправимого.

А Серебряк уже сатанел:

— «На яких»?! Ты што, нада мною смеяцца задумау, хлопец? Дык гэта ты дарэмна, ой дарэмна! Бо я ж и так усе ведаю — а чаго не ведаю, пра тое дазнаюся, и вельми хутка. Ну! Кажы, дзе старога пахавали!

Юрась только плечами пожал:

— Аб чым вы, Иван Пятрович?

(Он до этой встречи видел «партейца» всего пару раз, а тот, верно, вообще не обращал внимания на «скрыпача». Или — обращал? Сейчас, глядя назад сквозь суматошную толпу лет, начинаешь подозревать, что Серебряк-то совсем не так прост, как казался. Каким хотел казаться.)

— Ах ты!.. — рыжеусый гневно поднимает руку, но мгновенно соображает, что применять силу «не имеет права». И потому, чтобы что-то все же с этой рукой, так опрометчиво занесенной, сделать, гвоздит кулаком по столу: — Ану харош ваньку-та валяць!

— У чым справа! — это уже мать. Как Юрась не заметил появления Серебряка, так и тот, в свою очередь, пропустил момент, когда хозяйка дома, услышав шум, заглянула в дом. — У чым справа, я спрашываю!

И — невероятно! — рыжеусый варвар-завоеватель тушуется, краснеет и закладывает руки за спину!

А мать, не давая ему опомниться и догадаться, что власть и сила, в общем-то, на его стороне, продолжает:

— У чым справа, Юрась? Што ты ужо натварыу?

При этом самым краешком губ улыбается сыну, чтобы тот понял: она знает и это только притворство, спектакль двух актеров для одного зрителя. Концерт для двух скрипок с одним рыжеусым болваном.

Он понимает.

И подхватывает, ведет свою партию:

— Ды ничога! Чэсна, мам.

— Кали ничога, чаму ж тады Иван Пятрович на цябе крычыць?

— Ня ведаю.

Она поворачивается к Серебряку:

— Иван Петрович? Дык вы памылилися?

Тот непонимающе моргает. Потом до него доходит:

— Не, грамадзянка Журская, не памылиуся. Гэта вы памылилися, кали адпусцили сына играць на пахаранах грамадзянина Амоса.

— Никуды я сваго сына не адпускала, нидзе ен не играу! — произнесено это тоном, не терпящим возражений. — Так што усе ж таки вы памылилися, Иван Пятрович. И ваабшчэ — у чым вы збираецесь абвиниць майго сына? Играць, накольки я ведаю, савецкая улада не забараняець!

— Справа у тым, шаноуная, што пахавання адбылося незаконным шляхом. Ды й ня вядома, дзе сама ляжыць зараз пакойный грамадзянин Амос-старшый.

— Дык запытайце у Стаяна Миронавича, — раздраженно пожала плечами мать. — Мы-та тут не пры чым. Ци у вас есць сведки, што мой сын прыймау у гэтам удзел? Кали есць — афармляйце усе па закону, вызывайце на допыт. А так, урывацца у хату… Нядобра гэта, таварыш Серабрак!

Тот поджимает губы и сокрушенно качает головой: он понял, что здесь уже ничего не обломится, что единственная возможность упущена, а другой не будет. Остается только с честью покинуть поле боя. Но…

— Добра, шаноуная. Выбачайце, што «варвауся у хату». Тольки знаеце, Настасья Мацвеяуна… дарэмна вы так. За пакрывацельства и пасобничаства у нас, «па закону», шмат чаго палагаецца.

— Пакрывацельства чаго? — насмешливо переспросила мать.

— Сами знаеце, «чаго»! А я, с иншай стараны, знаю, што пра вас людзи кажуць. Так што… дарэмна вы так, ой дарэмна.

— Што ж кажуць-та, Иван Пятрович? — очень тихо интересуется мама. Слишком тихо.

— Ды разнае. Што, начэбта, памаленьку варожыце…

— А вы верыце?

— Гэта пытання складнае. Дыму, вядома, без вагню не бывае.

— А не баицесь в таким выпадку, Иван Пятрович, што я, «памаленьку варожачы», цвишок вам у след забъю? Ци сурочу ненарокам?

Он покачал головой:

— Не баюся.

Хотел что-то добавить, но передумал. Кивнул на прощанье и ушел — только дверь хлопнула да утробно взрычал на дворе Рябый.

Тогда у Серебряка еще было обе ноги…

— А гэта хто такый?

Это — Игорь. Немного пришел в себя после странной встречи и теперь ннтересуется личностью «партейца».

— Один из тех, кто в свое время правил здесь балом. Теперь вот… — Журский кивнул на почти скрывшегося из вида старика. — Он разделил заблуждение всех диктаторов, больших и малых, уверив себя в том, что навечно останется молодым, здоровым и полным сил. Когда таким говорят, что время их будет судить, они ухмыляются в усы, мол, а как же, будет! Обязательно! Но уже без нас. Почему-то верят во «время», как в некую абстрактную силу. А оно чрезвычайно конкретно, и судит их самым страшным судом — делая бессильными, меняя местами с теми, кого они в свое время… скажем так, угнетали, хотя слово заезженное и мне не нравится. Иван Петрович Серебряк — из таких вот «подсудимых».

— Прыгожа гаворыш, — отозвался Остапович. — Вось тольки што сучасникам гэтих будучых «падсудзимых» рабиць? Дажыдацца, пакуль яны састарацца — и старэць разам з ими?

— А ты хочешь непременно революции, да? — вкрадчиво поинтересовался Юрий Николаевич. — Знакомо, очень знакомо. «Мы пойдем на баррикады»? «и как один умрем в борьбе»?.. Извечная и нерушимая позиция интеллигенции. И никто из них не задумывается, что сами виноваты во всем, с этими своими неизменными пренебрежением и презрением к политике. Доводят ситуацию до крайности, предпочитая отправляться в лагеря, впадать в диссиденство и идти на плаху — «так чище, так героичнее», — вместо того, чтобы не отстраняться от социума и не творить революцию, а не допустить самой ситуации, в которой таковая бы возникла как грозная неизбежность! А-а… да что там говорить? Играть в конспираторов легче. А на площадь выйти…

— Што ты маеш на увазе? — чуть оскорбленно спросил молодой человек.

— Песенка такая была:

И все так же, не проще, Век наш пробует нас:

Смеешь выйти на площадь, Сможешь выйти на площадь — В тот, назначенный час?!..

— Знаю я гэтую песеньку, — угрюмо сообщил Игорь. — Галича, да? Знаю. Тольки дарэмна ты так. Ты ж тожа — инцелигент.

— И я…

Ладно, хватит нам с тобой политразговоры вести, не маленькие уже. Вон гляди, скоро солнце за тучи зайдет — окажется, зря ходили. А договорить всегда успеем… если будет такая необходимость.

И Юрий Николаевич повернулся к мальчишкам:

— Эй, гвардия! Чур далеко не забегать! Лады?

Те издалека дружно подтвердили свое согласие и продолжали шагать, о чем-то увлеченно споря.

8

Все здесь было по-другому. И круги, которые даже не кругами-то оказались, а выдавленными дорожками-окружностями; и колосья — им тут не так досталось.

И часы (вчера, примерно после обеда, начавшие идти нормально), которые бастовать больше не собирались, а продолжали бесстрастно отсчитывать секунды и минуты…

Остапович пытался следовать примеру своего «гадзинамера» и точно так же бесстрастно замерять, фотографировать, делать зарисовки.

Получалось! — к его собственному удивлению…

Иногда Игорь косился на холмик, где, усевшись прямо на траву, наблюдал за его манипуляциями Журский — и всякий раз неизбежная волна внутреннего протеста вздыбливалась бешеным цунами.

Да что он знает! Что он может знать?!

«На площадь…» Тоже какой гуманист нашелся!

«Не допустить»!

Положим, говорить сейчас об этом поздно. А противостоять — уже невозможно!

Или, не так. Возможно, но — каким образом? И надолго ли? Плетью обуха, как известно, не перешибешь.

«Интеллигенция»! Да между прочим, никому, кроме горстки той самой интеллигенции здесь ничего и не надо — остальных все устраивает: у руля «силовик», способный выбить и добиться всего, чего хочет народ; да и вообще, вспомнил бы вон лучше приснопамятного Мао, сравнившего народ с чистым листком бумаги. И — умеющий писать да напишет!

Он, Игорь Всеволодович Остапович, видел и слышал такое, чего этому виртуозу-удачнику и не снилось! Протестовать, выволакивая к зданию президентской администрации тачку с навозом, на котором лежали бы герб, флаг, портрет Президента и плакат «За плодотворную пятилетнюю работу»? Увольте, но на кого, на какого зрителя может быть расчитан подобный цирк?! Неужели на него?! Неужели можно верить, что он, спустя такое количество времени, вдруг решит сдать все рычаги управления? Да, Боже мой, в конце концов, если и решится — есть и другие. «Окружение». И просто взять и выйти из этого «окружения» почти нереально.

Это ведь все сказки для младенцев колыбельного возраста: властитель-тиран, который держит целую страну в подчинении и страхе. Мы-то знаем, что ни один самый харизматичный и талантливый самодержец не удержится на троне без поддержки.

Поэтому он, Игорь Всеволодович Остапович, не торопится «восстать». Но ведь и в «идеологи» не спешит, пусть те и получают гонорары, о которых можно только подозревать (ибо на это время остальных БОРЗописцев помещение кассы просят покинуть)!

И что обо всем этом знает Журский, благоустроенный и благополучный музыкант, вовремя сбежавший к брату?! Что?! И какое право Юрий Николаевич имеет судить теперь тех, кто остался здесь?

Да, он, Игорь Всеволодович Остапович, не желает быть избитым полупьяными подростками, явно для этого нанятыми; он не желает, чтобы Настуне что-нибудь угрожало; не желает, в конце концов, просто пропасть, исчезнуть из этой реальности, как уже исчез не один журналист-оппозиционер; не желает!..

Руки не тряслись, и фотоаппарат работал исправно, и голос, говоривший в диктофон нужные слова, звучал ровно. Он, Игорь Всеволодович Остапович, выполнял работу, свою работу.

«Смеешь выйти на площадь?..»

9

Эта груша, наверное, помнила еще те времена, когда Стаячего Каменя не существовало. Во всяком случае, выглядела она именно так: мощный кривой ствол, могучие ветви… — милая древо-бабушка, хранительница мира и спокойствия.

И странно ей, наверное, было, этой груше, когда два молодых и бойких мальчишки начали ее штурмовать. Миг (а для нее, долгожительницы, и того меньше!) — и оба наглеца уже сидят меж листвы, выбрав удобные развилки и с видом победителей оглядываясь по сторонам.

— Цяпер точна не падслухаюць! — гордо заявил Дениска. Забраться на грушу было его идеей. — Ды и видаць адсюль класна.

Макс невольно покосился на дом, словно плывущий в море высокой, до пояса, седой метельчатой травы. Дерево, на котором они сидели, росло между домом и кругами — но ближе к первому.

— Можа быць, нават пабачым штось! — не унимался Дениска. — Ци — кагось…

«А может, и не увидим, — подумал Макс. — Лучше б, если бы не увидели. Чего там, смотреть…»

— Главное, чтоб нас никто не увидел, — сказал он вслух, и шевельнулся, усаживаясь поудобнее.

— Не байись! — преувеличенно бодро отозвался приятель. И тут же, приглушая голос и невольно увеличив глаза: — А яки ен? Страшны?

«Не благадары. Крашчэ помни, што було сення, абы пазднее зумеу атплациць. Я сам атшукаю цебя, кали знадабицца».

Макс пожал плечами:

— Чуть-чуть.

Он знал: бывает кое-что пострашнее. Когда терпеть становится невозможно, когда…

— Глянь!

Дениска, сам того не ведая, спас друга от очередной порции воспоминаний — он указывал куда-то в сторону чертячникова дома, вернее, под стену. Там шевелилось нечто.

Небольшое, размером с зайца, мохнатое нечто: словно рылось в земле или вылазило оттуда.

— Шкода, видна плоха з-за гэтых мяцелак! — сокрушался Дениска, ругая слишком высокую и густую траву. — Але ж усе адно — видна! Эх, счас бы фатааппарат…

Но мысль позвать Остаповича пришла на ум поздно — спустя пару секунд после того, как существо, в последний раз шевельнувшись, неожиданно пропало.

Дениска раздосадованно стукнул кулаком по дереву, чуть не свалился, но удержал равновесие и хмуро сообщил:

— И нихто ж не паверыць!

— Не поверят, — подтвердил Макс, успевший убедиться в этом на личном опыте.

«Так говорите, „чертячник“? Теперь ясно, почему его так называют. Но неужели он на самом деле общается с этими?..»

— А гэта што там?

Похоже, приятель уже углядел очередную интересность. Хотя нет, показывал он на круг, в котором топтался журналист.

— Что?

— А вунь, у цэнтры. Бачыш — камень.

И точно, в самом центре круга, полускрытый травой, темнел камень.

Ну и что?

Да, похож издалека на тот, который Макс видел в лесу — так то издалека и «похож»… кстати, надо бы про лесной Дениске рассказать.

И рассказал.

Вынесли вердикт: «съездим поглядеть, а за план можно и завтра взяться» (оба, решив так, мысленно вздохнули с облегчением). Дальнейший разговор перетек наконец в обычное русло мальчишечьей болтовни: телик, книги, то да се.

Смиренно кряхтела под ними старая груша — любящая древо-бабушка, которая молча сносит все внуковы забавы и затеи; гулял в травяном море ветер; глазели не замеченные никем глаза-монетки из-под мохнатых бровей.

…А чертячника они так и не увидели.

10

— Дядь Юр, вы куда?

— Да мы вчера с Игорем Всеволодовичем забор чинили, еще чуть-чуть осталось. Вот, пойдем закончим. Хочешь с нами?

Запинка, смятение чувств, осторожное покашливание:

— Вообще-то…

— …у тебя были свои планы на послеобеденное сегодня, так? И какие, если не секрет?

Молчим, говорить не хотим. Явно какую-то шкоду замыслил, по глазам видно.

— Признавайся, козаче. А то ведь рассержусь и не пущу. Как это там: «Властью, данною мне…» — и все, будешь дома сидеть. А то — пойдем с нами, поможешь с забором?

— Да мы с Дениской собирались кораблик сделать, еще один. И позапускать…

— племянник закусил губу, чувствуя, что сболтнул лишнее.

— До завтра ваш запуск подождет? И я бы сходил…

Макс кивает, но как-то слишком уж неуверенно. Будем надеяться, что Гордеичиха пацанов со двора не выпустит, а возни с корабликом хватит до вечера. А завтра… поглядим, что будет завтра. Если Юрий Николаевич все правильно рассчитал, Остапович обидится и скоро уедет. А там можно будет… Ах да, черт, надо ж еще на почту сходить, позвонить Семену! Не забыть бы…

— Так я побежал, дядь Юр?

— Давай, козаче. Только помни уговор — спуск судна на воду завтра.

— Договорились! — доносится уже от калитки.

11

— Здорово, мужики!

Второй раз на ту же самую уловку? — фигушки вам с маслицем, не попадемся!

Витюха, почесывая жесткую щетину на подбородке, моргает на небо:

— Зноу дождж! Згниець сена, точна — згниець.

«Мужики» хмурятся, видимо, дабы поддержать распоясавшееся небо вкупе со всей погодой вообще. Или просто у них настроение хреновое?

А чего б и не быть ему, настроению, хреновым — только приготовились к серьезному разговору, на тебе, Хворостина приплелся! Быком краснорожим с футболки подмигивает, глумится, понимаешь, гад! Погода ему, видите ли, неподходящая! так, известно, плохому танцору…

— Тут, гэта, Карасек, вось што, — решается наконец Витюха. — Заутра, пад вечар — як нашчот у госци заглянуць? Пагаварыць бы… пра жыцце и ваабшчэ…

— Можно, — соглашается Юрий Николаевич. — Буду. К которому часу?

— А кали табе зручна, тады и прыхадзи. Памятаеш, куды?

— А то!

— Ну и лады!

Сегодня, к удивлению «мужиков», Хворостина не расположен разговаривать разговоры. Он удаляется, попыхивая сигареткой и вполголоса журя несговорчивое небо.

— Пагаворым? — небрежно бросает Остапович, провожая взглядом местного фаната «Чикагских быков». — А, Юрый Никалаич?

— Поговорим, — устало соглашается тот. Все-таки ссориться с другом ему не хочется, пускай это даже нужно сделать ради его же, друга, безопасности.

Поскольку дело происходит рядом с баней, оба устраиваются на невысоких чурбачках — на них обычно отсиживаются выскочившие «охладиться».

Журналист тянется за пачкой сигарет, вспоминает, что все равно забыл зажигалку дома, а Витюха уже слишком далеко, вон он, едва виднеется на горизонте… — одним словом, придется обойтись без сигарет.

— Ну што, Юрый Никалаич, выгнаць мяне хочаш? Думаеш, обижусь и уеду?

Наверное, по лицу Журского сейчас видно, что вопросы попали в точку; Игорь иронически качает головой:

— Гадаеш, зусим я дурны? Два плюс два скласци не магу? Гэтыя пагрозы-папярэджэння, круги, друг твой з граблями прапаушыми, сны…

Он осекся, словно сказал лишнее.

— «Сны»? — осторожно переспросил Журский.

— Не у тым справа, — отмахнулся Игорь. — Аднога не разумею: чаго ты тут хлопчыка свайго трымаеш.

— Что значит?..

— Перастань! Ты знаеш, што я знаю. Нашто дурыць мяне и сябе? Што тут робицца?

— Да ничего тут не происходит. Поверь…

— И, да рэчы, чаму ты не размауляеш нармальна? Лягчэй было б абшчацца на адной мове.

— А ты? Ты ведь великолепно владеешь…

— А я, — снова оборвал его журналист, — из чувства противоречия. Забараняюць — от и размауляю.

— Слушаю — и страшно становится. Я бы еще понял, если бы из патриотических соображений… Но — из чувства противоречия?! А если наоборот, введут принудительное обучение?.. Нет, я поражаюсь! Этот непреходящий идиотизм нашей интеллигенции!.. И живем мы так, в этой вечной грязи и неустроенности, тоже — из чувства противоречия? Ведь получается, «раз все по-нормальному, то мы — по-своему, лишь бы не как все»! Ребячьи мотивации. Взрослеть, давно пора взрослеть.

— Навошта гэта, Юрый Никалаич? Патэцика, книжныя слава, поза аратара? Фальшыва ж палучаецца, не майсцер ты роли граць. Лепш скажы — и я дзейсць притулюся, знайду месца; ночы цеплыя, не змерзну. А паехаць не паеду, аж да ауторка. Выбач… гэта мая работа, мая плошчадзь. Другага такога шанцу не будзе, я знаю.

«И слава Богу, — подумал Журский. — И слава Богу, дурья твоя башка, что не будет. Лучше, чтоб его вообще не было, твоего шанса… Вот схожу завтра с утра на почту, договорюсь с Семеном, заберу Макса и уеду отсюда».

Потом он представил заплаканную Настуню у гроба — пустого гроба, где должен был бы лежать ее муж…

— Пойдем-ка лучше, забор наконец закончим, а то стыдно даже, два взрослых мужика второй день копаются. Да и ты ведь собирался еще людей опрашивать…

Дождь, пришедший с заката, оборвал их планы.

12

Вчера покапало полчасика перед ужином и все. Сегодня, похоже, намечалось полномасштабное действо, с громом, молниями и прочей устрашающей атрибутикой. Макс прижался к окну носом и лбом, наблюдая, как танцуют в луже струи — словно фигуристки на волнистом, изменчивом льду.

В комнате, доверху наполненной тенями от работающего телика (верхний свет включать не стали), вяло ругался с бабушкой Дениска. Что удивительно, не по поводу его вероятного отъезда из Каменя… а о чем именно, Макс прослушал. Когда словесная баталия достигла кульминации, он поднялся и вышел на веранду, подождать друга там. Теперь вот сидел на ступеньках (и что, что мокро и холодно? не сахарные, не растаем!), смотрел на дождь.

— Фу-у! — это Дениска, вырвался наконец из боя. — Ну гэта… зусим…

Не находя нужных слов, приятель махнул рукой и присел рядом на ступеньке.

— От днинка выдалась! — проговорил он, натягивая на плечи ветровку. — «Каникулы»! Хлопцам са школы рассказаць — засмеют. Пальцами тыкаць будут: «пиастры, скарбы, ведьзмарка»…

Дениска зевнул и неожиданно добавил:

— А шчаненка шкада!.. Аксанку — не, а яго…

— Ты чего такой смурной?

— А дождж. Я, кали дождж, заужды трошки грусный.

Уяуляю сабе, як таму шчаненку зараз у леси, аднаму…

— Завтра с утра, когда камень пойдем смотреть, поищем его, а? Щенка?

— Дык шукали ужо, усе шукали. Думаеш, мы адны такия разумныя? …Пайду-тка я лепш спаць, штоб заутра поранней падняцца. Штоб дзяцьку тваго не застаць.

— Он просил позвать его с собой на запуск кораблика.

— Дык то на запуск. На запуск вазьмем.

Глава третья

И там взорам их открылась широкая лужайка, а на ней — два больших каменных столба, поставленных здесь еще с незапамятных времен. Такие столбы попадаются на болотах и по сию пору. Луна ярко освещала лужайку, посреди которой лежала несчастная девица, скончавшаяся от страха и потери сил. Но не при виде ее бездыханного тела и не при виде лежащего рядом тела Хьюго Баскервиля почувствовали трое бесшабашных гуляк, как волосы зашевелились у них на голове. Нет! Над Хьюго стояло мерзкое чудовище — огромный, черной масти зверь, сходный видом с собакой, но выше и крупнее всех собак, каких когда-либо приходилось видеть смертному.

А. Конан-Дойль. Собака Баскервилей

1

Итак, главное — никого не разбудить.

Тихо, почти бесшумно взять одежду, скользнуть в тапочки… нет, лучше босиком — к дверям, выйти в «печную» комнату.

На мгновение Макс задумался, стоит ли подложить под одеяло что-нибудь, чтобы можно было подумать, что это он спит, укрывшись с головой. Но нет, такой поступок не соответствовал бы заготовленной для дяди версии.

Ладно, оставим. Одеться в комнате (тоже по возможности бесшумно), обуться, взять со стола и распихать по карманам сушки. И все это — будучи готовым в любой момент скрыться: если со двора придет бабушка — обратно в спальную комнату, если проснется дядя Юра или журналист — во двор. Главное, чтобы с двух сторон не пошли…

Оказавшись во дворе, Макс на несколько минут вынужден был отвлечься: из-за забора выбежал Рябый и потребовал внимания и ласки. Впрочем, пес сегодня утром был сговорчивый и согласился на компромисс: хватило сушки, чтобы хвостатый отцепился… то есть, конечно, не отцепился, а просто гремя цепью сбежал за забор.

Жутко хотелось спать, даже бодрящему воздуху не до конца удалось справиться с Максовой сонливостью. Наверное, именно поэтому мальчик решил чуть задержаться. Он шагнул к умывальнику, краем сознания успев удивиться: почему это вдруг Рябый заворчал, неужели сушка не понравилась? Так других, уж извините, нету…

Сложил руки лодочкой, подтолкнул снизу пестик умывальника. Зажмурился, плеснул в лицо водой…

Что ж она такая соленая, вода-то? Или показалось?..

Макс открыл глаза и с ужасом уставился на свои руки: ладони были в крови, и она стекала дальше, к локтям.

— Кроу моцная, магутная, — сказали за спиной.

И тихонько шевельнулась тень, переломленная забором цветника, — тень, похожая одновременно и на человека, и на зверя.

— Наследничак, — с явным удовольствием проговорила тень, хрипло рассмеявшись. — Наследничак!..

2

Всю ночь Игоря мучили кошмары. Как и в предыдущую.

Ч-чертов домик, ч-чертова деревня… и хозяйка эта, и внученок ее — так и таращатся на тебя, ровно на зверюгу заморскую.

Лежа на спине, глядя широко распахнутыми глазами в белесый потолок, он уточнил: да, и домик с деревней тоже, таращатся, чтоб их!..

На чердаке кто-то бродил.

Кошка?

Если кошки умеют ходить на двух лапах, то, может, и кошка.

На соседних кроватях храпели Журские, все четверо. Вернее, не так — храпели трое, с трех кроватей. Но поскольку отец и мать Юрия Николаевича лежат вместе, поди разбери, спят ли они сейчас на самом деле! А может, старуха вовсе и не спит, а тоже прислушивается.

Хотя, какая разница? Пусть прислушивается. Если она не умеет читать мысли, все равно… А кошку свою двуногую — слушайте на здоровье!

Самое смешное, что только что Игорю тоже снилась кошка. Большая, размером с фокстерьтера кошенция, которая нагло взгромоздилась ему на грудь и начала душить. Оттого и проснулся.

Но память подсказывала: за этим, запомнившимся кошмаром, были еще и другие, от которых остались лишь пестрые лоскуты-фрагменты. И как не старайся, вместе их не сложить, ибо слишком многого не хватает; да и нужно ли — складывать? Тут бы с тем, что происходит в реальной жизни, разобраться. Только бы фрагментов хватило!..

Ну, с попытками Журского спровадить отсюда Игоря ясно; хотя поначалу и купился на этот крючок, теперь уж сомнений нет: Юрий Николаевич попросту решил разыграть мини-спектакль. К чести Игоря, он относительно быстро догадался, в чем дело.

И тем самым пришел к следующему, довольно неприятному вопросу: «зачем?».

Он знает Журского не первый год, это человек, которому не свойственно устраивать дурацкие розыгрыши или манипулировать другими людьми… правда, всегда существует возможность возникновения ситуации, в которой все способно перемениться; некие чрезвычайные условия и т.п. Но — что ж это за условия такие?!

«Выводы, дзелай выводы», — пожурил он самого себя, продолжая всматриваться в доски потолка.

А выводы, в общем-то, просты и безыскусны. Во-первых, то, что должно произойти (или, Журский думает, что должно произойти) — это «нечто» достаточно предсказуемо в своем появлении, не так ли? И значит, либо Журскому (да и не ему одному, похоже, здесь полдеревни знает о грядущем) — так вот, либо Журскому известны «приметы», предвещяющие приход «нечто», либо… ну да, либо его убедили в том, что грядущее грядет. Заумь и словесные выверты, но в общем — где-то так.

Теперь — что это может быть? Стихийное бедствие? На время которого следовало бы удалить из деревни Остаповича? И? Лесной пожар? Наводнение? Землетрясение? Кислотный, черт побери, дождь?!

Ерунда! Если исходить из того, что здесь нечто подобное уже происходило (а иначе откуда жители деревни знают о «его» приближении?), это было бы видно. Лесной пожар и наводнение отпадают… хотя последнее… ну, все равно, маловероятно. Землетрясение? Смешно! О кислотном дожде не будем и вспоминать.

Так, стихийные бедствия отпадают. За вычетом, пожалуй, возможной миграции бродячих африканских муравьев… ха-ха, очень смешно. Проехали.

«Человеческий фактор»? Деревня скрытых людоедов, оборотней или лунатиков? Эпидемия, к которой у всех местных жителей есть иммунитет, врожденный? Разборки двух местных «блатных» группировок?.. Что наконец?!

И почему так необходимо удалить отсюда журналиста хоть и столичной, но, по большому счету, «желтой» газетенки? Чтоб лишнего не разнюхал, не разболтал? Да кому вы здесь нужны?! Разве что, если в полнолуние, собравшись на главной площади (у вас вообще главная площадь в селе имеется?!), будете сжигать портреты Президента да антиправительственные частушки распевать!.. А так — да кому вы сдались, елки-моталки!

И кому нужен он, Игорь Всеволодович Остапович, чтобы трижды (трижды!) запугивать его и отваживать от этой деревни? Разве что какой-нибудь врач-подонок с толстым кошельком опыты ставит, проверяет психику журналистскую на выносливость…

Ох, ну и бред!..

А чего это, кстати, так тихо стало в комнате? Вроде раньше если не храпели, так хоть дышали, а теперь…

Игорь осторожно приподнялся на локте.

Его кровать находилась за шкафом и секретером, поставленными посреди комнаты и разделявшими ее на две части. В большей спали Юрий Николаевич и племянник, в меньшей — кроме Остаповича, хозяева. Лежал Игорь в самом углу, так что видеть перед собой мог окошко, а за ним — часть цветника.

Теперь Остапович поспешно обернулся — но во тьме ничего не разглядел. Только когда поворачивался, показалось, будто за оконом кто-то шевельнулся.

Игорь взглянул туда — нет, никого. Наверное, ветер колыхнул стебли высоких цветов, похожих на подсолнухи — вот и почудилось.

Но почему в комнате так тихо?

Спустив ноги с кровати, он впотьмах нашаривал тапочки — и внезапно почувствовал чужие взгляды.

Повернулся, медленно, стараясь не делать резких движений.

Все семейство Журских, даже пацан, стояли, перегородив узкий проход между кроватями и стенкой шкафа.

— Што гэта… — начал было Игорь.

Осекся.

Они улыбались, и теперь, в лунном свете, пробившемся сквозь сплетение подсолнухоподобных цветов и занавески, стали видны острые клыки, заостренные уши и вдавленные носы.

Старуха потянулась к Игорю рукой — и тот в паническом ужасе отшатнулся, понимая, что никуда, в общем-то, от нее не денется, от этой поросшей шерстью, когтистой лапы!

…Проснулся он от крика.

Чужого крика.

3

Юрия Николаевича разбудила настоятельная необходимость прогуляться — в сторону деревянной кабинки, что в саду. Полусонный, он накинул на плечи рубашку и побрел в нужном направлении.

Уже возвращаясь, Журский отметил некую странность, но в чем дело, еще не понял. Догадался лишь когда разувался в «печной» комнате, под вешалкой, где обычно оставляли обувь, прежде чем войти в комнату «спальную».

Максовых кроссовок не было.

Одного взгляда на кровать племянника хватило, чтобы подозрения превратились в уверенность: мальчишка-таки успел проснуться раньше остальных и уже куда-то сбежал.

— Черт!

На крик из-за перегородки выбежал Остапович, дико вращая глазами.

Юрий Николаевич рассказывал о случившемся, одеваясь и мысленно проклиная самого себя за безответственность.

— Чаго, цикава, ты хвалюешся? — удивился (или сделал вид, что удивился) журналист. — Ну пайшоу хлапчына пагуляць. Дык не у леси ж жывем, ваукоу няма. Чаго хвалявацца?

Пришлось смолчать.

Но минутой позже Журский вспомнил о «странности», не дававшей ему покоя, и разразился громкой тирадой неприличностей.

И вместо того, чтобы объяснять другу суть происходящего, поволок его во двор.

После ночного дождя следы в грязи рядом с умывальником были очень хорошо видны.

— Видишь вот эти отпечатки? Явно кто-то чужой.

— Ты што ж, усе адбитки абутку, яки у доме есць, знаеш? — Остапович был само воплощение сарказма.

— Нет, но… А-а, ладно. Какая, в общем, разница? Ясно, что хлопец куда-то смотался. Может, мама его видела?

И они отправились на огород искать Настасью Петровну.

А Рябый, удивленно наблюдавший за людьми, вернулся наконец к себе в будку, чтобы доесть сушку.

4

— Ты чаго сення якийсь прышыблены?

— Сон дурацкий приснился, — Макс вздохнул и покрепче ухватился за велосипед (ему выпало ехать на багажнике). — Зато проснулся вовремя. То есть, раньше дяди с корреспондентом.

— Я-асна… А мне сны амаль не сняцца.

— Это тебе так кажется. Наверное, просто не запоминаешь.

Дениска спорить не стал.

— Можа быць. Але мне часто сницца жыцце.

— Это как? — растерялся Макс.

— А так. У снах жа бувае такоя, чаго на самам дзеле быць ня можа. А я бачу тое, што быць можа… магло б, кали гэта здарылася — там, дзе я гэта бачу…

— Ну ты наговорил. Ничего не понимаю.

— Я тоже, — вздохнул Дениска. — Давай лепей паспяшым, а то скора бабка или твае родзичы пачнуць нас шукаць. Дык каб меней их хваляваць…

— Да и в «легенду» ж нужно вписаться, — подхватил Макс. — Иначе…

— Привет, хлопцы!

На дорогу выбежал взъерошенный Захарка.

— Куды гэта вы у такую рань?

— Так, — отмахнулся Дениска. — Праветрицца вырашыли. А што там Аксанка? Шчаненка не знайшли?

— Не-а, — сразу помрачнел Захарка. — Учора цельный дзень шукали — як у ваду… А што, сення ваш карэспандэнт будзе штось рабиць?

Макс иронически хмыкнул:

— Еще бы! Что ж ему, в потолок плевать?

— Дык выхадныя ж…

— У поли ж працують, — вмешался Дениска. — Вось и ен будзе. У поли.

— А…

— Выбачай, дагаворым иншым разам!

Приближался лес, наплывал гигантской зеленой волной, этаким замершим на мгновение цунами, готовым в следующее мгновение обрушиться и смять, растерзать, уничтожить — и пронестись дальше, оставляя за собой обломки и клочья…

— Жутковато! — поежился Макс. — Еще туман этот…

— Ды и мокра, напэуна. Пасля начнога-та дажджа.

Казалось, лес доверху, до самых макушек, залит густым белесым напитком, тягучим и вяжуще-сладким на вкус.

«Какая гадость. Ну ничего, камень у самой дороги, отыщем!» — Макс скомандовал остановку, едва завидев знакомые папоротниковые заросли. Во всяком случае, заросли очень напоминали те, у которых он во вторник видел ящерицу (а уж с нее-то все и началось!).

Увы, через пару минут, излазив все вокруг и как следует вымокнув в росе, Макс вынужден был признать: с местом он ошибся, камня поблизости нет.

Они прошли чуть дальше, в надежде, что уж там-то отыщутся те самые папоротники — но дальше тянулся ряд низкорослых елочек.

— Может, плохо искали? — несмело предположил Макс. — Ну не выдумываю же я!

Вернулись обратно и снова прочесали «подозрительный» участок. Собственно, прочесывал один Макс — Дениска, разуверившись в том, что им удастся вообще что-нибудь найти, лениво разглядывал новую паутину, доплетаемую сноровистым пауком.

«Ладно, чего там… В таком тумане, если и есть он где-нибудь, можем и не заметить».

Мальчик шагнул к приятелю, всерьез заинтересовавшемуся хлопотами ткача-искусника, споткнулся о незамеченный корень и, не удержавшись, шлепнулся прямо в мох.

— О!

— Больно? — участливо спросил Дениска. И потянулся помочь собрать сушки, выпавшие из кармана приятеля.

— Нет. Погляди, — Макс поднялся с земли и показал в центр моховой подушки. Та была разорвана, словно нечто пробило ее изнутри; зеленые жгутики, вырванные и поломанные, неровным кольцом обрамляли прорыв.

— Ну и?..

— Он был здесь.

— Хто?!

— Не кто, а что! Камень! — и в подтверждение своих слов мальчик вторично указал на дыру во мху. — Он был здесь, я точно помню.

— Значыць, украли, — подытожил Дениска. — Або ж ен сам падняуся ды пайшоу.

— Вряд ли, если б украли, было бы заметно. Мох же в остальных местах неповрежденный. Да и кому нужен камень?

— И?..

— Не знаю, — развел руками Макс. — Он крошился… может… Нет, ерунда, конечно, но, может, из-за дождя он… распался?

Дениска покачал головой:

— Ну ты даеш! Фантазия на узроуни.

— Ладно… Ну что, поедем домой, пока не хватились? И выбрось ты наконец эти сушки!

5

Короче, оказалось именно так, как и думал Игорь. Мальчишки попросту сбежали куда-то за огород соседки (Гордеичихой ее, кажется, зовут…) — и там играли, никем не замеченные. А следы, оставшиеся в грязи, — от той-таки Гордеичихи, ибо она приходила спросить у матери Журского, нет ли внука у них.

Столько шуму из ничего! И это при том, что обычно в деревне дети могут целыми днями пропадать неизвестно где — никто и не почешется.

Вообще Журский последними днями какой-то кипешной стал. Вот и сегодня, вспомнил, что нынче суббота и почта закрыта — так он распереживался, клял себя за забывчивость и пр. Хотел, понимаешь, брату позвонить. И? Ну в понедельник позвонит, два дня разницы!

Умеют люди нервные клетки гробить.

Но пускай Журские сами разбираются со своими психозами, Игорь им здесь не помощник и не врач. У него сегодня планов выше крыши, а времени на все, как всегда, наверняка не хватит.

…В первом же доме никого не оказалось (захлебывавшийся собственным лаем пес не в счет). У второго на лавочке сидела дряхлая, как сам мир, старушенция. Бабуля медленно подняла на Игоря глаза, склонила голову, приставила к уху ладонь и попросила повторить вопрос. «Круги»? «Ранней»? Конечно, сынок, были.

И впала в задумчивое оцепенение, из которого Игорю так и не удалось ее вывести.

С остальными — не лучше. Остапович подозревал, что отыщи он хоть одного мужика, с тем разговаривать было б полегче, но, как на зло, попадались либо такие вот старушки — божьи одуванчики, либо угрюмые тетки. Ни те, ни другие на вопросы отвечать не желали, их даже не вдохновлял фотоаппарат, специально взятый Игорем с собой и вывешенный для такого случая на груди. В конце концов журналист наткнулся на Захарку, и это окончательно решило судьбу сегодняшнего интервьюирования. В сопровождении местного «информбюро» продолжать путь не имело смысла.

Остапович отправился обедать, убеждая себя в том, что в выходной день работать, в общем-то, не годится.

Как выяснилось, пока он отсутствовал, Журский с племянником и Денисом успели сходить на речку и позапускать кораблики. Что мальчишка, что дядя — оба одинаково восхищенно рассказывали об этом, и Игорь мысленно развел руками: кому что. То они паникуют, то…

6

— …И кстати, не хочешь присоединиться? Я сегодня ближе к вечеру к Хворостине собираюсь. Ну, к тому мужику, что вчера и позавчера подходил, когда мы забор чинили.

Игорь Всеволодович отрицательно покачал головой:

— У мяне иншыя планы.

— Как знаешь. …Нет, ну надо же! Не телевизор — одно наказание!

Дядя Юра вот уже битых полчаса безуспешно пытался настроить бабушкин телик на какую-то программу. В газете писали, что будут транслировать какой-то матч, и Юрий Николаевич хотел непременно посмотреть его.

— Усе адно будуць паказываць увечары. Дык у гэтага свайго сябра и паглядзишь, — резонно заметил журналист.

— Поглядеть-то я погляжу, но ведь не годится, чтобы в доме телевизор не работал!

— Так ен же працюець. Тольки не усе праграмы бярэць.

Это было правдой. Телик работал: включенный в сеть, он демонстрировал бегущие серые волны помех и сопровождал это зрелище малогармоничным шипением. А вечером даже что-то показывал — но только после того, как за его настройку брался Николай Михайлович.

— Дядь Юр, а правда, что дедушка был в партизанах?

— Что?.. В партизанах? Правда, — Юрий Николаевич оставил в покое строптивый «ящик» и, подойдя к Максу, заглянул в фотоальбом: — Да, это твой дед, в первые дни после войны. Видишь, молодой совсем. Нас с твоим папой еще и на свете не было…

— Я чув, — отозвался из-за стола, за которым он что-то записывал, журналист, — што тут немцау амаль не было?

— Насколько я знаю из рассказов родителей, в первые месяцы людям здесь тоже пришлось несладко. Потом уже, когда появились серьезные партизанские отряды, с которыми фашистам пришлось считаться, когда постепенно они вытеснили отсюда немцев, — установилась относительная стабильность. Хотя все равно… жили-то за линией фронта, в тылу у врага. Прямо как на вулкане. Сегодня все в порядке, завтра нагрянет карательный отряд… Одним словом, горя хлебнули щедро.

А отец, как только оказалось. что немцы уже близко, ушел в партизаны (он в партии состоял, ему никак было нельзя оставаться в селе; кстати, семью его потом вырезали, как «партийцев»). Правда, партизанил севернее, а сюда вернулся после войны. Только и смог послать матери одну весточку, что все с ним нормально (они тогда не поженились еще, но друг друга уже любили).

Очень переживал, как она здесь. В 43-м, когда фашисты начали отступать, шли они через Камень. Но, слава Богу, никто не пострадал.

Юрий Николаевич замолчал.

— Странно, — заметил Остапович. — Я чув, немцы, уцякаючы, выкарыстоували палитыку «выжженной зямли».

— В общем, да. Не всегда, часто, но не всегда использовали. Иногда им попросту не хватало времени.

На сей раз журналист промолчал.

А Макс разглядывал фотографию дедушки и думал о том, что ведь когда была война, он, наверное, мечтал о том, что все потом уляжется и они с бабушкой смогут жить в мире. Выходит, сбылась его мечта. Как это здорово, когда такие мечты сбываются!

— А ты, козаче, пойдешь со мной в гости?

— Мне надо еще кузнечиков покормить, — сообщил Макс (и это было чистой правдой!). — И вообще…

— Тогда обещай, что будешь вести себя хорошо и не сбежишь никуда без бабушкиного разрешения, — («Вот ведь что досадно: я не могу ему попросту запретить выходить из дому, а то он непременно сделает все наоборот. И следить за ним целый день я тоже не могу. Но мать за ним приглядит…»)

— Обещаю, — («Уйти к ведьмаркиному дому — это ведь не сбежать, правильно?»)

7

Ушли через огород, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Гордеичихе Дениска наплел что-то про ловлю насекомых. Потом захватили сумку, давно, еще со вчерашнего вечера, лежавшую в тайнике, у дальнего края Гордеичихиной бани, — и в путь.

— Яны точна там! — Дениска воодушевленно рубал ладонью воздух, как заправский генерал на каком-нибудь военном совете. — Скарбы! У таких хатах не можа не быць скарбоу!

— Откуда у ведьмарки сокровища?

— Ды мало ль адкуль! — возмутился приятель. — Людзям дапамагала? Дапамагала. От и плацили. И ваабшчэ…

— А где искать-то? Дом большой. Как попасть, мы вчера обсудили, но этого мало.

— Давай спачатку пападзем. Там пабачым.

Добрались до Струйной и вдоль берега пошли на юг, к мосту, а уже оттуда — к избушке. Сегодня обходить через лес не стали — все равно без велосипеда, да и время тратить не хотелось.

— Интересно, что ты собираешься делать с сокровищами? — поинтересовался Макс.

— Хиба ж гэта важна? Ды и скарбы бываюць разные.

— Согласен. И все-таки, что?

— Эх! — вздохнул Дениска. — Справа ж не у скарбах! Прыгода — вось што галоунае.

— А знаешь, — подхватил Макс, — что главное в приключении? Счастливый финал!

— Гэта точна, — согласился приятель. — Бяз гэтага — никуды.

Наконец они подошли к дому, слишком близко, чтобы и дальше болтать о чем попало.

— Лестница, — шепотом напомнил Макс.

— Идзем.

Они отыскали ее не сразу, и в первый момент Макс даже обрадовался, что не придется лезть на чердак… он очень боялся того, что предстояло, теперь можно было в этом признаться хотя бы самому себе. Но вместе с тем его и тянуло туда; сейчас мальчик понимал, что чувствует герой фильма-ужастика, шагающий в дверной проем дома-призрака. Он чувствовал в эти минуты то же самое: смесь страха и любопытства; и второе пересиливало.

— Вось дзе, — указал Дениска. — Ляжыць, даражэнькая.

Поднять лестницу не удалось, слишком уж ее оплели стеблями травы. Пришлось обрубать их — здесь пригодился захваченный приятелем ножик.

Затем они отволокли лестницу к задней, глухой стене избы, направленной к погосту. Установили; Денис ножом вырыл две ямки, туда вставили нижний конец лестницы и еще привалили сверху тяжелыми булыжниками, чтобы она не съехала.

— З дзяцинства баюся драбин, — признался Дениска. — Неяк дауно, малый яшчэ быу, захацеу на гарышча залезци. Цикава и усе гэтакае. Да сярэдзины забрауся, униз паглядзеу… и далей рушыць не змог. …Знимали.

С этими словами он подхватил сумку и отправился наверх; Макс — за ним.

Оказалось, дверца чердака застряла. Пришлось подковырнуть ножом, провести им по периметру — и в конце концов открыть-таки удалось.

— Фонарик, — скомандовал Дениска. Пока внук Гордеичихи отпирал дверцу, сумку он передал Максу — теперь тот вытащил оттуда нужный предмет, едва отыскав его среди множества других вещей.

— Ну ты даешь! Даже лопатку захватил.

— А то! — отозвался через плечо приятель, высвечивая фонариком чердачные внутренности. — Сапраудная саперская, миж иншым. Ну — я палез.

Он передал фонарик Максу и нырнул во тьму. Долгое время не было ничего слышно, потом громкий, словно выстрел, звук взорвал тишину.

— Эй!

— Гэта я чыхнув, — донеслось с чердака. — Давай фанарык. И сумку. И сам лезь сюды.

Перед тем, как перешагнуть через порожек Макс оглянулся. Вот так высота! Все выглядело совсем по-другому: и речка, и поля, и домишки, — а уж одинокая фигура, бредущая вдоль берега Струйной — тем более. И лес — он дыбился на горизонте хмурым надсмотрщиком, ждал…

— Ну, не засланяй свет!

Внутри пахло лежалым сеном и застоявшейся водой. Было темно, и тусклый свет фонарика казался среди этой тьмы лишним, неправильным; точно так же, как и две безобразные тени на стене.

К явному разочарованию Дениски, кроме двух-трех клочьев сена на чердаке ничего не оказалось. Словно перед тем, как навсегда покинуть дом, ведьмарка хорошенько вычистила здесь все.

— Вот елки! — обиженно воскликнул Макс. — И что теперь? Где твои сокровища?

Дениска невозмутимо пожал плечами:

— Унизе, само собой! Дзе ж яшчэ им быць?

— Так чего мы сюда поперлись? — Макс постучал ногой по полу (который одновременно являлся потолком в какой-нибудь комнате внизу). — Отсюда вниз пути нет, видишь. Ни люка, ни лестницы — ничего.

— А навошта я, по-твойму, вяроуку брау? Не паспешай.

Он выключил фонарик (света из открытой двери хватало) и начал выкладывать из сумки ее содержимое.

— Да-а… — снова протянул Макс. — Подготовка на уровне. И что же из этого…

Закончить он не успел.

Внизу, у самого дома кто-то шел.

Они замерли, оба, как по команде, и только блестящие белки глаз Дениса двигались в темноте, испуганно реагируя на каждый звук снаружи.

«Лестница!» — мгновением позже сообразил Макс.

Лестница стояла прислоненная к чердачному порожку, и заметить, что здесь кто-то был (причем совсем недавно), не составило бы труда никому, даже Степанычу-«рыбаку». А судя по твердым шагам, тот, внизу, был не Степанычем.

Дениска, видимо, тоже понял это. Медленно, чтобы не скрипнули под ногой доски-предательницы, он крался к дверце чердака. Оказавшись рядом с ней, мальчик выглянул на минуту, а потом тихонько закрыл дверцу.

Замерев в темноте, друзья слушали, как ходит у дома незнакомец. До этой стены он пока еще не добрался, и можно было надеяться, что и не доберется.

Вот, выждав (чего он там ожидает?!), незнакомец направился прочь…

Нет!

Он идет к этой стене!

Мальчишки переглянулись — теперь, немного привыкнув к темноте, они могли видеть друг друга. В глазах Дениски загнанным зайцем замер испуг. Макс подозревал, что то же самое приятель видит и в его взгляде.

На мгновение тот, внизу, встал, словно размышлял, что же ему делать дальше. Видимо, приняв некое решение, начал карабкаться по лестнице.

— Маучы! — прошептал Дениска. — Можа, не зауважыць.

И медленно, в такт движениям незнакомца, попятился вглубь чердака.

Скрипнула, открываясь, дверца.

Ухватилась за проем рука, вымазанная в чем-то темном.

Земля?

Кровь?!

Ударил прямо в глаза яркий свет фонарика.

— Дык от вы дзе!

8

Опрос местных жителей, похоже, имело смысл начинать только ближе к вечеру, когда повозвращаются с работы мужики. Женское население Каменя, как уже понял Игорь, было абсолютно некоммуникабельным.

Правда, он, по наивности своей, попытался пообщаться с матерью Журского. Отыскал ее на огороде и в очередной раз удивился: неужели других дел нету, что она только и сидит на корточках между грядками, поливает, что-то выкапывает.

— Настасья Мацвеяуна! Можна з вами пагаварыць?

Она выпрямилась, оперлась на сапку, внимательно поглядела на него:

— Чаго ж неможна? Можна. Гавары.

— Што тут адбываецца?

Пожала плечами:

— Хиба не бачыш?

— Я не пра гэта. …Хоць, бачу, безумоуна. Таму и пытаю, бо зразумець не магу.

— А ты не думау, што и не патрэбна табе разумець? Непатрэбныя гэта веды ды занадта небязпечныя. И што бачыш ты зусим не то… Мяж иншым, а што ты бачыш?

Он объяснил. Про круги. И про все остальное, что успел заметить (а было ли этого «остального» слишком мало или слишком много, Игорь еще и сам понять не мог).

Старуха покачала головой, шевельнула пальцами — и он впервые за эти дни обратил внимание на ее руки, похожие, скорее, на два каменных обломка, бугристых, неровных, цветом тоже больше походивших на камень, нежели на человеческую кожу.

— Бачыу ты багато, — сказала Настасья Матвеевна. — Дык и ехау бы дадому. Стаццю напишыш. А тут… Што табе тут рабиць? Прауду узнаць хочаш — так не скажэць табе нихто прауды. Ты, хлопчык, тут чужый. Вось, па суци, табе уся твая прауда. Иншай не будзе.

Игорь только головой покачал да извинился. А что будешь говорить? Что не уедешь — и так ясно.

Вместо того, чтобы бить баклуши, журналист решил еще разок сходить к кругам у реки: Игорю все время казалось, что он что-то упускает из виду, некую важную деталь, которая помогла бы ему разобраться в происходящем.

Добравшись до Струйной, пошел вдоль берега, припоминая дорогу к кругам.

И вот тут-то наткнулся на свежий холмик земли.

9

Фотоальбом.

Юрий Николаевич медленно листал его — старый потрепанный фотоальбом, в котором во многих местах карточки уже отваливались. Желтые прямоугольники, словно кругляши-спилы с дерева Времени, призванные засвидетельствовать, напомнить, укорить, заставить скатиться по щеке слезу… впрочем, для кого-то они — всего лишь помятые куски бумаги.

А что — для него?

Вопрос Макса задел Журского, зацепил по-настоящему, так что оставшись в комнате один, Юрий Николаевич решил переглядеть снимки. Их здесь не так уж много, во-первых, потому что в деревне заниматься фотографией некому и некогда, во-вторых же, семья у них, по сельским меркам, небольшая, откуда взяться карточкам? Но кое-что все-таки имеется.

Вот, например, эта, на которую сегодня обратил внимание Макс. И как деда узнал? — здесь отец совсем на себя нынешнего не похож, лет ему восемнадцать или девятнадцать, молодой, веселый: саму Войну, как-никак, победил! А то, что мизинца на правой не хватает, так даже незаметно, если не приглядываться.

…Бате давно уже пора на пенсию, но уходить с работы он не намерен, даже ругался дважды, когда пытались спровадить. В конце концов никуда не делись, позволили. Да и, по правде сказать, такого специалиста, как он, еще поискать надо! Мастер!

А на карточке он — сама молодость, задору через край… только в уголках глаз тревога просверкивает. Тогда он еще не знал, что Стаячы Камень уцелел, а вот про то, что немцы проходили как раз по тому району, методично выжигая перед собой деревню за деревней — это тогда каждый знал…

И значит…

Потом оказалось, уцелели. Как?! Благодаря чему?! Это поначалу — «радости через край», а потом власти прислали дознатчиков, слишком уж подозрительной показалась кому-то там наверху подобная удачливость.

Копали дознатчики, копали — да многого не раскопали. А местные партизаны, чья зона захватывала в военные годы и Камень, — так те вообще на дыбы встали, мол, нашли где предателей искать, кр-рысы тыловые! (Ну, про крыс, понятное дело, сказано не было, но жаловаться собирались, и жаловались — и в конце концов копание прекратилось).

И тайна Каменя так и не выплеснулась наружу, не позволила чужакам проникнуть в себя…

«Интересно, — подумал Юрий Николаевич, — если бы отыскать нужные архивы фашистов — что там пишется о случившемся в Стаячем?» Но архивы были далеко (если вообще уцелели), в фотоальбоме же карточки сороковых-пятидесятых закончились быстро; несколько страниц, отведенных шестидесятым-семидесятым в основном были заклеены снимками Семена и Юрася. Потом отыскалось даже несколько цветных карточек, сделанных в райцетровском фотоателье.

Правда, все это уже волновало Юрия Николаевича не так. Его сейчас больше занимали проблемы сегодняшние.

10

Фонарик Игорь одолжил у Журского, хотя не сказал зачем. Отбрехался, мол, для неких опытов.

Если рассудить, то в чем-то Остапович был прав.

Теперь он светил фонариком в лица двух сорванцов и размышлял, как же с ними поступить.

— Гэта тут ляжала ци прынясли з сабой? — он указал на сумку и разложенные рядом с ней инструменты (любопытный, кстати, комплект!).

— З сабой, — угрюмо протянул Дениска.

— И навошта ж вам, дазвольце запытаць, стольки усяго?

Молчат. Оно и понятно — сам бы в подобной ситуации тоже молчал.

И что с ними теперь делать?

— Дзядзя ж прасиу цябе ня йци далека.

— Он говорил, чтобы я не сбегал. Но я ведь не сбежал!

У мальчика недюжинные задатки адвоката, это факт.

— Думаю, ты яго не зусим правильна зразумеу. Але пра гэта — пагаворице з им… можа быць. Цяпер паслухайце-ка, хлопцы…

Он выключил фонарик (зачем батарейки зря расходовать?) и сел у выхода из чердака, поскольку и дальше стоять полусогнувшись было бы неудобно. Опять-таки, авторитет — в глазах мальчишек Игорь выглядел серьезнее сидящим, а не скорчившимся в три погибели.

По крайней мере, ему так казалось.

Он смотрел на них, а думал о самом себе, когда-то бывшем точно таким же шалопаем из города. Понимал их желание нарушать запреты, вообще не признавать их.

Поэтому и начал рассказывать о своей идее.

Кажется, поначалу они не поверили. Нет, то, что «корреспондент» хочет устроить на этом чердаке пункт наблюдения за полем, понятно и объяснимо. Но зачем ему сдались помощники, тем более такие… непослушные?

Да, признавал Игорь, с дисциплиной, конечно, надо что-то делать, он не потерпит самодеятельности. Но и один с постоянным наблюдением не справится, поэтому…

Короче, согласны?

Согласны.

— Скажице, — неожиданно подал голос Дениска, — а чаму у вас руки у зямли?

Вот так! Один — будущий адвокат, второй — будущий следователь.

— Падняцца хацеу, а берег крутый — вымазауся.

Не рассказывать же, в самом деле, про тот холмик-могилку! Поначалу-то решил, какую-нибудь вещь закопали, а когда разрыл (благо, неподалеку отыскался подходящий камень) — ахнул.

Свежий трупик щенка: не повезло зверенышу, сверзился откуда-то и сломал себе позвоночник.

И можно подумать, наткнулся на беднягу случайный прохожий да и закопал…

— но нет! И не то, чтобы там лапа у щенка отгрызена или… короче, трупик целый.

Вот только полностью выпитый, досуха. Ни капельки крови в теле не осталось.

Бедная девочка, она еще, наверное, долго будет искать песика!

Конечно, может, она его нашла и закопала… хотя вряд ли.

А ведь явно могилку рыл человек!

…Впрочем, об этом Игорь мальчишкам рассказывать не стал.

11

— Уф! Добра банька! — Хворостина, загорелый, немного обрюзгший, шлепнулся голым задом на пенек, утер широкой ладонью лоб, стряхнул капли на землю. — А што ж сваих не пакликау, га, Карасек?

— А я им воды помог наносить, тоже, небось, сейчас топят, — Юрий Николаевич устроился на соседнем чурбачке и махнул рукой. — Да и городские они, Витюха. С непривычки в чужую баню…

— Ну да, асобныя ванны, цывилизация. Разумеем. А можа, — добавил он, помолчав, — и правильна ты гэта зрабиу, што адзин прыйшоу. Размова есць.

— Вот видишь, — они немного выпили, хоть и под плотную закуску, а все равно после первого пара говорить было тяжеловато. И соображать. — Кстати, я бы тоже с тобой поговорил кое о чем. Но это — попозжее.

— Ну — тады давай па другому разу и у хату.

Так и сделали.

В доме у Хворостины было уютно, так что хотелось утонуть в кресле, вяло цедить из кружки крепкий чай и ни о чем не думать. Жена Витюхи, приятная толстушечка — Вольга из Мховищ, поняла, что разговор намечается серьезный, мужской — и, убедившись, что на столе царит порядок, ушла куда-то по своим делам. Кажется, телевизор смотреть (Хворостина с теплой смешинкой жаловался, мол, «кины слезные любит, спасу нет»!).

А мужики, значит, принялись за разговор.

Поначалу он не клеился: Витюха, тоже «утомленный» выпитым, все никак не мог толково начать, говоря о вещах малозначительных, вспоминая какие-то приключения их давней, мальчишечьей поры. Юрий Николаевич терпеливо слушал и не перебивал, поскольку и сам не был склонен сегодня к серьезным беседам.

— …А памятаеш, як Рыжань… — захлебываясь от восторга, заливисто хохотал Хворостина, — …Рыжань-та…

И вот тут умолк.

— А знаешь, Юрась, я ведь гэта пра Рыжаня и хацеу пагаварыць. Памятаеш, што з им здарылася?

Помнить, в общем, особенно было нечего. Хотя история печальная — пропал зверь, искали-искали да не нашли.

Гуляли тем летом всей командой у Струйной, далеко, за лес ходили. Уже возвращались по-над берегом, почти до кладбища добрели, когда Рыжань сорвался с места и с лаем умчался куда-то вперед. Ну, никто особенно по этому поводу переживать не стал, поскольку пес был хоть и непослушный, но после всех своих «самоволок» домой неизменно возвращался.

Дошли до моста — нету собаки. Решили, что побежал на подворье, хозяина не стал дожидаться (мог и такое учудить). Или череду отправился встречать — вон она, уже виднеется на горизонте…

Одним словом, искать не стали.

А на второй день явился к Семенке с Юрасем Хворостина, бухнулся на лавку под окном, дрожащей пятерней зарылся в растрепанные волосы: «Прапау, хлопцы, Рыжань!» Утешали, искали, уговаривали, мол, блажь песья напала на зверя, погуляет и вернется.

Хотя почему-то каждый уже знал в душе: не вернется.

Не вернулся.

Вот и вся история, таких в каждой деревне — пучок на любом подворье расскажут.

Хотя говорить, в общем-то, и не о чем.

Кряхтит Витюха, лицом краснеет, мучается своей «историей», словно встала та поперек горла хлебной коркой — и ни туда, ни сюда. Но главное начать, потом будет легче. Хворостина вслух вспоминает, как пропал Рыжань — и вдруг, неожиданно оборвав себя, впивается в Юрия Николаевича треснувшим взглядом:

— А знаешь, Карасек, я яго знайшоу тады. Пазней, дзен праз пяць…

Журский слушает — и отказывается верить! Выходит, некоторое время спустя после пропажи Рыжань еще оставался жив. А потом…

Витька наткнулся на тело пса у самой кромки леса; сначала показалось: спит, мерзавец, набегался где-то, нахулиганился вволю и дрыхнет! Свистнул

— не слышит. Подошел поближе (а в груди — дурацкие мысли и черные предчувствия), посмотрел.

Мертв был Рыжань, о том говорили и перебитая шея, и вывалившийся потемневший язык. Крови, правда, не осталось, ни капельки.

Отмахнувшись от ленивых, словно разжиревших после знатного пиршества, мух, паренек опустился на колени перед телом друга. И лишь тогда заметил две дырочки в свалявшейся шерсти, у горла…

— Я тольки потым дагадауся, што той, хто зрабиу гэта, мог быць непадалек!

— Хворостина, хоть с тех прошло много лет, зябко потирает руки.

Юрий Николаевич наблюдает за тем, как тянется приятель, чтобы налить себе еще чарчину домашнего вина; он ждет и не торопит Витюху, потому что догадывается: все, только что услышанное им, лишь прелюдия.

Так и есть! «Накатив», Хворостина принимается рассказывать о вчерашних событиях, когда у дочки Оксанки потерялся щенок.

И снова Журский не перебивает друга, не спрашивает, с чего тот решил, будто давняя пропажа и странная смерть Рыжаня связаны с бедолагой-щенком.

Через пару минут Витюха объясняет сам.

Другой бы рассказал — ни в жизнь не поверил бы Хворостина… так видел ведь «на власны очи». Утречком, у речки наткнулся на трупик.

— Я яго и закапау — навошта дзяцю такое бачыць! Ды й даросламу…

В принципе, ничего особенного: может, щенок упал где-нибудь, сломал себе хребет, дополз до берега и испустил дух. А что крови в теле не осталось, так это еще, наверное, не каждый и заметит. Равно как и две дырочки в районе песьего горла…

— Што гадаеш, Карасек? Што скажаш? — напряженно спрашивает Хворостина.

— Хреновы наши дела, старик. Но ты сам знаешь, как себя вести.

— А ты? Ты и плямяш твой, и гэтый, карэспандэнт. Чаго вам тут заставацца? Ехали б, ад граха далей…

Юрий Николаевич тянется к чарке и с рассеянным удивлением отмечает, что та уже опустела: «Что ж так быстро-то?»

— А вот ты бы, Витюха, как бы поступил на моем месте?

— Так то я…

— А то — я, — невесело усмехается Журский. — Да и много тут разных причин: Остапович, братан и вообще… Ничего, как-нибудь переживем. Прошлый ведь раз на том и закончилось, правильно?

«А позапрошлый, — добавляет про себя Юрий Николаевич, — позапрошлый — он ведь когда был…»

12

Воду таскали в большом, высотой по колено, металлическом бидоне. Раз двенадцать довелось отправляться к колонке, подсовывать неширокое горлышко под прозрачную струю, слушать, как с глухим журчанием наполняется прохладное чрево.

Сначала Игорю помогал Макс, потом — приехавший с работы Николай Михайлович. И если мальчишка носил бидон неровно, рывками, часто останавливаясь передохнуть, то старик напротив, оказался очень выносливым, ровно двужильный! При его-то возрасте до сих пор трактористом работать — уже кое-что. А тут еще тягает воду играючи, прибаутками сыплет, усмехается.

Юрий Николаевич носил воду в двух ведрах, один. Потом, когда залили ее в бак, отправился к своему приятелю — а старик Журский принялся за растопку бани.

Игорь пошел в первый пар, вместе с Николаем Михайловичем и мальчишкой, но надолго не задержался: исхлестанный веничком (ай да старик, знает толк!), вывалился наружу, отдышался, вернулся обратно и, вымывшись, побежал в хату.

После ужина Остапович засобирался на «наблюдательный пункт». Макс, перехватив его взгляд, умоляюще посмотрел, будто хотел напомнить: а как же я? Пришлось отводить паренька в сторону и объяснять, что сегодня ему придется ночевать дома, поскольку с Юрием Николаевичем Игорь еще на эту тему не разговаривал, а без ведома дяди взять мальчика с собой не может, просто не имеет права. Выслушано сие было с мученическим выражением лица, но Остапович оставался непреклонен и Макс в конце концов смирился.

Все, теперь взять сумку, прихватить с собой заботливо завернутые хозяйкой пирожки («Есци захочацца — дык перакусице») и — в путь.

Начинало темнеть. Как раз гнали с поля череду, так что Игорю поневоле пришлось жаться к заборам: попасть под копыта или на рога тяжело бредущих коров не хотелось. Пару-тройку раз поздоровавшись с сидевшими на лавочках каменцами (в основном — старухи да старики), журналист без приключений добрался до заброшенной ведьминой избушки. Подумал было, может сейчас, пока люди по домам, сходить да порасспрашивать — но не захотел. Отчасти потому что в душе подозревал: ничего не сможет от них добиться.

Лестница лежала там, где они ее оставили — в траве, специально припрятанная от посторонних глаз. Впрочем, если за столько лет не тронули…

Игорь приставил ее к чердачному порожку, поднялся, пролез внутрь и начал расстилать одеяло. Зажег фонарик, чтобы было удобнее, но как только все обустроил — потушил: незачем привлекать к себе лишнее внимание. Лег на живот, даже сквозь одеяло чувствуя прохладную влагу старых досок; смотрел в чердачное оконце и размышлял.

Удастся ли ему что-нибудь увидеть, если не сегодня, то хотя бы вообще за оставшиеся дни?

В одном Игорь не сомневался: нечто продолжает происходить. Во всяком случае, сегодня днем на поле у Струйной появились новые круги, которых еще вчера не было.

13

От дома Хворостины до подворья Журских — минут десять ходу. По мосту, мимо речки и ведьмаркиной избы, потом шагаешь по пыльной ночной улице, облаеваемый из-за каждого забора псами — и ты уже в тепле и уюте. Но торопиться, в общем-то, не хочется. Когда еще выпадет вольная минутка неспеша пройтись, вдыхая каменьский воздух (а ведь и правда, что он отличается от всякого другого воздуха, колышется здесь нечто такое, землянично-хвойное, чего и не определишь, не втиснешь в формулу, сколько опытов не ставь…).

А что в руке палка сучковатая, неподалеку от Витюхиного дома выломанная, — так это ж от собак отбиваться. Мало ли чего, нынче пес пошел резвый, клыкастый, зазеваешься — «он только челюстью лязгнет, вот и кончай свои грешные дни в приступе водобоязни»! Опять же, опираться удобно, а то дорога в Камене за последние годы ровнее не стала. А после энного количества выпитых чарок — и подавно.

Хворостина, конечно, предлагал себя в спутники, даже скандалить начал, когда Вольга вместе с Юрием Николаевичем принялись убеждать его остаться. Но скандалил Витюха вяло, по причине собственной утяжеленности от принятого на грудь, да и Журский совсем не хотел ссорить друга с женой (последняя же была настроена весьма воинственно и решительно, не гляди, что с виду толстушечка-смирнушка).

Короче, пошел один. Ведь недалеко… и вообще. Жалко только, палка неудобная попалась, коротковата.

Не везет, елки зеленые! И с почтой глупо получилось, совсем забыл, что сегодня суббота. Семену еще наобещал… нет, позвонить нужно, обязательно нужно позвонить!

«…И что? Не поеду ж все равно. То есть, отослать Макса необходимо, конечно. Конечно. Но бросать мать и отца…» Страшно. Оставить их здесь, а потом…

Вот идти сейчас по ночной деревне — не страшно ни капельки! Чего бояться?! Палка в руках, чеснок в кармане, щенок, выпитый, в земле. Значит, тварь (кем бы она ни была) ни в коем случае не нападет. И вообще, может, все уже прошло давно, закончилось, не будет больше ни пропавших Витюхиных грабель (тьфу, нечистый! — в смысле, грабли не будут пропадать!), ни…

Вот, сбился с мысли. Короче, все будет в порядке.

Верую, Господи, ибо…

К дороге берегом Струйной кто-то спешил, нервным шагом. Увидел Юрия Николаевича и перешел на бег.

«Накликал!» Палку — наперевес, чтобы в случае чего…

14

…задремал.

И, кажется, на сей раз Игорю ничего не приснилось.

Правильно! Нельзя же изо дня в день (то есть, от ночи к ночи) мучаться кошмарами.

Тогда почему он проснулся?

Впрочем, мало ли: плеснула речка, слишком громко просвиристел сверчок или докучливая комариха-вампирша неосторожно проколола тебе кожу — вот и лежишь, пялишься филином в темноту. Хорошо хоть, ночь выдалась теплая, приветливая, а не то кутался бы сейчас в одеяло, дрыжаки ловил.

Остапович лениво потянулся, разминая затекшие конечности — да так и замер. Впереди, у границы леса и поля, что-то двигалось. Пока еще неясно, что именно, хотя точно — не человек.

Может, корова? Размерчик тот самый, подходящий размерчик. Да вот движения не коровьи. Мягко, словно скользя, эта штуковина, кажется, плывет над землей. Куда уж тут буренке!

Волк? Для волка, пожалуй, тоже зверюга великовата. Вот если б в здешних лесах водились тигры… Но тигры, хвала Аллаху, живут в других краях.

Ладно, подойдет поближе — поглядим.

Игорь наощупь отыскал сумку и зашарил в ней, отыскивая бинокль и фотоаппарат. При этом мысленно хвалил себя за то, что вспышку приладил заранее, не придется сейчас в темноте и тесноте мучиться.

Положил рядом с собой фотоаппарат, взглянул через бинокль на существо. Оно за последние минуты явно приблизилось — и продолжало скользить по траве к заброшенной ведьмаркиной избушке.

Благодаря биноклю Игорь увидел зверя отчетливо, еще и луна выглянула через разрывы в облаках, выкрасила все вокруг серебристым.

Лучше б она пряталась за тучами!

Тварь напоминала черного леопарда-переростка. Морда кошачья, и лапы, и хвост, длинный, змеевидный, с загнутым кверху кончиком. Но нет, на леопарда зверь не похож: слишком широкий череп, слишком мощное тело… глаза чересчур умные. У животных вообще таких глаз не бывает, за исключением, наверное, дельфинов, обезьян и собак.

Обычный зверь живет моментом, для него понятие времени — все равно, что для детсадовского ребенка формула ДНК, — штука непостижимая, не вмещающаяся во вселенную его разума. В отличие от человека, преобладающее большинство животных не способно намечать план своих действий, тем более — понимать, зачем они поступают так или иначе.

Твари, бежавшей к ведьмаркиной избе, это не касалось — во взгляде гигантской кошки проступала осознанность, которую не всегда увидишь и в глазах человека.

Остаповичу, смотревшему на это существо в бинокль, на мгновение показалось, что и оно в ответ тоже бросило взгляд в сторону чердака.

Фотоаппарат?! Игорь сейчас радовался тому, что не отснял ни единого кадра с черной кошкой-переростком. Радовался тому, что не привлек ее внимания.

«…не привлек»?

Тогда почему зверь так упорно стремится именно сюда?

Остапович попытался вспомнить, насколько восприимчивы леопарды к запахам. Кажется, достаточно чувствительны. И не исключено, что тварь…

Почему-то вспомнился разговор, фрагмент которого Игорь случайно подслушал вчера. Жена пропавшего мужика заходила к Настасье Матвеевне за советом. Как понял журналист, дядька частенько бывал «под мухой» и полюблял бродить в одиночку.

«А хто заутра будзе шукаць мяне?» (Он не знал, и никто из деревенских еще не знал, что тело Степаныча лежит сейчас в лесу, неподеку от дома Стояна-чертячника. Впрочем, за последние дни «опознать личность покойного» можно было бы, пожалуй, лишь по одежде. Потому что и лицо и левая ягодица, на которой имелась памятная татуировка, изображавшая лихих чертей с лопатами наперевес, у трупа попросту отсутствовали. Равно как и большая часть поверхностей тела. Зато по трупу вовсю сновали-копошились крупные рыжие муравьи, переправляя по кусочку нечаянную добычу в кладовые муравейника.

Добавим к этому лишь то, что тело покойного так и не нашли.) Кошка преодолела уже половину расстояния, отделявшего ее от ведьмаркиного дома, и продолжала неотвратимо приближаться. Теперь Игорь почти не сомневался, что зверь «вычислил» его. Теперь — понимал причину волнений Настасьи Матвеевны, понимал, почему она так хотела, чтобы ее сын, внук и он, Остапович, уехали; теперь начал догадываться о роли чеснока…

Кстати, чеснок, «неизвестно как» оказавшийся в его сумке, Игорь, хоть и заметил, выкладывать не стал. Будто предчувствовал…

Сейчас он торопливо шарил в ней левой рукой, не отнимая правой, в которой был зажат бинокль, от лица. Казалось, стоит лишь отвести взгляд, пусть на секунду — этого будет достаточно, чтобы зверь оказался у самой лестницы… или даже — рядом с чердачным окном.

Естественно, сперва пальцы натыкались на абсолютно ненужные вещи: записную книжку, небольшой термос с чаем, пирожки… Потом, когда Игорь уже решил, что чесночные дольки попросту выпали через какую-нибудь прореху в сумке, он наконец отыскал одну — выхватил и раскусил на две половинки (ножик искать времени не оставалось).

После чего оба кусочка швырнул в сторону спешившей к домику кошки…

Он следил за ней в бинокль, поэтому видел все очень четко. Сперва тварь уловила движение в проеме чердачного окна; задрала голову, раздувая ноздри. И тотчас оскалилась, прижав к черепу уши, хлестнула себя хвостом по бокам.

Присела, словно перед прыжком.

Лунный свет свежим молоком растекся по ее клыкам, каждый из которых в длину был больше, чем шариковая ручка.

Две кривых «шариковых ручки», готовых досыта напиться красными чернилами… и «чернильница» для этого, похоже, уже найдена.

Вот только она, «чернильница», швыряется какими-то глупыми вещицами, как будто сие может спасти…

Время загустевало с каждым вздохом, превращаясь в черный жемчуг, повисавший на шее невыносимо тяжелым грузом. Игорь мысленно вычислял, сколько секунд ему потребуется, чтобы столкнуть вниз лестницу. Тварь по-прежнему находилась в предпрыжковой позиции.

«Божа! Тольки б перажыць гэту ноч!» Кошка уставилась в сторону чердачного окна /На мяне, яна глядзиць на мяне!/ и тихонько шипела. Впрочем, только поначалу тихонько; с каждым следующим мгновением этот звук становился все пронзительнее и яростнее.

Но тем не менее зверюга не двинулась с места.

Почему?!

Игорь так и не узнал. Неожиданно тварь попятилась, развернулась и помчалась обратно к лесу. Скрылась она еще быстрее, чем бежала сюда — и ничто теперь не могло бы подтвердить, что кто-то вообще был там, внизу, во влажной траве у избушки.

А что, если кошка попросту решила обойти дом по кругу и?..

Дальше Остапович не мог ждать. Он не выдержал бы и секунды, проведенной здесь дольше необходимого — тем более, целую ночь, которую собирался просидеть в засаде.

Игорь колебался всего миг, после чего поднялся и перелез на лестницу. Опускался быстро, почти бежал, и при этом все время оглядывался через плечо, ожидая увидеть там гибкий кошачий силуэт.

Что это?! Показалось или на самом деле какая-то тень скользнула у границы леса, рядом с погостом?

Он спрыгнул на землю, поскользнулся, упал, вскочил — и помчался к дороге, чувствуя, как пространство перед ним растягивается, а позади — сжимается, и вот уже что-то толкает в левое плечо, бьет так, что удержаться на ногах невозможно…

15

Дядя был пьян, хотя не сильно; Игорь Всеволодович — ранен. Правда, всех повреждений у журналиста — ссадина на плече да синяк на лбу. Первую помазали зеленкой, ко второму приложили пятак. Как любит говорить дядя Юра, до концерта заживет.

О том, что случилось, ни один не обмолвился ни словом. То есть, они как раз дружненько рассказали: мол, Игорь Всеволодович посидел на чердаке, решил, что сегодня ничего уже не увидит и решил возвращаться. Шел и на дороге увидел бредущего домой Юрия Николаевича. Побежал к нему, чтобы дальше вместе идти, да в темноте не заметил корягу, зацепился и упал.

Ерунда! Обман!

Во-первых, у дороги коряг нету, Макс хорошо помнит; во-вторых же… ну, когда врут, разве сложно это заметить? То-то!

И кое-кто еще смеет обвинять Макса в том, что он иногда позволяет себе юлить; тот же Игорь Всеволодович на чердаке тогда как обвиняюще зыркал! А сам-то хорош!

…Но за этой мысленной бравадой мальчик скрывал совсем другие чувства. Ему было больно смотреть на дядю, сидевшего за столом с блуждающим взглядом, и слушать его полубессвязную речь. В Юрие Николаевиче сейчас проклюнулся ребенок-демон, лукавый и вредоносный. Точно такой же, как и тот, что имел обыкновение являться в тело выпившего Максового папы папы, был вместо него Чужак. Противный, наглый, которому только и знаться, что с такими же чужаками. Над остальными же эти способны лишь потешаться, издеваться над всем без разбору.

Мальчик терпел. Делал, что было нужно по дому. И очень много размышлял над тем, как же ему помочь отцу прогнать Чужака. (Он даже не допускал возможности того, что папа не хочет избавляться от этого демона). Ничего стоящего, никакой мало-мальски толковой идеи в голову не приходило. Разве что поговорить с отцом, когда тот трезвый… но такое бывало слишком редко. И каждый раз Макс убеждал себя, что на сей раз папа сам все понял и больше уже не будет пить.

Он обманывался. Боялся посмотреть правде в глаза. Боялся… а кто бы на его месте повел себя по-другому? Не на словах — на деле?

…Терпел. Думал: вот вернется из командировки дядя Юра, заглянет к ним в гости и поговорит с папой. А тот все поймет и исправится.

До тех пор же боролся с Чужаком, как мог. То есть, делал все, чтобы отец сам заметил присутствие в себе этого и захотел что-то изменить. По-другому, понял Макс, Чужака не одолеть… если он не в тебе. А вот показать зараженному, чем он болен, доказать, что заражен…

…Пытался. Но как это сделать, если Чужак захватывает тело полностью, а отца в такие моменты нет — и не дозовешься, не достучишься.

Но достучаться — надо!

И тогда Макс придумал один один вариант. И завтра я попробую его осуществить.

Дядя Юра задумчиво закусил губу и побарабанил пальцами левой руки по столешнице.

— Не знаю, получится ли, но… Семену-то я обещал позвонить. Значит, обязан обещание выполнить. Правильно говорю? А, мам?

— Ишоу бы ты спаць, сыночак. Час позний, утра вечара мудрэй.

— И то верно! — согласился Юрий Николаевич. — Пойдем, хлопцы.

— Пагаварыць… — начал было журналист, но дядя прервал его решительным жестом.

— Завтра поговорим. Все. Макс — давай-ка, козаче, чистить зубы и в постель. Все разговоры — на завтра.

Возражать никто не стал — сегодняшний день для всех оказался утомительным и слишком длинным.

Краткий белорусско-русский словарь слов, встречающихся в романе «Круги на земле»

Абавязкова — обязательно

Або (или ци) — или

Ад — от

Адбывацца — происходить

Адгэтуль, адсюль — отсюда

Аднак (или але) — но

Адпачынак — отдых

Адчай — отчаяние

Адчуваць — чувствовать

Але (или аднак) — но

Амаль — почти

Асобны — отдельный (обособленный)

Астатак — остаток

Астатни — остальной

Ахвяра — жертва

Бачыць — видеть

Болей — больше, нареч.

Будзе(ць) — будет

Бяспечней — безопасней

Вандроуник — путешественник

Варта — стоит (следует, имеет смысл)

Веды — знание

Виншавання — поздравление

Вось — вот

Выглядаць — выглядеть (иметь вид)

Гарны — хороший, красивый

Гарэшча — чердак

Годзе (или даволи) — хватит, довольно

Гора — горе

Гэты — этот

Даводзицца — приходиться (быть необходимым, неизбежным; состоять в родстве)

Даволи (или годзе) — хватит, довольно

Далей — дальше

Дзесь — где-то

Добра — хорошо

Доуга — долго

Други — второй (другой)

Дрэнна — плохо

Ен — он ‚сць — есть (имеется)

Живела — животное

З — с, предлог

Занадта — слишком

Запрапанаваць — предложить

Зараз — сейчас (незамедлительно)

Зачыненный — закрытый

Звычайны — обычновенный

Звяртаць увагу — обращать внимание

Згубиць — потерять (о конкретных предметах)

Здавацца — казаться

Здарыцца — случиться, произойти

Зникнуць — исчезнуть

Зупыниць — остановить

Зусим — совсем

Зъявицца — появиться

Исци — идти

Иншы — другой

Каб — чтобы

Кали — если

Каля — около

Козаче — в украинском языке звательный падеж (используется в обращениях) от слова «козак»

Лепш — лучше

Личыць — считать (иметь мнение)

Лягчэй — легче, нареч.

Магилки (пагост) — кладбище

Майстраваць — мастерить

Мастацки (людзи мастацкия) — в данном случае «люди творческие»

Момант — момент

Мяркаваць — думать

Нават — даже

Наверсе — наверху

Намагацца — пытаться

Наурад — вряд ли

Неабходна — необходимо

Небяспечный — опасный

Нельга — нельзя

Немагчыма — невозможно

Нехта (или хтосьци) — кто-то

Нешта (или штосьци) — что-то

Нибы — словно

Няхай — пусть

Обарацень (или обертень) — оборотень

Оберцень (или обарацень) — оборотень, в данном случае — диалектизм

Паболей — побольше

Павертацца — возвращаться

Павинен — должен

Пагост (или магилки) — кладбище

Пакликаць — позвать

Пакуль — покамест

Паласаваць — полакомиться

Памылка — ошибка

Памятаць — помнить

Памиж — между

Папытаць — поспрашивать

Пасля — после

Паспець — успеть

Патрэбны — нужный

Пачакаць — подождать

Плот — забор

Перашкадзаць — мешать (препятствовать)

Побач — рядом

Прабачыць — извинить

Праз — через

Прапанаваць — предлагать

Прачнуцца — очнуться

Прыгода — приключение

Прыпынак — остановка

Пэуна — наверное, вводн.

Рабиць — делать

Размауляць — разговаривать

Растлумачыць — объяснить

Рушыць — тронуться (с места)

Рэч — вещь

Сапраудны — настоящий

Саромецца — стесняться

Сведка — свидетель

Свет — мир (мироздание)

Сення — сегодня

Сенняшни — сегодняшний

Спадзявацца — надеяться

Справа — дело

Спыняць — прекращать, останавливать

Сэрца — сердце

Сябар — друг

Тады — тогда

Таксама — тоже

Талент — талант

Тлумачыць, растлумачываць — объяснять

Трошки — немножко

Трэба — надо, нужно

Турбаваць — беспокоить

Увага — внимание

Удзячны — благодарный

Ужо — уже

Упэунены — уверенный

Уцякаць — удирать

Хаваць — прятать.

Хапаць — хватать (быть достаточным)

Хвалявацца — волноваться

Хтосьци (нехта) — кто-то

Цвик — гвоздик

Цень — тень

Ци (или або) — или

Цикавы — интересный

Цудоуна — чудесно

Цяпер — теперь

Чакаць — ждать (зачакауся — заждался)

Чапаць — (перен.) трогать

Чарауник — чародей

Чарга — очередь

Чуваць — слыхать

Шаноуны — уважаемый

Штосьци (или нешта) — что-то

Шуткаваць — шутить

Як — как

Яна — она (яе — ее, и т.д.)

Яшчэ — еще.


home | my bookshelf | | Круги на Земле |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 2.3 из 5



Оцените эту книгу