Book: Фрегат Его Величества `Сюрприз`



Фрегат Его Величества `Сюрприз`

Патрик О’Брайан.

Фрегат Его Величества «Сюрприз»

Глава первая

— И все же хочу заметить, милорд, что призовые деньги играют для флота жизненно-важную роль. Возможность, пусть даже призрачная, одним блестящим ударом сделать состояние является для каждого моряка бесподобным стимулом к усердию, деятельности и бдительности. Уверен, что все сотрудники Департамента поддержат меня, — сказал он, обводя взглядом собравшихся за столом. Некоторые из тех, что были облачены в мундиры, подняли глаза. Послышался ропот одобрения, не бывший, впрочем, всеобщим: лица нескольких гражданских выражали раздражение и несогласие, а кое-кто из присутствующих моряков не отрывал глаз от лежащих перед ними блокнотов. Уловить общее настроение собрания было сложно, если таковое вообще имелось: это было не обычное совещание лордов-комиссионеров Адмиралтейства, а первое omnium gatherum нового руководства, собранное впервые с момента отставки лорда Мелвилла. В нем принимали участие несколько новых членов, многие главы отделов и представители других департаментов. У каждого имелся свой взгляд на вещи, диктуемый тем политическим руслом, в котором тот или другой находился. Определить общий настрой было трудно, но если ему явно не удалось убедить всех собравшихся, то и решительной оппозиции тоже не было — разве только весьма расплывчатая — и он надеялся, что сила его аргументов позволит-таки преодолеть сдержанное неприятие Первого лорда. — Одного-двух ярких примеров такого рода в течение долгой войны будет достаточно, чтобы раздуть огонь рвения во всем флоте на годы вперед, в то время как отказ от выплаты, в свою очередь, неизбежно возымеет… да, неизбежно возымеет противоположный эффект.

Умный, талантливый шеф морской разведки, сэр Джозеф не являлся хорошим оратором, особенно перед лицом такой большой аудитории: он был обделен даром красивой фразы, нужные слова ускользали от него, и сейчас чиновник ощущал витающий в воздухе дух неприятия.

— Не хочется думать, что сэр Джозеф может оказаться прав, приписывая королевским офицерам исключительно корыстные побуждения, — заметил адмирал Харт, подобострастно склоняя голову перед Первым лордом. Остальные служащие посмотрели на него и стали обмениваться взглядами: Харт был известен как самый рьяный стяжатель призов во всем флоте, с жадностью бросавшийся на все, что ходит по морям, не брезгуя даже голландскими сельдяными сейнерами и рыболовецкими лодками из Бретани.

— У нас есть прецеденты, — произнес Первый лорд, поворачивая гладко выбритое, невозмутимое лицо от Харта к сэру Джозефу. — Вот тот случай с «Санта-Бригиттой».

— С «Тетис», милорд, — прошептал его личный секретарь.

— С «Тетис», я имел в виду. И мои советники-правоведы утверждают, что это будет правильным решением. Мы связаны адмиралтейским правом: если приз захвачен до объявления войны, добыча считается выморочной и поступает в казну. Это права короны.

— Буква закона, милорд, это одно, а справедливость — совсем другое. Закон — это то, что морякам совершенно непонятно, но вы не найдете людей, которые были бы более привержены обычаям и понятиям о справедливости. Ситуация, как рассматриваю ее я, и как будут рассматривать они, следующая: Их Светлости, со страхом узнав о намерении испанцев вступить в войну на стороне Бонапарта, решили ухватить удачу за хвост. Для успешного ведения войны Испании необходимы сокровища, следующие на кораблях из Рио-де-ла-Платы. И лорды отдают приказ перехватить их, не теряя ни минуты. Дислокация же Флота Пролива в тот момент была такова… короче говоря, у нас имелась возможность отрядить только четыре фрегата: «Индефатигебл», «Медуза», «Амфион» и «Лайвли». Им отдают приказ задержать превосходящую по силам эскадру испанцев и привести ее в Плимут. Благодаря выдающимся усилиям, и, смею заметить, выдающейся продуманности операции — что я не прошу относить на мой счет — фрегаты прибыли к мысу св. Марии вовремя, атаковали корабли испанцев, потопив один и захватив остальные в ходе ожесточенного сражения, не обошедшегося без серьезных потерь с нашей стороны. Наши моряки выполнили приказы: они лишили врага средства ведения войны и доставили домой пять миллионов звонкой монетой. Если сейчас им объявят, что эти доллары, эти монеты — вопреки обычаю — будут рассматриваться не как призовые деньги, а как права короны… Что ж, это произведет удручающее впечатление на весь флот.

— Но ведь сражение состоялось до объявления войны… — начал было один из гражданских.

— А как же «Бель Пуль» в семьдесят восьмом? — воскликнул адмирал Парр.

— Матросам и офицерам нашей эскадры дела нет ни до каких деклараций, — продолжил сэр Джозеф. — Они далеки от государственных вопросов, и просто выполняют приказы Департамента. — Их обстреляли первыми, потом они исполнили свой долг, точно следуя полученным инструкциям, заплатив за это немалую цену и оказав огромную услугу своей стране. И если их лишат установленной обычаем платы, если Департамент, чьи приказы они выполняли, позволю сказать, присвоит деньги, — то результат такого действия на причастных офицеров, уже считающих себя богачами и рассчитывающих на эти суммы, будет … — он затруднялся подобрать слово.

— Плачевным, — вставил контр-адмирал Синего флага.

— Плачевным. А воздействие такой меры на флот в целом, у которого больше не будет такого блестящего примера, говорящего чего можно достичь рвением и решительностью, окажется гораздо более масштабным, гораздо более прискорбным. Этот случай допускает свободное толкование, милорд — прецеденты противоречат друг другу, и ни один из них не рассматривался судом — и я глубоко убежден, что в интересах Департамента будет толковать его в пользу офицеров и матросов. Это не повлечет больших расходов для страны, а благой пример вернет этих расходы сторицей.

— Пять миллионов звонкой монетой, — раздался среди всеобщего гама возбужденный голос адмирала Эрскина. — Неужели и вправду так много?

— Кто из старших офицеров причастен к этому? — спросил Первый лорд.

— Капитаны Саттон, Грэхем, Коллинз и Обри, милорд, — сказал секретарь. — Вот их документы.

Пока Первый лорд просматривал бумаги, наступила тишина, нарушаемая только скрипом пера адмирала Эрскина, который перевел пять миллионов в фунты стерлинги, а потом разделил итоговую цифру на обычный процент от доли добычи. Полученный результат заставил его присвистнуть.

Увидев бумаги, сэр Джозеф понял, что игра проиграна: его новый начальник не разбирался в делах флота, зато был старым парламентарием, прожженным политиком, а тут сразу два имени, которые для нынешнего правительства как красная тряпка для быка. Саттон и Обри могут превратить этот чертов расклад политических сил в неустойчивое равновесие, а два других капитана не имеют ни в парламенте, ни в обществе ни на службе веса, на который можно было бы рассчитывать.

— Саттона я знаю по Палате общин, — заявил Первый лорд, скривив рот и делая на бумаге какую-то пометку. — А вот капитан Обри… знакомое имя…

— Сын генерала Обри, милорд, — шепнул секретарь.

— Ах, да. Депутат от Большого Клэнгера, так яро нападавший на мистера Аддингтона. В своей речи о коррупции он приводил слова своего сына, насколько припоминаю. Он часто цитирует его. Так-так. — Он захлопнул папку с личными делами и обратился к общему рапорту. — Позвольте-ка, сэр Джозеф, — сказал он через минуту, — а кто такой доктор Мэтьюрин?

— Это тот джентльмен, о котором я направил вам докладную записку на прошлой неделе, — ответил сэр Джозеф. — Докладную в желтой папке, — добавил он, слегка выделяя последние слова. Во времена лорда Мелвилла такое выделение произвело бы эффект, равный тому, как если бы он запустил в Первого лорда чернильницей.

— Неужто присвоение простому лекарю полномочий временного капитана является обычным делом? — продолжил Первый лорд, пропустив намек мимо ушей и забыв о значении желтой папки. Все члены Департамента обменялись быстрыми взглядами.

— Их присваивали сэру Джозефу Бэнксу и мистеру Холли, милорд, и, насколько могу припомнить, еще нескольким ученым мужам. Это редчайшее исключение, но, безусловно, встречающееся.

— Ах, — спохватился Первый лорд, сообразивший-таки по ледяному взгляду сэра Джозефа, что допустил промах. — Значит, в этом случае нет ничего особенного?

— Именно так, милорд. И если мне будет позволено замолвить словечко за капитана Обри, хочу без тени сомнения заявить, что взгляды отца не стоит приписывать и его сыну. Ничего подобного, если говорить по правде.

Он завел этот разговор не в надежде убедить кого-либо, а чтобы отвлечь внимание от промашки Первого лорда. И его совсем не обрадовало, когда адмирал Харт, в расчете выделиться, а заодно излить свою желчь, заявил:

— Стоит ли понимать, что у сэра Джозефа имеется в этом деле личная заинтересованность?

— Нет, сэр, вовсе нет, — вскричал адмирал Парр, его и без того красное лицо сделалось совсем пунцовым. — Совершенно неуместное предположение, клянусь Богом. — Он закашлялся, и сквозь приступы кашля можно было различить только обрывки фраз: «дурацкая мысль… новый человек… всего-то контр-адмирал…кучка дерьма…»

— Если адмирал Харт полагает, что меня связывает с капитаном Обри некий личный интерес, — метнув в оппонента ледяной взгляд ответил сэр Джозеф, — он заблуждается. Я никогда не встречал этого джентльмена. Благо службы — единственная моя цель.

Харт был изумлен приемом, который встретило остроумное, на его взгляд, замечание, и тут же втянул рога — рога, произросшие, помимо прочего, и стараниями капитана Обри. Адмирал рассыпался в извинениях: он-де не имел в виду, не намеревался сказать, его истинным стремлением-де вовсе не было бросить тень на имя столь достопочтенного господина.

Первый лорд, выйдя из себя, хлопнул ладонью по столу и сказал:

— Не могу согласиться, что пять миллионов долларов — пустяковая сумма для нашей страны. Как я уже говорил, юристы уверяют меня, что это права короны. Хотя лично я вполне готов примкнуть к выглядящему во многих отношениях верным и убедительным мнением сэра Джозефа, боюсь, меня связывает наличие прецедента. Это дело принципа. Я говорю это с бесконечным сожалением, сэр Джозеф, понимая, что эта экспедиция, эта невероятно успешная экспедиция, находится под вашей эгидой; и никто более меня не имеет столь сильного желания обеспечить богатство и процветание моряков флота. Но увы, руки наши связаны. Впрочем, давайте утешимся мыслью, что остается значительная сумма, которая может быть разделена — не миллионы, конечно, но сумма весьма значительна, о да. Да. И на этой приятной ноте, джентльмены, я предлагаю перенести наше внимание на …

Они обратились к техническим вопросам: вербовка, тендеры, брандвахты. Все это лежало за пределами компетенции сэра Джозефа. Он откинулся в кресле, наблюдая за выступающими и оценивая их способности. Невысокие, в целом. Да и Первый лорд — дурак, просто политик. Сэру Джозефу пришлось послужить под началом у Чатэма, Спенсера, Сент-Винсента и Мелвилла, и этот человек по сравнению с ними выглядел жалким. У них имелись свои недостатки, особенно у Чатэма, но ни один не допустил бы такого промаха. Ведь все издержки ложились на испанцев, именно за их счет флот получал великолепный пример в лице четырех молодых капитанов, на которых обрушился вдруг дождь, даже ливень из золота — монеты не покинут страны. Военные моряки редко делают состояния, а те кому это удается — почти всегда жадные до наживы адмиралы, получающие свою долю от бесчисленных захватов, в которых сами не принимали участия. Капитаны, ведущие корабли в бой — вот пример для воодушевления. Возможно, ему не удалось изложить свою точку зрения так ясно и убедительно, как должно: он был не в лучшей форме после бессонной ночи, проведенной в размышлениях над семью рапортами из Булони. Но в любом случае, ни один Первый лорд, за исключением, может быть, Сент-Винсента, не повернул бы этот вопрос в политическую плоскость. И уж точно ни один не выболтал бы имя секретного агента.

И лорд Мелвилл (человек, знающий цену тайной разведке — превосходный Первый лорд) и сэр Джозеф были очень привязаны к доктору Мэтьюрину, их советнику по испанским, и в особенности каталонским делам — агенту совершенно необычному, бескорыстному, храброму, усердному, в высшей степени надежному и квалифицированному, никогда не требовавшему вознаграждения за свои услуги. И какие услуги! Именно он добыл сведения, позволившие им нанести такой сокрушительный удар. Сэр Джозеф и лорд Мелвилл изобрели эти временные полномочия как средство вознаградить его, причем за счет врага, и вот его имя во всеуслышание называется на публике — и даже не на сравнительно закрытом совещании департамента, а в гораздо более пестром собрании, — в прямой связи с делами шефа морской разведки. Это не лезло ни в какие ворота.

Расчет на благоразумие этих моряков, в представлении которых единственной формой борьбы с таким хитрым врагом, как Бонапарт, было побить его на море, не лез ни в какие ворота. Уж не говоря о гражданских, этих болтливых политиканах, не приближавшихся к опасности ближе, чем до скал Дувра, откуда они через подзорную трубу наблюдают за двухсоттысячной армией Наполеона, расквартированной на той стороне пролива. Сэр Джозеф оглядел лица за столом, они багровели по мере того, как разговор зашел о юридических сторонах насильственной вербовки и действиях вербовщиков с кораблей — адмиралы орали друг на друга так, что слышно было на весь Уайтхолл, а Первый лорд, похоже, не в силах был контролировать ситуацию. Сэр Джозеф несколько успокоился — может, прокол останется незамеченным. «Но однако, — подумал он, иллюстрируя в блокноте метаморфозы адмирала: яйцо, кокон, куколка, и, наконец, взрослая особь, — что я скажу ему при встрече? Как я смогу посмотреть ему в глаза?»


В Уйатхолле моросящий дождь пеленой укрывал Адмиралтейство, но в Сассексе погода стояла сухая — сухая и тихая. Дым поднимался из трубы камина маленькой гостиной в Мэйпс-Корте прямым, ровным столбом на сотню футов вверх, чтобы потом раствориться в голубой дымке и осесть на землю в окружающих дом низинах. Листва на деревьях еще была, но именно еще — время от времени желтое пятнышко само по себе отрывалось от видневшихся за окном деревьев, и кружась, опускалось на расстеленный у их подножья золотой ковер. В тишине был различим шуршащий звук падения каждого листочка — в тишине столь мирной, как безмятежная смерть.

— С первым порывом ветра эти деревья облысеют, — заметил доктор Мэтьюрин. — И в все-таки осень сродни весне, ибо и та и другая сами по себе ничто, и только служат зародышем будущего ростка. Ближе к югу это еще очевиднее. В Каталонии, куда вы с Джеком отправитесь, как только закончится война, осенние дожди позволяют траве вымахать так, что она стоит, как частокол из копий, но даже там… Дорогая, чуть меньше масла, пожалуйста. Я и так уже пребываю в высшей степени жирности.

Стивен Мэтьюрин обедал с дамами из Мэйпса: миссис Уильямс, Софией, Сесилией и Фрэнсис. На его шейном платке, табачного цвета жилете и оливковых бриджах виднелись следы виндзорского супа, трески, пирога с голубятиной и сладкого крема — он был неаккуратный едок, да еще лишился своей салфетки при первой же перемене блюд — хотя София и пыталась помешать этому, — и теперь пил чай, сидя с боку от очага, в то время как с другой стороны София поджаривала ему пышки, склоняясь над мерцающими серебристыми и красными углями, внимательно следя, чтобы не спалить пышки, поднеся слишком близко к жару, и не пересушить их, держа слишком далеко. Мерцающий свет жаровни выхватывал из темноты ее округлую руку и миловидное лицо, выделяя высокий лоб и совершенный абрис губ и подчеркивая ее великолепную цветущую фигуру. Беспокойство за пышки проявлялось обычным образом: у нее была привычка сестры в моменты напряжения высовывать кончик языка; и это, в купе с несравненной красотой, придавало ее облику какую-то необъяснимую трогательность. Он тепло посмотрел на нее, чувствуя странное томление в сердце, чувство, не имеющее названия — она выходила замуж за его лучшего друга, капитана военного флота Джека Обри — она же являлась его пациенткой, и они были так близки, как только могут быть близки мужчина и женщина между которыми нет галантных отношений; может, даже ближе, чем любовники.

— Это элегантная пышка, Софи, без сомнения, но она должна стать последней, да и вам больше не советую, дорогая. Вы и так располнели. Шесть месяцев назад вы выглядели тощей и жалкой, но перспектива замужества, как я нахожу, идет вам на пользу. Вам бы надо сбросить с полстоуна, и ваша фигура… Софи, вы что, затеваете еще пышку? Кто для этой пышки? Для кого эта пышка, хотел я сказать?



— Для меня, мой дорогой. Джек говорит, я должна быть твердой.

— Джек ценит твердость характера. Он говорит, что лорд Нельсон…

Издалека, от самого Полкари-Даун, по спокойному почти морозному воздуху прокатился звук рога. Оба обернулись к окну.

— Убили они, наконец, свою лису? — произнес Стивен. — Будь Джек дома, он мог бы рассказать, что случилось с животным.

— О, я так рада, что он не на том проклятом здоровенном гнедом, — сказала София. — Тот постоянно норовит сбросить его, и я так боюсь, что Джек сломает ногу, как молодой мистер Сэвил. Стивен, вы не поможете мне задернуть штору?

«Как она повзрослела», — сказал себе Стивен. А вслух, выглянув в окно, произнес:

— Как называется то дерево? Тощее экзотическое растение на газоне?

— Мы называем его деревом-пагодой. На самом деле это не настоящее дерево-пагода, но мы зовем его так. Его посадил мой дядя Палмер, путешественник. Он сказал, что оно выглядит очень похоже.

Едва эти слова сорвались с ее губ, София пожалела об этом — пожалела даже раньше, чем закончила предложение, поскольку поняла, куда заведет ум Стивена эта фраза.

Тяжелые предчувствия часто оправдываются: для любого, кто имеет хоть малейшую связь с Индией, дерево-пагода ассоциируется именно с этой частью света. Пагодами назывались маленькие золотые монеты, напоминающие по форме его листья, а расхожее выражение «потрясти дерево-пагоду» означало сделать состояние в Индии, стать набобом. И София и Стивен имели связь с Индией, так как по слухам туда уехала Диана Вильерс вместе со своим любовником и содержателем Ричардом Каннингом. Диана — кузина Софии, в прошлом ее соперница в борьбе за сердце Джека Обри, и одновременно предмет страстного безнадежного обожания Стивена — была прекрасной молодой женщиной, обладающей невероятным шармом и несгибаемым характером. Она играла очень большую роль в жизни обоих до момента своего бегства с мистером Каннингом. Разумеется, Диана стала позором семьи, паршивой овцой, и ее имя в Мэйпсе старались не произносить, но удивительно, как много все они знали о ее перемещениях и как сильно она занимала их мысли.

Большую часть новостей они черпали из газет, поскольку мистер Каннинг был в своем роде публичной фигурой: богатый человек — судовладелец и акционер Ост-Индской компании; политик — он с родственниками скупил три «гнилых местечка», и назначал через них депутатов, заседавших вместо него, поскольку сам в парламент попасть не мог, будучи евреем; светская персона — мистер Каннинг имел друзей из окружения принца Уэльского. Немало давали и слухи, прокладывающие путь из соседней страны, где обитали родственники Каннинга, Голдсмиды. Но даже так, имеющаяся в их распоряжении информация не шла ни в какое сравнение с той, которой обладал Стивен Мэтьюрин, поскольку, вопреки непрезентабельной внешности и искреннему увлечению натурфилософией, доктор располагал огромной сетью контактов и был весьма искушен в пользовании ею. Ему известно было название «индийца», на котором отплыла миссис Вильерс, расположение ее каюты, имена обеих ее служанок, и связи и происхождение (одна из них была француженкой, брат которой в начале войны попал в плен и сидел теперь в тюрьме «Норманн Кросс»). Он знал, сколько счетов оставила она неоплаченными, и знал сумму, знал о буре, разразившейся среди семейств Каннингов, Голдсмидов и Мокатта, буре, еще продолжающей бушевать, так как миссис Каннинг (урожденная Голдсмид), не являясь сторонницей многоженства, с неослабной силой продолжала взывать к своей родне. Эта буря и заставила Каннинга отправиться в Индию под предлогом исполнения миссии, связанной с французскими поселениями на малабарском побережье — самое место «собирать пагоды».

София не ошиблась: именно эти мысли зароились в голове Стивена при упоминании злосчастного дерева; молча сидя у огня, он думал об этом, и многом другом. Впрочем, за этими мыслями далеко ходить не надо было, они всегда крылись неподалеку, готовые возникнуть едва он пробудится ото сна, удивляясь, отчего это ему так грустно; и даже когда они не терзали его, их место занимала тупая боль в подреберье, сосредоточенная в пространстве, которое Стивен мог накрыть ладонью. В потайном ящике его стола — благодаря чему открывать или закрывать который было затруднительно — лежали досье, озаглавленные: «Вильерс, Диана, вдова покойного Чарлза Вильерса, эсквайра, из Бомбея» и «Каннинг, Ричард, Парк-стрит и Колубер-Хауз К˚, Бристоль». Документы об этой парочке были подобраны с такой же тщательностью, с какой собирались материалы про заподозренных в связях с бонапартистской разведкой. Хотя многие из этих бумаг поступали из бесплатных источников, значительная часть собиралась привычным образом, и стоила денег. Стивен не жалел средств, чтобы сделать себя еще более несчастным, а свое положение отвергнутого возлюбленного более ясным.

— Зачем коплю я эти язвы? — пробормотал он. — Чего ради? Конечно, на войне любые добытые сведения — уже успех, а я могу назвать это своей личной войной. Намерен ли я убедить себя, что еще сражаюсь, хотя уже изгнан с поля боя? Весьма разумно, но все же чушь — слишком уж натянуто.

Он произнес эту реплику на каталонском, поскольку, будучи своего рода полиглотом, привык выражать мысли на языке, который считал более всего подходящим случаю. Мать его была каталонка, отец — ирландский офицер; каталонский, английский, французский и испанский являлись для него естественными как воздух, он не делал между ними предпочтений, разве что в зависимости от предмета речи.

«И что мне было не придержать язык, — сокрушалась София. Она с беспокойством смотрела на Стивена, согнувшегося в кресле, глядя на алеющие угли. — Бедняга, — думала она, — как он нуждается в заботе, как нужен ему кто-то, способный приглядеть за ним. Ему и впрямь не по силам жить одному в мире, что так суров для возвышенных натур. Как могла она быть такой жестокой? Это все равно что ударить ребенка. Ребенка. Как мало наука дает мужчине — он почти ничего не знает: стоило ему прошлым летом сказать: «Окажите любезность стать моей женой», — и та заверещала бы: «О да, если вам угодно». Я ему говорила. Не то, чтобы она сделала его счастливым, эта… Слово «сука» так и просилось на язык, но не сорвалось. — Никогда больше я не стану любить это дерево-пагоду. Нам было так хорошо вместе, и вот теперь словно огонь погас, и не вспыхнет вновь, даже если я подкину еще полено. И стало почти темно».

Рука ее потянулась к колокольчику, чтобы приказать принести свечей, заколебалась и вернулась обратно на колено. «Ужасно, как могут страдать люди, — думала она. — Как я счастлива: это меня даже иногда пугает. Милый Джек! — перед ее внутренним взором возник дорогой сердцу образ Джека Обри: высокий, стройный, веселый, исполненный жизнелюбия и страсти; золотистые волосы ниспадают на эполет пост-капитана, а загорелое обветренное лицо растянуто в веселом смехе. Она представляла себе этот проклятый шрам, идущий от скулы вверх, теряясь в волосах, каждую мельчайшую деталь мундира, медаль за сражение на Ниле, и тяжелый, изогнутый клинок, поднесенный Патриотическим фондом за потопление «Беллоны». Его яркие голубые глаза почти не видны, когда он смеется — только блестящие искорки, кажущиеся еще ярче в приступе веселья. Ни с кем ей не было так весело, как с ним, и никто не умел так смеяться.

Видение исчезло, изгнанное звуком открывающейся двери и появившейся в проеме тенью: на пороге обрисовалась массивная фигура миссис Уильямс.

— Как? Это что такое? — раздался резкий голос. — Сидят одни, в темноте? — Ее глаза перебегали с одного на другого, ища подтверждения подозрениям, зародившимся с момента, когда в комнате наступила тишина — о чем она не могла не знать, так как сидела в библиотеке рядом со встроенным шкафом: если открыть дверцу этого шкафа, ни один звук из малой гостиной не укроется от ушей. Но их неподвижные, вежливо-изумленные лица, обернувшиеся к ней, убедили миссис Уильямс в ее ошибке, и она проговорила со смехом:

— Леди и джентльмен, сидящие одни в темноте — это в наше время было невообразимо, о да! Мужчины семьи могли бы потребовать у доктора Мэтьюрина объяснений. Где Сесилия? Она должна была составлять вам компанию. В темноте… Но, полагаю, вы думали о свечах, Софи. Хорошая девочка. Вы не поверите, доктор, — продолжала она, обратив на гостя угодливый взгляд. Хотя доктор Мэтьюрин и не шел в сравнение со своим другом капитаном Обри, о нем шла молва как о владельце мраморной ванны и замка в Испании — замка в Испании! — и доктор мог составить вполне подходящую партию для ее младшей дочери. Если бы Сесилия сидела в темноте с доктором Мэтьюрином, она ни за что не ворвалась бы к ним. — Вы не поверите, как подорожали свечи. Не сомневаюсь, что Сесилия руководствовалась той же мыслью. Все мои дочери наделены врожденным стремлением к экономии, доктор Мэтьюрин, в этом доме не терпят расточительства. Хотя, если бы это Сесилия сидела в темноте с кавалером, такого бы не случилось: игра не стоит свеч, увы! Нет, сэр, вы не представляете, как поднялся в цене воск с начала войны. Иногда я даже подумываю перейти на сало: но не могу себя заставить, хоть мы и бедны — уж, по крайней мере, не в общих комнатах. Впрочем, у меня в библиотеке две свечи, вы можете взять одну из них: Джону нет нужды зажигать здесь канделябры. Мне необходимы были две, доктор Мэтьюрин, потому что я почти все это время — почти все — провела за делами с моим управляющим. Подписи, контракты, обязательства — все они такие длинные и сложные, а я сущее дитя в таких вещах. — Владения «дитяти» простирались далеко за границы прихода, и даже в Старвикре малышам кричали: «Вот придет за тобой миссис Уильямс!», и те замолкали в ужасе. — Но мистер Уилберхэм высказал нам несколько резких замечаний, и все за нашу медлительность, как он это называет, хотя я не сомневаюсь, что это не наша вина, ведь капитан О. находится так далеко.

И она ушла за свечой, стиснув губы. Свадебные дела затягивались, и отнюдь не из-за раздражительности мистера Уилберхэма, а из-за железной решимости миссис Уильямс не расставаться с девственностью дочери и десятью тысячами приданого до тех пор, пока не будут оформлены «должные условия», то есть пока брачный контракт не будет подписан, скреплен печатью, и пока — самое главное — не будут переданы наличные. Именно это накаляло обстановку. Джек согласился на все условия, даже грабительские: он передавал в распоряжение своей вдовы (буде так случится) и ее отпрысков всю свою собственность, ренты, ожидаемые и будущие призовые деньги, как будто сам был нищим, но денег пока не было, и миссис Уильямс отказывалась сделать хотя бы шаг, пока те не окажутся в ее руках — и не в виде обязательств, а в чеканной монете или в надежных бумагах банка Англии.

— Вот, — произнесла она, входя обратно, и бросая жадный взор на полено, которое София подбросила в огонь. — Одной будет довольно, если вы, конечно, не собираетесь читать. Но, смею вам заметить, у вас ведь столько тем для разговора.

— Да, — сказала София, когда они остались одни, — есть нечто, о чем я хотела бы спросить вас. С самого вашего приезда собиралась поговорить с вами наедине… Ужасно быть такой простофилей, а капитану Обри я ни за что на свете не решусь задать этот вопрос, да и матери тоже. Но вы — другое дело.

— Врачу можно рассказать все, — ответил Стивен, и на лице его появилось выражение бесстрастной серьезности, свойственное лицам его профессии, затмевая отчасти даже наполненный искренним расположением взгляд.

— Врачу? — воскликнула София. — Ах да, конечно. Но на самом деле, мой дорогой Стивен, я хотела спросить про войну. Она тянется уже столько лет, если не считать недавней короткой передышки. Год за годом, насколько я помню — о, как я хочу, чтобы это кончилось — но, боюсь, я не уделяла ей должного внимания. Конечно, мне известно, что это французы во всем виноваты, но ведь есть еще столько народов, которые то вступают в нее, то выходят: австрийцы, испанцы, русские. Скажите, русские теперь хорошие? Было бы неверным — настоящей изменой — поминать в своих молитвах не тех людей. А есть еще итальянцы, и бедный милый папа, а еще накануне отъезда Джек упоминал Паппенбург — он в качестве военной хитрости поднял флаг Паппенбурга — значит, Папенбург тоже государство. Я пришла в замешательство, и только кивнула. Напустив на себя важный вид, я заявила: «Ах, Паппенбург». Я так боюсь, что он сочтет меня невежей. Я и есть невежа, но не переживу, если он об этом узнает. Не сомневаюсь, что есть множество молодых женщин, которым известно, где находится Паппенбург, или Батавия, или Лигурийская республика, но мы с миссис Блейк никогда не проходили такие страны. А еще королевство Обеих Сицилий: одну Сицилию я нашла на карте, а вторую — нет. Умоляю, Стивен, расскажите мне о сегодняшнем положении дел в мире.

— Разве это относится к положению дел в мире, дорогая? — произнес Стивен с усмешкой. От его профессионального обличья не осталось и следа. — Что ж, на данный момент все достаточно просто. На нашей стороне стоят Австрия, Россия, Швеция и Неаполь, который суть одно и то же, что королевство Обеих Сицилий; за Бонапарта воюет целая туча мелких государств, а также Бавария, Голландия и Испания. Впрочем, эти альянсы не имеют особого значения: русские были сначала за нас, потом против нас, пока не придушили своего царя, теперь они опять с нами, но побьюсь об заклад, в любой момент перебегут опять, как только им взбредет такая блажь. Австрийцы выходили из войны в 1797, потом в первом году, после Гогенлиндена, и подобное может случиться в любую минуту. Что для нас важно, так это Голландия и Испания, так как у них есть флот — а если эту войну можно выиграть, то она будет выиграна на море. У Бонапарта примерно 45 линейных кораблей, у нас их более восьмидесяти, что звучит внушительно. Но наши корабли рассеяны по всему миру, а его — нет. К тому же у испанцев двадцать семь кораблей, не говоря о голландцах, так что жизненно важно не допустить объединения этих сил: если Бонапарт сумеет сосредоточить в Канале превосходящие силы, хотя бы ненадолго, его армия вторжения окажется на нашей земле, не приведи господи. Вот почему Джек и лорд Нельсон денно и нощно стерегут Тулон, не давая одиннадцати линейным кораблям и семи фрегатам месье Вильнева соединиться с испанцами в Картахене, Кадисе или Ферроле, и вот почему я отправлюсь туда едва улажу пару дел в Лондоне и приобрету достаточное количество марены. Так что если вам угодно что-то передать, то это самое время, Софи, поскольку я уже улетаю.

Он встал, стряхнув крошки, а часы на черном шкафу отбили час.

— О, Стивен, уже? — воскликнула Софи. — Позвольте отряхнуть вас немного. Неужели вы не останетесь на ужин? Прошу, оставайтесь, я приготовлю тосты с сыром.

— Не могу, дорогая, хотя вы очень добры, — заявил Стивен, стоя как конь под скребком конюха, пока она проходила по нему щеткой, не забыв заглянуть под воротник и шейный платок. Пережив потрясение, он меньше стал заботиться о чистоте белья и перестал чистить одежду и обувь, даже его лицо и руки не отличались чистотой. — Если поспешить, я еще успею на заседание Энтомологического Общества. Ну же, моя дорогая, и так сойдет. Мария и Иосиф, я же не ко двору направляюсь: энтомологи не тяготеют к щегольству. Теперь поцелуйте меня, как положено хорошей девочке, и скажите, что мне говорить — какое сообщение я должен передать Джеку?

— Как бы я хотела, о, как бы я хотела отправиться с вами! Думаю, было бы напрасно просить его быть осторожным, не рисковать?

— Я передам ему это, если хотите. Но поверьте, милая, Джек вовсе не сумасброд — не в море. Он не станет рисковать, тщательно все не взвесив: он сильно, слишком сильно любит свой корабль и команду, чтобы подвергать их опасности понапрасну. Джек вовсе не из этих ваших чумовых сорви-голов.

— Он не станет предпринимать ничего безрассудного?

— Ни за что. Это правда, истинная правда, — добавил Стивен, видя, что София не может до конца осознать мысль, что Джек на берегу и Джек в море — это совсем разные люди.

— Ну ладно, — проговорила она. Потом продолжила, — Как долго. Кажется, это будет тянуться целую вечность.

— Пустяки, — возразил Стивен с напускной живостью. — Через несколько недель соберется парламент, капитан Хэммонд вернется на свой корабль, и Джека опять спишут на берег. Вы сможете лицезреть его сколько вашей душе будет угодно. Так что ему передать?

— Передайте, что я сильно-сильно люблю его. И пожалуйста, Стивен, молю: путь он будет осторожен.


Доктор Мэтьюрин переступил порог Энтомологического общества как раз в тот момент, когда достопочтенный мистер Лэмб приступил к чтению своей записки, посвященной Точно-не-описанным ранее жукам, обнаруженным на берегу Прингл-юкста-маре (Pringle-juxta-Mare) в 1799 году. Доктор сел сзади и некоторое время внимательно слушал. Но когда джентльмен стал отклоняться от темы — что, как все знали, за ним водилось — и завел речь о зимовье ласточек, так как нашел новое подтверждение своей теории: они не только летают постоянно сужающимися кругами, скапливаются в шарообразную массу и зарываются в дно тихих прудов, но еще и находят убежище в шахтах оловянных рудников, «корнуолльских оловянных рудников, джентльмены!» — Стивен отвлекся, разглядывая остальных энтомологов. Кое-кто был ему знаком: почтенный доктор Месгрейв, одаривший его превосходным экземпляром carena quindecimpunctata; мистер Толстон, прославившийся изучением жука-оленя; Эусебиус Пискатор, ученый швед. А чья это знакомая массивная спина и напудренная косица? Удивительно, как глаз некоторых людей наделен свойством улавливать и сохранять бесчисленное количество измерений и пропорций? По спине можно узнавать также безошибочно, как по лицу. То же можно сказать о походке, осанке, подъему головы: какое бесчисленное множество признаков! Эта спина была изогнута странным, неестественным образом, левая рука человека подпирала подбородок, прикрывая лицо; без сомнения, именно этот изгиб бросился Стивену в глаза, хотя никогда раньше ему не приходилось видеть сэра Джозефа в такой причудливой позе.



— Итак, джентльмены, я могу с уверенностью утверждать, что зимовка ласточек, как и других hirundines, является окончательно доказанной, — произнес мистер Лэмб, окидывая слушателей победным взглядом.

— Полагаю, что выражу нашу общую глубокую признательность мистеру Лэмбу, — сказал председатель. В воздухе ощущалось недовольство, слышался ропот и шорох ног. — И хотя я опасаюсь, что у нас мало времени и не все, возможно, смогут выступить, позвольте предоставить слово сэру Джозефу Блейну, который доставит нам удовольствие, познакомив с заметками о настоящем гинандроморфе, недавно попавшем в его коллекцию.

Сэр Джозеф приподнялся и принялся извиняться: он забыл свои бумаги, а будучи слегка нездоров, не берет на себя смелость испытывать терпение аудитории, делая доклад без них. Он просит прощения, но ему необходимо идти. «Это всего лишь легкое недомогание», — заверил он собравшихся. Но собравшимся было все равно, будь у него хоть последняя стадия проказы: три энтомолога уже вскочили на ноги, горя желанием увековечить себя в анналах общества.

— И какой следует сделать из этого вывод? — спросил себя Стивен, когда сэр Джозеф прошел мимо него, отвесив едва заметный поклон. И пока звучал доклад о светлячках, недавно полученных из Суринама — интереснейший отчет, который в последствии он прочтет с величайшим вниманием — в душе его крепло недоброе предчувствие.

С этим предчувствием он и покинул заседание. Не успел доктор пройти и ста ярдов, как его встретил молчаливый посыльный, вручивший ему карточку с шифром и приглашением посетить сэра Джозефа — но не в его служебных апартаментах, а в небольшом домике позади Шепхерд-Маркет.

— Как любезно с вашей стороны, что вы пришли, — произнес сэр Джозеф, усаживая Стивена у огня в комнате, служившей, похоже, библиотекой, кабинетом и гостиной одновременно. Она была удобной, даже роскошной, оформленной в стиле, модном лет пятьдесят назад. Коробки с бабочками перемежались на стенах с картинами порнографического свойства — это было явно личное владение.

— Воистину любезно, — сэр Джозеф нервничал и был нездоров, и снова повторил фразу «воистину любезно». Стивен молчал.

— Я попросил вас прийти сюда, — продолжил сэр Джозеф, — поскольку это мое частное прибежище, а мне необходимо объясниться с вами с глазу на глаз. Сегодняшняя встреча с вами была неожиданной, совесть моя сжалась в жестоком спазме. Это беспокоит меня неимоверно, так как у меня для вас чрезвычайно неприятные новости. Я предпочел бы, чтобы вам сообщил их кто-то другой, но жребий пал на меня. Я готовился к нашей встрече завтра утром, и должен заметить, готовился тщательно. Но увидев вас там, в этой атмосфере…

— Короче говоря, — продолжил он, отложив кочергу, которой поправлял дрова, — в Адмиралтействе произошел неприятный инцидент: ваше имя было произнесено на общем собрании в прямой связи с делом у Кадиса. — Стивен поклонился, но опять ничего не сказал. — Разумеется, я сразу же замял инцидент, а потом дал понять, что ваше присутствие на борту было случайным, что вы направлялись в некую восточную страну с научной или полудипломатической миссией в интересах которой ваш статус должен был подтверждаться соответствующими полномочиями, упомянул прецедент с Бэнксом и Холли. В общем, что этот эпизод был чисто случайным, произошедшим только в силу исключительной спешки. Вот что я представил истинной подоплекой истории, гораздо более секретной, чем сам перехват, известной только посвященным и каковую нельзя разглашать ни при каких обстоятельствах. Этого достаточно, чтобы удовлетворить любопытство большинства флотских и гражданских лиц из числа присутствовавших. Но факт остается фактом: вы в некотором роде провалены, и это неизбежно ставит под вопрос осуществление нашей программы в целом.

— Кто там присутствовал? — спросил Стивен. Сэр Джозеф протянул ему список. — Изрядное собрание… Какое странное легкомыслие, — ледяным тоном произнес доктор, — какая необъяснимая безответственность подвергать такими действиями опасности жизнь человека и всю систему разведки.

— Совершенно согласен, — вскричал сэр Джозеф. — Это чудовищно. Признавать это еще больней, поскольку я сам отчасти виновен. Мною была представлена Первому лорду докладная записка, и я целиком положился на его осмотрительность. Но я, без сомнения, слишком избаловался, имея дело с шефом, на которого можно было положиться без малейших колебаний — не существует человека более скрытного, нежели лорд Мелвилл. Парламентское правление совершенно не подходит для службы разведки: появляются новые люди, скорее политики, чем профессионалы, и нам приходится выкладывать им все. Вот диктатура — совсем другое дело: Бонапарту служат лучше, намного лучше, чем Его Величеству.

— Но я не рассказал еще одну неприятную новость, — продолжил сэр Джозеф. — Хотя это дело на днях станет достоянием общественности, но я убежден, что должен сказать вам лично: департамент намерен рассматривать испанские сокровища как «права короны». Иными словами, они не могут считаться призовыми деньгами. Я сделал все, что мог, чтобы не допустить такого решения, но, боюсь, ничего нельзя изменить. Я говорю это вам в слабой надежде удержать вас от шагов, которые вы могли предпринять, будучи убеждены в противном. Лучше запоздалое предупреждение, чем совсем никакого. Я также говорю вам, поскольку знаю про ваш иной интерес в этом… этом деле. Могу лишь надеяться, увы, без особых оснований, что мое предупреждение может в некотором роде… ну, вы меня понимаете. А что касается моих собственных сожалений, гнева и раскаяния, то поверьте, словами мне не удалось бы выразить и десятой часть того, что они заслуживают.

— Вы очень добры, — сказал Стивен, — и я очень ценю этот знак вашего доверия. Не стану заявлять, что потеря состояния может быть безразлична для человека: в данный момент я не испытываю ничего, кроме некоторого раздражения, но думаю, что почувствую позже. Но интерес, о котором вы так любезно упомянули — это другое дело. Позвольте объясниться. Меня снедало желание услужить моему другу Обри. Его агент сбежал со всеми призовыми деньгами, апелляционный суд признал незаконным захват двух нейтральных судов, повесив на Обри долг в одиннадцать тысяч фунтов. Это случается как раз тогда, когда он собирается жениться на чрезвычайно приятной молодой девушке. Они сильно любят друг друга, но поскольку ее мать, вдова, имеющая в руках немалое состояние, женщина невероятно глупая, скупая, стяжательница, жадина, скряга, скупердяйка и вообще мегера, нет никакой надежды, что брак будет заключен до тех пор, пока его состояние не поправится и не будет возможно оформить брачный контракт. Вот чем я тешил себя; вернее сказать, вот чем манило меня удачное стечение обстоятельств и поворот судьбы. Вот и вся подоплека. Что я скажу теперь Обри, встретившись с ним на Минорке? Ему хоть что-нибудь перепадет за участие в том деле?

— О, конечно: он получит выплаты ex gratia. Этого должно хватить, или почти хватить на покрытие долгов, о которых вы упомянули, но это вовсе не состояние, вовсе нет. Но вы, дорогой сэр, говорите про Минорку. Могу ли я понимать так, что вы намерены продолжить осуществление нашего первоначального плана, вопреки столь некстати возникшим осложнениям?

— Думаю, да, — сказал Стивен, еще раз пробегая глазами список. — Столь многое можно извлечь из наших недавних контактов, не хотелось бы все терять из-за… В таком случае жизненно важным является вопрос времени: пока досужие сплетни и слухи будут расползаться, я должен опередить их, поскольку отплываю завтра вечером. Вряд ли эта утечка будет распространяться быстрее, чем со скоростью целеустремленного пешехода, да к тому же вам приходилось встречать и более отъявленных болтунов.

— Только одно имя беспокоит меня, — продолжил он, указывая на список. — Как вам известно, это педераст. Не то чтобы у меня имелась личная неприязнь к педерастии — каждый имеет право определять, что есть красота, и чем больше в мире любви — тем лучше, — но всем известно, что многие педерасты являются объектом давления, не знакомого прочим людям. Если встречи этого господина с месье де Ла Тапеттерье будут находится под пристальным надзором или, что еще лучше, месье де Ла Тапеттерье удастся нейтрализовать на неделю, я могу без опаски продолжить выполнение нашего первоначального плана. Но даже без этой предосторожности мне кажется, что откладывать план не стоит. Ведь это, в конечном счете, не более, чем допущения. К тому же бесполезно посылать Осборна или Шиканедера — Гомес ни перед кем не раскроет душу кроме меня, а без него вся наша система рассыпается на части.

— Это верно. Да и местная обстановка вам известна намного лучше, чем кому-либо из нас. Но мне не нравится, что вам приходится идти на дополнительный риск.

— Он совсем невелик, если вообще существует на данный момент, особенно если принять в расчет, что ветер в моем плавании будет попутным, а вам удастся законопатить эту течь. Предположительную течь. В этом конкретном путешествии риск будет пустячным в сравнении с повседневными опасностями ремесла. Впоследствии, если досужая молва возымеет свой обычный эффект, я, понятное дело, не смогу быть вам полезен в течение некоторого времени — пока вы не реабилитируете меня — ха-ха — с помощью полудипломатической или научной миссии куда-нибудь к хану Татарии. Вернувшись назад, я опубликую научный труд о криптограммах с Камчатки, так что ни кому впредь не придет в голову связать мое имя с секретной службой.

Глава вторая

Вперед-назад, вперед-назад: от мыса Сисье до полуострова Гиень, поворот и обратно, и так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, в любую погоду; после вечерней пушки они располагались в отдалении от берега, а поутру возвращались вновь. Они — это фрегаты дозорной эскадры, очи средиземноморского флота, марсели линейных кораблей которого маячили в южной части горизонта. Нельсон ждал, когда французский адмирал выйдет в море.

Мистраль дул уже третий день, и море казалось скорее белым, чем синим; береговой ветер гнал короткую злую волну, перебрасывающую брызги через мидели кораблей. В полдень три фрегата убавили парусов, но даже теперь делали семь узлов и кренились так, что руслени левого борта купались в пене.

До тошноты знакомые очертания мыса Сид подступали все ближе, в хрустально чистом воздухе на фоне безоблачного неба можно было рассмотреть белые домики, повозки, взбирающиеся по дороге к семафорной станции и батареям. Еще ближе, почти на дистанцию выстрела из высоко расположенных сорокадвухфунтовых орудий; до них уже долетают порывы ветра с высот.

— На палубе! — раздается оклик впередсмотрящего с мачты. — «Наяда» подняла вымпел, сэр.

— К повороту, — командует вахтенный лейтенант, скорее для проформы. И не только потому что экипаж «Лайвли» сработался за много лет, но и потому что морякам уже сотни раз приходилось выполнять этот маневр на этом самом участке, и им вряд ли требовалась команда. Рутина притупила рвение матросов «Лайвли», но боцманам приходилось покрикивать «поживей там с этим чертовым шкотом», ибо слаженность действий достигала такой степени безмолвной эффективности, что фрегат рисковал протаранить утлегарем гакаборт «Мельпомены», их переднего мателота, о чьих талантах и ходовых качествах трудно было замолвить доброе слово.

И все же они повернули последовательно, каждый на том самом месте, где поворачивал впереди идущий корабль; поймав ветер, фрегаты образовали ровную линию и вновь направились к Гиени в том же порядке: «Наяда», «Мельпомена», «Лайвли».

— Терпеть не могу эти повороты последовательно, — сказал один тощий мичман другому тощему мичману. — Они не дают человеку никакого шанса — ничего не поймешь: то ли есть сосиска, то ли нет сосиски, даже запаха не почуешь, — добавил он, напряженно вглядываясь сквозь паутину снастей и парусов в прогал между полуостровом и островом Поркероль.

— Сосиска, — воскликнул другой. — О, Батлер, какое чертовски проклятое слово ты произнес. — Он тоже перегнулся через коечную сетку, вглядываясь в пролив: в любой момент могла появиться «Ниоба», бравшая воду в заливе Аженкур и возвращающаяся назад вдоль итальянского побережья, дразня врага и везя собранные где возможно припасы. Очередь «Лайвли» была следующей. — Сосиска, — завопил он, перекрикивая мистраль, — горячая, хрустящая, брызгающая соком, едва укусишь… Бекон! Грибы!

— Заткнись, толстозадый, — прошипел его приятель, сопровождая слова чувствительным щипком. — Господь снизошел к нам.

Услышав, как часовые из морских пехотинцев берут «на караул», вахтенный офицер переместился к подветренному борту, секунду спустя из каюты вышел Джек Обри, закутанный в гриего[1] и с подзорной трубой под мышкой. Он принялся расхаживать по квартердеку, по наветренной его части, являющейся святая святых капитана. Время от времени Джек бросал взгляд на паруса — чисто для проформы, поскольку его вмешательства совершенно не требовалось: фрегат был исключительно эффективной машиной, работающей без сбоев. Такого рода службу «Лайвли» мог исполнять превосходно, даже если бы капитан целый день не вылезал из койки. Не имелось повода сорвать на ком-нибудь злобу, будь даже Джек зол, как Люцифер после падения, да он и не испытывал такой необходимости: напротив, и капитан и команда в течение этих недель и месяцев находились в крайне приподнятом расположении духа, вопреки всем тяготам тесной блокады — этой самой тяжелой и изнурительной для флота работы. Пусть даже богатство не приносит счастья, скорое ожидание его дарит людям весьма близкое подобие этого чувства, а не далее как в сентябре они захватили самый богатый приз, какой можно себе представить. Так что взгляд Обри лучился довольством и одобрением, хотя и не той искренней любовью, с которой смотрел он на первый вверенный ему в командование корабль — короткую, толстую, валкую «Софи». «Лайвли» не был на самом деле его кораблем — ему дали только временные полномочия, до поры, пока настоящий капитан, Хэммонд, не покинет парламентскую скамью в Вестминстере, где представляет местечко Колдбат-Филдс в интересах партии вигов. И хотя Джек восхищался выучкой экипажа и его молчаливой дисциплиной — стоило только скомандовать: «Паруса ставить!» и все паруса до единого окажутся подняты не более чем за три минуты и сорок две секунды — он так и не мог принять их душой. «Лайвли» служил образцом — превосходным, выдающимся образцом, — виговского мировоззрения, но Джек был тори. Он восхищался фрегатом, но восхищение это было несколько отстраненным, как если бы ему пришлось заботиться о жене собрата-офицера — женщине элегантной, целомудренной, лишенной воображения и строящей жизнь исключительно на научных принципах.

На траверзе показался мыс Сепе, и, подвесив подзорную трубу, Джек стал карабкаться по выбленкам — те прогибались под его весом — и, покрякивая, взобрался на грот-марс. Марсовые ждали его, и расстелили лисель, чтобы он мог сесть.

— Спасибо, Роуленд, — произнес капитан, — необычайно прохладно, а?

Еще раз крякнув, он сел, и укрепив трубу на последнем юферсе, направил ее на мыс Сепе. Показалась семафорная станция, видимая совершенно четко, правее от нее просматривалась восточная половина Гран-Рад — Большого рейда со стоящими на нем пятью линейными кораблями, три из которых были прежде английскими: «Ганнибал», «Свифтшур» и «Бервик». На «Ганнибале» экипаж тренировался брать рифы, а по рангоуту «Свифтшура» ползало большое количество людей: видимо, новобранцев тренируют. Французы почти постоянно держали захваченные корабли на внешнем рейде, делали они это чтобы позлить англичан, и с неизменным успехом. Дважды в день этот шип вонзался ему в сердце, ибо утром и вечером он поднимался наверх, чтобы направить трубу на рейд. Отчасти Джек делал этот по велению долга, хотя не было ни малейших намеков на то, что противник может выйти в море — если только не разразится шторм, который заставит английский флот оставить позицию, — отчасти же ради своего рода тренировки. Он снова набирал вес, и вовсе не намеревался, как делают это иные грузные капитаны, бросить лазать по мачтам: ощущение снасти под рукой, трепетание такелажа, колебания рангоута когда он поднимался наверх — наполняли его невероятным счастьем.

В виду показалась остальная часть якорной стоянки, и Джек, нахмурившись, поднес к глазу окуляр трубы, чтобы осмотреть своих соперников — вражеские фрегаты. Их по-прежнему было семь, только один переменил позицию со вчерашнего дня. Красивые корабли — хотя, по его мнению, мачты слишком скошены.

И вот момент настал. Колокольня церкви почти встала в линию с голубым собором, и капитан вновь сфокусировал объектив. Земля, казалось, не двигалась вовсе, но постепенно появились ответвления Пти-Рад, Малого Рейда, и показалась внутренняя гавань с лесом мачт. Все реи стояли перпендикулярно, заявляя о готовности в любую минуту выйти и сражаться. Флаг вице-адмирала, флаг контр-адмирала, коммодорский вымпел. Никаких перемен. Проходы в гавань перекрывались, они незаметно сливались друг с другом, запирая Малый рейд.

Джек продолжал смотреть пока не показался холм Фаро, потом следующий холм. Он пытался разглядеть на дороге маленькую гостиницу, где не так давно они со Стивеном и капитаном Кристи-Пальером устроили такую отличную пирушку. Там был еще один французский морской офицер, имя которого выскочило у него из головы. Тогда стояла страшная жара; теперь — страшный холод. Тогда — превосходная еда — Господи, как они объелись! — теперь урезанные рационы. При воспоминании о тех яствах желудок у него сжался: «Лайвли», хоть и почитал себя самым богатым кораблем из всей станции, и свысока поглядывал на окружавшую его «голытьбу», испытывал такую же нехватку свежей провизии, табака, дров и воды как и прочие суда флота. По причине падежа среди овец и свиней даже офицерам приходилось пополнять свой рацион за счет знакомой по мичманским дням «соленой конины», а простые матросы давно сидели на одних сухарях. На обед у Джека ожидалась небольшая баранья лопатка.

— Стоит мне пригласить вахтенного офицера? — подумал он. — Прошло немало времени когда я приглашал кого-нибудь в свою каюту, за исключением завтрака.

Немало времени прошло и с тех пор, как ему довелось поговорить с кем-нибудь по душам, обменяться мнениями. Его офицеры — вернее, офицеры капитана Хэммонда, поскольку Джек не приложил руки к их выбору — раз в неделю приглашали Обри на обед в кают-компанию, а он часто звал их к себе, почти постоянно деля завтрак с офицером и мичманом утренней вахты, но никогда эти встречи не получались слишком радостными. Светская, но с налетом бентамизма,[2] кают-компания, была строгой блюстительницей флотского этикета, и там не приветствовалось, если младший по званию начнет говорить прежде, чем выскажется капитан; эта атмосфера поощрялась Хэммондом, считавшим ее само собой разумеющейся. А еще они были гордецами — и в большинстве своем не без оснований — и их приводили в ужас любые недостойные маневры, любое заискивание, даже простой намек на них. Однажды в их среду попал чересчур верткий третий лейтенант, так они вынудили его через пару месяцев перевестись на «Ахиллес». Они высоко ставили этот свой подход, при этом ни в малейшей мере не в пику своему временному командиру, которого, напротив, исключительно высоко ценили его и как моряка, и как боевого офицера — ему бессознательно отводилась роль бога-олимпийца, — и по временам окружавшее его почтительное молчание приводило Джека в полнейшее отчаяние. Но только по временам, так как ему не часто приходилось пребывать в праздности: есть обязанности, которые нельзя передоверить даже самому превосходному первому лейтенанту, а еще по утрам нужно проверять, как идут занятия в мичманском кубрике. Молодежь есть молодежь, и даже присутствие богоравного капитана, строгость учителя и суровый пример старших не может подавить присущей ей живости. Не справлялся даже голод: а им приходилось есть крыс уже месяц, даже более. Крысы отлавливались трюмным старшиной и, тщательно выпотрошенные и ошкуренные, выставлялись на продажу на твиндеке по цене, росшей с каждой неделей, и достигшей текущей рекордной отметки в пять пенсов за связку.

Джеку нравилась молодежь, и как многие другие капитаны, он близко к сердцу принимал заботу об их профессиональном и социальном образовании, условиях жизни, даже о морали; но его регулярное присутствие на занятиях объяснялось не только этим. В свое время наука давалась ему нелегко, и даже будучи моряком от бога, он сумел сдать экзамены на лейтенантский чин только при помощи усердной зубрежки, вмешательству Провидения и присутствию в комиссии двух знакомых капитанов. Вопреки стараниям его приятельницы Куини, терпеливо разъяснявшей ему все про тангенсы, секансы и синусы, Джек так и не усвоил вполне принципы сферической тригонометрии; его навигационные способности ограничивались простым прокладыванием курса из пункта А в пункт Б, примитивным плаванием по прямой. К счастью для него, как и прочих капитанов, флот позаботился о нем, направив на борт штурмана, искушенного в этой науке. И вот теперь, возможно, захваченный царившим на «Лайвли» духом науки, он принялся за математику, и как многие отставшие в развитии, продвигался семимильными шагами. Учитель, когда трезвый, был прекрасным преподавателем, и каков бы ни был толк, вынесенный из его уроков мичманами, Джек получал от них громадную пользу. По вечерам, разобравшись с вахтами, он брал измерения луны или, если не писал Софи или не играл на скрипке, с истинным наслаждением читал «Конические секции» Гримбла.

— Как удивился бы Стивен, — подумал Джек, — узнай он, что я заделался таким философом. И как мне хотелось бы видеть старину здесь!

Но эти размышления, как и вопрос, стоит ли приглашать Рэндолла на обед, так и оставались не доведенными до конца, когда послышалось предупредительное покашливание старшины марсовых.

— Прошу прощения, ваша честь, кажется, с «Наяды» что-то заметили.

Акцент кокни плохо сочетался желтоватым лицом и раскосыми глазами, но «Лайвли» многие годы проплавал в восточных водах, и его экипаж: желтые, черные, коричневые или формально белые — сработался настолько, что весь общался на диалекте, свойственном обитателям Лаймхауз-Рич, Уоппинга или Дептфорд-Ярда.

Верзила Бум был не единственным, кто заметил вспышку суматохи на палубе идущего перед ними корабля. Мистер Рэндолл-младший, покинув засыпаемый брызгами пост у блинда-рея, мчался по палубе к товарищам, пища во все семилетнее горло:

— Она огибает мыс! Она огибает мыс!

«Ниоба», как по волшебству, появилась из-за очертаний островов Йер, идя под нижними парусами и марселями, и гоня перед собой высокий бурун. Она могла привезти что-то из провизии, может, какие-нибудь призы (доля полагалась всем фрегатам), и уж в любом случае ее появление означало нарушение обычной монотонности: встрече были искренне рады.

— А вот еще «Уизел», — пропищал малец.

«Уизел» был большим куттером, посыльным судном, слишком редко ходившим между флотом и фрегатами. Он тоже наверняка доставит какие-нибудь припасы, новости из внешнего мира. Какое счастливое совпадение!

Куттер шел под всеми парусами, кренясь на сорок пять градусов, и эскадра, огибающая Гиень, разразилась радостными воплями, видя как он пересек кильватерный след «Ниобы» и лег на ветер, явно намереваясь устроить гонки с фрегатом. На фрегате взметнулись брамсели и бом-кливер, но фор-брамсель, едва его подняли, порвался, и прежде чем команда «Ниобы» успела очухаться, «Уизел» оказался у них справа по борту, дерзко забирая ветер из парусов фрегата. Носовой бурун «Ниобы» осел, и куттер, экипаж которого дико орал, вырвался вперед к удовольствию всех и каждого. Куттер нес сигнал с номером «Лайвли» — наличие на борту приказов для него — и, пройдя вдоль строя, обогнул фрегат, оказавшись у него под ветром. Гигантский грот куттера захлопал, устроив канонаду, не хуже чем на стрельбище. Однако не было никаких признаков, что с него собираются спускать шлюпку: капитан куттера, превозмогая ветер, прокричал просьбу бросить им конец.

«Припасов нет? — огорченно подумал Джек, сидя на марсе. — Проклятье». Он перекинул ногу, нащупывая ступеньку. Тут кто-то заметил, что из люка куттера появился хорошо знакомый красный мешок. Раздался крик: «Почта». Услышав это, Джек изогнулся, ухватился за бакштаг и съехал вниз словно мичман, забыв о капитанском достоинстве и запачкав прекрасные белые чулки. Расположившись в шаге от квартирмейстера и его помощника, стоявшего вахту, Обри смотрел, как два мешка раскачиваются над водой.

— Помогите, помогите там! — прикрикнул он.

Наконец, мешки втянули на борт, и Джек, усилием воли стараясь подавить нетерпение, ждал, пока мичман торжественно передаст их Рэндоллу, а тот пересечет квартердек. Рэндолл, сняв шляпу, произнес:

— Доставлено «Уизлем» с флагмана, сэр.

— Благодарю, мистер Рэндолл, — ответил Джек, и с видимым облегчением удалился вместе с почтой в каюту. Лихорадочно сломав печать и размотав бечевку, он зарылся в письма. На трех конвертах округлым, но твердым почерком Софии был выведен адрес: «Капитану Обри, корабль Его Величества «Лайвли». Письма были толстыми, листах на трех, не меньше. Джек сунул их в карман, и с улыбкой повернулся к маленькому мешку, скорее, сумке, с официальной почтой. Вскрыл просмоленную парусину, промасленный шелковый пакет, потом небольшой конверт с приказами. Прочел их, стиснул губы и перечел снова.

— Хэллоус, — крикнул он. — Попросите зайти ко мне мистера Рэндолла и штурмана. Да, передайте казначею письма, пусть раздаст. А, мистер Рэндолл, будьте любезны дать поднять сигнал — запрос у «Наяды» на разрешение покинуть эскадру. Мистер Норри, проложите курс на Кальветт, пожалуйста.


Впервые не наблюдалось дикой спешки, впервые не было этой выматывающей обстановки, когда надо торопиться, не терять ни минуты, на что так часто жаловался Стивен. Стоял сезон, когда в западном Средиземноморье почти беспрерывно дуют северные ветры: мистраль, гаргулен и трамонтана, все они благоприятствовали плаванию «Лайвли» к Минорке и точке рандеву. Но важно было не прибыть к острову слишком быстро и не возбудить подозрений, болтаясь там. Приказы Джека, с их стандартными формулировками «прерывать линии снабжения врага, уничтожать корабли и сооружения», давали ему значительную свободу действий. Фрегат пересекал Лионский залив в направлении побережья Лангедока, неся все возможные паруса, так что ноки подветренных реев время от времени окунались в пенящиеся волны. Эти каждодневные орудийные учения — залп за залпом в безответное море — и вот эта пьянящая скорость под ослепительным солнцем гонят прочь косые взгляды и ропот недовольства, слышавшиеся еще вчера — нет-де припасов и нет крейсерства. Эти проклятые приказы лишили их крейсерства в тот самый момент, когда они так ждали его, все проклинали этот чертов «Уизел» за его несвоевременные штучки, тупое ухарство и стремление пустить пыль в глаза, так свойственные этим ублюдкам, не удостоенных присвоения ранга.

— Вот если бы он подошел не как турок, а как истинный христианин, мы бы уже были на полпути к Эльбе, — ворчал Ява-Дик.

Но это все было вчера. Сегодня же движение, забвение прошлого, возможность с каждой новой милей открывающегося горизонта обнаружить нечто интересное, а превыше всего приятное предчувствие скорого благополучия, восстановили царившее на борту «Лайвли» самоудовлетворение. Капитан ощутил это, делая последний круг по палубе прежде чем скрыться в каюте, готовясь принимать гостей, и ощутил с примесью какого-то странного чувства, не поддающегося определению: это не зависть, ведь он богаче их всех вместе взятых. «Богаче потенциально», — добавил он, скрещивая, по привычке, пальцы. И в то же время все-таки зависть: у них есть корабль, они — члены сплоченного сообщества. У них есть корабль, а у него — нет. Но не совсем зависть, не то, что имеют в виду под этим словом… Точные определения выскочили у него из головы, когда перевернули склянки, часовой направился к рынде, а вахтенный мичман стал бросать лаг. Капитан поспешил в большую каюту, поглядел на длинный стол, стоящий поперек корабля. Солнце играло на серебряной посуде, блики от нее добавлялись к зайчикам от волн, игравшим на переборке (сколько труда надо приложить, чтобы отполировать металл до такого блеска?). Он осмотрел стаканы, тарелки, чашки — все закрепленные в своих гнездах. Стюард и его помощники, словно окаменев, застыли у графинов.

— Все готово, Киллик?

— До мельчайших деталей, сэр, — ответил стюард, обводя взглядом вокруг себя, он элегантным жестом вытянул подбородок, указывая за спину Джека.

— Добро пожаловать, джентльмены, — произнес Джек и повернулся в ту сторону, куда был направлен подбородок. — Мистер Симмонс, располагайтесь на этом конце стола, мистер Кэрью, если вам будет удобно… Осторожнее! — Капеллан, потеряв при внезапном крене равновесие, с такой силой плюхнулся на стул, что едва не продавил вместе с ним палубу. — Лорд Гаррон, сюда; мистер Филдинг, мистер Дэшвуд, будьте любезны…

Джек указал им свободные места.

— Прежде чем мы начнем, — продолжил он, пока кастрюля с супом прокладывала рискованный маршрут по каюте, — я хотел бы извиниться за обед. При всем желании… вы позволите, сэр, — произнес он, извлекая из супницы парик священника и помогая ему управиться с половником, — Киллик, ночной колпак мистеру Кэрью, вот это просушить, и позовите вахтенного мичмана. А, мистер Батлер! Мои наилучшие пожелания мистеру Норри, и мне кажется, мы могли бы взять бизань на гитовы на время обеда. При всем желании, хочу я сказать, у нас мог получиться только «бармецидов пир».[3]

Сказано было хорошо, и он скромно потупил взор, но тут ему пришло в голову, что Бармецид едва ли предложил бы гостям свежее мясо, а тут в тарелке капеллана ползает не кто иной, как барочник, самый крупный вид паразитов из тех, что заводятся в старых сухарях — гладкий такой, с черной головкой и имеющий странный такой пряный вкус. Суп, ясное дело, щедро сдобрили сухарной крошкой, чтобы он был погуще и не выплескивался при качке. Капеллан не так долго провел в море, и мог не знать, что от барочника никакого вреда нет, — даже горечи, свойственной всем червям, — и потому может потерять аппетит.

— Киллик, другую тарелку для мистера Кэрью, в его суп волос попал. Бармецид… Но мне особенно хотелось пригласить вас сегодня, поскольку это, не исключено, окажется последним случаем иметь такую честь. Мы идем в после Минорки в Гибралтар, а в Гибралтаре капитан Хэммонд вернется на корабль. — Возгласы удивления и радости вежливо перемежались выражением сожаления. — И поскольку приказы требуют от меня разрушать береговые сооружения неприятеля — равно как и препятствовать судоходству, естественно, — не думаю, что у нас будет время для обедов как только мы минуем мыс Гузбери. Как надеюсь я обнаружить что-то достойное «Лайвли»! Печально было бы сдать командование, не украсив хотя бы веточкой лавра наш нос, или где там подходящее место для лавров?

— А разве на этом берегу растут лавры, сэр? — спросил капеллан. — Дикие лавры? Я всегда думал, что это в Греции. Я, конечно, не знаком со Средиземноморьем, разве только по книгам, но насколько я припоминаю, древние никогда не упоминали побережье Лангедока.

— Ну, уверен, что его здесь собирают, сэр, — ответил Джек. — И говорят, он очень хорош с рыбой. Один-два листочка придают блюду пикантный вкус, но в большем количестве лавр, как мне говорили, превращается в смертельный яд.

Зашел разговор про рыбу: пищу здоровую, но которой пренебрегают рыбаки. Хвалили морской язык из Дувра, говорили, что у папистов из религиозных соображений почитаются за рыбу дельфины, лягушки и птица-топорик; что на лебеди, киты и осетры подпадают под королевское право, обсуждали историю про то, как мистера Симмонса на банкете у лорда-мэра угостили несвежими устрицами.

— А вот и рыба, — провозгласил Джек, когда место супницы заняло блюдо с тунцом. — Вот единственное блюдо, которое я могу от всей души порекомендовать: его поймал с борта китаец из вашего дивизиона, мистер Филдинг. Маленький такой. Но не Коротышка Бум, не Верзила Бум и не Трясобрюх.

— Довольный Джон, сэр?

— Именно, он самый. Такой находчивый, жизнерадостный и ловкий парень. Из косичек своих товарищей он надергал волос, сплел длинную лесу, насадил на крючок кусок свиной шкуры в виде рыбки, и поймал тунца. Более того, у нас имеется к нему бутылочка подходящего вина. Обратите внимание, я не претендую на похвалу за выбор вина — его выбирал доктор Мэтьюрин, он в таких вещах знаток — сам виноград выращивает. Кстати сказать, мы зайдем на Минорку, чтобы забрать его.

Все обрадовались, что снова увидят доктора, дай бог ему здоровья.

— С Минорки, сэр? — воскликнул капеллан, придя в замешательство. — Разве мы не вернули Минорку испанцам? Разве нет?

— Как же, так и есть, — сказал Джек. — Могу лишь сказать, что доктор имеет право путешествовать по Испании: у него там есть владения.

— В том, что касается путешествий, испанцы в этой войне проявляют себя более цивилизованными, чем французы, — заметил лорд Гаррон. — Один мой друг, католик, ездил в Сантандер, так как дал обет поклониться св. Иакову Компостельскому: так никаких проблем, путешествовал как частное лицо, никакого эскорта, ничего. Даже французы не так строги, когда дело касается людей науки. Я видел в «Таймс», которую привез «Уизел», что какой-то ученый муж из Бирмингема отправился в Париж за премией, присужденной тамошней Академией. Эти ученые парни постоянно путешествуют, война или не война, а насколько я понимаю, сэр, доктор Мэтьюрин сущий черт по части науки?

— Так и есть, — воскликнул Джек. — Вроде адмирала Крайтона: в один миг отпилит тебе ногу или скажет, как называется на латыни любая живая тварь, — краем глаза он смотрел, как по скатерти шустро ползет долгоносик, — говорит на всех языках, как ходячая Вавилонская башня, разве что кроме нашего, морского. Боже правый, — весело рассмеялся капитан, — я до сих пор не уверен, что доктор в состоянии отличить штирборт от бакборта. Не выпить ли нам за его здоровье?

— С величайшим удовольствием, сэр, — подхватил первый лейтенант, обмениваясь с товарищами взглядами, многозначительность которых Джек подметил с самого момента появления гостей в каюте. — Но если позволите, в «Таймс», о которой говорил Гаррон, есть гораздо более интересное объявление — новость, наполнившая всю кают-компанию, сохранившую еще живейшие воспоминания о мисс Уильямс, безграничным энтузиазмом. Сэр, позвольте мне сердечно поздравить вас и пожелать от всех нас счастья. Полагаю, за это нам следует выпить даже прежде, чем за доктора Мэтьюрина.


«Лайвли»,

В море,

18 число, пятница


Милая,

В понедельник мы три раза по три поднимали бокалы за твое здоровье, ибо пока мы шлифовали мыс Сисье, флотский тендер, наряду с почтой и тремя твоими драгоценными письмами, доставил приказ, отправивший нас в это крейсерство. А еще, о чем я не догадывался, он доставил номер «Таймс» с объявлением о нашей помолвке — мне до сих пор не удалось его прочитать. Я пригласил на обед почти всю кают-компанию, и славный парень, лейтенант Симмонс, сообщил мне об этом, поднимая тост за твое здоровье вместе с кучей приятнейших вещей в твой адрес: у них-де сохранились живейшие воспоминания о плавании с мисс Уильямс по Ла-Маншу, увы, слишком краткому, они всецело вам преданы, и так далее, в том же высоком стиле. Я залился краской как новенький томпионовский барометр и словно девушка потупил очи долу, и должен признаться, едва не залился слезами: так страстно мне хотелось, чтобы ты снова рядом со мной в моей каюте — так живо мне вспомнились те дни. А Симмонс заявляет, что кают-компания уполномочила его спросить, что ты предпочтешь: чайник или кофейник, и какая надпись будет уместной? Выпив за твое здоровье, я пришел в себя, и заявил, что, по моему мнению, лучше кофейник, а надпись лучше сделать такую: «Лайвли» хранит живейшие воспоминания. Предложение было принято «на ура» и даже пастор (тупая скотина) весело рассмеялся, когда ему растолковали суть bonne mot.[4]

Той же ночью, идя под свежим брамсельным бризом, мы обогнули мыс Гузберри и взяли курс на сигнальную станцию. Высадив в паре миль от нее десант, мы зашли с тыла: как я и ожидал, оба ее двенадцатифунтовика были расположены так, что могли вести огонь только в сторону моря, а будучи развернуты к берегу, должны были получить угол вызвышения не меньше 75 градусов. Прогулка оказалась нелегкой, так как гонимый ветром песок засыпал нам глаза и ноздри, забивал замки пистолетов. Пастор говорит, что древние не упоминали про этот берег — этих парней не проведешь, тут одна дьявольская песчаная буря сменяет другую. Как бы то ни было, мы, идя по компасу, добрались незамеченными до места, крикнули «ура» и пошли в атаку. Французы при нашем появлении бежали, за исключением крохи-прапорщика, который оказал героическое сопротивление гиганту Бондену, ухватившему его за шиворот. Потом малец разревелся и бросил шпагу. Мы заклепали орудия, разломали семафор, взорвали пороховой погреб и, захватив книги с сигнальными кодами, поспешили к шлюпкам, следовавшими за нами вдоль берега.

Работенка была славная, но затянулась: если бы нам понадобилось считаться с приливами — которых здесь нет, как известно, — нам пришлось бы плохо. Парни с «Лайвли» не привыкли к такого рода вылазкам, но в большинстве показали себя неплохо, а уж рвением горели все до единого.

Когда мы подняли на борт юного офицера, тот еще пребывал в крайней степени возбуждения. «Вы ни за что не осмелились бы сунуться сюда, — утверждал он, — будь здесь по-прежнему «Диомед». Его брат служит на нем, и они потопили бы нас в один миг. Их предали, заявил он: кто-то сообщил нам, это предатели. В качестве довода он сообщил, что «Диомед» отправился в Пор-Вандр то ли три дня, то ли три часа тому назад: говорил он быстро, так что не разобрать, и не по-английски, конечно. Но едва мы отошли от берега, началось нечто вроде качки, и бедолага не мог больше говорить: слег пластом.

«Диомед» — один из их тяжелых сорокапушечных фрегатов с восемнадцатифунтовыми орудиями: именно о такой встрече я так сильно мечтал, и еще сильнее мечтаю сейчас, поскольку — не подумай обо мне дурно, милая, — мне предстоит через несколько дней сдать командование этим кораблем, и это мой последний шанс выдвинуться и получить другой: в военное время корабль нужен моряку как жена. Разумеется, не тотчас же, но до того, пока все не закончилось. Так что мы направились к Пор-Вандру (ты можешь найти его на карте, в левом нижнем углу Франции, где горы смыкаются с морем, прямо перед Испанией), прихватив на пути пару рыбачьих шаланд, и обогнули мыс Беар вскоре после заката, когда последние отблески света еще падали на горы, расположенные за городом. Мы заплатили за рыбу, и обещали вернуть шаланды, но рыбаки набычились, и нам так и не удалось ничего выудить из них.

— «Диомед» в Пор-Вандре?

— Может и так.

— Ушел в Барселону?

— Ну, возможно.

— Вы что, кучка безмозглых идиотов, не понимающих ни слова по-французски или по-испански?

— Да, месье, — и руки в стороны, чтобы показать, что они всего лишь деревенские простачки, и сожалеют об этом.

А юный прапорщик, когда оклемался, гордо вскинулся: удивительно-де, до какой степени мог забыться английский офицер, ожидая от него помощи в расспросе пленных; и тирада насчет Honneur и Patrie[5]: убежден, это было бы весьма поучительно, если бы мы могли разобрать все.

Так что я отправил Рэндолла на одной из шаланд с задачей осмотреть порт. Гавань там длинная, с перемычкой внутри и изящной узкой горловиной, находящейся под защитой расположенных на широких молах батарей, по одной на каждой стороне. Еще батарея двадцатичетырехфунтовых орудий на мысе Беар. Блестящим образцом навигации является войти в гавань или выйти из нее, когда вдоль узкой горловины дует эта их чертова трамонтана, зато внутри гавань представляет прекрасное укрытие, глубокая вода подходит прямо к причалам. Рэндолл вернулся: внутри замечено изрядное количество судов, включая крупный корабль с прямым парусным вооружением в дальнем конце. Не было уверенности, что это «Диомед» — ночь была безлунная, а вокруг сновали два дозорных катера, — но очень похоже на то.

Не стану утомлять тебя деталями, милая, милая Софи: зацепившись лучшим нашим становым якорем за плотный песчано-ракушечный грунт, мы вытравили спятеренный перлинь на случай, если огонь с верхней батареи повредит рангоут и нам придется верповать корабль; перед рассветом подошли к берегу при умеренном норд-норд-осте и начали бомбардировать охраняющие вход батареи. Потом, с первыми лучами солнца (день тоже оказался ясным), посадили корабельных юнг и им подобных в шлюпки, нарядив их в красные мундиры морских пехотинцев. Они погребли к деревне, лежавшей на берегу за соседним мысом. Как я и ожидал, вся кавалерия, пара взводов, помчалась по извилистой прибрежной дороге (единственной), спеша предотвратить высадку. Но еще затемно мы отправили шаланды, под завязку набитые людьми, к противоположной стороне мыса Беар, по сигналу они в крутой бейдевинд (эти латинские паруса работают изумительно) подлетели к берегу, люди высадились на небольшом пляже с этой стороны мыса, обогнули его и обрушились с тыла на южную батарею, взяли ее, и, развернув орудия через пролив, уничтожили другую батарею, вернее, то, что осталось от нее после огня фрегата. Тем временем наши шлюпки вернулись, и мы погрузились в них. Пока фрегат непрерывным огнем поливал дорогу, мешая солдатам вернуться, мы на всей скорости ринулись в гавань. Я очень надеялся захватить вражеский фрегат, но увы, это был вовсе не «Диомед» — всего лишь пузатый транспорт под названием «Дромадер». Он не доставил нам больших хлопот, и абордажная партия повела его под марселями к выходу из порта, но тут злосчастный шквал обрушился с гор, и будучи неповоротливым упрямым скотом, под стать своему имени, транспорт понесся к горловине и на полном ходу налетел на мол. Мы сожгли его до самой ватерлинии, спалили все, за исключением рыбачьих шаланд, подорвали вражеские укрепления с обеих сторон их же собственным порохом, и стали собирать своих. Киллик за это время занялся покупками, раздобыв свежего хлеба, молока, масла, кофе и столько яиц, сколько мог унести в шляпе. Команда показала себя хорошо — никто не ломился в винные лавки — и сущим удовольствием было наблюдать, как морские пехотинцы строятся на пристани, хотя при ближнем рассмотрении они выглядели потерянными и жалкими в пестрых рубашках и матросских бушлатах. Трезвые и собранные, мы прошествовали обратно к шлюпкам и направились к фрегату.

Однако теперь батарея с мыса Беар обстреливала фрегат, и его пришлось отверповать; еще вдоль берега шли две канонерки, стремясь отрезать нас от корабля. Они поливали нас картечью из своих восемнадцатифунтовых орудий, и нам ничего не оставалось, как пойти на сближение с ними. Так мы и поступили, и ни разу в жизни не был я так изумлен, как наблюдая за своей шлюпочной командой в момент перед абордажем. Как тебе известно, они по большей части китайцы или малайцы — народ чрезвычайно тихий и обходительный. Половина из них попрыгала в море, а вторая столпилась у самого планширя. Только Бонден, Киллик, молодой Батлер и я издали нечто вроде «ура» когда мы подошли к канонерке. «Да, ты оказался под ветром, Джек, — сказал я себе, — эти парни за тобой не пойдут». Но делать было нечего: издав вялый боевой клич, мы прыгнули на борт.


Тут он остановился, чернила на пере засохли: воспоминания были еще слишком яркими. Китайцы в последний момент перед мушкетным залпом лезут наверх, не говоря ни слова разбиваются на пары и бросаются на врагов: пока один держит француза, другой перерезает ему глотку от уха до уха. Покончив с одним, они переходят к другому: спокойно и методично, перемещаясь от кормы к носу, не издав ни единого звука кроме нескольких слов, указывающих направление — ни боевой ярости, ни гнева. И сразу за первым натиском с другой стороны появляются яванцы: они пронырнули под килем, и их мокрые руки облепляют планшир канонерки по всей его длине. Французы вопят, мечась по скользкой палубе, большой латинский парус полощет. И снова молчаливая работа: только ножи, да еще удавки — леденящая душу спокойная старательность. На баке его собственный противник, коренастый решительный матрос в шерстяной шапочке, плюхается, наконец, за борт, и покрасневшая вода смыкается над ним. Он слышит свой собственный голос: «Эй, к шкотам! Переложить руль! Пленников к носовому люку!». И убийственный ответ Бондена: «Пленных нет, сэр». И палуба, ярко, ярко-красная в лучах солнца. Китайцы попарно обходят мертвых, неторопливо и аккуратно раздевая их, а малайцы складывают отрезанные головы в пирамиды, словно ядра, один из них ковыряется в кишках трупа. Двое уже у штурвала, их добыча болтается у пояса; шкоты заведены как надо. Джеку приходилось наблюдать тяжелые зрелища: палуба семидесятичетырехпушечного корабля после боя флотов, абордажи, Абукирская бухта после взрыва «Ориона», но сейчас у него подкатило к горлу. Захват был профессиональным, настолько, что дальше некуда, и это, собственно говоря, и было страшно. Сильное впечатление. Но как выразить его, если не силен в обращении с пером? При свете лампы он посмотрел на рану в предплечье. Свежая кровь проступала через повязку, блестя под лучом. Как-то сразу ему вдруг совершенно расхотелось писать об этом, и чем-либо подобном. Пусть милая Софи представляет себе жизнь на море как и раньше: конечно, не как бесконечный пикник, но нечто вроде того. Да, по временам бывают трудности (недостаток кофе, молока, овощей), постреливают пушки, раздается звон клинков, но ни один живой человек не мучается: если уж кому-то суждено умереть, то сразу, от невидимой глазу раны, это просто фамилии в списке боевых потерь. Джек обмакнул перо и продолжил.


Но я ошибся: они атаковали с двух сторон, проявили себя замечательно, и с делом было покончено за пару минут. Вторая канонерка отвернула, как только «Лайвли», весьма метко стреляя из погонных орудий, послал в нее пару ядер. Так что мы взяли шлюпки на буксир, достигли фрегата, поставили с удвоенной скоростью паруса, выбрали канат и вышли в море, держа курс на зюйд-ост-тень-ост, поскольку я опасался, что нам нельзя наносить визит в Барселону в поисках «Диомеда», так как мы оказались бы слишком далеко с подветра от Минорки и могли опоздать на рандеву, чего допустить ни в коем случае нельзя. Так же у нас было достаточно времени, и мы ожидали увидеть Форнеллс на рассвете.

Дражайшая Софи, надеюсь, вы простите мне эти кляксы: корабль качает на резкой волне, пока мы идем в бейдевинд, а большую часть дня я провел, стараясь оказаться одновременно в трех местах, если не больше. Вы скажете, что я не должен был сходить на берег в Пор-Вандре, что это несправедливо по отношению к Симмонсу. И верно, по правде говоря, капитан обязан уступать такие дела первому лейтенанту — для последнего это отличный шанс зарекомендовать себя. Но я же не мог быть уверен, как парни проявят себя, не правда ли? Не то чтобы я сомневался в них, но мне они представлялись людьми более подходящими для правильной битвы на море, я боялся, что им не хватит быстроты и натиска, необходимых в таких делах — ведь практики у них не было: им никогда не доводилось участвовать в десантных операциях. Именно поэтому я решил действовать днем: так легче заметить, если что-то пойдет не так. И я был прав, поскольку кое-что требовало вмешательства. В целом я доволен ими: морские пехотинцы творили чудеса, как и всегда, — но пару раз обстоятельства складывались так, что все могло пойти наперекосяк. Корабль получил несколько попаданий в корпус, стеньга фок-мачты была повреждена, бегин-рей снесен, а такелаж слегка поврежден, но он готов к бою, потери наши оказались весьма незначительными, в чем ты можешь убедиться из газет. Капитан его не пострадал иначе, кроме как от чрезмерного волнения за собственную безопасность и да переживаний из-за своей чашки, разбитой в куски во время подготовки к бою. Но я обещаю не поступать так впредь: и полагаю, судьба не позволит мне нарушить данное обещание, поскольку, если ветер удержится, я окажусь в Гибралтаре через несколько дней, и у меня не будет корабля, чтобы предпринимать что-либо.


«Предпринимать что-либо», — еще раз написал он, опустил голову на руки и заснул.

— Форнеллс в одном румбе справа по борту, сэр, — доложил первый лейтенант.

— Очень хорошо, — глухо ответил Джек. Голова у него буквально раскалывалась от боли, он чувствовал печаль, которая так часто следует за боем. — Держаться вблизи. Канонерку наконец очистили?

— Нет, сэр, боюсь, что нет, — сказал Симмонс.

Джек промолчал. У Симмонса вчера был тяжелый день, он вдоволь набил ноги, бегая по ступеням причала Пор-Вандра, и, естественно, сбавил прыть, но даже с учетом этого Джек был несколько удивлен. Перейдя на другой борт, капитан посмотрел на приз: да, его явно еще не очистили. Отрубленная рука, которую в последний раз он видел ярко красной, теперь почернела и сморщилась — на ум приходило сравнение с огромным мертвым пауком. Обри отвернулся, поглядел наверх, где боцман и его люди приводили в порядок такелаж, потом перевел взор на плотника с помощниками, латающих пробоину от ядра, и тем, что, по его мнению, должно было сойти за улыбку, заявил:

— Так, первым делом главное. Не исключено, что вечером нам придется отослать канонерку в Гибралтар. И прежде чем это сделать, я хотел бы ее осмотреть.

Это был первый раз, когда он сделал Симмонсу выговор, пусть даже не прямо, и бедолага воспринял его очень тяжело: он, прихрамывая, семенил за капитаном, а лицо его сделалось таким мрачным, что Джек подумывал уже сказать что-то ободряющее, но тут появился Киллик.

— Кофе готов, сэр, — буркнул он, и Джек поспешил в каюту, слыша ворчание Киллика: «совсем остыл уже… на столе с шести склянок… сколько раз уже ему говорил… стараешься, стараешься, и на тебе, теперь остыл…»

Реплики, казалось, были адресованы часовому у двери, во взгляде которого застыл ужас: он даже представить не мог такого обращения к капитану, что точно отражало ту степень уважения, даже преклонения, которым Джек пользовался на корабле.

На самом деле кофе оказался так горяч, что обжигал небо.

— Превосходный кофе, Киллик, — произнес Джек, осушив первую чашку.

Киллик сердито хмыкнул, и, не оборачиваясь, заявил:

— Полагаю, вы хоть целый котел выдуете, сэр.

Горячий, крепкий, как оживляюще он разливался по жилам! Его усталый, затемненный рассудок пробудился к деятельности. Намазывая свежий хлеб маслом, Джек насвистывал арию из «Фигаро». Да, Киллик законченный мерзавец: ему кажется, что если щедро сдабривать фразы словом «сэр», то остальные слова не имеют значения. Но именно он раздобыл этот кофе, эти яйца, это масло, этот свежий хлеб — и подал их на стол на утро после сражения — а ведь корабль еще на боевом положении и камбуз поврежден ядром с мыса Беар. Джек знал Киллика с первого своего командования, и по мере его продвижения по службе ворчливая независимость Киллика тоже росла. Сейчас его гнев был даже сильнее обычного, поскольку Джек испортил свой третий мундир и потерял одну из перчаток.

— Мундир порван в пяти местах. На предплечье порез от кортика: как я его заштопаю? Пулевые отверстия все с подпалинами — пороховые пятна ничем не выведешь. На бриджи глянуть страшно: везде засохшая кровь! Вы будто в хлеву катались, сэр. Не знаю, что скажет мисс, сэр. Чтоб мне ослепнуть: эполет разрублен. Прямо на куски. Господи, что за жизнь!

Снаружи доносился звук помп, раскатанные рукава и крики «отжимай и собирай, отжимай и собирай», свидетельствовали о том, что работа шла на палубе канонерки. Немного спустя, когда Киллик, с детальным отчетом что сколько стоит, принес мундир, в котором Джек был вчера, мистер Симмонс прислал спросить, может ли капитан принять его.

«Бог мой, — подумал Джек, — неужто я был так груб и строг?»

— Просите его войти. Входите, входите же, мистер Симмонс! Присаживайтесь, угощайтесь кофе!

— Благодарю, сэр, — ответил Симмонс, окидывая капитана испытующим взглядом. –

Какой божественный аромат, столь благодатный для ума! Я осмелился побеспокоить вас, сэр, потому что Гаррон, осматривая каюту на канонерке, нашел это в ящике стола. Я не так силен во французском как вы, сэр, но, проглядев этот документ, пришел к выводу, что вы должны ознакомиться с ним немедленно.

И он передал ему широкую плоскую книгу в обложке из листового свинца.

— Эгей! — вскричал Джек. Глаза его вспыхнули. — Да это пальма галаадская, клянусь Богом! Сигнальная таблица… числовые коды… огни… распознание в тумане… испанские сигналы и сигналы других союзников. Как вы полагаете, что значит bannière de partance, а? Pavilion de beaupré, — это флаг. Misaine — это фок-мачта, вы бы ни за что не догадались. Hunes de perroquet? А, к черту hunes de perroquet, все и так достаточно ясно. Очаровательно, не так ли? — он снова вернулся к началу. — Действительно до двадцать пятого. Похоже, они меняют их вместе с фазами луны. Полагаю, мы можем извлечь из этого определенную прибыль — это настоящий клад, пока срок не вышел. Как у вас продвинулись дела с канонеркой?

— Весьма продвинулись, сэр. Можете осмотреть ее, как только палуба высохнет.

На флоте бытовало суеверие, что мокрая палуба смертельно опасна для старших офицеров, и чем выше ранг, тем сильнее опасность: редкий первый лейтенант решился бы выйти на палубу прежде, чем закончат утреннюю уборку, и ни один коммандер или пост-капитан не сделает этого, пока палубу не промоют, проскребут и протрут. Палубу канонерки в этот момент как раз протирали.

— Подумываю послать ее в Гибралтар под командой молодого Батлера с парой дельных унтер-офицеров и той самой шлюпочной командой. Парень показал себя хорошо — застрелил из пистолета капитана канонерки; и команда тоже — на свой варварский лад. Командование пойдет ему на пользу. Что скажете, мистер Симмонс? — спросил Джек, глядя лейтенанту в глаза.

— Ну, сэр, раз уж вы были так любезны, что спросили моего совета, я порекомендовал бы послать другую команду. Не скажу ничего плохого про этих парней: спокойные, исполнительные, трезвые, никаких нарушений и взысканий, но китайцев мы сняли с вооруженной джонки, идущей без груза — наверняка пират — а малайцев с их проа при тех же обстоятельствах. Сдается мне, что если отправить их, они могут не устоять перед искушением и примутся за старое. Будь у нас доказательства их вины, мы должны были вздернуть их на месте. Уже нок рея оснастили, но капитан Хэммонд — он же судья в своем округе — оказался очень щепетилен насчет отсутствия свидетелей. Ходили слухи, что свидетелей съели.

— Пираты? Так-так… Это многое объясняет. Ну да, конечно… Вы уверены?

— Лично я не сомневаюсь, учитывая обстоятельства, и те замечания, которые у них и по сей день, бывает, прорываются. В тех водах — от Персидского залива до Борнео — каждый второй корабль — пиратский, или может стать таковым при случае. Они там иначе смотрят на вещи, и сказать по правде, мне вовсе не хотелось бы видеть Верзилу Бума или Довольного Джона болтающимися в петле: попав к нам, они зарекомендовали себя превосходно — перестали молиться на картинки и плевать на палубу, и проповеди мистера Кэрью слушают с должным вниманием.

— Ну, это без сомнения, — воскликнул Джек. — Если судья-адвокат флота прикажет мне повесить кого-нибудь из старших матросов, к примеру старшину грот-мачтовых, я скажу ему… скажу, что отказываюсь. Но, как вы говорите, лучше не вводить их во искушение. Я только озвучил одну из возможностей, и пусть лучше канонерка остается с нами. Да, так будет лучше. Так или иначе, командиром будет Батлер, и прошу вас оказать милость, подобрав ему подходящий экипаж.

Канонерка осталась, и с наступлением сумерек баркас с «Лайвли», по пути к берегу, к темной громаде острова, подошел к ее корме. Мистер Батлер, вступив на собственный квартердек, приказал приветствовать капитана голосом, сначала твердым, но сорвавшимся в конце на какой-то странный хрип: страх перед первым командованием вступал в права.

Джек, завернувшись в шлюпочную накидку и держа между колен потайной фонарь, сидел на кормовой банке, терзаемый радостными предчувствиями. Он так давно не видел Стивена Мэтьюрина, и этот временной промежуток казался еще более долгим из-за монотонности блокады. Каким одиноким чувствовал он себя, не слыша его резкого, неприятного голоса! Двести пятьдесят девять человек обитают на нижней палубе в условиях общежития — общежития в крайней его форме — а двести шестидесятый влачет существование отшельника. Разумеется, такова доля капитана, такова служба, и, как прочие лейтенанты, он клал на алтарь все, стремясь достигнуть этого одиночества. Но одно дело признавать факт, и другое — переживать его. Нет утешения в философии. Стивен видел Софи пару недель назад, может, даже меньше, наверняка у него есть послание от нее, возможно, письмо. Джек незаметно просунул руку к медальону, висевшему у него на груди, и погрузился в мечты. Невысокие волны подгоняли баркас к берегу; убаюканный плавным ритмом волн и гребков, он грезил в полусне, на устах его играла улыбка.

Он хорошо изучил реку, как, надо сказать, и весь остров, за время своего пребывания там в период британского владычества. Она называлась Кала Блау, и они со Стивеном частенько наведывались сюда из Порт-Маона, чтобы понаблюдать за парой красноногих соколов, свивших гнездо на скале. Он сразу узнал местность, когда Бонден, его старшина, посмотрев на светящуюся картушку компаса, отдал негромкий приказ, слегка подправляя курс. Вот скала с причудливой вершиной, развалины часовни, темнеющие на линии заката, и еще более темное пятно, являющееся на деле пещерой, где монахи хранили припасы.

— Суши весла, — тихо сказал он, и посигналил фонарем в направлении берега, вглядываясь в темноту. Ответа не было. Но это не беспокоило его.

— Весла на воду, — произнес Джек, и пока весла опускались, продолжал ждать, не блеснет ли свет. Они точно рассчитали время: десять минут, и назад. Но Стивен не обладал, даже не мог обладать, благодаря своей натуре, свойственным морякам ощущением времени; да и в любом случае, это был лишь первый из четырех дней, отведенных на рандеву.

Посмотрев на восток, он заметил, как первые звезды Плеяд замерцали на прозрачном небосклоне: как-то раз ему уже приходилось именно при таком положении звезд забирать Стивену с пустынного пляжа. Баркас плавно покачивался, удерживаемый кормой к берегу шевелением весел. Плеяды показались уже целиком, все созвездие. Джек посигналил снова. «Он, скорее всего, просто не может развести огонь, — подумал Обри, все еще не волнуясь. — В любом случае, будет приятно еще раз прогуляться здесь, и можно оставить для него знак».

— Подходим к берегу, Бонден, — произнес он. — Полегче, полегче, не шуметь.

Шлюпка скользила по темной, мерцающей в свете звезд воде. Пару раз они останавливались, прислушиваясь. Однажды до них донеслось фырканье тюленя, вынырнувшего из воды, потом снова тишина, пока песок не заскрипел под килем.

Он расхаживал взад-вперед по линии прибоя на освещенном половинкой луны пляже, заложив руки за спину, и обдумывая знаки, которые заставят Стивена улыбнуться, если тот пропустит первое рандеву. Некоторое беспокойство, если быть честным, но ничего сравнимого с той жгучей тревогой, которую он испытал давным-давно, в ту первую ночь к югу от Паламоса, когда еще понятия не имел о способностях своего друга.

Из-за Плеяд вставал Сатурн, все выше и выше, градусов десять над линией моря. Обри услышал стук камня на шедшей с утеса тропе. С замиранием сердца он вглядывался в темноту, пытаясь различить неясную фигуру, и тихо насвистывал "Deh vieni, non tardar».[6]

Сначала никакого ответа, потом сверху донесся голос:

— Капитан Мелбери?

Джек, укрывшись за валуном, вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок.

— Спускайтесь, — дружелюбно сказал он. Потом повернулся к пещере. — Бонден, вылезай.

— Где вы? — прошептал голос от подножья утеса.

Джек убедился, что наверху, на тропе, никто не движется, вышел из-за камня, пересек полоску песка и осветил фонарем человека в коричневом плаще, человека со смуглым лицом с застывшим на нем выражением усталости, и испуга при виде неожиданного луча света, прорезавшего тьму. Человек подошел ближе, вытянув вперед раскрытые ладони, и снова сказал:

— Капитан Мелбери?

— Кто вы, сэр? — спросил Джек.

— Жуан Марагалл, сэр, — прошептал тот на ломаном английском, свойственном жителям Минорки, так же как и Гибралтара. — Я пришел от Эстебана Доманова. Он сказал: София, Мэйпс, Гварнери.

Мелбери-Лодж — усадьба, где они вместе жили; полное имя Стивена — Мэтьюрин-и-Доманова; и никто на свете не мог знать, что Джек совсем недавно приобрел «Гварнери». Обри опустил курок и сунул пистолет на место.

— Где он?

— Схвачен.

— Схвачен?

— Схвачен. Просил передать это вам.

При свете фонаря на бумаге можно было различить несколько неровных строк: «Дорогой Дж…» — несколько слов, столбик цифр, подпись «С» — неровная закорючка, теряющаяся в углу.

— Это не его почерк, — шепот уже в темноте: опасения возросли еще больше, когда стал очевидным полный провал. — Это не его рука.

— Его пытали.

Глава третья

В каюте, при неверном свете лампы, он пристально вглядывался в лицо Марагалла. Лицо было морщинистое, резкое, но моложавое, с оспинками, зубы плохие, один глаз зловеще косил, зато другой был большим и добрым. Что же он собой представляет? Беглый миноркский английский, вполне сносный, хоть и с акцентом, не позволял сделать вывод. Разложенный под лампой лист бумаги оказался исписан куском угля: почти весь текст был в угольных пятнах и крошке. «Не надо — может быть, «ждать»? — потом несколько подчеркнутых слов — сохранилась только линия подчеркивания — «передать это» — дальше имя: «Сент-Джозеф»? — «нельзя доверять». Потом цифры, пять корявых рядов цифр; и замыкающая «С».

Все это могло оказаться ловко подстроенной западней, или замыслом, призванным уличить Стивена. Он проговорил слова вслух, исследовал бумагу, взвесил варианты, стремительно прокрутив их в уме. По временам в Джеке просыпалось нечто детское, слегка забавное, именно это проявление его натуры без меры обожала Софи, но ни единый человек, глядя на него сейчас, не поверил бы в существование такого Джека.

Он заставил Марагалла еще раз повторить свой рассказ. Первые проблемы, последовавшие за доносом испанским властям, были быстро урегулированы предъявлением американского паспорта и заступничеством главного викария: сеньор Доманова — американец испанского происхождения. Потом вмешательство французов: те забирают подозреваемого в свой штаб вопреки резким протестам. Соперничество между испанскими и французскими союзниками на всех уровнях: власти, армия, флот, общественное мнение: типичное для французов поведение, словно они на оккупированной территории — это даже каталонцев с кастильцами объединяет. Вызывающая особую ненависть так называемая Комиссия по снабжению — на самом деле орган контрразведки: небольшой, но весьма деятельный, усиленный совсем недавно присланными прямо из Парижа полковником Ожером (идиот) и капитаном Дютуром (гений), активно вербовавший информаторов, и столь же суровый, как инквизиция. Растущее недовольство французами, почти всеобщее за исключением оппортунистов и вожаков Фратерниата — организации, полагавшей, что в борьбе с испанцами от французов больше пользы, чем от англичан, и предпочитавшими получить свободу Каталонии из рук Наполеона, а не Георга III.

— А вы, сэр, значит, принадлежите к другой организации? — поинтересовался Джек.

— Да, сэр. Я глава островного отделения Конфедерасио, вот почему так хорошо знаю Эстебана. Вот почему я могу передавать ему почту в темницу и получать послания от него. Мы — единственная организация, пользующаяся широкой поддержкой, единственная, способная что-то делать, а не произносить речи и выкрикивать угрозы. В их расположении у нас в течение дня находятся два человека, а мой брат, священник, бывает там иногда. Мне самому удалось передать ему опий, по его просьбе, и поговорить с ним пару минут через решетку, тогда-то он и сообщил мне слова, которые я должен был произнести.

— Как он?

— Слаб. Они совсем не ведают жалости.

— Где он? Где находится их штаб?

— Вы знакомы с Порт-Маоном?

— Да, весьма неплохо.

— Вам известно, где размещался английский комендант?

— На площади Мартинес?

— Верно. Они заняли это здание. Маленький домик на заднем дворе они используют для допросов: подальше от улицы. Но крики можно услышать у самой Санта-Анны. Время от времени, между тремя и четырьмя часами утра, они выносят тела и бросают их в гавань за сыромятней.

— Сколько их там?

— Теперь пятеро офицеров и охрана, расквартированная в бараках Альфонсо. Одновременно в карауле находится дюжина. Смена в семь. Снаружи никаких часовых, все тихо-спокойно, никто не подает виду. Еще есть несколько штатских: переводчики, слуги, уборщики — двое из них, как я говорю… говорил, — наши люди.

Пробили восемь склянок, наверху сменилась вахта. Джек поглядел на барометр: падает, падает.

— Послушайте, мистер Марагалл, — сказал он, — я изложу вам общий порядок моих действий: соблаговолите вынести из него то, что необходимо знать вам. У меня здесь французская канонерка, захваченная вчера. Я введу ее в Порт-Маон, высажу десант, ну, скажем, у Лестницы Джонсона или у Бока-Чика, проведу его отдельными группами за Санта-Анну к стене сада; по возможности не поднимая шума возьму дом, и вернусь к канонерке или выйду за город к Кала-Гарау. Слабыми местами являются: вход в порт, проводники, альтернативные линии отхода. Прежде всего, скажите, есть ли в гавани французские корабли? Как принимают французские суда, каковы формальности, посещения, швартовка?

— Я так далек от всего этого. Я ведь законник, адвокат, — ответил Марагалл после долгой паузы. — Нет, здесь сейчас нет французских судов. На входе они обмениваются сигналами с мысом Мола — но что это за сигналы? Еще есть карантинная шлюпка: проверяет, нет ли чумы. Если все в порядке, им выдают свидетельство и указывают место для швартовки. Если нет, отводят в карантин. Полагаю, французы швартуются у здания таможни. Капитаны ждут коменданта порта, но когда? Я могу выяснить это все для вас, но мне нужно время. Мой кузен служит доктором.

— Времени нет.

— Верно, сэр, — промолвил Марагалл. — Но сумеете ли вы войти в порт? Думаете, их приведет в замешательство французский флаг и обманные сигналы?

— Я войду.

— Ну хорошо. Тогда, если вы высадите меня на берег до рассвета, я встречу вас на карантинной шлюпке или это будет мой кузен — я скажу, что ему следует делать, — в любом случае мы встретимся, учитывая формальности, которые надо будет уладить, и я скажу, что мы сумеем организовать. Вы говорили о проводниках — решим; о линиях отхода — подготовим. Мне нужно посоветоваться.

— Вы рассматриваете этот план как выполнимый, насколько я понял?

— Да. В части входа, да. В части выхода… Ну, вам гавань известна не хуже, чем мне. На протяжении всех четырех миль пушки и батареи. Но это единственный план, который мы можем выработать за такое короткое время. Было бы ужасно войти внутрь, и провалить дело из-за пустяка, о котором мои друзья могли бы вам вовремя рассказать. Вы, наверное, не собираетесь высаживать меня на берег?

— Напротив, сэр. Я не силен как политик или знаток характеров, но мой друг — иное дело. Я готов поставить на кон голову, доверяя его выбору.

Джек вызвал вахтенного офицера и сказал:

— Мистер Филдинг, мы идем к берегу. К Кала-Блау? — спросил он, глядя на Марагалла. Тот кивнул. — К Кала-Блау. Все возможные паруса, синий катер к спуску в любой момент.

Филдинг повторил приказ и поспешил на палубу. Еще до того, как он миновал часового у дверей, послышались его крики: «Свистать всех наверх!». Некоторое время Джек прислушивался к шагам, потом произнес:

— Пока есть время, давайте обсудим детали. Позвольте предложить вам вина, или сэндвич?


— Четыре склянки, сэр, — говорил Киллик, будя его. — Мистер Симмонс в каюте.

— Мистер Симмонс, — строгим, формальным тоном произнес Джек, — на закате я на канонерке отправляюсь в Порт-Маон. Это экспедиция, участия в которой я не могу требовать от офицеров: полагаю, ни один из них не знаком в достаточной степени с городом. Предпочту взять с собой парней из шлюпочной команды, которые вызовутся идти добровольцами, но им необходимо разъяснить, что это экспедиция, в которой… что экспедиция, в некотором роде, опасна. Пинасса должна оставаться у пещеры в Кала-Блау с полуночи до рассвета, потом, если не будет иных распоряжений, присоединится к кораблю в точке рандеву, которую я укажу. Баркас дежурит у Раули-Крик с теми же инструкциями. У них должны быть припасы на неделю. Выслав их, фрегат должен лавировать с наветра от мыса Мола. На рассвете поднять французский флаг и приблизиться к берегу, но на расстояние выстрела не подходить. Я рассчитываю прибыть на корабль к этому моменту, или несколько позже в течение дня. Если я не появлюсь до шести часов, без промедления следуйте к точке первого рандеву, оставайтесь там в течение двадцати четырех часов, после чего идите в Гибралтар. Вот ваш приказ: здесь четко написано то, что я вам сейчас повторю — никаких попыток прийти нам на выручку. Следуйте приказу буквально.

Представшая в воображении картина, как эти славные, храбрые, но не слишком предприимчивые и хваткие парни бродят по незнакомой земле, а фрегат тем временем рвут на части испанские канонерки и мощные орудия Сент-Филиппа и мыса Мола, заставила его повторить эти слова дважды. После небольшой паузы, уже совсем другим тоном, он продолжил:

— Дорогой мистер Симмонс, с вашего позволения, хотел бы отяготить вас некоторыми бумагами и письмами личного характера. Если дело пойдет не так, отправьте их домой из Гибралтара.

Первый лейтенант потупил взор, потом снова посмотрел в глаза Джеку: он явно находился в замешательстве и не мог подобрать слова. Но Джек не собирался его слушать: идти должен был он сам — никто на борту, кроме его соратников, не знал окрестностей Порт-Маона, более того, только ему приходилось бывать в саду у Молли Харт и в ее музыкальной комнате. К тому же, ощущая волну холодного напряжения, он не расположен был терпеть любого рода жесты. Ему не хотелось растрачивать свои чувства по пустякам.

— Будьте любезны, мистер Симмонс, переговорить со шлюпочной командой, — в голосе его прозвучала нотка нетерпения. — Те, кому предстоит идти, должны быть освобождены от своих обязанностей — им нужен отдых. И еще: мне нужно перемолвиться со старшиной моего катера. Подведите канонерку к борту — я перейду на нее, как только буду готов. Это все, мистер Симмонс.

— Есть, сэр, — сказал Симмонс. В дверях он замер, но Джек уже погрузился в свои приготовления.

— Киллик, — воскликнул капитан, — мою шпагу еще не точили после вчерашнего. Отнеси ее к оружейнику, хочу, чтобы она была остра как бритва. И пусть глянет на пистолеты: кремни заменить. А, вот и Бонден. Помнишь Маон?

— Как свои пять пальцев, сэр.

— Отлично. Вечером мы идем туда на канонерке. Там в тюрьме находится доктор, его пытают. Видишь эту книгу? Здесь их сигналы: проверь сигнальные флаги и фонари на канонерке, чтобы все было в наличии. Если нет, возьми. Захвати деньги и теплую одежду: дело может кончиться Верденом.

— Есть, сэр. Прибыл мистер Симмонс, сэр.

Первый лейтенант доложил, что шлюпочная команда целиком вызвалась добровольцами; они освобождены от вахты.

— И еще, сэр, — добавил он, — офицеры и матросы на самом деле обидятся, если не смогут пойти — если вы не отберете никого из них. Очень прошу вас, сэр, не разочаровывать меня и всю кают-компанию.

— Понимаю, что вы имеете в виду, Симмонс — уважить их чувства — сам бы ощущал подобное на их месте. Но эта экспедиция, хм, весьма необычна. Мой приказ должен быть исполнен. Канонерка на месте?

— Подходит к траверзу, сэр.

— Пусть мистер Вест с помощниками проверит ее такелаж, пока я не поднялся на борт: у них полчаса. И снабдите шлюпочную команду шерстяными красными шапочками, на средиземноморский манер, — сказал Джек, глядя на часы.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Симмонс формальным, сухим, обиженным голосом.

Через полчаса Джек — в поношенном мундире, гессенских башмаках, плаще и низкой шляпе с перьями — вышел на палубу. Бросив взгляд на небо, он произнес:

— Я вернусь на корабль только после Порт-Маона, мистер Симмонс. В восемь склянок пополудни отсылайте баркас. Всего доброго.

— Удачи, сэр.

Они пожали друг другу руки. Джек кивнул офицерам, поднеся пальцы к шляпе, и под свист дудок спустился вниз. Оказавшись на палубе канонерки, Джек принял руль и судно резво побежало по ветру, свежий бриз дул ему в скулу бакборта. На юге вырастали очертания острова, мимо проплывали мыс за мысом, и вот он вводит судно в долгую красивую излучину. Это была не одна из серийных тулонских канонерок, не одно из грузных испанских созданий, что выползали всякий раз в спокойную погоду из Алхесираса, и не один из способных действовать только в акватории порта плавучих станков для единственного тяжелого орудия (будь это так, Джек ни за что не довел бы ее сюда), но полупалубная барка-лонга с длинной аппарелью, позволяющей выкатывать пушку и устанавливать ее перед короткой, толстой, скошенной вперед мачтой — судно, прекрасно приспособленное для хождения по Средиземному морю, годное проникнуть в любой порт и улизнуть из него.

Но конфеткой его назвать тоже было трудно. По мере того, как он приводил канонерку все круче к ветру, румпель под рукой становился все тяжелее, чувствовался вес установленного на баке орудия. Но тем не менее она шла круто к ветру, очень круто, даже круче, чем в пять градусов, и держалась на курсе, не рыская и не уваливаясь, и храбро рассекала волны, поднимая за кормой шлейф брызг.

Вот такие вещи были по нем. Огромный латинский парус на искривленном рее был не так знаком, как прямые паруса или паруса куттера, но принцип был тот же, и он чувствовал себя как опытный наездник, севший на чистокровную лошадь из чужой конюшни. Джек опробовал канонерку на разных скоростях: незаметно, но настойчиво, твердо и решительно — описывая большие круги вокруг фрегата, пока солнце медленно клонилось к закату.

Подведя суденышко к подветренному борту «Лайвли», он запросил баркас и спустился вниз. Пока команда в красных шапочках грузилась на борт, он сидел в каюте бывшего капитана — низенькой треугольной каморки на юте, штудируя карты и сигнальную книгу. Не то, чтобы ему это требовалось: здешние воды были для него как дом родной, да и ряды флагов и огней накрепко запечатлелись в его памяти — просто любой контакт с кораблем означал для него в эту минуту растрату тех внутренних сил, которые понадобятся ему через несколько часов. Совсем скоро, если только падающий барометр и зловещий вид неба не предвещают настоящего шторма.

Бонден доложил, что все прибыли и готовы, и Обри поднялся на палубу. Теперь он был полностью сосредоточен: нетерпеливо тряхнул головой, услышав разрозненное «ура», переложил руль на правый борт и взял курс на дальний мыс на востоке. Джек заметил Киллика, проникшего сюда вопреки его приказу: тот был мрачен и держал корзину с едой и бутылками, — но не обратил на него внимания. Передав румпель квартирмейстеру и указав ему курс, он принялся расхаживать взад-вперед, следя за ветром и ходом канонерки, и примечая, как меняются очертания берега.

Берег был в миле справа по борту: хорошо знакомые мысы, пляжи, ручьи проплывали мимо неспешно, как во сне, люди были спокойны. Джек вдруг почувствовал, что это бесконечное хождение в тишине уводит его от реальности, рассеивает концентрацию, и спустился вниз, скорчившись в каюте.

— Ты, как погляжу, опять принялся за свои чертовы проделки, — буркнул он.

Киллик не посмел возражать, только выставил перед ним холодную баранину, хлеб, масло и бутылку кларета.

«Я должен поесть», — сказал капитан сам себе, и решительно принялся за еду. Но желудок отказывался принимать пищу, даже кларет лился с трудом. Такого с ним не случалось прежде: ни разу во время боя, опасности или кризиса.

— Все это пустяки, — заявил он, махнув рукой.

Когда он вернулся на палубу, от спрятавшегося за возвышенной местностью на западе солнца остался только ободок, а с правой скулы надвигался мыс Мола. Ветер посвежел, стал порывистым, моряки вычерпывали воду: обогнуть мыс представлялось нелегким делом, не исключено, что придется взяться за весла.

Если он не ошибся в расчете времени, внешние батареи они должны были пройти еще при свете, чтобы французский флаг был хорошо различим, а во внутреннюю гавань войти, когда уже стемнеет. Джек скользнул взглядом по развевающемуся триколору, по сигнальным флажкам, которые Бонден уже разложил у фалов, и взял румпель.

Времени для сомнений не оставалось, его целиком поглотила необходимость решать насущные проблемы. Мыс в белой пене прибоя приближался стремительно: его надо было обогнуть, а малейший просчет приведет к тому, что водовороты за мысом могут развернуть их или снести под ветер.

— Пора, Бонден, — скомандовал он, завидев семафорную станцию. Набранные флаги взметнулись вверх и развернулись, сделавшись хорошо видными. Взгляд Обри метался от моря и надутого паруса к высотам, где под напором бриза реял испанский стяг. Если их сигнал правильный, стяг приспустят. Ни шевеления там, наверху, ничего, и с такого расстояния голо, как на доске. По-прежнему ничего, и вдруг флаг дернулся: вниз и снова вверх.

— Подтверждение, — сказал Джек. — К шкоту. У фалов стоять. — Матросы были на местах, поглядывая то на небо, то на надутый парус. Встав потверже и стиснув губы, он навалился на румпель: канонерка ответила тут же, ее подветренный фальшборт все глубже погружался в пену. Ветер был галфвинд, она кренилась все больше и больше, и вот с левой скулы открылся замок Сент-Филипп. Широкая полоса белой пены, отмечавшая границу действия полного ветра, находилась в четверти мили впереди, судно прошло сквозь нее, врезавшись в спокойную воду с подветренной стороны мыса и встало на ровный киль.

— Довольный Джон, прими руль, — сказал капитан. — Бонден, веди корабль.

Берега, образующие вход в гавань, опрометью бежали навстречу друг другу, и там, где они почти соединялись, находилась узкая горловина с мощными батареями на каждой стороне. В некоторых казематах горели огни, но снаружи было достаточно света, чтобы наблюдатель мог заметить офицера, стоящего у руля — зрелище не слишком обычное. Ближе, еще ближе: и вот канонерка медленно проходит через горловину, настолько впритирку, что можно забросить галету в жерло сорокадвухфунтовок у самого уреза воды. В сумерках раздался голос: «Parlez-vous français?[7]», — и смех. Кто-то другой крикнул: «Hijos de puta[8]». Впереди раскинулось широкое пространство с лежащим в доброй миле справа по носу госпитальным островом, где размещался лазарет. Из-за вершин холмов падали последние отблески солнечного света, наполняя гавань багровыми, переходящими по краям в черное тенями. Поверхность воды по временам покрывалась рябью из-за долетавших снаружи порывов трамонтаны; порывы иногда бывали сильными — там, позади огней, которых становилось все больше — виднелась впадина между холмами, куда такой вот шквал загнал в девяносто восьмом «Агамемнона», положив его на бок.

— Парус на гитовы, — скомандовал Джек. — Достать весла.

Он не отрываясь смотрел на госпитальный остров, пока от напряжения не заслезились глаза. Наконец, от него отвалила лодка.

— Всем молчать, — сказал он. — Ни окликов, ни разговоров. Вы меня поняли?

— У правой скулы шлюпка, сэр, — на ухо шепнул ему Бонден.

Джек кивнул.

— Когда я взмахну рукой так, — произнес он, — выдвигайте весла. Махну еще раз — давайте ход.

Суда медленно сближались, и хотя ум Джека был так холоден и ясен, как только можно было желать, он поймал себя на мысли, что дыхание у него перехватило, и ему пришлось приложить усилие, чтобы сделать вдох.

— Ohé, de la barca,[9] — окликнули их со шлюпки.

— Ohé, — отозвался он и помахал рукой.

Шлюпка подошла к борту, уцепилась крюком, человек с нее совершил отчаянный прыжок на поручни. Джек схватил его за руки и вытащил на свет. Заглянул в лицо: Марагалл. Шлюпка отвалила. Он со значением кивнул Бондену, взмахнул рукой и проводил Марагалла в каюту.

— Как он? — шепотом спросил Обри.

— Жив…все еще там… они поговаривают о переводе. У меня нет сообщений, ничего не получил, — лицо у него было напряженным и бледным, но он растянул его в подобии улыбки и продолжил, — значит, вы вошли. Без проблем. Вам следует встать у старой продовольственной пристани: они вам выделили самое поганое место, поскольку вы «француз». Слушайте: у меня есть четверо проводников, и церковь будет открыта. В половине третьего я подожгу склад Мартинеса у арсенала — Мартинес донес на него. Это позволит моему другу, офицеру, передвинуть войска: к трем часам в радиусе мили от дома не останется ни солдат, ни полиции. Двое наших, что работают там, будут у церкви, чтобы показать вам дорогу в дом. Все правильно?

— Да. Сколько человек там сегодня?

— С судна окликают, сэр, — сказал Бонден, просовывая внутрь голову.

Они повскакали с мест, Марагалл пристально всматривался в темноту. Огни Маона окружали мыс, на их фоне, в сотне ярдов впереди обрисовывался черный силуэт фелюки. С фелюки снова окликнули.

— Спрашивает, как там, снаружи, — прошептал Марагалл.

— Дует сильно, впору брать рифы на марселях.

Марагалл прокричал что-то по каталански, и фелюка исчезла за кормой, растворившись во мгле. Вернувшись в каюту, он утер взмокшее лицо и буркнул:

— О, если бы у нас было время, больше времени. Сколько человек? Восемь, и капрал. Скорее всего, все пятеро офицеров и переводчик, но полковник может еще не прийти. Он играет в карты в цитадели. Каков ваш план?

— Высадиться небольшими отрядами между двумя и тремя часами, добраться задворками до Санта-Анны, овладеть задней стеной и садовым домиком. Если он там, тут же назад, тем же путем. Если нет, пересечь патио, взломать дверь и обыскать дом. По возможности тихо, и вернуться на канонерку. Если не выйдет, отходим через пригороды: у меня шлюпки в Кала-Блау и Раули-Крик. Можете достать лошадей? Нужны деньги?

Марагалл резко затряс головой.

— Дело не только в Эстебане, — сказал он. Если не освободить других заключенных, мы уличим его — раскроем, и одному богу известно скольких еще вместе с ним. Кроме того, некоторые из них — наши люди.

— Понимаю, — произнес Джек.

— Он и сам сказал бы вам то же, — настойчиво прошептал Марагалл. — Это должно выглядеть как освобождение всех заключенных.

Джек кивнул, не отрывая глаз от кормового окна.

— Мы почти вошли. Поднимемся на палубу.

Старая продовольственная пристань приближалась, и вместе с ней вонь гниющих отходов. Они миновали ярко освещенное здание таможни, и темное пространство позади него. Карантинный катер окликнул их, разворачиваясь. Марагалл ответил. Через несколько секунд Бонден негромко скомандовал: «Весла на воду», и аккуратно подвел канонерку к темному грязному причалу. Пришвартовавшись к двум тумбам, они оказались в тишине, нарушаемой со стороны штирборта плеском воды, а с другой — отдаленными звуками города. За каменным причалом простиралась обширная свалка, за ней — заброшенный заводик, канатная мастерская и корабельная верфь, обнесенная покосившимся забором. Два невидимых кота выясняли отношения среди мусора.

— Вы меня поняли? — настаивал Марагалл. — Он сказал бы в точности то же самое.

— Это логично, — отрезал Джек.

— Он сказал бы то же самое, — повторил Марагалл. — Вы представляете, где находитесь?

— Вот церковь капуцинов. А там — Санта-Анна, — ответил Обри, кивнув в сторону башни. Она вздымалась над ними, над дальним концом гавани, так как стояла на холме, круто уходящем вверх, начинаясь в центре города, так что эта часть Маона находилась высоко над уровнем моря.

— Мне нужно идти, — сказал Марагалл. — Вернусь вместе с проводниками. Помните, умоляю вас, помните, что я сказал: освободить нужно всех.

Было восемь часов. Они завели верп, ошвартовав канонерку кормой к причалу, и, держа весла наготове, затаились в этой захламленной пустыне. Джек распорядился, чтобы команда, разбившись по шестеро, принимала пищу в крошечной каюте, остальные тем временем отдыхали под полупалубой: только один огонь, минимум шума, никакой суеты.

Как легко переносят они ожидание! Негромкий говор, приглушенный стук костей, толстый китаец похрапывает, как боров. Они могут позволить себе положиться на всеведущего вождя, в руках которого все: детальный план, мудрость, знание местности, преданные союзники. А Джек не может. Каждую четверть часа звон церковных колоколов разносился над Порт-Маоном, среди них выделялся мощный рокочущий звук Санта-Анны, который так часто слушал он в том самом садовом домике вместе с Молли Харт. Еще четверть часа, полчаса. Девять. Десять.

Он обнаружил, что видит Киллика.

— Три склянки, сэр, — проговорил тот. — Джентльмен вот-вот вернется. Вот кофе и ломтик бекона. Хоть кусочек проглотите, сэр, бога ради.

Как и все моряки, Джек мог спать и просыпаться в любых широтах и в любое время дня и ночи, он владел так же выработанным за годы войны навыком выскакивать из глубокого сна в готовности тут же идти на палубу, но теперь все было иначе — он не только проснулся и был готов идти на палубу — он стал другим человеком: холодное отчаяние ушло и он стал другим человеком. Теперь вонь причала стала запахом грядущей битвы, уступила место резкому аромату пороха. Он с жадностью поглотил пищу и отправился на бак, чтобы при свете лунного серпа поговорить со своей командой, теснившейся под полупалубой. Они поразились, увидев его в таком расположении духа, столь разительно отличавшегося от свирепой замкнутости во время подхода к берегу, но поражало их и то, что колокола отбивают час за часом, а они ждут, и Марагалла все нет.

Было уже почти два, когда с причала донеслись шаги.

— Прошу прощения, — произнес он, отдуваясь. — Заставить людей в этой стране шевелиться… Вот проводники. Все в порядке. В три у Санта-Анны? Я буду там.

Джек улыбнулся.

— В три. Удачи, — сказал он. Потом повернулся к стоящим в тени проводникам. — Куатро групос, синко минутас каждая, ясно? Довольный Джон, потом Ява-Дик. Бонден, ты замыкающий. — И вступил, наконец, на берег — на твердый, неподатливый грунт — после месяцев, проведенных в море.

Ему казалось, что он знает Порт-Маон, но после пяти минут блуждания по темным сонным улицам, слыша только, как шаркают коты в подворотнях, да один раз — как шикнули на ребенка, понял, что заблудился. И потому, миновав низкий вонючий тоннель и оказавшись на хорошо знакомой маленькой площади у Санта-Анны, был страшно изумлен. Дверь церкви была приоткрыта; они потихоньку вошли внутрь. В боковой часовне горела свеча, рядом с ней стояли два человека с белыми платками в руках. Они прошептали что-то проводнику — священнику, или человеку, одетому как священник — и подошли поближе, чтобы поговорить с ним. Джек не понимал их, но уловил несколько раз повторенное слово «фок», а когда дверь снова открылась, заметил на небе алый отсвет. По мере того, как проводники приводили новые группы, церковь наполнялась плотной массой молчаливых людей, пахнущих смолой. Снова отсвет. Он вышел посмотреть: горело за гаванью, дым, подсвечиваемый снизу красным, быстро относило к югу. Пока Джек глядел, послышался крик: пронзительный вопль, внезапно стихший. Он донесся из дома, расположенного где-то неподалеку.

Торопливо пересекая площадь, появился отряд Бондена.

— Слышали это, сэр? Ублюдки взялись за дело.

— Тише, ты, чертов дурак, — тихо выругался Джек.

Часы зашипели и пробили три. Из тени вынырнул Марагалл.

— Идем, — сказал Джек. По площади на угловую улицу, вверх по улице, вдоль длинной белой стены, туда, где к ней прильнуло фиговое дерево.

— Бонден, ну-ка, подсади, — он залез наверх. — Кошку!

Зацепив якорь за ствол, Обри скомандовал:

— Перелезаем здесь, осторожно, — и спрыгнул во двор.

Вот и садовый домик: в окнах свет, внутри длинной комнаты три человека стоят у дыбы; один в штатском сидит за столом, пишет; к двери прислонился солдат. Офицер, который кричал, наклонившись над дыбой, отодвинулся в сторону, чтобы ударить снова, и Джек разглядел, что на земле, распростершись, лежит не Стивен.

За спиной слышался глухой стук — это его люди перелезали через стену.

— Довольный Джон, — прошептал капитан, — ты со своими заходишь с другой стороны, от двери. Ява-Дик — к освещенной арке. Бонден, со мной.

Снова вопль, высокий, нечеловеческий, невыносимый. В комнате поразительно красивый молодой человек повернулся и с торжествующей улыбкой посмотрел на остальных офицеров. Его воротник и мундир были расстегнуты, он что-то сжимал. Джек выхватил шпагу, открыл окно: лица обратились к нему, недоумевающие, потом испуганные и изумленные. Три длинных скачка; стараясь удержать равновесие и яростно сжимая эфес, он наносит удар юнцу и по возвратной стоящему рядом офицеру. Комната мгновенно наполняется: диким шумом, метаниями, ударами, стуком падающих тел, криками последнего из офицеров; стул и стол ломаются под гражданским и двумя повисшими на нем матросами — приглушенный вопль. Солдат выскакивает за дверь: оттуда доносится звериный вой, и тишина. Безумное, нечеловеческое лицо человека на дыбе, все в каплях пота.

— Отвяжите его, — приказал Джек. Когда путы ослабили, человек застонал и закрыл глаза.

Они ждали, прислушиваясь: хотя до них четко доносились голоса трех или четырех солдат, спорящих о чем-то на первом этаже, и мелодичный свист сверху, больше никакой реакции. Громкие голоса — убеждающие и увещевательные — звучали на одной и той же ноте.

— Теперь в дом, — произнес Джек. — Марагалл, где здесь караулка?

— Первая дверь слева после арки.

— Вам известны имена кого-нибудь из них?

Марагалл посовещался с людьми с платками.

— Только Потье, капрал, и Норманд.

Джек кивнул.

— Бонден, помнишь дверь в лицевой стене патио? Поставь на ее охрану шесть человек. Довольный Джон, твой отряд остается здесь, во дворе. Ява-Дик, ты отвечаешь за обе стороны от двери. Парни Ли идут со мной. И тихо, тихо, поняли?

Он пошел через двор: его башмаки громко стучали по мостовой, сзади доносился мягкий топот ног. После секундной остановки, чтобы оглядеться, он крикнул:

— Потье!

В то же мгновение, словно эхо, сверху донесся крик: «Потье!», и свист, прекратившийся было, продолжился. Снова прервался: «Потье!» — уже громче. Спор в караулке стих, там прислушались. Опять: «Потье!»

— J'arrive, mon capitaine,[10] — откликнулся капрал. Он вышел из комнаты, что-то говоря внутрь нее, пока не закрыл дверь. Стон, приглушенный хрип, и тишина.

— Норманд, — позвал Джек, и дверь снова распахнулась. Но на этот раз наружу высунулась угрюмая, озадаченная, почти подозрительная физиономия. Увиденное заставило человека захлопнуть дверь.

— Отлично, — заявил Джек и обрушил на нее все шестнадцать стоунов своего веса. Дверь распахнулась внутрь, дрожа от удара, но с этой стороны забитого телами окна остался лишь один человек; его свалили на пол одним махом. Крики во дворе.

— Потье, — донеслось сверху, и свист двинулся вниз по лестнице, — qu'est-ce que ce remue-ménage?[11] В свете большого фонаря под аркой Джек разглядел офицера: веселого, румяного офицера, в прекрасном настроении и отлично сидящем мундире. Такого офицера, что Джек на мгновение замер. Дютур, без сомнения.

Лицо Дютура, готового было засвистеть снова, исказилось недоумением; рука зашарила в поисках шпаги, но ее не было.

— Хватай его, — сказал Джек стоящим рядом матросам. — Марагалл, спроси у него, где Стивен.

— Vous êtes un officier anglais, monsieur?[12] — спросил Дютур, не обращая внимания на Марагалла.

— Отвечай, раздери бог твою мерзкую душу! — взревел Джек, задрожав от ярости.

— Chez le colonel, — ответил офицер.

— Марагалл, сколько их еще осталось?

— Это единственный, кто оставался в доме: он говорит, что Эстебан в комнате полковника. Полковник еще не вернулся.

— Идем.

Стивен видел их приближение в своем бесконечном бреду: они бывали в нем и раньше, но никогда вместе. И никогда в таких тусклых красках. Он улыбнулся Джек, но лицо его бедного друга было таким озабоченным, белым, страдальческим. Но когда руки Джека коснулись пут, улыбка Стивена сменилась почти пугающей гримасой: яростная вспышка боли заставила две отдаленные реальности слиться воедино.

— Полегче, Джек, дорогой мой, — прошептал он, пока они осторожно усаживали его в мягкое кресло. — А теперь не дадите ли мне чего-нибудь попить, бога ради? А, Марагалл, улыбнулся Стивен, глядя через плечо Джека, — valga'm Deu.

— Довольный Джон, очистить комнату, — сказал Джек, приходя в себя. Некоторые из заключенных поднялись наверх, двое уже решительно двинулись на Дютура, в ужасе забившегося в угол.

— Этому человеку нужен священник, — промолвил Стивен.

— Мы должны убить его? — спросил Джек.

Стивен кивнул.

— Но сначала он должен написать полковнику… Ведите его сюда. Скажем, получил очень важную информацию: американец признался… Это не может ждать. Не имеет права: очень важно.

— Скажите ему, сэр, — обратился Джек к Марагаллу, обернувшись через плечо; на лице у него по-прежнему застыло выражение сострадания. — Пусть напишет эту записку. Если полковник не придет через десять минут, я засуну его в эту машину.

Марагалл подвел Дютура к столу, сунул ему перо в руку.

— Он отказывается, говорит, его офицерская честь…

— Его что? — рявкнул Джек, разглядывая штуковину, с которой они сняли Стивена.

Крики, борьба, шум на лестнице.

— Сэр, — произнес Бонден, — этот малый хотел войти через главную дверь. — Двое моряков втолкнули в комнату человека. — Боюсь, заключенные помяли его на лестнице.

Они смотрели на умирающее, мертвое уже тело полковника. В замешательстве Дютур вырвался, сбил лампу и прыгнул в окно.

— Пока пытается бежать, — сказал Стивен, когда Ява-Дик прибыл с докладом. — О, все-таки слишком, слишком… Джек, что дальше? Увы, я не в состоянии даже ползти.

— Мы отнесем тебя на канонерку, — ответил Джек.

— Вот здесь, за дверью, место, куда они стаскивали умерших подозреваемых, — сказал Марагалл.

— Жуан, — обратился к нему Стивен, — все важные бумаги находятся в сейфе справа от стола.

Медленно-медленно шли они вниз по улице; Стивен жадно глядел на звезды и глубоко вдыхал свежий воздух. Улицы казались вымершими: лишь однажды кто-то посмотрел на причудливый кортеж и тут же скрылся. Прямо вниз — к пирсу и дальше по нему. Вот и канонерка: группа Довольного Джона опередила их, и уже заняла места на веслах.

— Все на местах, сэр, — рапортует Бонден.

Прощайте, прощайте, Марагалл! Да пребудет с вами Господь, и да минуют вас беды! Черная вода журчит все живее и живее, лижет борт судна. Среди сваленной на палубе добычи раздается приглушенный бой часов. Потом тишина: Маон по-прежнему крепко спит. Слева проплывает госпитальный остров, раскачиваются сигнальные огни, в ответ на которые с батареи следует сигнал и насмешливый крик: «Cochons».[13] И облегчение, когда обнаруживается, что рассвет принес с собой обычное стихание трамонтаны, и что парус под ветром — это «Лайвли».

— Одному Богу известно, смогу ли повторить это снова, — произнес Джек, наваливаясь на руль, чтобы привестись круче к ветру, колючие брызги жалили его усталые, покрасневшие глаза. — Но чувствую себя так, будто мне вод целого моря не хватит, чтобы отмыться.

Глава четвертая

— Не выпьет ли больной джентльмен глоток поссета[14] на дорожку? — спросила хозяйка «Короны». — День сегодня ненастный — Портсмут это не Гибралтар, а он выглядит еще бледнее, чем раньше. –

Она была уже готова согласиться с мнением горничной: «ему скорее нужен катафалк, чем карета», но подумала, что таким образом может бросить тень на лучший экипаж «Короны», стоявший у дверей.

— Разумеется, миссис Мосс, превосходная идея. Я отнесу. Не сомневаюсь, вы положили в экипаж грелку?

— Две, сэр, и поменяли их не далее, как полчаса назад. Но будь их даже двести, я ни за что не отпущу его в дорогу с пустым желудком. Не могли бы вы убедить его остаться на обед, сэр? Он должен поесть гусиного пирога: нет ничего более укрепляющего, чем гусиный пирог, это всем на свете известно.

— Я попробую, миссис Мосс, но он ведь упрям, как осел.

— Больные, сэр, — заявила миссис Мосс, качая головой, — все такие. Когда я ухаживала за Моссом на его смертном одре, тот тоже все перечил и отнекивался. Ни гусиного пирога, ни мандрагоры, ни поссета: нет и все тут.

— Стивен, — крикнул он нарочито весело, — выпей-ка вот это, и в путь. Твое пальто нагрелось?

— Не хочу, — отрезал Стивен. — Опять этот ваш чертов поссет. Я что, младенец в люльке, чтобы вы вокруг меня так кудахтали и травили своими кодлями?[15]

— Один глоток, — настаивал Джек. — Это подготовит тебя к путешествию. Миссис Мосс не слишком нравится эта поездка, и должен сказать, я с ней согласен. Как бы то ни было, я купил для тебя бутылку «Быстрого Укрепителя доктора Мида», в нем содержится железо. Всего лишь капля, размешанная в поссете.

— Миссис Мосс… миссис Мосс… доктор Мид… железо… воистину, — буркнул Стивен. — Какое пагубное стремление распространилось в наш век, делать…

— Пальто, сэр, — заявил Киллик. — Горячее, как тост. Ныряйте скорее, пока не остыло.

Они всунули его в пальто, застегнули, и повлекли вниз по лестнице, поддерживая под локти, так что ноги доктора едва касались ступенек. В экипаже ждал Бонден. Они запихнули Стивена в прогретую до духоты карету, обмениваясь через его голову понимающими улыбками — пока тот вопил, что они, видимо, решили задушить его своими пледами и овчинами: «Вы решили меня похоронить заживо? Этой проклятой соломы под ногами столько, что хватит для кавалерийского полка». Киллик и Бонден добавляют еще несколько клоков, Джек шел к другой дверце, намереваясь влезть внутрь, когда кто-то дотронулся до его плеча.

Обернувшись, он увидел человека с помятым лицом и увенчанным короной жезлом. Беглый взгляд обнаружил еще двоих и лошадей и подкрепление из плотных подручных шерифа с дубинками в руках.

— Капитан Обри? — спросил человек. — Именем закона вынужден просить вас проследовать со мной. Маленькое дельце Паркина и Клаппа: судебная повестка. Возражений нет, сэр? Пойдем по-мирному, без скандала? Я, с вашего позволения, пойду сзади, а Джо покажет дорогу.

— Отлично, — ответил Джек. Наклонившись к окну, он сказал:

— Стивен, я арестован: Паркин и Клапп. Судебное предписание. Прошу, поговори с Феншоу. Напишу тебе в Грейпс, может там и встретимся. Киллик, вытащи мой саквояж. Бонден, ты с доктором: приглядывай за ним, понял?

— Что за тюрьма? — спросил Стивен.

— Болтера, на Валчер-лейн, — отозвался пристав. — Все удобства, обслуживание, и вообще конфорт.

— Поезжай, — произнес Джек.


— Мэтьюрин, Мэтьюрин, мой дорогой Мэтьюрин! — восклицал сэр Джозеф. — Как я потрясен, как огорчен, как глубоко тронут.

— Ну конечно, — буркнул Стивен. — Зрелище впечатляет, не спорю, но это скорее чисто внешние повреждения. Важные органы не пострадали. Со мной все будет в порядке. Но пока вынужден принимать вас здесь: ступенек мне не одолеть. Как мило с вашей стороны, что вы пришли: мне хотелось бы выказать вам большее гостеприимство.

— Нет-нет-нет, — вскричал сэр Джозеф. — Мне так нравится ваша квартира: другой век… очень живописно… Рембрандт. Какой очаг! Надеюсь, вас здесь хорошо устроили?

— Да, благодарю вас. Они здесь привыкают к моим порядкам. Все превосходно, вот только хозяйке дома вздумалось поиграть в доктора, и только потому, что я несколько часов в день провожу в постели. «Нет, мадам, — говорю я ей, — я не стану пить «Сердечные» Годфри или пробовать капли Уорда. Я же не указываю вам, как готовить салмагунди, поскольку вы — повар; так будьте добры не прописывать мне лечение, ведь я, как вам известно, врач». «Но сэр, — говорит она, — нашей Саре, когда та переутомилась на травле медведя шесть месяцев тому, так полегчало от «Годфри», так что умоляю, сэр, примите хотя бы ложечку». И Джек Обри норовил туда же. «Я же не учу вас как рулить этим вашим шлюпом или кормой или как там зовут эту чертову махину — так что не стоит…» Но куда там. Панацея от жуликов с ярмарки, снадобья от бабушек… эх! Если бы гнев способен был бы укрепить мои мышцы, я бы давно уже был крепок, как литосфера.

Сэр Джозеф намеревался было предложить попробовать воды Бата, но теперь он сказал:

— Надеюсь, с вашим другом все хорошо? Я бесконечно ему обязан: это был невероятно смелый удар. Чем больше я об этом думаю, тем больше восхищаюсь им.

— Да, так и есть. Мне кажется, что такие вещи достигаются ценой величайших усилий, расчета, подготовки, или всех их в одном флаконе. Для этого нужно некое особое качество, достоинство, которому я затрудняюсь дать имя. «Барака», зовут его мавры. Он обладает им в высочайшей степени: то, что для другого было бы преступным безрассудством, для него — просчитанное действие. И все же я оставил его в долговой тюрьме в Портсмуте.

Удивление, сожаление.

— Да. Похоже, его способности действуют только на море, или же это часть его морского характера. Он арестован за долги сворой судейских. Феншоу, его агент, говорит, что это из-за суммы в семьсот фунтов. Капитан Обри знал, что испанские сокровища не будут рассматриваться как приз, но не имел понятия, что новости распространятся по Англии. Как, впрочем, надо признаться, и я — официального уведомления ведь не было. Впрочем, я не должен докучать вам личными неурядицами.

— Дорогой сэр, дорогой Мэтьюрин! Прошу, говорите со мной всегда как с личным другом, другом, который высоко ценит вас помимо всех деловых отношений.

— Это очень любезно, сэр Джозеф, очень любезно. В таком случае признаюсь: меня страшит, что прочие кредиторы, прознав о вновь возникших трудностях, втянут его в безнадежный процесс. Моих средств недостаточно, чтобы выручить его, и хотя выплаты ex gratia, о которых вы столь любезно дали мне понять, покроют почти весь долг, останется еще довольно значительная сумма. А человек с одинаковым успехом может гнить в тюрьме как за десять тысяч, так и за несколько сотен фунтов.

— Они еще не выплачены?

— Нет, сэр. И я наблюдаю со стороны Феншоу явное нежелание делать это. По его заявлению, вещи эти столь необычны, обстоятельства сомнительны, сколько придется ждать — неизвестно, а капиталы его все в обороте.

— Это, конечно, не моя епархия: такими бумагами ведают волокитный департамент транспорта и еще более волокитный департамент государственных обязательств. Но я обещаю вам кое-что кое-куда направить. Тем временем мистер Карлинг замолвит словечко Феншоу, и не сомневаюсь, что вам можно будет обратиться к нему за той суммой, которую вы имели в виду.

— Может, открыть окно, сэр Джозеф?

— Если это не повредит вам. Вы не находите, что несколько жарковато?

— Нет. Тропическое солнце — вот что мне нужно, и бушель-другой угля — единственный доступный эквивалент. Но это вряд ли подходит для человека с нормальной конституцией, не стану спорить. Прошу, снимите сюртук, развяжите шейный платок. Я не придерживаюсь церемоний — можете судить по ночному колпаку и кашне из кошачьей шкуры.

Он начал возиться со шнурами и задвижками окна, но откинулся назад, бормоча:

— Иисус, Мария и Иосиф. Нет сил, совсем нет. Бонден!

— Сэр? — произнес Бонден, возникший в ту же секунду в дверях.

— Сначала выбрать этот линь, потом тянуть и одерживать, ясно? — сказал Стивен, глядя на сэра Джозефа со скрытой усмешкой.

Бонден вытаращил глаза, потом понял, что имеет в виду доктор, и двинулся к окну. Но, уже взяв шнур в руку, заколебался и сказал:

— Не совсем уверен, сэр, что следует так поступать. Мы с утра не слишком хорошо себя чувствовали.

— Ну вот, вы видите, сэр Джозеф? Никакой дисциплины: ни один приказ не исполняется без бесконечных пререканий. Черт бы вас побрал, сэр Бонден!

Насупившись, Бонден приоткрыл окно на пару дюймов, помешал угли в очаге и вышел из комнаты, качая головой.

— Пожалуй, сниму сюртук, — заявил сэр Джозеф. — Значит, говорите, вас устроит жаркий климат?

— Чем жарче, тем лучше. Как только смогу, отправлюсь в Бат, поплескаться в теплой сернистой…

— Вот об этом я намеревался сказать! — вскричал сэр Джозеф. — Рад слышать ваши слова. Это именно та вещь, которую я собирался предложить, если бы… — «если бы ты не был таким диким, взрывным, упрямым и придирчивым», — подумал он, но вслух произнес: — если бы счел себя вправе советовать вам. Самое то, чтобы восстановить силы, моей сестре Кларж известен случай, ну, может, не совсем такой же…

Он почувствовал, что вступил на зыбкий грунт, закашлялся, и без всякой связи продолжил:

— Но вернемся к вашему другу: его женитьба не поможет ему уладить дела? Я читал объявление в «Таймс», и, насколько понимаю, юная леди является довольно богатой наследницей. Леди Кейт говорила, что ее состояние весьма велико — одно из лучших сельских поместий.

— Что так, то так. Но оно находится в руках ее матери, а мамаша эта — одна из самых неромантичных тварей, которая влачила когда-либо свою противную жирную тушу по лону стонущей от того земли. Джек же — иное дело. У него самые причудливые понятия о достоинстве, и он питает глубочайшее презрение к искателям богатых невест. Романтическое существо. И самый скверный лжец на свете. Когда я сообщил ему, что испанские сокровища — не приз, что он снова нищий, он пытался сделать вид, будто только того и ждал: смеялся, утешал меня нежно, словно женщина, говорил, что уже расстался с мыслью о них за эти месяцы — не хотел меня огорчать. Но я-то знаю: той ночью он писал Софии, и внутренне убежден, что Джек освободил ее от всех обязательств. Но это, конечно, не окажет на нее, этот сдобный пирожок, ни малейшего влияния, — закончил он, с улыбкой откидываясь на подушки.

Вошел Бонден, покачиваясь под весом двух бадей с углем, и занялся огнем.

— Не желаете ли кофе, сэр Джозеф? А может стакан мадеры? У них тут есть превосходный серсиал, который я могу от души порекомендовать.

— Спасибо, спасибо. Разве что воды. Стакан холодной воды был очень кстати.

— Стакан воды, Бонден, и графин мадеры. И если я снова увижу чашку рома с разбитым в нее сырым яйцом, Бонден, я вылью ее тебе на голову. Таков, — продолжил он, потягивая вино, — самый прискорбный аспект моего путешествия. Причем даже еще болезненнее, чем то, что я, с вашего позволения, буду называть допросом, есть факт, что творили это французы, представители нации, к которой я питаю нежнейшие чувства.

— Такое не подобает цивилизованным людям? Стоит отделять их от правителей, политиков, революционеров, с этим жутким engouement[16] к Бонапарту.

— Верно. Но эти люди были не из новой формации. Дютур служил инженером при старом режиме, а Ожер был драгуном — настоящим, кадровым офицером. Вот что жутко. Мне казалось, что я изучил этот народ вдоль и поперек: жил там, учился в Париже. Ну да у Джека Обри разговор с ними вышел короткий. Да. Как я говорил, он романтик: после этого дела он выбросил в море свою шпагу, а мне известно, как она была дорога ему. И вот еще: ему нравится воевать — никто не сравнится с ним в битве, — но после нее ведет себя так, словно на войну шел не за тем, чтобы убивать врагов. В этом есть противоречие.

— Я так рад, что вы едете в Бат, — произнес сэр Джозеф, которого внутренний конфликт в душе капитана фрегата волновал значительно меньше, чем здоровье друга. Хотя в обычных обстоятельствах шеф морской разведки больше напоминал айсберг, чем человеческое существо, он питал неподдельное, живое расположение к Мэтьюрину. — Мне приятно, поскольку вы сможете повстречать там моего преемника, да и я буду вырываться время от времени. Меня вдохновляет возможность побыть в вашем обществе, и заодно получше познакомить вас с ним. — Он отметил, как напрягся взгляд Стивена при слове «преемник», смолк на минуту и продолжил.

— Да, я вот-вот вернусь к моим сабинским жукам, у меня есть небольшое имение в Фенсе — сущий рай для колеоптер.[17] Как я жду этого момента! Не без некоторого сожаления, конечно, но оно умеряется тем фактом, что я передаю свои… наши дела — в надежные руки. Вы знакомы с этим джентльменом.

— Неужели?

— Да. Когда вы просили прислать надежного человека, который мог написать рапорт вместо вас — по причине состояния ваших рук — о, какое варварство, какое варварство, говорить так о вас… Я обратился к мистеру Уорингу. Вы провели с ним часа два! — заявил сэр Джозеф, наслаждаясь триумфом.

— Вы удивляете меня. Я изумлен, — буркнул Стивен. Но потом лицо его расплылось в улыбке: этот серый, совершенно не привлекающий внимания человек, этот мистер Уоринг, подходил просто идеально. Он работал без малейшей суеты, эффективно, вопросы задавал только по существу, не выказывая ничего: ни специальных знаний, ни частного интереса. Он мог сойти за недалекого респектабельного исполнителя, занимающего место в средней части иерархической лестницы.

— Он восхищается вашей работой, и прекрасно разбирается в ситуации. Ему предстоит скрываться за ширмой в лице адмирала Сиврайта — намного более удачная система — но вы после моего ухода будете вести дела непосредственно с ним. Вы, уверен, не станете спорить: он профессионал. Именно ему пришлось заниматься ныне покойным месье де Ла Тапеттерье. Кстати, уверен, вы дали ему понять, что у вас имеются иные бумаги и наблюдения, помимо указанных в рапорте.

— Да. Не окажете ли мне любезность передать вон тот переплетенный в кожу предмет? Спасибо. Конфедерасио сожгла дом — как эти парни любят огонь! — но перед отходом я попросил их вожака захватить важные документы, из коих предлагаю вам этот в качестве моего личного подарка к вашей отставке. Он принадлежит вам по праву, поскольку в нем упоминается ваше имя: les agissements néfastes[18] сэра Блейна на третьей странице и le perfide[19] сэр Блейн на седьмой. Это рапорт, составленный формально полковником Ожером, но на деле гораздо более способным Дютуром вашему гомологу в Париже, показывающий современное состояние военной разведывательной сети в восточной части Пиренейского полуострова, включая Гибралтар, с оценкой агентов, деталями их оплаты, и так далее. Он не окончен, поскольку автора прервали на середине абзаца, но достаточно полон и достоверен, даже пятна крови настоящие. Вас ожидает несколько сюрпризов, в частности, в отношении мистера Иуды Гриффитса, но в целом, я надеюсь, останетесь довольны. О, заполучить такой документ для Англии! В моем вчерашнем понимании вещей такой документ должен был быть передан из моих рук исключительно в ваши руки, — произнес Стивен, протягивая папку.

Сэр Джозеф схватил ее с горящими глазами, устремился к свету, и, сгорбившись, принялся с жадностью читать письма, отчеты, списки.

— Пес, — воскликнул он вполголоса, — хитрый пес. Эдвард Гриффитс, Эдвард Гриффитс: молись, парень… В самом посольстве? Значит, Осборн был прав… Скотина… упаси Господь мою душу.

— Так, — уже громко произнес он. — Конечно, мне придется поделиться с моими коллегами из Конной Гвардии и Форин-оффис, но сам документ я сохраню — le perfide сэр Блэйн — чтобы почитать на досуге: каков документ! Я так благодарен, Мэтьюрин!

Он вскочил, видно намереваясь пожать ему руку, но опомнился, глянув на ладонь Стивена. Бережно коснувшись ее, сэр Джозеф сказал:

— Уж если вести речь об обмене сюрпризами, то вынужден признать: вы вышибли меня с ринга.


Почтальон был редким гостем в Мэйпсе. Бэйлиф миссис Уильямс жил в деревне, ее поверенный бывал у нее каждую неделю, знакомых, с которыми она состояла в переписке, было мало, да и те писали редко. Но все равно старшая дочь хозяйки дома прекрасно различала звук шагов почтальона, скрип открываемых им железных ворот, и едва заслышав их, она выбежала из кладовой, промчалась через три коридора и лестницу в холл. И все-таки опоздала. Дворецкий уже положил на поднос «Модный осведомитель для леди» и единственное письмо и направлялся к столовой.

— Есть что-нибудь для меня, Джон? — воскликнула она.

— Только журнал и трехпенсовое, мисс София, — ответил дворецкий. — Я несу их хозяйке.

София тут же ухватилась за возможность, и заявила:

— Немедленно отдайте мне это письмо, Джон.

— Хозяйка сказала, что я все должен отдавать ей, во избежание ошибок.

— Вы обязаны отдать его прямо мне. Вас могут схватить и повесить за укрывательство чужих писем, это незаконно.

— Ах, мисс Софи, это с таким же успехом может стоить мне места.

В этот миг из столовой появилась миссис Уильямс, взяла почту и скрылась. Ее черные брови сходились на лбу в одну линию. Софи последовала за ней, слыша, как вскрывается конверт.

— Мама, отдайте мое письмо, — сказала она.

Миссис Уильямс повернула к ней побагровевшее от ярости лицо и закричала:

— Разве вы распоряжаетесь в этом доме, мисс? Стыдитесь. Я запретила вам переписываться с этим преступником.

— Он не преступник.

— Почему он тогда в тюрьме?

— Вы же прекрасно знаете, мама. Это за долги.

— По моему мнению, это еще хуже: выманивать у людей деньги гораздо хуже, чем бить их по голове. Это самое тяжкое преступление. В любом случае, я запретила тебе переписываться.

— Мы же помолвлены: у нас есть все права переписываться. Я не ребенок.

— Чушь. Я соглашалась на помолвку с условием, не более того, но теперь и с этим покончено. Мне так больно говорить так с тобой. Все эти его сладкие речи… столько гонора. Мы едва спаслись: как много беззащитных девушек поддаются на сладкие речи, на красивые пустые обещания людей, у которых, как только дойдет до дела, не оказывается ни намека на солидные государственные облигации, способные эти обещания подкрепить. Ты говоришь, что уже не дитя? Но в этих вещах ты дитя, и нуждаешься в защите. Вот почему я намерена читать твои письма: если в них нет ничего предосудительного, то зачем тебе возражать? Невинность сама хранит себя, всегда в этом убеждаюсь… Как раздраженно и зло ты смотришь: стыдись, София. Но я не позволю вам стать жертвой первого, кто покуситься на ваше приданое, мисс, вот что я вам скажу. И никакой тайной переписки в моем доме: хватит нам твоей кузины, ставшей содержанкой или компаньонкой, или как там вы это называете на свой современный манер. Когда я была девушкой, такого не бывало. Впрочем, в мое время ни одна девушка не осмелилась бы говорить с матерью в таком тоне, ни быть столь неисполнительной: даже самая дерзкая девица прежде умерла бы со стыда, я ни сколечко не сомневаюсь.

Поток речи миссис Уильямс в ходе последних предложений начал иссякать, поскольку, продолжая говорить, она погрузилась в чтение.

— К тому же, — произнесла она, — это твое своевольное упрямство было никчемным: ты без нужды вызвала у меня мигрень, — письмо от доктора Мэтьюрина, и тебе нет нужды краснеть, если его прочитают.


Дорогая мисс Уильямс,

Должен попросить у вас прощения, за то, что диктую это письмо: несчастье с моей рукой мешает мне писать. Я сразу же исполнил поручение, которым вы были столь любезны осчастливить меня, и оказался так удачлив, что получил все указанные в вашем списке книги от своего книгопродавца, уважаемого мистера Бентли, предоставляющего мне дисконт в тридцать процентов.


На нижней части лица миссис Уильямс выразилось нечто вроде сдержанного одобрения.


Более того, я обрел посланца в лице достопочтенного мистера Хинкси, нового ректора Суайвинг Монахорум, ему предстоит проезжать через Шампфлауэр на пути к месту, на которое он назначен, или рукоположен, так, наверное, надо говорить.


— Совершенно верно: о священниках мы говорим «рукоположен». Ух, София, мы будем первыми, кто увидит его! — нрав миссис Уильямс был крутым, но отходчивым.


Карета у него вместительная, и пока не загромождена семьей, оставляя свободные места для Клерка Элдинского[20], Дюамеля[21], Фолконера[22] и прочих, что сбережет вам не только время, но также и сумму в полкроны, которой отнюдь не следует пренебрегать.


— Еще бы, восемь полукрон составляют фунт. Похоже только, что не все молодые джентльмены склонны забивать себе этим голову.


Обрадован известием о вашей поездке в Бат, поскольку это доставит мне удовольствие засвидетельствовать свое почтение вашей матушке — сам я буду там с двадцатого. Впрочем надеюсь, что ее визит не вызван ухудшением здоровья, или беспокойством по поводу прежних ее недугов.


— Он всегда так внимателен к моим болезням, и так подходит для Сисси: заполучи она его, это же будет свой доктор в семье, всегда под рукой. Ни и пускай малость папист. Мы же все христиане, не так ли?


Прошу, передайте ей, что если я смогу быть чем-нибудь полезен, я в ее полном распоряжении. Размещаться я буду у леди Кейт, в Лэндсдаун-Креснт. Буду я один, поскольку капитан Обри под арестом в Портсмуте.


— Он, как вижу, почти одних со мной взглядов: рвет все связи, как положено благоразумному джентльмену.


На том, моя дорогая мисс Уильямс, передавайте мои наилучшие пожелания вашей матушке, мисс Сесилии и мисс Фрэнсис…


— И так далее. Очень милое, уважительное письмо, в правильных выражениях, надеюсь только, что он нашел надежного человека среди своих знакомых. Почерк, полагаю, мужской — не женский. Такое письмо можно диктовать исключительно джентльмену. Можешь забрать его, Софи. Не вижу препятствий повстречаться в Бате с доктором Мэтьюрином: он достойный человек — не транжира. Очень даже подходит для Сесилии. Никогда еще мужчине не требовалась так жена, да и сестре твоей не мешает найти мужа. Все эти офицеры милиции, и поданный ей пример — это ей не к чему — чем быстрее она удачно выйдет замуж, тем лучше. Мне хотелось бы, чтобы в Бате ты как можно чаще оставляла их вместе наедине.


Бат, с залитыми светом террасами, возвышающимися одна над другой; аббатство и воды; лучи солнца пробиваются сквозь пар; сэр Джозеф Блейн и мистер Уоринг прогуливаются по галерее Королевской купальни, где Стивен, угревшись до полного расслабления, сидит, завернутый в холщовый кокон, в каменной, готического вида нише. В том же ряду, справа и слева, сидят иные образчики мужского пола, обуреваемые немощью, ревматизмом, подагрой, чахоткой, а кто просто ожирением. Они без особого интереса палятся на особ пола женского — большей частью страдающих тем же самым, — сидящих на противоположной стороне. Тем временем с дюжину пилигримов ковыляет вокруг купальни, опираясь на своих сопровождающих. К нише Стивена устремляется могучая фигура Бондена, облаченная в холщовые кальсоны, вытаскивает доктора из воды и несет его на руках, восклицая: «Прошу прощения мадам, позвольте пройти», — с полнейшим самообладанием, свойственным ей при любой температуре.

— Ему лучше сегодня, — сказал сэр Джозеф.

— Намного, — согласился мистер Уоринг. — Он прошел в четверг без малого милю, а вчера — до дома Карлоу. Я никогда не поверил бы, что такое возможно — вы видели его тело?

— Только руки, — ответил сэр Джозеф, закрывая глаза.

— Он должен обладать невероятной силой воли, и невероятно крепкой конституцией.

— Так и есть, — кивнул сэр Джозеф, и они еще некоторое время прогуливались взад-вперед. — Он возвращается на сиденье. Смотрите, взбирается довольно ловко: воды идут ему на пользу — это я их порекомендовал. Через пару минут он отправится в Лэндсдаун-креснт. Может, прогуляемся не спеша по городу — я так хочу поговорить с ним.

— Сильный… да, он сильный, — произнес сэр Джозеф, пробираясь через толпу. — Давайте пройдемся по солнышку. День-то какой замечательный: хоть пальто снимай.

Повернувшись в другую сторону, он поклонился и послал воздушный поцелуй.

— Ваш покорный слуга, мадам. Это знакомая леди Кейт: большие владения в Кенте и Сассексе.

— Неужели? Я ее за повариху принял.

— Ага. Но владения прекрасные. Сильный, говорю я, но не без своих слабостей. Он как-то осуждал своего лучшего друга — друга, собирающегося жениться на дочери той самой женщины, которую мы видели только что — за романтический идеализм, и если бы не его ужасное состояние, я не удержался бы от насмешки. Он сам — настоящий дон Кихот. Восторженный сторонник Революции до девяносто третьего, поддерживал объединенных ирландцев — до их восстания, советник лорда Эдварда, его кузен, кстати…

— Он из Фицджеральдов?

— Незаконнорожденный. А теперь независимость Каталонии. Хотя, правильнее сказать, независимость Каталонии с самого начала, параллельно с остальным. И всегда вкладывает все: душу и сердце, кровь и золото — в дело, которое не сулит ему личных выгод.

— Романтик в общепринятом смысле?

— Нет. Правда, он настолько невинен, что это нас даже беспокоило: старина Сабтлети особенно нервничал. Впрочем, выявилась одна связь, и это нас в итоге успокоило. Молодая женщина из хорошей семьи… Закончилось все, разумеется, несчастливо.

На Палтни-стрит их задержали две группы знакомых и один джентльмен такого высокого ранга, что оборвать его не представлялось никакой возможности. В итоге на то, чтобы добраться до Лэндсдаун-креснт потребовалось время, и когда они спросили доктора Мэтьюрина, им сообщили, что у него гость. Помедлив, они все-таки попросили провести их к нему, и поднявшись, обнаружили Стивена, лежащего в кровати, и сидящую рядом юную леди. Та вскочила и поклонилась — незамужняя юная леди. Губы их сжались, подбородки спрятались под накрахмаленные шейные платки: эта юная персона была слишком, слишком красива, чтобы охарактеризовать ее как гостью, подходящую для спальни одинокого джентльмена.

— Дорогая, позволь тебе представить сэра Джозефа Блейна и мистера Уоринга, — сказал Стивен. — Мисс Уильямс.

Они снова поклонились, проникаясь к доктору Мэтьюрину еще большим уважением: девушка повернулась и свет упал на прекрасное, свежее, невинное лицо. Софи не присела, она заявила, что должна оставить их — увы, действительно должна: оставила матушку в Насосной комнате, а часы уже пробили. Но если они простят ее, ей нужно сначала… Она порылась в своей корзинке, извлекла бутылку, серебряную столовую ложку, завернутую в бумажную салфетку, и коробочку с позолоченными пилюлями. Софи наполнила ложку, поднесла ее с осторожностью ко рту Стивена, влила внутрь матовую жидкость, приправила ее двумя пилюлями, и с глубоким удовлетворением убедилась, что они проглочены.

— Так, сэр, — произнес сэр Джозеф, когда дверь закрылась. — Поздравляю: у вас прекрасный врач. Столь прелестной девушки мне не приходилось встречать, а я настолько стар, что имел возможность созерцать герцогиню Гамильтон и леди Ковентри до их замужества. Готов принести в жертву свои изношенные органы, лишь бы такая ручка давала мне лекарство, и я, признаюсь, глотал бы его покорно, как ягненок. — Он ухмыльнулся. Мистер Уоринг ухмыльнулся тоже.

— Будьте любезны придержать свои остроты, джентльмены, — резко заявил Стивен.

— Но правда, честью клянусь, — продолжил сэр Джозеф, — при всем уважении к мисс: никогда не встречал столь приятной молодой леди — какая грация, какая свежесть, какой цвет лица!

— Ха, — воскликнул Стивен, — видели бы вы ее в лучшие минуты — когда Джек Обри рядом.

— Ах, так это та самая юная леди, с которой обручен наш бравый капитан? Ну да. Как глупо с моей стороны. Я должен был догадаться по имени, оно все объясняет.

Последовала пауза.

— Скажите, любезный доктор, вы и вправду чувствуете себя лучше?

— Весьма и весьма, спасибо. Вчера я без устали прошел милю, пообедал со старым корабельным товарищем, а сегодня вечером мы с доктором Троттером собираемся анатомировать старика-нищего. Через неделю думаю вернуться в город.

— А жаркий климат, вы считаете, позволит вам поправиться окончательно? Вы в состоянии выдерживать жару?

— Я — саламандра.

Они посмотрели на «саламандру», такую маленькую, скрючившуюся на огромной кровати. Он все еще казался более пригодным для катафалка, чем кареты, не говоря уж о морском путешествии, но они не осмеливались оспаривать его мнение, и сэр Джозеф сказал:

— В таком случае, не буду оттягивать момент своей мести: уверен, что смогу преподнести вам не меньший сюрприз, чем вы преподнесли мне в Лондоне. В каждой шутке есть доля правды.

В озадаченном мозгу Стивена пронеслось множество иных поговорок и изречений: «слова как перья, летят по ветру», «какова свадьба, таков и пирог», «не говори на арабском в доме мавра», «радости проходят, беды остаются», «любовь, печаль да деньги — не спрячешь». Но вслух он только хмыкнул, и сэр Джозеф продолжил своим невыразительным голосом:

— В департаменте есть обычай: когда его шеф уходит в отставку, он получает определенные привилегии — как адмирал, спуская флаг, получает право осуществить несколько производств. В Плимуте сейчас оснащается фрегат, которому предстоит отвезти нашего посла, мистера Стенхоупа, в Кампонг. Командование им было наполовину обещано трем разным джентльменам, и как обычно… Короче, я могу располагать им. Думаю, если вы отправитесь на нем вместе с капитаном Обри, это позволит вам убедить всех, что ваши миссии носят исключительно научный характер. Не правда ли, Уоринг?

— Разумеется, — согласился тот.

— Это поможет, я верю и уповаю, восстановить ваше здоровье, а заодно удалит вашего приятеля от опасностей, которые вы имели в виду. Все свидетельствует в пользу такого дела. Но есть и серьезная проблема: вам известно, что все — все без исключения — задуманное нашими коллегами из адмиралтейства или морского ведомства либо без конца откладывается, если не отменяется совсем, либо делается в сумасшедшей спешке. Мистер Стенхоуп вместе со свитой прибыл на борт корабля в Дептфорде уже давно, он провел там две недели, давая прощальные обеды, потом их отправили в Нор, где он дал еще два. Потом их сиятельства лорды обнаружили, что у «Сюрприза» отсутствует то ли днище, то ли мачты или паруса, мигом высадили посла на берег, а фрегат послали в Плимут на ремонт. За это время Стенхоуп лишился своего секретаря-азиата, повара и лакея, а племенной бык, которого он должен был подарить султану Кампонга, издох. Фрегат тем временем остался без лучших офицеров из-за перевода на другие корабли, и значительной части матросов благодаря вербовочным командам коменданта порта. Но теперь все изменилось! Припасы грузят на корабль днем и ночью, мистера Стенхоупа выписали назад из Шотландии, и отплытие должно состояться меньше чем через неделю. Как вам кажется, вы в состоянии отправиться в путешествие? И на свободе ли капитан Обри?

— В высшей степени способен, мой дорогой, — вскричал Стивен, буквально оживая. — А Обри покинул долговую тюрьму едва клерк мистера Феншоу освободил его, буквально за миг перед тем, как на Джека обрушился вал судебных повесток. Он немедленно укрылся на борту вербовочного тендера, отплыл в Пул, и залег на дно в Грейпсе.

— Давайте перейдем к деталям.


— Бонден, — воскликнул Стивен, — бери перо, чернила и пиши.

— Писать, сэр?

— Ну да. Садись за бумагу и пиши: «Лэндсдаун-креснт…». — Баррет Бонден, ты что, оказался под ветром?

— Нет… Да, сэр, скорее даже заштилел. Хотя читать я могу довольно сносно, если напечатано крупно. Вот вахтенное расписание могу разобрать.

— Ладно. Впрочем, когда мы выйдем в море, я тебя научу: не великое это дело — глянь на идиотов, круглыми днями марающих бумагу. Но на суше это полезно. Ну на лошади-то ты умеешь ездить?

— На лошади ездил, сэр. Раза три или четыре, когда бывал на берегу.

— Прекрасно. Будь любезен сходить — сбегать — на Парагон и дай знать мисс Уильямс, что если у нее будет возможность заглянуть в Лэндсдаун-креснт, она бесконечно меня обяжет. Потом в «Голову сарацина» — передай мой привет мистеру Пуллингсу, и скажи, что я буду рад видеть его как можно скорее.

— Парагон, сэр, и «Голова сарацина». Прибыть в Лэндсдаун-креснт немедленно.

— Отправляйся, Бонден. Нельзя терять ни минуты.

Хлопнула парадная дверь, раздались шаги, удаляясь влево от дома, и долгая, долгая пауза. В саду с другой стороны улицы поет соловей, вдохновленный приближением весны; унылый голос срезальщика мозолей, монотонно тянущий: «Сделаю, если захотите, сделаю, если захотите», — приблизился, потом замер вдали. Размышления об этиологии мозолей, о желчной протоке миссис Уильямс. Снова хлопает парадная дверь, эхом отдаваясь в пустом доме — Кейты со всеми слугами (за исключением одной старухи) ушли — шаги на лестнице, бесконечный веселый щебет. Стивен нахмурился. Дверь открылась, вошли София и Сесилия, Бонден у них за спиной, подмигивает и разводит руками.

— Боже, доктор Мэтьюрин, — воскликнула Сесилия, — вы в кровати! Вот это да! Наконец-то я оказалась в спальне у джентльмена. То есть, я не то имела в виду… ну, как вы? Полагаю, вы только что из купальни, и весь в поту. Ах, ну как вы себя чувствуете? Мы только вышли, а тут Бонден, и я тут же сказала: «Надо спросить, как он: мы же его со вторника не видели!» Мама совершенно…

Громоподобный стук внизу. Бонден исчезает. Могучие, выработанные морем голоса на лестнице. Гулкая ремарка про «ту штучку с паклей на голове», которую можно было отнести только на счет Сесилии с ее тщательно начесанными желтыми волосами, — и появляется мистер Пуллингс, высокий, миловидный, подвижный юноша, соратник Джека Обри, если, конечно, можно говорить о соратниках в применении к капитану-неудачнику.

— Вы, надеюсь, знакомы с офицером флота мистером Пуллингсом? — сказал Стивен.

Разумеется, они знали его — он дважды посетил Мелбери-лодж, Сесилия танцевала с ним.

— Как весело! — воскликнула она, глядя на него с нескрываемым удовольствием. — Я так люблю балы!

— Ваша матушка говорила так же, что у вас прекрасный вкус, — сказал Стивен. — Мистер Пуллингс, будьте любезны показать мисс Сесилии нового Тициана леди Кейт: он в галерее, как и огромное количество других картин. Да, Пуллингс, там есть батальная сцена: «Славное Первое июня», вы разъясните все, до мельчайших деталей, — крикнул он им вслед.

— Софи, дорогая, теперь быстро: берите перо и бумагу. Пишите:


Дорогой Джек!

У нас есть корабль, «Сюрприз», идем в Ост-Индию, нужно быть в Плимуте немедленно…


— Ха-ха, и что он на это скажет?


— «Сюрприз»! — вот что он сказал, и таким голосом, что в фасаде Грейпса задрожали стекла, а миссис Броуд уронила в баре стакан.

— У капитана сюрприз, — сказала она, уныло озирая осколки.

— Надеюсь, приятный, — произнесла Нэнси, подбирая их. — Такой милый джентльмен.

Уставший с дороги Пуллингс, рассеянно глядевший в окно, пока Джек читал письмо, обернулся, услышав крик.

— «Сюрприз»! Бог мой, Пуллингс, ты знаешь, что сделал доктор? Он нашел нам корабль — «Сюрприз», идущий в Ост-Индию, прибыть немедленно. Киллик! Киллик! Мой рундук, чемодан, саквояж, и бегом за билетом: внутренние места на плимутский почтовый.

— Вы не можете ехать дилижансом, сэр, — заявил Киллик, — да и каретой тоже, пока эти бездельники пасут все побережье. Я найму катафалк: замечательный катафалк-четверку.

— «Сюрприз»! — снова закричал Джек. — Моя нога не вступала на него с тех пор, как я был мичманом.

Он явственно возник у него перед глазами, стоящий на якоре в кабельтове от берега в залитой солнцем Английской гавани: аккуратный, красивый двадцативосьми пушечник, французской постройки с округлым носом и прекрасными обводами, остойчивый, способный ходить круто к ветру и мореходный в умелых руках, сухой, просторный… Он служил на нем при строгом капитане и еще более строгом первом лейтенанте: немало часов отсидел на грот-марсе — прочел там большинство из своих книг, вырезал свои инициалы на эзельгофте… Интересно, они еще различимы?

Корабль был стар, если по правде, и нуждался в уходе, но какой корабль… Он прогнал из головы неуместную мысль, что в Индийском океане не найти подходящих призов — все давно вычистили — и сказал:

— Круто к ветру мы сделаем «Агамемнон», идущий под гротом и марселями… Мне наверняка потребуются один-два офицера. Пойдете со мной, Пуллингс?

— Я… — изумился он. — Конечно, сэр.

— Миссис Пуллингс возражать не станет, а?

— Миссис Пуллингс зальется слезами, скажу я вам, но потом успокоится. А еще скажу, что она будет радоваться, встречая меня из плавания, радоваться, может, сильнее, чем сейчас. Достали меня все эти кастрюли и метлы. Жизнь женатого человека, сэр, это не то что жизнь на корабле.

— Неужели, Пуллингс? — задумчиво глядя на него сказал Джек.


Стивен продолжал диктовать:


… «Сюрприз», доставить посла Е.В. к султану Кампонга. Мистер Тэйлор из Адмиралтейства au courant[23], все необходимые бумаги готовы. Я прикинул, что если вы поедете по дороге на Бат и сделаете крюк у Дейролла, то минуете Уолмер-кросс примерно в четыре утра третьего числа, с расчетом прибыть на корабль, пользуясь воскресным долговым перемирием. Я буду ждать вас некоторое время в коляске у Уолмер-кросс, и если мне не повезет с вами увидеться, поеду вместе с Бонденом и буду надеяться на встречу в «Синем столбе». Это фрегат, насколько понимаю, небольших размеров. Ему не хватает офицеров, матросов и — если только сэр Джозеф не прибег к гиперболе — днища.


Поторопитесь, Софи. Живее, ну… Вы никогда не заработаете на себе на жизнь, будучи писцом. Не знаете, как пишется «гипербола»? Ну, готово, наконец, бога ради? Покажите.

— Ни за что, — вскричала София, складывая письмо.

— Не сомневаюсь, вы написали больше, чем я надиктовал, — прищурившись, сказал Стивен. — Как вы покраснели! Так вы пойдете на встречу?

— Уолмер-кросс, третьего, в четыре утра. Стивен, я буду там. Вылезу из окна и переберусь через садовую ограду: подберете меня на углу.

— Отлично. Но почему бы не воспользоваться парадной дверью, как подобает христианину? И как вы вернетесь назад? Вы будете безнадежно скомпрометированы, если кто-то заметит вас, разгуливающей по Бату на рассвете.

— Так даже и лучше, — ответила Софи. — Если у меня не останется никакой репутации, меня придется только поскорее выдать замуж. И как я раньше об этом не подумала? О, Стивен, какая превосходная идея.

— Ну хорошо. Значит, на углу, в половине четвертого. Наденьте теплый плащ, две пары чулок и плотные шерстяные кальсоны. Будет холодно, а ждать, возможно, придется долго. И даже так, если мы его не встретим, вам станет еще холоднее: да будет вам известно, разочарование — холоднее ледяной росы. Тише! Давайте письмо!


Половина четвертого утра: сильный северо-восточный ветер завывает в каминных трубах Бата, небо чистое, и половинка луны льет свет на Парагон. Дверь дома номер семь приоткрывается настолько, чтобы Софи могла выбраться наружу, и захлопывается с жутким грохотом, привлекая внимание группы пьяных солдат, тут же подавших голос. С видом до предела решительным и целеустремленным Софи подходит к углу улицы, с отчаянием убеждаясь, что никакой коляски нет — ничего, только ряд дверных проемов, уходящий вдаль под светом луны — вид почти неземной, странный, нечеловеческий и враждебный. Шаги за спиной, приближающиеся к ней, приглушенный крик: «Мисс, это я, Бонден», — и минуту спустя они огибают угол и погружаются в пахнущий старой кожей аромат первого из двух портшезов, остановившихся на безопасном расстоянии от дома. Красные куртки форейторов кажутся черными в свете луны.

Сердце ее забилось так часто, что минут пять она не могла выговорить буквально ни слова.

— Как странно все выглядит ночью, — произнесла она, когда они выехали из города. — Будто умерло все кругом. Гляньте на реку, она совсем черная. Я никогда не выходила из дома в такой час.

— Конечно, дорогая, уверен, что не выходили, — отозвался Стивен.

— И так бывает каждую ночь?

— Иногда приятнее: в других широтах этот чертов ветер бывает теплым. Но всегда ночью древний мир живет собственной жизнью. Чу, слышите? Она, должно быть, за деревьями над церковью. — Это был дикий вой лисицы, от него даже у апостола застыла бы кровь в жилах, но Софи только воззрилась в неверном свете луны на Стивена, дергая его за одежду.

— Что это? — вскричала она. — Вы вышли на улицу в одном только своем дырявом пальто? О, Стивен, и как вы можете быть так невнимательны? Давайте заверну вас в свой плащ, он подбит мехом.

Стивен энергично отнекивался, заявляя, что раз уж кожа обладает определенными защитными свойствами, раз уж благодаря толщине тканей, ей дано сохранять внутреннее тепло, то любые иные покровы будут не только излишни, но даже вредны.

— Вот в случае с верховым все обстоит совершенно иначе, — сказал он. — Прежде чем проводить Тома Пуллингса в путь, я настоятельно рекомендовал ему поместить между мундиром и сорочкой кусок промасленного шелка: сами движения лошади, помимо силы ветра, нарушают защитные свойства кожи, и она теряет тепло. С другой стороны, в правильно сконструированном экипаже, нам не стоит опасаться ничего подобного. Защитой от ветра может служить что угодно: довольный эскимос, спрятавшись в своем доме из снега, смеется над бурей, и проводит долгие зимние ночи в веселье и уюте. Да, я говорил про правильно сконструированный экипаж: не советовал бы вам путешествовать по степям Тартарии в тарантасе, подставив незащищенную, или покрытую только хлопковой тканью, грудь всем ветрам. Или в ирландском кабриолете.

София обещала, что ни в коем случае не станет так поступать, и, завернувшись в просторный плащ, они снова принялись рассчитывать расстояние от Лондона до Бата, скорость Пуллингса по дороге туда и скорость Джека по дороге оттуда.

— Дорогая моя, настройте свои мысли так, чтобы не испытать разочарования, — заявил Стивен. — Вероятность, что встреча состоится в назначенное — вернее даже, в предположенное мной — время очень мала. Подумайте о сотне миль в дороге, о возможности — не дай бог, — что он может упасть с лошади и сломать колено: об опасностях путешествия, таких как разбойники, грабители… Но тсс, я не должен пугать вас.

Портшезы замедлили ход до скорости едва ли большей, чем скорость пешехода.

— Мы, должно быть, уже у Креста, — произнес Стивен, выглядывая в окно.

Дорога шла вверх вдоль деревьев, напоминая белую ленту, теряющуюся в сгустках тьмы. Среди деревьев свистел и вздыхал северо-восточный ветер, а на одном из островков света виднелся верховой. Форейтор тут же заметил его, натянул вожжи, обернулся и закричал:

— Том, это Мясник Джеффри. Может, повернем?

— Тут сзади таких еще двое, жуткие громилы. Так что рот на замок, Эймос, не взбрыкивай. Помни, что лошади хозяйские, и будь повежливей.

Звонко застучали подковы, София прошептала:

— Стивен, не стреляйте.

Глядя через открытое окно, Стивен ответил:

— Дорогая, я и не собирался стрелять. Я хотел…

Но лошадь уже подошла к окну, ее дыхание устремилось внутрь, а огромная темная фигура склонилась с холки, застилая доступ лунному свету. Экипаж наполнился звуками самого вежливого в мире шепота:

— Прошу прощения, сэр, за то, что беспокою вас…

— Пощадите меня! — взвизгнул Стивен. — Заберите все… Возьмите эту юную леди! Но пощадите меня! Пощадите!

— Я знала, что это вы, Джек, — воскликнула София, всплеснув руками. — Знала с самого начала. О, как я рада видеть вас, мой милый!

— Даю вам полчаса, — сказал Стивен. — Ни минутой больше: эта молодая женщина должна оказаться дома в теплой кровати еще до того, как пропоют петухи.

Он пошел назад, к другому портшезу, где Киллик с упоением излагал Бондену подробности их бегства из Лондона: катафалком до Путни, мистер Пуллинс следом на траурных дрожках; «бездельники», кишащие по обеим сторонам дороги, почтительно снимают шляпы и кланяются.

— Ни за что не пропустил бы такого зрелища, ни за что, даже за боцманский патент!

Стивен походил взад-вперед, посидел в портшезе, походил взад-вперед, поболтал с Пуллингсом о его плавании в Индию, жадно впитывая рассказ о невероятной жаре на стоянке в Хугли, об иссушенных землях внутри материка, о незабываемом солнце, о тепле, которое льется даже с луны ночью.

— Если я вскоре не окажусь в теплом климате, — заявил Стивен, — можете меня похоронить и написать: «Здесь тот, кто умер от совершенного отчаяния».

Он нажал кнопку своего репетира, и среди завываний ветра послышались четыре мелодичных удара, потом еще три, обозначающие четверти часа. Из переднего портшеза не доносилось ни звука: но пока Мэтьюрин стоял, не зная, что предпринять, дверца открылась, Джек помог Софии выйти и крикнул:

— Бонден, возвращайтесь с мисс Уильямс на Парагон в другом экипаже. Догонишь нас на почтовом. Софи, дорогая, садитесь. Да хранит вас Бог!

— Да защитит и сохранит Бог вас, Джек. Заставьте Стивена завернуться в плащ. И помните: навсегда, — что бы они не говорили — навсегда, навсегда, навсегда.

Глава пятая

Солнце обрушивалось на Бомбей с высоты полудня, заставляя этот переполненный город смолкнуть, так что даже на далеких базарах можно было расслышать шум прибоя — пульсацию Индийского океана, окрашенного в темную охру, под небом слишком раскаленным, чтобы быть голубым. Это небо страстно ждало юго-западного муссона, и в этот самый момент далеко-далеко к западу, за Африкой, он, прорвав горизонт, метнул свой первый могучий дротик, встрепенув обвисшие брамсели и бом-брамсели «Сюрприза», заштилевшего на маслянистых волнах немного к северу от экватора и в градусах в тридцати к западу от Гринвича.

Столб света опустился на марсели, на нижние паруса, осветил палубу, и настал день. Внезапно весь восток превратился в день: солнце осветило небо до самого зенита, и в один миг ночь осталась за скулой правого борта, медленно уползая в сторону Америки. Марс, расположенный на ладонь выше горизонта на западе, внезапно исчез; весь небосвод вспыхнул, а темные воды моря вернулись к обычной дневной ярко-голубой синеве.

— Прощения просим, сэр, — воскликнул старшина полуютовых, склоняясь над доктором Мэтьюрином и стараясь докричаться до него сквозь покрывавший голову мешок. — С вашего позволения, пора.

— В чем дело? — откликнулся, наконец, Стивен, урча, как потревоженный зверь.

— Почти четыре склянки, сэр.

— Ну и что с того? Сегодня утро воскресенья, хвала Господу, а вы опять скоблить палубу?

Мешок, защищавший от света луны, мог заглушить слова, но не раздраженный тон человека, которого вырвали внезапно из состояния покоя и эротических грез. В междупалубном пространстве фрегата было душно: благодаря мистеру Стенхоупу и его свите фрегат был переполнен, и Стивен спал на палубе, рискуя попасть под ноги каждой вновь заступившей вахте.

— Тут же пятна смолы, — сказал старшина вкрадчивым, убедительным тоном. — На что будет похож квартердек с этими пятнами, когда мы начнем оснащать церковь? — Но заметив, что доктор, судя по всему, снова задремал, вернулся к первоначальному: — Прощения просим, сэр, ну пожалуйста.

Из-за жары смола на снастях плавилась и капала на палубу, вар, используемый для конопачения, тоже, похоже, был замешан, и Стивен, оттянув мешок, наблюдал, как они моют, посыпают песком и полируют камнем пространство вокруг него: он оказался на испещренном пятнами острове в окружении моряков, спешащих побыстрее закончить работу, чтобы побриться и одеться в чистое. Сон бесследно пропал: Стивен встал, окончательно снял с головы мешок, и проворчал:

— Никакого покоя на этом проклятом корыте, или лоханке… Преследуют… Прямо ритуальное еврейское пристрастие к чистоте… Идиоты древние…

Он поплелся к борту. Но тут солнечный луч пролил на него благодатное тепло; в клетке поблизости прокричал петух, приподнявшись на насесте, и тут же закудахтала курица: «Яйцо снеслось, яйцо снеслось!». Доктор потянулся, огляделся вокруг, натолкнулся на каменные, сердитые физиономии полуютовых и понял, что липкость его подошв объясняется приставшими к ним смолой и варом: цепочка грязных следов шла по чистой палубе от места, где он спал к поручням, где стоял теперь.

— Ох, прошу прощения, Франклин! — воскликнул Стивен. — Оказывается, я запачкал пол. Пожалуйста, дайте мне скребок, песок и щетку.

Суровые взгляды исчезли.

— Нет-нет, — закричали они, — это не грязь, всего лишь немного смолы, мы это в момент исправим.

Но Стивен схватил небольшой брусок песчаника и принялся яростно соскабливать смолу, окруженный взволнованными, суетящимися матросами. Тут пробило четыре склянки, и к вящему расстройству полуютовых на палубу упала громадная тень: появился капитан, совершенно голый и с полотенцем.

— Доброе утро, доктор, — произнес он. — Чем вы тут заняты?

— Доброе утро, дорогой мой, — ответил Стивен. — Это чертово пятно… Но я уберу его, вырву с корнем…

— Как насчет поплавать?

— С превеликим удовольствием. Одну минутку. У меня появилась теория… сюда щепоточку песка, будьте любезны… Нож. Нет. Нет, моя гипотеза не подтвердилась: может, царская водка, или соляная кислота?

— Франклин, покажи доктору, как мы на флоте это делаем. Дружище, а если я предложил бы вам снять туфли? Тогда не придется протирать насквозь палубу, лишая его превосходительство посла крыши над головой.

— Превосходная идея, — сказал Стивен. Босиком он досеменил до карронады и уселся на нее, разглядывая подошвы башмаков. — Марциал сообщает нам, что в его эпоху горожанки делали гравировку «sequi me[24]» на подошвах сандалий, из чего резонно заключить, что Рим был чрезвычайно грязен, ибо на песке отпечатки едва ли сохранятся. Сегодня я проплыву вдоль всего корабля.

Джек подошел к западным поручням и поглядел на воду. Она была такой прозрачной, что свет проникал ниже киля корабля: корпус его отбрасывал на запад розоватую тень, резко очерченную на носу и корме, но расплывчатую в середине благодаря подолу из водорослей — вопреки новой медной обшивке они росли стремительно, ведь фрегат находился намного южнее тропика. Очертаний хищных тел не наблюдается, только несколько серебристых рыбешек да пара плавучих крабов.

— Ну, идем, — сказал он, ныряя в воду.

В море было холоднее, чем на воздухе, но было удовольствием ощущать скользящие по коже пузырьки, соленый привкус на губах, чувствовать, как вода бежит сквозь волосы. Подняв взгляд, он видел серебристую поверхность моря, прорезающий его корпус «Сюрприза», причудливый фиолетовый отсвет чистых медных листов у самой ватерлинии. Потом белый всполох — это Стивен разбил поверхность зеркала, «солдатиком» врезавшись в воду с высоты переходного мостика, пролетев двадцать футов. Инерция увлекала пловца все глубже вниз, и Джек отметил, что тот зажимает нос. Он продолжал зажимать его даже вынырнув, но потом отпустил, чтобы поплыть на свой привычный манер — короткими, неуклюжими рывками, закрыв глаза и стиснув губы в жесте непреклонной решимости. В силу особенностей сложения Стивен держался в воде низко, едва высовывая нос над поверхностью, но прогресс был на лицо, если отсчитывать с тех пор, как Джек впервые окунул его в море на буксируемом булине на третий день после выхода из Мадейры — две тысячи миль и много недель плавания с севера: точнее, много недель упражнений с парусами, в надежде поймать хоть намек на бриз в бом-брамсели или летучие паруса, высвистывая ветер. У Канар они захватили северо-восточный пассат, и продвинулись на двадцать пять градусов к югу, наслаждаясь плаванием, почти не прикасаясь к шкотам или брасам и частенько отсчитывая лагом по две сотни миль от полудня до полудня, но с каждым новым градусом солнце поднималось все выше. В зону неустойчивых ветров они попали гораздо севернее экватора, и с тех пор не обнаружили ни намека на юго-восточный пассат — вопреки факту, что в это время года его можно было вполне ожидать в таких широтах. И вот три сотни миль то штиль, то переменчивые, неустойчивые ветры — неделя за неделей: развороты шлюпками носа судна в надежде зацепить ветер, повороты реев, поливка парусов из пожарных рукавов, ведра, выплеснутые на бом-брамсели в расчете увеличить их тягу. И все это ради того, чтобы в итоге бриз стих или сбежал от них, поднимая рябь милях в десяти впереди по курсу. Но чаще всего мертвый штиль: «Сюрприз» безвольно дрейфует на запад в потоке экваториального течения, медленно вращаясь вокруг своей оси. Безжизненное море, кажущееся неподвижным, если бы не порождающее дурноту колебание горизонта, так как корабль раскачивается без хода, способного придать ему устойчивость. Птиц почти нет, рыб мало; за последние девять дней скитаний — одна только черепаха да вчерашняя олуша; ни единого паруса под сводом небес; солнце палит двенадцать часов в сутки. А вода кончается… Сколько они еще протянут на сокращенном рационе? Джек отбросил расчеты и поплыл к пришвартованной за кормой шлюпке. Стивен зацепился за ее планшир и выкрикивал что-то про Геллеспонт, но разобрать что было трудно из-за сбившегося дыхания говорившего.

— Ты видел, а? — обратился он к Джеку, когда тот приблизился. — Я проплыл вдоль всей длины: четыреста двадцать гребков без перерыва!

— Здорово, — ответил Джек, без особых усилий влезая в шлюпку. — Правда здорово. — Получается, каждый гребок продвигал Стивена меньше, чем на три дюйма, так как «Сюрприз» был всего лишь двадцативосьмипушечником, кораблем шестого ранга с водоизмещением в 579 тонн. Такие фрегаты презрительно называют «фрегантинами» — все, за исключением служащих на них. — Залезешь внутрь? Давай руку.

— Нет-нет, — вскричал Стивен, отплывая. — Я сам прекрасно справлюсь. Только передохну немного. Но все равно, спасибо.

Он терпеть не мог, когда ему помогают. Даже в начале путешествия, когда бедные искалеченные ноги едва держали его, он отклонял помощь, но каждый день описывал определенное число кругов от гакаборта до полубака. После прибытия в Лиссабон Стивен каждый день карабкался на крюйс-марс, не позволяя никому, кроме Бондена, следовать за ним. Джек же с замиранием сердца смотрел на него, и держал на палубе двух матросов с кранцами: на случай, если Стивен сорвется. И каждый вечер доктор заставлял свои изуродованные руки бегать взад-вперед по непослушным струнам виолончели; лицо его искажалось и становилось пепельно-серым. Но Боже, каких результатов он достиг! Этот последний заплыв показался бы невозможным еще месяц назад, не говоря уж о Портсмуте.

— А что ты говорил про Геллеспонт? — спросил Обри.

— Спрашивал, какой он ширины.

— Ну, примерно около мили — дистанция прямого выстрела с любого из берегов.

— Когда в следующий раз пойдем на Средиземное море, — заявил Стивен, — я его переплыву.

— Не сомневаюсь. Раз один герой смог, то и другой сможет.

— Гляди! Гляди! Это же крачка, там прямо над горизонтом!

— Где?

— Там, там, — показал Стивен, отпуская руку.

Он тут же погрузился, пуская пузыри, но указующая рука оставалась над поверхностью. Джек ухватился за нее, втащил доктора на борт, и сказал:

— Пойдем, взберемся по кормовому трапу. Я уже слышу запах нашего кофе, а утро обещает быть насыщенным.

Взявшись за фалинь, Джек подтянул шлюпку к корме фрегат и подал Стивену трап. Пробили склянки; по боцманской дудке без малого две сотни коек были свернуты и закреплены в сетках, все на один манер. Джек стоял посреди кишащих моряков, высокий и величественный в своем расшитом халате, и внимательно оглядывал палубу. Аромат кофе и бекона сделался почти невыносимым, но ему все-таки хотелось приглядеть за выполнением этой операции: проходила она далеко не так споро, как хотелось бы, да и некоторые койки выглядели неопрятными и влажными. Херви придется снова взяться за плеть. Пуллингс, вахтенный офицер, вышел вперед, говоря, что койки надо уложить заново, причем совершенно не подобающим воскресенью тоном. Было видно, что он придерживается такого же мнения. Джек ввел в обычай приглашать офицера утренней вахты и кое-кого из молодежи к себе на завтрак, но мысль, что грядущий день готовит особые общественные дела, и что у Кэллоу, салаги-мичмана, высыпало такое количество юношеских прыщей, могла у любого отбить аппетит. Дружище Пуллингс, безусловно, простит его.

Из водоворота тел вынырнул, растерянно пробираясь по квартердеку, кто-то в штатском. Это был Эткинс, секретарь посла, странный маленький человечек, уже доставивший им хлопот: причудливые понятия о собственной значимости, об удобствах, достижимых на небольшом корабле, о морских обычаях; манеры то высокомерные и оскорбительные, то чересчур фамильярные.

— Доброе утро, сэр, — сказал Джек.

— Доброе утро, капитан, — воскликнул Эткинс, стараясь подладиться под шаг Обри, начавшего привычную прогулку. Ни малейшего уважения в священной персоне капитана! Но даже раздражительный на голодный желудок Джек не мог позволить себе поставить Эткинса на место. — У меня для вас хорошая новость. Его превосходительство сегодня чувствует себя намного лучше. Намного лучше, чем чувствовал себя, отправляясь в путешествие. Смею заявить, что он даже намерен выйти на воздух. И рискну сделать намек, — тут он понизил голос до шепота, ухватил Джека за руку и выдохнул ему в лицо, — что приглашение на обед будет принято благосклонно.

— Рад слышать, что ему лучше, — ответил Джек, пересилив себя. — Надеюсь, скоро мы получим возможность насладиться его обществом.

— О, не надо беспокоиться, не нужно делать никаких грандиозных приготовлений. Его превосходительство — человек простой — не заносчивый, не гордый. Пусть это будет обычный обед. Как насчет сегодня?

— Не думаю, — сказал Джек, искоса глядя на маленького человечка. — По воскресеньям я обедаю в кают-компании. Таков обычай.

— Но капитан, уверен, что привычные вещи могут и подождать: это же непосредственный представитель Его Величества!

— На море флотские обычаи священны, мистер Эткинс, — отрезал Джек и отвернулся, возвышая голос, — Эй, на фор-марсе! Поаккуратнее там с анапуть-блоком. Мистер Кэллоу, когда мистер Пуллингс придет на ют, передайте ему мои комплименты и скажите, что я буду рад, если он согласиться позавтракать со мной. Надеюсь, что вы тоже присоединитесь к нам, мистер Кэллоу.

Вот, наконец, и завтрак; природное благодушие Джека стало брать верх. Они вчетвером сгрудились в «экипаже»[25] — большая каюта была отдана мистеру Стенхоупу — но неудобства — неотъемлемая часть морской жизни, и, устроившись поудобнее в кресле и вытянув ноги, Джек закурил сигару и сказал:

— Налетайте, юноша, не стесняйтесь. Вот под этой крышкой целый пирог с беконом, будет досадно, если придется его выбросить.

Наступила приятная тишина, нарушаемая только энергичным чавканьем мичманских челюстей, перемалывающих двадцать семь ломтиков бекона. Тут до них долетел раскатившийся по кораблю крик:

— Эй, слушайте все, на баке и на юте! Быть готовыми к построению в пять склянок. Одеть бушлаты и белые брюки. Все слышали: одеться в чистое и побриться к пяти склянкам.

Еще они слышали долетающий сквозь тонкую переборку металлический голос мистера Эткинса, видимо, пилившего шефа, и спокойные ответы мистера Стенхоупа. Посол был спокойным, тихим, воспитанным джентльменом, и вызывало удивление, как попал к нему на службу этот суетливый человечек. Мистеру Стенхоупу недужилось, когда он поднялся на борт, то жестоко страдал от морской болезни до самого Гибралтара, а потом снова до Канарских островов, а когда «Сюрприз» заштилел, и его стало качать на валах словно бревно, то и дело грозя снести мачты, приступ повторился снова. Рецидив осложнился подагрой, приковавшей его к постели. Им очень редко приходилось лицезреть бедного джентльмена.

— Расскажите-ка, мистер Кэллоу, — обратился к юноше Джек, отчасти из стремления не слышать лишнего, отчасти не желая показаться не любезным с гостем, — как поживает мичманский кубрик? Уже с неделю или больше не видел вашего барана. — Зрелище этого ковыляющего по палубе древнего животного, которое было всучено поставщиком провизии под видом теленка, стало привычным.

— Неважно, сэр, — ответил Кэллоу, отдергивая руку от блюда с хлебом. — Мы съели его на семнадцати градусах северной, и теперь поглядываем на курицу. Но мы скармливаем ей всех барочников, сэр, может, яйцо снесет.

— За мельников, стало быть, не принялись? — поинтересовался Пуллингс.

— Ну как же, сэр, — воскликнул мичман. — Дошли до трех пенсов, черт побери — стыд и позор!

— А кто такие мельники? — спросил Стивен.

— Крысы, не при вас будь сказано, — пояснил Джек. — Мы их так называем, чтобы не портить аппетит, а еще потому что они все в пудре из-за ныряний в муку и горох.

— Мои крысы не берут в рот ничего, кроме отборных сухарей, слегка смоченных в растопленном масле. Какие они тучные: гордо скребут пузом по полу.

— Крысы, доктор? — вскричал Пуллингс. — Зачем вы держите крыс?

— Хочу понаблюдать за их поведением, за тем, как они двигаются, — сказал Стивен. На самом деле он проводил эксперимент: подкармливал крыс мареной, намереваясь выяснить, сколько потребуется красителю времени, чтобы проникнуть в кости, но об этом решил умолчать. Он был скрытен по натуре, и область, занимаемая покровом молчания, все росла и росла, захватив уже этих добываемых кошками существ, проводивших в его кладовой душные ночи и палящие дни.

— Мельники, — проговорил Джек, уплывая мыслью в свою голодную молодость. — В канатном ящике на корме, справа по борту, была дыра, у которой мы клали кусочек сыра и ловили их в петлю, стоило голове крысы, направляющейся к провизионной, высунуться наружу. На стоянке у Подветренных островов мы за полночную вахту отлавливали штуки по три-четыре. А Хинейдж Дандас, — он кивнул Стивену, — потом съедал сыр.

— Вы служили мичманом на «Сюрпризе», сэр? — вскричал Кэллоу, удивленный донельзя. По его размышлению, пост-капитаны рождались в полном вооружении изо лба Адмиралтейства.

— Именно так, — сказал Джек.

— Святые небеса, сэр, как же стар этот фрегат. Наверное, самый старый корабль во флоте?

— Ну, — протянул Джек, он довольно стар, да. Его захватили в начале прошлой войны — это был французский «Юните». И тогда на нем не было никаких цыплят. Хотите еще яйцо?

Кэллоу подскочил, едва не свалившись с кресла: пинок Пуллингса под столом заставил его произнести вместо «да, сэр, если можно», фразу «нет, сэр, большое спасибо», и встать.

— В таком случае, — сказал Джек, — будьте любезны попросить ваших товарищей прийти в каюту вместе со своими досками.

Остаток утра, до пяти склянок предполуденной вахты, он провел с мичманами, потом принимал доклады у боцмана, оружейника, плотника и казначея. С припасами дело обстояло нормально: говядины в достатке, свинины, гороха и сухарей на шесть месяцев, но вот сыр и масло придется выбросить — даже закаленный Джек отпрянул от образцов, принесенных Боувзом. Что хуже, гораздо хуже — воды оставалось тревожно мало. Недобросовестные поставщики снабдили «Сюрприз» бочонками, выпивавшими не меньше, чем вся команда, а заново обитый железом бак для воды тек как решето. Он был погружен в бумаги, когда вошел Киллик, неся парадный капитанский мундир.

— Покончим с этим позже, мистер Боувз, — воскликнул Джек. Одеваясь — добротное сукно в такую страшную жару казалось толщиной в три дюйма, — он думал о воде, об их позиции: за недели дрейфа их снесло слишком далеко к западу, так что когда они подхватят юго-восточный пассат может оказаться непросто обогнуть бразильский мыс св. Рока. Обри как воочию видел положение «Сюрприза» на карте: его повторные лунные измерения почти совпадали с исчислением по хронометру и расчетами штурмана и мистера Герви. На этой же карте перед ним стояли очертания бразильского побережья, не более чем в пятистах милях отсюда. К тому же это недалеко от линии, где пассаты часто дуют с юга. Занимаясь этими проблемами, пуговицами, шейным платком и ремнем со шпагой, он ощутил, как корабль сначала накренился под ветром, затем еще раз, потом потихоньку заговорил: по бортам зажурчала вода. Джек посмотрел на висевший над головой компас: зюйд-вест-тень вест. Интересно, замрет тут же?

Когда он поднялся на заполненную народом, еще более душную палубу, ветер все еще дул. Скорости фрегату едва хватало, чтобы слушаться руля, идя предельно круто к ветру: обрасопленные реи вибрируют, паруса плоские как забор. Полноватый, близорукий первый лейтенант, мистер Герви, обливаясь потом в своем мундире, нервно улыбнулся капитану, хотя и с большей уверенностью, чем обычно. Или это показалось?

— Прекрасно, мистер Герви, — сказал Джек. — Ради этого мы и насвистывали, не так ли? Дал бы бог, продержался подольше. Может, нам стоит потравить слегка грота и фока шкоты, — выиграем лишний фатом.

Герви, слава богу, не принадлежал к тем обидчивым первым лейтенантам, к которым нужно постоянно подлаживаться. Он не слишком высоко ценил свои морские способности — как и окружающие — и пока с ним обращались вежливо, не обижался. Герви отдал приказы, и «Сюрприз» стал рассекать гладь моря, будто намереваясь проделать до темноты диагональную борозду.

— Думаю, можно бить «построение подивизионно», — сказал Джек.

Первый лейтенант повернулся к вахтенному офицеру, Николсу:

— Построение подивизионно.

— Построение подивизионно, мистер Баббингтон, — скомандовал Николс своему помощнику по вахте. Баббингтон раскрыл уже рот, обращаясь к барабанщику. Но с его уст не успело сорваться и звука, как морской пехотинец, на лице которого застыло важное и возвышенное выражение, уже загремел в барабан: «там-тара-тара-там», и все офицеры сорвались с мест.

Впрочем, использовать барабанный бой для оповещения было излишне: он ни для кого не стал неожиданностью. Команда корабля заполонила квартердек, переходные мостики и форкастль, выстраиваясь вдоль указанных швов между досками палубы, мичманы сновали, наводя порядок и выравнивая линию, поправляя шейные платки, тесемки, ленты на шляпах. Построение воспринималось всеми чинами как формальная церемония, такая же как танец — медленный, торжественный танец, которым капитану предстоит открыть бал.

Что он и сделал, как только офицеры отдали рапорта Герви, а тот — ему. Сначала Джек двинулся к морским пехотинцам. Располагаясь в задней части квартердека, они не могли воспользоваться благами навеса, но стояли, гордые прекрасной выправкой и своим алым великолепием; лица и мушкеты блестели на солнце. Приняв рапорт командира, капитан медленно пошел вдоль строя. Его не слишком волновало, как подогнаны кожаные ремни, достаточно ли на волосах пудры, ярко ли блестят многочисленные пуговицы — в любом случае, их лейтенант Этередж был компетентным офицером, такого не затрешь. Но Джеку во всем этом отводилась роль служить оком Божьим, и свою инспекцию он проводил с беспристрастной серьезностью. Как человек, он сочувствовал поджаривающимся морским пехотинцам, как капитан вынужден был обрекать их на молчаливую пытку — смола уже капала на навес, а солнце еще продолжало набирать силу.

— Весьма похвально, мистер Этередж, — воскликнул он и перешел к первому дивизиону матросов — дивизиону форкастля — во главе со вторым лейтенантом Николсом.

Это были лучшие моряки корабля, все в ранге старших матросов, по большей части среднего возраста, некоторые даже пожилые — но никто за все годы службы на море не смог приучить их держать строй. При приближении капитана соломенные шляпы слетели с голов, а носки ног почти выровнялись по линии, но это был предел их дисциплинарных способностей. Они приглаживали волосы, поправляли свои просторные белые штаны из домотканого сукна, оглядывались, смеялись, кашляли, зевали, глазели по сторонам: совсем не то что солдаты. «Хороший набор форкастлевых», — думал Джек, проходя вместе с Герви вдоль строя, — моряки до мозга костей». Несколько лысых голов причудливо белели в рассеянных под навесом лучах — разительный контраст со смуглыми лицами — но у всех оставшиеся еще волосы собраны сзади в длинный хвост, перехваченный у некоторых тесемкой. Какое скопление морского опыта! Но, козыряя в ответ на приветствие Николса, он с изумлением обнаружил, что лейтенант плохо выбрит, а лицо его, так же как мундир и белье, в грязи. Не часто ему приходилось видеть такого офицера, не мог он также припомнить, чтобы во взгляде читались такая усталость и безысходность.

Дальше стоял с фор-марсовыми Пуллингс, поздоровавшийся с ним, будто они не виделись только что:

— Все в сборе, одеты по форме и опрятно, сэр, — сказал он и занял место позади капитана и первого лейтенанта.

О мирская тщета! О порочность тщеславия! Все, разумеется, одеты с иголочки, белоснежные штаны, бушлаты с голубыми воротничками, но у младших марсовых они еще расшиты лентами, щегольские платки обернуты вокруг шей на манер шали, длинные волосы падают на плечи, в ушах поблескивают серьги.

— А что случилось с Келинахом, мистер Пуллингс? — остановившись, спросил Джек.

— В пятницу он упал с брам-рея, сэр.

Ну да. Джек вспомнил. Падение получилось зрелищным, но удачным: крутнувшись в воздухе, матрос избежал встречи со снастями и рангоутом, шлепнувшись в море, откуда его выловили без малейших проблем. Это плохо сочеталось с потухшим взглядом, тусклыми глазами и безжизненностью. Расспросы ничего не дали: ответ один: «все хорошо, сэр, замечательно, сэр». Но Джеку уже приходилось видеть такие одуловатые лица, такой погасший взгляд. И видеть слишком часто. Когда они подошли к шкафутным Баббингтона, он заметил те же признаки у Гарланда, — «дурачка», за все годы на море выучившегося только управляться со шваброй, да и то не очень, здоровенного детины, при построении постоянно вертевшегося и лыбящегося.

— Что вы сотворили с парнем? — спросил Джек у Герви.

Первый лейтенант вытянул вперед голову, стараясь разглядеть лицо матроса, и ответил:

— Это Гарланд, сэр, прекрасный парень, исполнительный, но не слишком умный.

Реплика не вызвала ни ухмылки, ни раболепия: парень стоял, как теленок.

Джек перешел к канонирам, ребятам по большей части добросовестным, но медлительным. В строю они, как обычно, производили не лучшее впечатление, но до тех пор, пока эти парни молятся на свои орудия, как на иконы, капитан готов был их щадить. Последним стоял молодой Конрой — голубоглазый юноша, высокий, как Джек, но худощавый, с невероятно красивым, округлым девичьим лицом. Красота его совершенно не трогала Джека (чего нельзя сказать о собратьях-матросах), а вот костяное колечко, сквозь которое был пропущен шейный платок — иное дело. На поверхности кости — акульего хряща — была искусно вырезана «Софи» — первый корабль Джека, который его сразу узнал. Видимо, Конрой был в родстве с кем-то из ее экипажа. Точно, там служил квартирмейстер с той же фамилией: женатый человек, всегда отсылавший жалованье и призовые деньги домой. Так он плывет вместе с сыном старого корабельного товарища? Как летят годы, Боже мой! В любом случае, времени на разговоры нет: и так уже Конрой, хоть парень и не робкий, впал чуть не в ступор от такого внимания капитана. Но в судовую роль на досуге заглянуть надо.

Теперь на форкастль, где его встретили боцман, плотник и артиллерист — измученные и скованные от непривычки к парадным мундирам. В один миг ощущение зрелого возраста как рукой сняло: здесь находились старейшие офицеры фрегата, один из них, Реттрей, служил на нем с момента ввода в строй. Он был на «Сюрпризе» боцманом, когда Джек пришел на него помощником штурмана, и под его острым, уважительным, но немного циничным взглядом Обри вдруг почувствовал себя настоящим юнцом. Ощущение было такое, что пристальный взгляд пронзает эполет пост-капитана, и увиденное под ним не производит на боцмана особого впечатления, вопреки всей помпезности. Внутренне Джек соглашался с этим, но обреченный играть роль, построжел, и, обменявшись со стариком формальными любезностями, с долей облегчения перешел к мастеру-оружейнику и юнгам. Он мысленно отомстил старику, еще раз напомнив себе, что Реттрей с точки зрения дисциплины никогда не был хорошим боцманом, к тому же лучшие его годы уже позади. Мальчишки выглядели довольно бодро, но и тут пятен было больше терпимого, а у одного на плече красовалась огромная черная отметина. Смола.

— Мастер-оружейник, — воскликнул Джек. — Что это значит?

— На него капнуло со снастей, сэр. Минуту назад — я сам видел.

Парень, чахлый, гундосый субъект с постоянно приоткрытым ртом, выглядел насмерть перепуганным.

— Ладно, — заявил Джек, — будем считать это волей Господа. В следующий раз, Питерс, будь осмотрительнее.

Потом, уловив краем строгого капитанского ока как трое юнг в заднем ряду дергаются, беззвучно шевеля губами в безнадежной попытке не прыснуть со смеху, он быстро перешел к шкафутным левого борта и ютовым. Здесь наблюдалось прискорбное падение качества: расхлябанное, тупое сборище увальней по большей своей части, хотя кое-кто из недавних новобранцев внушал определенные надежды. Парни, по-преимуществу, выглядели веселыми и добродушными — из тюрьмы передали только троих или четверых — но и здесь ему попадались хмурые, безжизненные лица.

Вот и вся команда: не такая уж и плохая, и людей, в принципе, достаточно. Но только захворав, бедолага Симмонс, его предшественник, дал перед своей смертью слабину в дисциплине. Месяцы в Портсмуте тоже не пошли на пользу, а Герви — не тот человек, кто способен сколотить крепкий экипаж. Дружелюбный, добросовестный парень, хороший собеседник, когда сумеет отбросить свою стеснительность; прекрасный математик. Но с одного конца корабля он не в состоянии разглядеть то, что происходит на другом. И будь у него даже глаза рыси, он все равно не моряк. Хуже того — у него нет авторитета. Его доброта и неспособность сыграли с «Сюрпризом» злую шутку: кто назовет хорошим офицером человека, позволившего коменданту порта забрать с фрегата половину людей, заменив их командой «Ракуна» — проведя четыре года Северо-Американской станции, эти парни, не вступив ногой на родной берег, были в полном составе переведены на «Сюрприз». «Ракунцы», «сюрпризовцы» и немногочисленная партия новобранцев еще не слились воедино — возникали вспышки соперничества, да и распределение по должностям оказалось зачастую совсем неудачным.

Старшина фор-марсовых, к примеру, совсем не знал дела, а что до артиллерийской подготовки…

Но не это беспокоило его, пока он входил в камбуз. У него прекрасный корабль, пусть даже старый и не прочный, несколько хороших офицеров и хороший материал. Нет: его преследовала мысль о цинге. Но вдруг он ошибся? У этих потухших взглядов может быть сотня иных причин. Да и не было ли их путешествие еще не столь продолжительным, чтобы ожидать возникновения цинги? Пахнувший из камбуза жар заставил его замереть. На палубе стояла жутка духота, даже несмотря на благословенный бриз, войти же сюда означало то же, что шагнуть прямо в печь. Но там хлопотал трехногий кок — трехногий, потому что в битве Славного Первого июня он потерял обе ноги, а две полученные в госпитале дополнил третьей, хитроумно прилаженной к заду, что помогало ему не свалиться в котел или на плиту во время сильного волнения на море. Раскаленная докрасна плита мерцала в полумраке, по лицу кока стекали капли пота.

— Все в порядке, Джонсон. Великолепно, — заявил Джек, отступая на шаг назад.

— Разве вы не собирались проверять посуду, сэр, — вскричал кок. Его сияющая улыбка погасла, и показалось, что все лицо стало неразличимым в полутьме.

— Ну конечно, — отозвался Джек, натягивая предписанную церемонией белую перчатку. Он провел ей по блестящим кастрюлям, и тупо уставился на пальцы, будто и впрямь ожидал увидеть их замаранными копотью и жиром.

Капля пота дрожала у него на кончике носа, под мундиром лился настоящий поток, но он проинспектировал гороховый суп, два центнера пудинга с изюмом — воскресного пудинга — и только потом направился в лазарет, где его ждал доктор Мэтьюрин со своим тощим помощником-шотландцем. Обойдя больных (перелом руки, грыжа и сифилис, четыре случая просто сифилиса) с тем, что должно было сойти за ободряющее приветствие — «выглядишь лучше», «скоро будешь в порядке», «поспеешь в строй к переходу экватора» — Джек остановился у парусинового вентиляционного рукава, наслаждаясь относительной прохладой — 105 градусов по Фаренгейту[26] — и негромко сказал Стивену:

— Будь добр, пока я буду внизу, пройди вдоль строя с мистером Макалистером. Сдается мне, у некоторых цинготный вид. Надеюсь, я неправ — еще слишком рано — но выглядит очень похоже.

Теперь в кубрик. Облезлый кот, сидящий, поджав лапы, с видом полнейшего равнодушия, не обратил на него никакого внимания. Задушевный приятель кота, столь же полинялый зеленый попугай, валялся рядом, изнывая от жары, и пока Джек и Герви, пригнувшись, осматривали чистейшие столы, лавки, рундучки, начисто выдраенную, блестящую в свете падающих из люков лучей палубу, он хриплым голосом произнес: «Эрин го брах».[27] Здесь все было в порядке, так же как и в мичманском кубрике, и, конечно же, в кают-компании. Зато в подшкиперской, где к ним снова присоединился боцман, их ждала неприглядная картина: на первом же перевернутом стакселе обнаружилась плесень, с другими парусами дело обстояло еще хуже. Это была адская работенка, грязная и чрезвычайно опасная. Бедолага Герви вывихнул руку, а боцман, даже будучи гораздо более крепкого сложения, чудом избежал той же участи. Безграничный гнев Джека, его полнейшее презрение к выдвинутым оправданиям: «это так быстро происходит на экваторе — нет пресной воды, чтобы смыть соль — соль впитывает влагу — из-за навесов так трудно сложить их как положено», — произвели на Реттрея уничтожающее впечатление. Замечание капитана насчет того, что служащие на военном корабле обязаны справляться со своими обязанностями, пусть даже высказанное вполголоса, не осталось неуслышанным, и когда он появился на палубе после осмотра трюма, канатного ящика и форпика, весь фрегатный люд был охвачен смесью радости и мрачных предчувствий. Всем понравилось, что боцман «схлопотал» — всем, кроме, разве тех, кому не хотелось потратить остаток воскресного дня на исполнение боцманского «мы просушим их все, сэр, до последнего штормового стакселя и лиселей, вы меня слышите там?». Но они опасались, как бы капитан не добрался и до их грешков — ведь этот шкипер сущий дьявол, необъезженный конь. Впрочем, он вернулся на квартердек, никого по пути не покусав и не побив копытами, поглядел сквозь прогал в навесе на пирамиду парусов и сказал мистеру Герви:

— Оснащаем церковь, с вашего позволения.

На квартердеке появились стулья и скамьи, стойка для кортиков, задрапированная сигнальными флагами, превратилась в кафедру, корабельный колокол начал перезвон. Моряки столпились позади, офицеры и служащие из свиты посла стояли у своих мест, ожидая, пока мистер Стенхоуп, поддерживаемый под руки капелланом и секретарем, доковыляет до своего кресла, стоящего справа от капитанского. На фоне загорелых до цвета красного дерева физиономий лицо посла выглядело болезненным и бледным, как у призрака. У него никогда не было желания ехать в Кампонг, до своей миссии он даже преставления не имел, где находится Кампонг, — и он ненавидел море. Но теперь, когда легкий ветер подгонял «Сюрприз», его крен стал не таким раздражающим — почти неощутимым, если не отрывать глаз от поручней и простирающегося за ними горизонта, — а привычное течение англиканской службы позволяло послу чувствовать себя вполне сносно среди безумных дебрей из канатов, дерева и парусов, да еще в этом непригодном для дыхания раскаленном воздухе. Он внимал службе с таким же рвением, как матросы: подтягивал знакомые псалмы слабеньким тенором, тонущем в раскатистом басе капитана, но находившим приятный отклик в далеком, неземном голосе валлийца-впередсмотрящего, долетающего с высоты фор-брам-салинга. Но когда пастор стал читать проповедь, мысли Стенхоупа улетели далеко-далеко, к своей уютной приходской церкви, к приглушенному сиянию сапфиров в восточном окне, к покою семейных гробниц. Он закрыл глаза.

Когда достопочтенный мистер Уайт произнес: «Псалом семьдесят пятый, стих шестой: не снизойдет возвышение ни с востока, ни с запада, ни с юга», — заскучавшая набожность мичманов на подветренной борте и лейтенантов на борте наветренном, вспыхнула вновь, пробуждаясь к жизни. Они в напряженном внимании склонились вперед на стульях, а Джек, который мог бы и сам вести службу, не будь на корабле капеллана, отозвался: «Какой воспламеняющий текст, ей Богу!»

Но когда выяснилось, что и с севера, вопреки надеждам наиболее прытких мичманов, возвышения тоже ожидать не приходится, и остается только следовать поведению, суть которого мистер Уайт намеревался описать в следующих десяти главах, спины опустились снова. А когда оказалось, что даже тогда возвышение состоится не в мире сем, молодежь совсем потеряла интерес, погрузившись в мысли об обеде, о воскресном обеде с пудингом, который булькал потихоньку на медленном огне под экваториальным солнцем. Они поглядывали на паруса, затрепетавшие под умирающим бризом, и представляли, как хорошо было бы спустить за борт лисель и поплавать в нем. «Если сочтусь со стариной Баббингтоном, — размышлял Кэллоу, приглашенный так же на два часа на обед в кают-компанию, — смогу поесть дважды. Можно помчаться вниз едва мы возьмем высоту солнца, и …»

Эй, на палубе, — донеслось с небес. — На палубе! Вижу парус!

— Где? — отозвался Джек, когда капеллан замолчал.

— Два румба справа по носу, сэр.

— Держись подальше, Дэвидж, — скомандовал Джек рулевому, который, хотя и пребывал среди молящихся, никогда с ними не сливался, не раскрывая рта, чтобы запеть гимн, псалом или молитву. — Продолжайте, мистер Уайт, прошу прощения.

По квартердеку заметались взгляды — будоражащие догадки, нарастающее возбуждение. Джек чувствовал, как вокруг него напряжение поднимается до высшей точки, но, если не считать быстрого взгляда на часы, оставался неподвижен, и, слегка склонив набок голову, невозмутимо внимал голосу капеллана.

— Десятое, и последнее, — убыстряя темп, произнес мистер Уайт.

А внизу, в вентилируемой тени кубрика, расхаживал Стивен, штудируя посвященную цинге главу из «Болезней моряков» Блэйна. Он услышал оклик и остановился. Подождал немного.

— Что такое? — обратился он к коту. — Замечен парус, и никакой суматохи, беготни? Что происходит?

Кот скривил рот. Стивен снова открыл книгу и читал до тех пор, пока не услышал над головой вырвавшийся из двухсот глоток возглас: «Аминь».

Церковь на палубе разбирали в охватившей всех взбудораженной суете: взгляды бросались то на капитана, то поверх коечной сетки на горизонт, где во время подъема фрегата на волне мелькало белое пятнышко. Стулья и скамьи быстро снесли вниз, мягкие подстилки снова стали пыжами для орудий, кортики приобрели тот недвусмысленный характер, который определял им Ветхий завет. Поскольку изложение первых девяти заповедей мистером Уайта заняло слишком много времени, почти до самого полудня, секстанты и квадранты появились на свет едва ли не прежде, чем закрылся молитвенник. Солнце катилось к зениту, близился момент, когда надо делать измерения. Навес над квартердеком скатали, безжалостные лучи обрушились на палубу, и когда штурман, его помощники, мичманы, первый лейтенант и капитан заняли свои обычные места для проведения этого священного ритуала, означающего начало морского дня, в их распоряжении остались лишь маленькие полоски тени у самых ног. Это были торжественные пять минут, особенно для мичманов — капитан требовал точности измерений, — но казалось, что солнце никого не заботит. Никого, пока Стивен Мэрьюрин не подошел к Джеку и не сказал:

— Я слышал что-то насчет паруса.

— Один момент, — отозвался Джек, подошел к фальшборту, поднимая секстант, нацелив его на солнце и линию горизонта, и записал результат на маленькой табличке из слоновой кости. — Парус? Ах, это все лишь рифы св. Павла. Они никуда не денутся. Если ветер не стихнет, уже после обеда вы их сможете хорошо разглядеть. Чрезвычайно интересно: чайки, олуши и так далее.

Новость тотчас же распространилась по кораблю: не судно, а скалы: любой чертов бездельник, ходивший дальше Маргейта, знаком с рифами св. Павла, — и команда вновь погрузилась в напряженное ожидание обеда, следовавшего за измерением высоты солнца. Разносчики из всех обеденных компаний толпились у камбуза со своими деревянными подносами, трюмный старшина под бдительным надзором квартирмейстера и вестового казначея начал смешивать грог; аромат рома, сочетаясь с запахом готовящейся пищи, поплыл по палубе — из ста девяноста семи ртов потекли слюнки, боцман со своей дудкой занял место у люка, ведущего в кубрик. На переходном мостике штурман опустил секстант, подошел к мистеру Герви и сказал:

— Двенадцать часов, сэр. Пятьдесят восемь минут северной широты.

Первый лейтенант повернулся к Джеку, снял шляпу и доложил:

— Двенадцать часов, сэр, если вам угодно. Пятьдесят восемь минут северной широты.

Джек повернулся к вахтенному офицеру.

— Мистер Николс, двенадцать часов.

Вахтенный офицер обратился к своему помощнику:

— Двенадцать часов.

— Отбить восемь склянок, — скомандовал помощник квартирмейстеру.

— Перевернуть часы и отбить восемь склянок! — рявкнул тот, обращаясь к стоящему на часах морскому пехотинцу.

При первом ударе Николс через всю палубу прокричал боцману:

— Свистать к обеду!

Что боцман, без сомнения, и выполнил, вот только на квартердеке сигнала не услышали, поскольку его заглушили стук подносов, крики коков, топот ног и звон мисок. В такую погоду матросы ели на палубе, между орудий; каждая компания как можно плотнее усаживалась у своего стола. Джек проводил Стивена в свою каюту.

— Что думаешь о тех людях? — спросил он.

— Это цинга. Все авторитеты сходятся в описании: слабость, рассеянная боль в мышцах, сыпь, размягчение десен, плохой запах изо рта. Макалистер тоже не сомневается. Он парень знающий, встречал много случаев. Я вник в дело и выяснил, что почти все заболевшие прибыли с «Ракуна». Они провели в море несколько месяцев прежде чем их перевели к нам.

— Так вот в чем беда! — вскричал Джек. — Ну конечно. Но ты ведь сможешь поставить их на ноги. Конечно сможешь, и незамедлительно.

— Хотел бы я разделить твою уверенность. И хотел бы верить, что имеющийся у нас лимонный сок стоит этого названия. Скажи, на этих твоих скалах растет какая-нибудь зелень?

— Ни единой былинки, — ответил Джек. — И воды тоже нет.

— Так, — протянул Стивен, пожав плечами. — Придется обходиться тем, что есть.

— Уверен, ты справишься, дорогой мой Стивен, — воскликнул Джек, скидывая с плеч мундир, а вместе с ним часть своих забот. Он не сомневался в способностях Стивена, и хотя ему приходилось видеть экипажи, охваченные эпидемией цинги настолько, что недоставало рук выбирать якорь или ставить паруса, не говоря уж о бое, Джек с легким сердцем думал о сороковых широтах, о поджидающих их к югу от экватора свирепых штормах. — Какое удовольствие иметь тебя на борту. Это все равно, что плавать с частицей Истинного Креста.

— Вот еще, — буркнул Стивен. — Не стоит самообольщаться. Медицина может немногое, а хирургия и того меньше. Я могу дать тебе слабительное, пустить кровь, поставить пиявок, вправить ногу или отрезать ее — и это почти все. Что могли Гиппократ, Гален, Разес, или что могут Блан или Троттер противопоставить карциноме, волчанке, саркоме?

Стивен нередко пытался поколебать святую уверенность Джека, но тот видел, как канониру с «Софи» делали трепанацию, видел дыру в черепе и мозг — и Стивен, глядя на понимающую улыбку Джека и выражение вежливой снисходительности на его лице, понял, что не преуспел и в этот раз. Команда «Софи», вся до единого, знала, что доктор Мэтьюрин, если захочет, может спасти любого больного, а Джек был настолько моряком, что разделял все их предрассудки, ну развеет только в более цивилизованной форме.

— Что ты скажешь насчет глотка мадеры перед тем, как мы отправимся в кают-компанию? — спросил капитан. — Полагаю, они забили ради нас меньшего из поросят, а мадера — прекрасный фундамент для свинины.

Мадера хорошо послужила как фундамент, бургундское как стены, а портвейн как крыша, хотя они пошли бы намного лучше, будь они хоть чуть-чуть холоднее температуры тела.

— Как долго может человеческий организм выносить такие издевательства? — думал Стивен, озирая стол. — Что ж, посмотрим.

Сам он, исходя из соображений теории и собственной практики, ел только натертые чесноком галеты, запивая их холодным черным кофе. Впрочем, обводя взором сидящих за столом, он убеждался, что пока их организмы справляются с издевательством вполне недурно. Джек, заглотив изрядный кусок пудинга наряду с парой фунтов свинины с гарниром из овощей, был, возможно, ближе к апоплексическому удару чем обычно, но его голубые глаза не покраснели, так что непосредственной опасности не предвиделось. То же самое можно было сказать о толстяке Герви, который ел и пил, отбросив свою обычную стеснительность: круглое лицо его напоминало восходящее солнце — если допустить, что солнце способно блаженно улыбаться. Лица у всех, за исключением Николса, раскраснелись, но Герви затмевал остальных. Было в первом лейтенанте какое-то простодушие: в нем отсутствовали стремление к лидерству, амбициозность, агрессия. Как проявит себя такой человек в абордажной схватке? Не станет ли его деликатность (а Герви был в высшей степени джентльменом) фатальным недостатком? В любом случае здесь, он, бедняга, совсем не на своем месте: ему куда более подошла пасторская или университетская кафедра. Герви стал жертвой бесчисленных флотских связей, своей влиятельной семьи, полной адмиралов, чьим summum bonum[28] всегда был адмиральский флаг, и которая, посредством доступа к судовым документам и иных способов, открытых для злоупотребления властью, поставила целью сделать его капитаном в как можно более раннем возрасте. На лейтенанта он сдавал комиссии, в которой заседали протеже его деда, и те без зазрения совести сообщали, что проэкзаменовали «мистера Герви… от роду лет двадцати… Он представил подтверждения своего прилежания и рассудительности… умеет сплеснивать, вязать узды, брать рифы, управлять парусами и рулем, прокладывать курс по Меркатору, вести счисление по солнцу и звездам, определять девиацию компаса, справляется с обязанностями матроса и мичмана», — все — за исключением математических способностей — ложь, поскольку настоящего морского опыта у него практически не было. Как только они достигнут Ост-индийской станции, где адмиралом был его дядя, ему предстояло стать коммандером, а спустя несколько месяцев сделаться беспомощным, безынициативным, нервным пост-капитаном. Вот если бы была возможность поменять его местами с корабельным казначеем: Боувз не мог отправиться в море мальчишкой, но, влюбившись в морскую службу (брат его служил капитаном), купил место казначея, и несмотря на хромоту отличился в ряде отчаянных операций. Он всегда находился на палубе, прекрасно понимал суть всех маневров и гордился умением управлять парусной шлюпкой; очень много знал о море, и хотя казначеем был не самым лучшим, зато честным — редкая пташка.

Пуллингс был таким же как всегда: худой, дружелюбный, нескладный юноша, довольный тем, что он лейтенант (предел его амбиций) и довольный, что находится на одном корабле с капитаном Обри. Как удается ему оставаться таким тощим, пожирая пищу с бездумной жадностью волка? Вот Хэрроуби, штурман: широкое, лопатовидное лицо расплывается в улыбке — улыбается он уголками губ, плотно сжав их посередине. Это создавало впечатление лукавства — скорее несправедливое, поскольку хотя штурман являлся человеком недалеким и ограниченным, коварства в нем не было. Зубов нет, сильно поредевшие русые волосы, высокий лоб, обычно бледный, теперь покраснел и лоснится от пота. Сдается, навигатор из него посредственный. Своим производством обязан Гамбье, адмиралу-евангелисту, принадлежит к какой-то секте, действующей в западных графствах, и на берегу превращается в проповедника. Стивен частенько видел его в лазарете, куда тот приходил проведать больных.

— Во всех них есть добро, — говорил он. — Мы должны поднять их до своего уровня.

— И как вы намереваетесь этого достичь?

— Уповаю на благочестие и свой личный магнетизм.

На деле же он приносил им вина и цыплят, писал для них письма, выделял или давал взаймы небольшие суммы. Ему нравилось отдавать — больше, чем иным брать. Деятельный, ревностный, здоровый, помешанный на чистоте, несколько возбудимый. Штурман перехватил взгляд Стивена, заулыбался еще шире и приветливо кивнул.

Этередж, лейтенант морской пехоты, стал красным, как его мундир. В эту минуту он тайком ослаблял ремень, обводя кают-компанию исполненным блаженства взором. Небольшого роста круглоголовый человек; говорит мало, но впечатления молчуна не производит — оживленная мимика и веселый смех заменяют слова. Сказать ему и вправду особенно нечего, но Этереджу и так везде рады.

Николс… Это совсем другое дело. Единственное относительно бледное лицо в этом жизнерадостном круге. Черноволосый, сдержанный, не из тех, кого можно легко подчинить. На этом регламентированном, слегка формальном празднике он смотрелся бы как скелет, если бы не его очевидные попытки изобразить веселье. Но печать несчастья застыла у него на лице, а проявленное пристрастие к портвейну не сулило ничего доброго. Стивен познакомился с ним год назад в Гибралтаре, еще они обедали вместе с Сорок вторым пехотным в Чатэме: в тот день Николса, распевающего, как кенар, унесли на корабль. Но это было прямо перед его женитьбой, и парень, очевидно, находился в состоянии нервного возбуждения. В те дни у Стивена сложилось о нем мнение как о типичном морском офицере, не слишком далеком, но приятном в общении: один из тех, кому удается естественно сочетать хорошее воспитание с неизбежной грубостью профессии, при этом отделяя одно от другого переборкой.

Типичный морской офицер… Это выражение не лишено смысла, но как его вычленить? В любом собрании моряков вы можете встретить нескольких, от которых все прочие являются только разновидностями: но как этого мало, чтобы окрасить целую профессию! Окрасить — угадать тональность… Навскидку Стивен вряд ли мог вспомнить больше дюжины из тех сотен, с которыми сводила его судьба: Дандас, Риу, Сеймур, Джек, ну еще Кокрейн. Хотя нет, на берегу Кокрейн ведет себя слишком заносчиво, чтобы быть типичным. Слишком горд собой, сознанием собственных заслуг, слишком одержим своей шотландской страстью к обидам. А тут еще этот злосчастный титул, висящий у него на шее — драгоценный жернов. В Джеке было что-то от Кокрейна: неутомимое рвение к власти, стремление всегда быть правым, но Джека это не портит, да и за последние годы он сильно изменился.

Что же можно принять за константы? Способность жизнерадостно переносить трудности, умелую исполнительность, открытость в общении, искренность. Чем из этого списка они обязаны морю, общему своему стимулу? Или это выбор профессии становится результатом схожего склада ума?

— Капитан двинулся в путь, — прошептал сосед, толкнувший Стивена в плечо и наклонившийся к его уху.

— Ага, так и есть, — промолвил Стивен, поднимаясь. — Он снялся с якоря.

Они не спеша поднялись по трапу. Теперь, когда ветер окончательно стих, на палубе стало еще жарче, чем внизу. По левому борту в воду опустили парус: подтянутый по краям, в середине он провисал, образовывая подобие бассейна, и полкоманды плескалось внутри. Справа по борту, милях примерно в двух, лежали скалы — совсем теперь непохожие на корабль, но по-прежнему ослепительно белые от самого уреза воды до вершин, самая высокая из которых вздымалась футов на пятьдесят. Такие белые, что на их фоне пена прибоя казалась кремовой.

Над головой парило облако из олуш, с вкраплением темных, не таких крупных крачек. Время от времени какая-нибудь олуша отвесно врезалась в воду, поднимая фонтан как от четырехфунтового ядра.

— Вы не одолжите мне подзорную трубу, мистер Баббингтон? — воскликнул Стивен. Некоторое время он пристально рассматривал остров.

— О, как бы я хотел очутиться там! Джек… то есть, капитан Обри: нельзя ли дать мне шлюпку?

— Дорогой мой доктор, — сказал Джек, — уверен, вы не стали бы просить об этом, если помнили, что сейчас воскресный вечер.

Вечер воскресенья считался священным. Это был единственный выходной для моряков, если не вмешивались ветер, погода и козни неприятеля, и выходной этот подготавливался адовыми трудами в субботу и утро воскресенья.

— Теперь мне надо идти вниз, проверять эту проклятую подшкиперскую, — продолжил Джек, поворачиваясь спиной к разочарованию друга. — Вы не забыли, что мы собирались нанести визит мистеру Стэнхоупу?

— Я вас отвезу, если желаете, — произнес Николс секунду спустя. — Уверен, Герви выделит нам ялик.

— Как это милосердно с вашей стороны, — воскликнул Стивен, глядя Николсу прямо в глаза: немного во хмелю, но вполне владеет собой. — Буду бесконечно обязан. Позвольте мне захватить молоток, несколько коробок, шляпу, и я готов.

Они пробрались мимо баркаса, вельбота и одного из катеров к ялику — все шлюпки буксировались за кормой, чтобы доски не рассохлись под открытым солнцем — и налегли на весла. Веселый шум затихал позади, кильватерная струя прочертила стеклянную гладь моря. Стивен сбросил одежду, оставшись только в плетеной шляпе: он наслаждался жарой, и этот ритуал стал для него ежедневным с широты Мадейры. Кожа его с головы до пят была покрыта неприятными темными пятнами, первоначальный бронзовый цвет приобрел темно-серый оттенок: мылся он редко — да и пресной воды не было, — и морская соль покрывала его, словно пыль.

— Я буквально только что размышлял о морских офицерах, — заметил Стивен, — и пытался определить качества, которые позволяют сказать: «Вот этот человек — моряк в истинном смысле слова». Отсюда я перешел к мысли, что найти типичного морского офицера также сложно, как найти типичное тело с анатомической точки зрения: он окружен, за не имением более подходящего слова, позвольте называть их «неподходящими видами», или подвидами. Затем я вывел умозаключение, что в природе существует значительное количество хороших — по меньшей мере, приятных, — мичманов, но не так много хороших лейтенантов, еще меньше хороших капитанов, и практически ни одного хорошего адмирала. Возможным объяснением может стать такое: помимо профессиональных навыков, бодрого самоотречения, здоровой печени, врожденных командных качеств и сотни иных достоинств, требуется куда более редко встречающее умение сопротивляться последствиям — последствиям сокрушительным для человеческой натуры — обладания безраздельной властью. Власть на человечность действует как растворитель — взгляните на любого супруга, отца семейства, и заметьте, как человек поглощает человека, как роль поглощает личность. Затем умножьте семью и власть в несколько сот раз и посмотрите на капитана корабля — я уж молчу об абсолютном монархе. Разумеется, человек как таковой рождается, чтобы терпеть угнетение или одиночество — такова людская доля, если, конечно, у него не окажется иммунитета к действию яда. В силу природы службы иммунитет этот не может быть выявлен быстро, но он существует. Как иначе мы могли бы объяснить редкие случаи появления весьма человечных, но в то же время успешных адмиралов, таких как Дункан, Нельсон…

Стивен заметил, что Николс не следит за его мыслью, поэтому, не доведя фразу до логического конца, пробормотал что-то, вытащил из кармана сюртука книгу, и поскольку птиц в ближайшем секторе неба не наблюдалось, погрузился в чтение. Уключины поскрипывали, лопасти с плеском взрезали воду, солнце палило; шлюпка шла по морю.

Время от времени Стивен поднимал глаза, повторяя заучиваемые на урду фразы и изучая лицо Николса. С парнем не все ладно, и уже давно. Ему было плохо в Гибралтаре, плохо на Мадейре, после Сантьяго стало еще хуже. Цинга в данном случает отпадает. Сифилис? Паразиты?

— Прошу прощения, — произнес Николс с натянутой улыбкой. — Боюсь, я потерял нить разговора. Что вы сказали?

— Я повторял фразы из этой книжечки. Это все, что я смог захватить, не считая грамматики Форта Уильяма, она у меня в каюте. Это фразеологический словарь, и мне кажется, составлял его человек разочарованный:

— Мою лошадь сожрал тигр (леопард, медведь).

— Я хочу нанять паланкин.

— В этом городе нет паланкинов, сэр.

— У меня украли все деньги.

— Мне нужно поговорить со сборщиком налогов.

— Сборщик налогов умер, сэр.

— Меня избили злые люди.

Вдобавок еще и распутник:

— Женщина, ты хочешь лечь со мной?

Стараясь изобразить вежливый интерес, Николс спросил:

— Вы на этом языке разговариваете с Ахметом?

— Именно. Все наши ласкары знают его, хоть и прибыли из различных частей Индии — для них это как лингва франка. Ахмета я выбрал потому, что это его родной язык, и парень он услужливый, терпеливый. Вот только читать и писать не умеет, поэтому я штудирую грамматику в надежде закрепить уловленное на слух. Вы не находите, что разговорный язык проскакивает сквозь мозг, не оставляя ощутимых следов, если не заякорить его печатным словом?

— Не знаю, что сказать: я не мастак говорить на иностранном — никогда не умел. Мне так удивительно, когда я слышу, как вы болтаете с этими черными. Да у меня даже с английским, если речь заходит о вещах более тонких, чем постановка парусов…

Он замолчал, бросил взгляд через плечо и заявил, что эта сторона для высадки не подойдет: слишком отвесно, нужно попытать счастья с другой стороны. По мере приближения к скалам птиц становилось все больше, а когда они подошли к южному берегу, олуши и крачки буквально кишели в небе, снуя вокруг своих рыболовных угодий в мельтешении перекрещивающихся маршрутов. Странно, но птицы молчали. Стивен не мог оторвать от них глаз, тоже не раскрывая рта и замерев от восхищения. Тем временем шлюпка приткнулась к поросшей водорослями скале и покачнулась, когда Николс выпрыгнул из нее на укромный берег, вылизанный волнами. Лейтенант помог Стивену выбраться наружу.

— Спасибо, спасибо вам, — сказал Стивен, карабкаясь по темной от действия прибоя полосе наверх, к сияющей белизне. И тут он замер: прямо перед ним, буквально нос к носу, сидела олуша. Две, четыре, шесть олуш, таких же белых, как скалы, на которых они сидели — целый ковер из олуш, молодых и старых, а среди них множество крачек. Ближайшая олуша посмотрела на него без особого интереса, по ее змееподобной голове и круглому глазу можно было прочитать лишь легкую степень беспокойства. Стивен вытянул палец и коснулся птицы. Та вздрогнула. В этот момент раздался мощный шум крыльев — прилетела еще одна олуша, неся добычу для своего широко раскрывшего клюв детеныша, сидевшего на голой скале в нескольких футах далее.

— Иисус, Мария и Иосиф, — пробормотал Мэтьюрин, выпрямляясь, чтобы обозреть остров — гладкий курган, напоминающий полураскрошившийся коренной зуб, с птицами, облепившими все впадины. Раскаленный воздух был наполнен хлопаньем крыльев, аммиачным запахом испражнений и смрадом от рыбы; свет, отражающийся от гладкой белой поверхности, слепил глаза, так что трудно было разглядеть птиц ярдах в пятидесяти вверх по склону, а сама линия склона колебалась, как канат, который то натягивают, то отпускают. Никакой воды, абсолютная сушь. Ни травинки, ни мха, ни лишайника; вонь, голые скалы и неподвижный воздух.

— Да это рай! — вскричал Стивен.

— Рад, что вам нравится, — отозвался Николс, устало присаживаясь на единственный чистый клочок скалы, который ему удалось найти. — Вы не находите, что для рая тут слишком смердит, да и пекло адское? Камень даже через подошву жжет.

— Ну да, аромат, — сказал Стивен. — Но под раем я имею в виду непуганность птиц, и еще мне кажется, что смрад не от них. — Он пригнулся, когда крачка пронеслась мимо его головы, резко тормозя перед посадкой на землю. — Они непуганны, как до Падения. Надеюсь, эта птица позволит мне понюхать ее. Уверен, что смрад исходит от экскрементов, остатков рыбы и водорослей.

Доктор слегка подвинулся к олуше, одной из немногих, продолжавших высиживать яйца, встал на колени, осторожно взял ее за изогнутый клюв и поднес нос к ее спине.

— Впрочем, они тоже вносят изрядный вклад, — произнес он.

Олуша выглядела возмутительно, раздражающе, непроходимо глупой; она издала шипящий звук, но не тронулась с места — только поплотнее прикрыла яйца и уставилась на краба, деловито воровавшего летучую рыбу, оставленную крачкой на краю гнезда в паре футов от них. С вершины острова Стивен видел фрегат, неподвижно стоящий в паре миль от них, с обвисшими, безжизненными парусами. Николса он оставил внизу, под навесом, сооруженном из одежды и весел — единственный клочок тени на всей великолепной скале. Стивен отобрал для коллекции двух олуш и двух крачек: ему пришлось перебороть сильнейшее нежелание размозжить им головы, но одна из олуш, с красными ногами, явно принадлежала к неописанному еще виду. Птиц он выбрал из тех, что были без выводка, кроме того, по его оценке, только на этой скале их оставалось еще тысяч тридцать пять. В коробочках заняли свои места несколько экземпляров питающейся перьями моли, жук неизвестного рода, две мокрицы, идентичные, судя по всему тем, которых находят в ирландских торфяных курганах, шустрый ворище-краб и значительное количество жирных бескрылых мух, классификацией которых можно будет заняться позже. Какой улов!

В данный момент Стивен стучал по скале молоточком — но не ради геологических образцов, груда которых уже лежала в шлюпке, а для того, чтобы расширить расселину, в которой укрылся неизвестного вида паук. Скала оказалась твердой, расселина глубокой, а паук — упрямым. Время от времени доктор останавливался, чтобы глотнуть немного чистого воздуха и бросить взгляд на корабль. К востоку птиц наблюдалось гораздо меньше, хотя то тут то там какая-нибудь олуша или парила, или пикировала, сложив крылья, отвесно в море. Во время препарирования образцов надо будет обратить особое внимание на их ноздри: должно быть что-то, препятствующее попаданию в них воды.

Николс. Поток, взрыв откровенности, вызванный каким-то случайным словом? Что-то не слишком важное, раз уж не получается вспомнить о нем, вызвало короткое признание: «Я был на берегу со времени списания с «Эвриала» до назначения на «Сюрприз», и поссорился с женой». Протестанты нередко исповедуются врачам, и Стивену уже приходилось выслушивать подобные истории прежде. Они всегда сопровождались ритуальной просьбой дать совет. Оскорбленная до глубины души жена, расстроенный муж, ищущий примирения, внешнее подобие счастливой семейной жизни, осторожные слова, предупредительность, отдаление, обида, холодное одиночество ночью и днем, постепенное умирание остающихся еще чувств и даже общения. Но никогда ему не приходилось слышать признания, в котором звучало бы такое раздирающее душу горе:

— Я думал, что будет лучше, если уйти в море, но этого не случилось. Нет письма в Гибралтаре, хотя и «Леопард» побывал там раньше нас, и «Свифтшур». Всякий раз во время ночной вахты я ходил взад-вперед, сочиняя ответ на письма, которые ждут меня на Мадейре. Писем не оказалось. Пакетбот заходил туда за две недели до того, когда мы еще стояли в Гибралтаре, а писем нет. Я все еще надеялся… но ничего, ни клочка бумаги. Пока дул пассат, я не мог в это поверить, но теперь все, и скажу вам, Мэтьюрин: я не в силах терпеть эту долгую, медленную смерть.

— Наверняка вы получите целую пачку в Рио, — сказал Стивен. — Я вот тоже ничего не получил на Мадейре. Практически ничего. Их точно отослали в Рио, не сомневайтесь. А может, даже в Бомбей.

— Нет, — обреченно отрезал Николс. — Не будет никаких писем. Я и так уже утомил вас своими делами, простите меня. Если я устрою навес из весел и сорочки, посидите под ним? Как бы вас солнечный удар не хватил на такой жаре.

— Нет, спасибо. Времени мало. Нужно побыстрее обследовать сию сокровищницу под открытым небом. Бог знает, удастся ли когда-нибудь вернуться сюда снова?

Стивен очень надеялся, что Николс не станет сожалеть об этом. Обычная исповедь носит более формальный характер, она менее подробна и обширна, не так откровенна в деталях, не касающихся религии. Помимо того, исповедник сам по себе суть священник, ведущий особую жизнь, а доктор — обычный человек. Нелегко сидеть за обеденным столом с тем, кому рассказал такое.

Он вернулся к работе: тук, тук, тук. Пауза. Тук, тук, тук. Наблюдая, как расселина медленно расширяется, Стивен заметил, что на скалу падают крупные капли, тут же испаряющиеся. «Не думал, что во мне еще остался пот», — отметил он про себя. Потом понял, что капли падают и ему на спину: огромные дождевые капли, теплые, как помет, которым щедро награждали его птицы.

Стивен выпрямился и огляделся. Небо на западе стало черным, а внизу, на поверхности моря, образовалась белая полоса, приближающаяся с невообразимой скоростью. Птиц в воздухе не было, даже на перенаселенной западной стороне. Горизонт расплывался в пелене дождя. Тьму прорезали алые молнии, хорошо различимые даже в этой дымке. Мгновение спустя солнце скрылось, и в наступившей душной мгле на него обрушилась вода. Не капли, а струи, теплые, как окрестный воздух и льющиеся отвесно с невероятной силой. От струй поднималось облако брызг, такое плотное, что дышать стало почти невозможно. Он укрыл рот руками, замедлил дыхание, и, позволяя воде просачиваться сквозь пальцы, пил ее, пинта за пинтой. Хотя Мэтьюрин стоял на вершине, потоп поднялся ему до колен, и его коробки поплыли. Шатаясь под напором ветра, он ухватил две из них и прижал к себе. Все это время дождь лил с такой силой, что звук его почти заглушал раскаты грома. Теперь шквал находился прямо над ним; вихрь сбил Стивена с ног, и мощь катаклизма, только что казавшаяся ему предельной, возросла десятикратно. Зажав коробки между колен, он скрючился на четвереньках.

Время теперь текло по-другому, оно отмерялось только последовательными вспышками молний, пронзавшими воздух. Они били из тучи, ударяли в скалу и снова исчезали во мгле. В мозгу у него слабо бились тревожные мысли: «Что с кораблем? Могут ли птицы пережить такое? Жив ли Николс?»

Все кончилось. Дождь внезапно прекратился, ветер снес пелену. Через несколько минут туча сползла с катящегося к закату солнца, и оно засияло вновь, сверкая на прекрасном, еще более голубом небе. На западе все было как до начала, если не считать белых барашков на море, на востоке шквал все еще покрывал место, на котором он в последний раз видел корабль. А по расширяющейся полосе между скалой и тьмой течение несло тушки птиц — сотни и сотни. Еще он увидел акул, больших и маленьких, плывущих к телам.

Вся скала еще была в воде: журчание доносилось отовсюду. Стивен зашлепал вниз, крича: «Николс! Николс!». Некоторые из птиц — он старался не наступить на них — продолжали сидеть на яйцах или в гнезда. Кое-кто расправлял перья. В трех местах ему встретились кучи мертвых олуш и крачек: тела были мокрые, но обугленные, и пахли паленым. Доктор добрался до места, где стоял навес. Навеса не было, не было упавших весел, и на месте, где они привязали шлюпку, ее не оказалось.

Он пошел вокруг скалы, сгибаясь под напором ветра, и крича в пустоту. Оказавшись во второй раз на восточной стороне, Стивен обнаружил, что шквал кончился. Корабля не было видно. Взобравшись на вершину, доктор разглядел его корпус, летящий по ветру под фор-марселем. Бизань— и грот-мачта отсутствовали. Он смотрел ему вслед, пока белая черточка не скрылась из виду. Когда он повернулся и пошел вниз, солнце уже клонилось к горизонту. Олуши уже снова занялись ловлей рыбы, а взобравшиеся повыше птицы, еще освещаемые лучами солнца, делались в потоке ослепительного света розовыми, когда начинали свой стремительный кивок к поверхности моря.

Глава шестая

В конечном итоге его снял баркас. Баркас под командой Баббингтона, сумевший, благодаря удвоенному числу гребцов, подняться прямо против ветра.

— С вами все хорошо, сэр? — закричал мичман, увидев сидящего на скале доктора. Стивен не ответил, только показал рукой, что шлюпке надо подойти к рифу с другой стороны.

— С вами все хорошо, сэр? — снова закричал Баббингтон, выскакивая на берег. — Где мистер Николс?

Стивен кивнул, и прокаркал:

— Я в совершенном порядке, спасибо. Но вот бедный мистер Николс… У вас есть вода?

— Эй, бочонок сюда. Ну живее, живее!

Вода. Она вливалась в него, орошая почерневший рот и пересохшее горло, наполняла иссохшее тело до тех пор, пока он снова не приобрел способность потеть; а они стояли над ним — удивленные, заботливые, исполненные почтения, и укрывали от солнца куском парусины. Они не ожидали увидеть его живым — исчезновение Николса выглядело более естественным исходом событий.

— Для остальных-то тут хватит? — приостановившись, спросил он голосом, уже похожим на человеческий.

— Еще бы, еще бы, сэр. Есть еще пара бочонков, — ответил Бонден. — Но сэр, вы уверены, что так надо? А то еще лопнете тут.

Он пил, пил закрыв глаза, чтобы усилить наслаждение.

— Удовольствие более острое, чем любовь, более полное и быстрое.

Глаза он отрыл вовремя, и строгим голосом крикнул:

— Прекратите немедленно! Сэр, ну-ка отпустите олушу немедленно! Прекратите, я сказал! Стыдитесь, проклятые мародеры! И прочь все со скалы!

— О’Коннор, Богуславски, Браун и прочие, возвращайтесь в шлюпку, — скомандовал Баббингтон. — Сэр, не желаете еще чего-нибудь? Суп? Сэндвич с ветчиной? Кусок пирога?

— Думаю нет, благодарю вас. Если вы распорядитесь перенести этих птиц, камни и яйца в шлюпку, и возьмете эти две коробочки, мы можем отчалить. Что с кораблем? Где он?

— Лигах в четырех-пяти к юго-западу, сэр. Может вы заметили наши марсели вчера вечером?

— Нет. Он поврежден? Люди пострадали?

— Потрепало изрядно, сэр. Все на борту, Бонден? Осторожнее, осторожнее, сэр. Пламб, подложи-ка эту сорочку вместо подушки. Бонден, а это что?

— Полагаю, сойдет за зонт, сэр. Подумал, может вы не будете брать румпель.

— Отходим, — скомандовал Баббингтон. — Навались!

Баркас отвалил от скалы, развернулся, поставил кливер и грот и помчался по направлению к югу.

— Так, сэр, — продолжил мичман, усаживаясь за румпель и положив компас перед собой. — Боюсь, кораблю досталось сильно, мы потеряли несколько человек: старину Тиддимана смыло с бака, а еще трех парней унесло прежде, чем мы успели втащить их на борт. Мы так внимательно следили за небом на западе, что прозевали белый шквал.

— Белый? Да он был черен, как разверстая могила.

— Это второй. А первым пришел белый — с юга, за несколько минут до вашего. Говорят, они часто налетают в районе экватора, но что б с такой адской силой… Короче, он обрушился на нас без всякого предупреждения — капитан был как раз внизу, в подшкиперской. Ударил на высоте марселей, на уровне воды почти ничего не было, и окунул нас по бимсы. От парусов одни шкаторины остались еще до того, как мы до шкотов и фалов дотронуться успели. Ни клочка парусины не уцелело.

— Даже вымпел сорвало, — вставил Бонден.

— Да, даже вымпел сорвало, вот дела! Грот— и крюйс стеньги вместе с фор-брам-стеньгой за бортом, мы на боку, порты открыты, и три орудия сорвались. Тут на палубе появляется капитан с топором в руке, выкрикивает команды, рубит снасти, и фрегат выпрямляется. Но едва мы встали на ровный киль, на нас обрушился черный шквал. Господи!

— У нас на фор-стеньге остался клок паруса, — сказал Бонден, — и нас понесло, да еще эти пушки скакали по палубе. Капитан опасался, как бы они не проломили борт.

— Я был у наветренного шкота, — заявил Пламб, загребной. — Мне понадобилось полсклянки, чтобы отдать его. А дуло так сильно, что мою косицу намотало на бугель, аж в два оборота, и Дику Тернбуллу пришлось ее отрезать. Жуткий был момент, сэр.

Он повернул голову, чтобы предъявить свою утрату: пятнадцать лет заботливо заплетать, расчесывать, умащать лучшим макасарским маслом — и вот остался лишь обрубок в три дюйма длиной.

— В конце-концов, — мы наполнили бочонки для воды. Потом поставили аварийную бизань и грот-стеньгу, и стали лавировать на ветер.

Бесконечные детали… Не слишком живой интерес Баббингтона к судьбе Николса… удивительно спокойная, философская реакция на его смерть… Опять детали о поломке рангоута, о разбитом молнией бушприте, о напряженных трудах день и ночь… Стивен задремал, сжимая в руке кусок пирога.

— Вот и фрегат, — донесся сквозь сон голос Бондена. — Они установили фор-брам-стеньгу. Капитан будет жутко рад видеть вас, сэр. Сказал, что ни за что не бросит вас на той скале. С палубы не сходил ни днем, ни ночью, никому покоя не давал. Помоги нам Господь! — добавил он, усмехнувшись, вспоминая о безжалостных командах, заставляющих работать людей, уже на три четверти мертвых от усталости. — Он просто места себе не находил.

Джек и впрямь не находил себе места, но доложенные с грот-мачты вести о возвращении баркаса с живым доктором на борту вернули ему большую часть рассудка. Впрочем, его продолжала еще волновать судьба Николса, и когда он перегнулся через поручни, на лице у него отразились оба чувства — сначала озабоченность, потом вспышка радости, выразившаяся в широкой улыбке.

Стивен ловко, как заправский моряк, вскарабкался на борт.

— Нет-нет, я в полном порядке, — заверил он. — Но мне искренне жаль сообщить вам, что мистер Николс и шлюпка пропали. Я обыскал скалу тем же вечером, на следующий день, и еще через день: никаких следов.

— Искренне сожалею об этом, — промолвил Джек, покачав головой и потупив взор. — Он был хорошим офицером.

— Вы должны спуститься вниз и лечь, — продолжил он после небольшой паузы. — Макалистер займется вами. Мистер Макалистер, отведите доктора Мэтьюрина вниз…

— Позвольте мне помочь вам, сэр, — сказал Пуллингс.

— Давайте руку, — произнес Герви.

Весь квартердек и большая часть матросов во все глаза смотрели на воскресшего доктора — старые его товарищи с нескрываемой радостью, прочие — с изумлением. Пуллингс зашел так далеко, что вклинился между капитаном и доктором, стараясь ухватить последнего под руку.

— Я не хочу вниз, — отрезал Стивен, отмахиваясь от рук. — Все что мне нужно — это чашка кофе.

Он отошел назад, увидел Стенхоупа и воскликнул:

— Ваше превосходительство! Прошу простить меня за то, что я не смог нанести вам визит в воскресенье.

— Позвольте поздравить вас со спасением, — ответил Стенхоуп, подходя ближе и пожимая доктору руку. Посол говорил даже еще более сдержанно, чем обычно, потому что Стивен стоял перед ним в чем мать родила. Стенхоупу, конечно, приходилось видеть голых, но у них не было глаз, покрасневших как вишни из-за соли и солнца, не было такой иссохшей, сморщенной загорелой кожи, покрытой соляной коркой.

— Счастлив видеть вас живым, доктор, — произнес мистер Эткинс — единственный человек на борту, кого не обрадовало возвращение баркаса: Стивен был прикомандирован к миссии с искусно расплывчато сформулированными полномочиями, и инструкции посла обязывали его спрашивать совета у доктора Мэтьюрина. Про необходимость спрашивать совета у мистера Эткинса умалчивалось, и тот буквально сгорал от ревности.

— Могу я предложить вам полотенце, или какой-нибудь иной наряд? — взгляд его устремился на бесстыдно обнаженный живот Стивена.

— Вы так любезны, сэр, но в этом наряде мне суждено предстать перед Господом, поэтому он вполне хорош. Его можно назвать первородным.

— Утер нос ублюдку, — едва слышно, не шевеля губами, сказал Пуллингс Баббингтону. — Не в бровь, а в глаз.

Поутру, с первым ударом рынды, Стивен уже сидел за обеденным столом, оживленный и изнывающий от голода.

— Ты уверен, что тебе не стоит оставаться в постели? — спросил Джек.

— Да ни за что в жизни, дружище, — ответил Стивен, протягивая руку за кофейником. — Разве я не сказал тебе сразу же, что со мной все в порядке? Кусочек ветчины, пожалуйста. По трезвому рассуждению, если бы не бедняга Николс, мне пребывание на скале доставило бы удовольствие. Было не слишком уютно — я весь поджарился, говоря по правде, — за то мои члены получили такое оздоравливающее воздействие, какого не оказали бы воды Бата лет за сто. Никаких болей, скованности! Я могу сплясать джигу, да еще и элегантную. Помимо этого, где еще я мог бы получить возможность день за днем вести такие точные наблюдения? Одни членистоногие… Вечером, прежде чем отправиться в кровать, я набросал кучу неупорядоченных заметок, так там одним членистоногим отведено семнадцать листов! Ты должен это прочитать. Ты увидишь святая святых моих наблюдений.

— Буду счастлив, спасибо, Стивен.

— Потом я несколько раз обтерся с головы до ног губкой с пресной водой — этой благословенной пресной водой, — и заснул. Сон! Я словно медленно падал в бездонную пропасть, такую глубокую, что утром мне составило труд припомнить, что же происходило вчера: расплывчатые воспоминания о лазарете, соединяющиеся с прочими всплывающими из памяти фрагментами. Боюсь, я не смогу дать тебе отчет о моем утреннем обходе.

— Сегодня ты, безусловно, не так похож не жертву церемонии всесожжения, как вчера, — промолвил Джек, пристально вглядываясь в лицо друга. — Глаза стали почти человеческими. А вот вчера на палубе, — продолжил он, чувствуя, что это не совсем вежливо с его стороны, — они производили впечатление колдовских, ведь мы наконец поймали юго-восточный пассат! Он более южный, чем мне хотелось бы, но полагаю, нам удастся обогнуть мыс святого Рока. По любому, до полудня мы пересечем экватор — с начала полуночной вахты делаем семь-восемь узлов. Еще чашечку? Скажи, Стивен, а что ты пил на этой чертовой скале?

— Дерьмо кипяченое.

Стивен был сдержан в речи, редко божился и уж никто не слышал от него непристойных слов или ругани. Такой ответ изумил Джека, и тот потупил взор. Может это какой-то непонятный ему термин?

— Кипяченое дерьмо, — повторил Стивен. Джек понимающе улыбнулся, но почувствовал, что краснеет от стыда. — Да. В расселине осталась одна-единственная лужа с дождевой водой. Птицы обильно загадили ее. Не преднамеренно: вся скала покрыта густым слоем помета, но достаточно, чтобы воротило с души. Следующий день выдался еще более жарким, если такое возможно, и постепенно жидкость нагрелось до невероятной температуры. Но я все-таки ее пил, пока жидкость не кончилась. Потом перешел на кровь — кровь бедных, ничего не подозревающих олуш, смешанную с толикой морской воды и выдавленным из водорослей соком. Кровь… Джек, а этот мыс святого Рока, о котором ты столько толкуешь, он ведь в Бразилии, этом рае для вампиров?

— Прошу прощения что прерываю, сэр, — произнес появившийся в дверях Герви, — но вы просили меня дать знать, когда грот-брам-стеньга будет готова к установке.

Оставшись наедине, Стивен посмотрел на свою лишенную ногтей кисть, повращал ей с чувством истинного удовлетворения: удивительно крепкая, твердая, никакой дрожи, — произвел с помощью карманного ланцета тонкую операцию на куске ветчины и направился в лазарет, бормоча про себя: «Я не в состоянии был этого сделать, пока не прожарился насквозь, не иссох, не превратился в мумию. Благословенно солнце в силе своей!»

В тот же день они пересекли экватор, но без пышных церемоний. Дело было не только в потере товарищей-матросов и мистера Николса — потеря ощущалась острее из-за проходившей на барабане шпиля распродажи их вещей, — веселья в настрое команды вообще не чувствовалось. Прибыл на борт морской царь со своим трезубцем, наскоро побрил юнг и младших из матросов, взыскал со Стивена, Стенхоупа и его свиты по шесть-восемь пенсов с головы, щедро полил водой форкастль со шкафутом, и исчез.

— Такова наша Сатурналия, — сказал Джек. — Надеюсь, она тебя не разочаровала?

— Вовсе нет. Словно чувствуешь запах древнего мирта. Но мне кажется, что тебе не до него сейчас, когда кругом столько работы: эти палки, веревки, паруса, наполовину выведенные из строя, а время, как ты говоришь, так дорого.

— О, обычаи нарушать нельзя. Завтра они будут работать за двоих — настроение поднимется. Обычай, он…

— Вы на флоте одержимы обычаями, — прервал друга Стивен. — Колокол; тайный язык — язык не повернется назвать его жаргоном; лишенные смысла обряды. Вот, скажем, распродажа вещей бедолаги Николса кажется мне верхом нечестивости. А возьмем Стенхоупа? Он гораздо более интересный человек, чем ты можешь себе представить: начитан, изумительно играет на флейте. Но я пришел к тебе не о после сплетничать. Есть нечто более серьезное. Напряженная работа этой недели подорвала силы людей — многие, у кого при прошлом осмотре не наблюдалось признаков цинги, теперь заболели. Вот список. Почти все «ракунцы», многие «сюрпризовцы», и четверо из новобранцев. Что еще хуже, шквал, повредивший кладовую, превратил все мои лекарства в магмообразную смесь. Я уже не говорю об остатках и без того вызывавшего сомнения лимонного сока. Официально заявляю тебе, дружище, и готов, если надо, подписаться, что если в ближайшие несколько дней мы не добудем свежих овощей, мяса и, превыше всего, цитрусовых, я не берусь отвечать за последствия. Если я правильно понял, мы находимся у крайней оконечности восточного побережья Бразилии, а восточная Бразилия, — воскликнул Стивен, бросая через открытый порт жадный взгляд на запад, — в излишке наделена всеми этими благами.

— Так и есть, — отозвался Джек. — А еще там вампиры.

— Ах, не думай, что я не взывал к своей совести! — вскричал Стивен, кладя руку Джеку на грудь. — Не полагай, что я не отдаю себе отчета в своем желании ступить за земли Нового Света при первой удобной возможности. Но пойди и посмотри на загноившиеся после проведенной пять лет назад ампутации культи, на вновь открывшиеся старые раны, на гнилые десны, нарывы, кровоподтеки.

— Не принимай мои слова всерьез, — сказал Джек. — Но нельзя не согласиться, что есть много вещей, которые мне приходится учитывать.

Он был прав. Им предстояло длительное путешествие, но они уже потратили много времени. Учитывая, что Кейптаун вновь перешел в руки к голландцам, ему оставалось идти прямо в сороковые, по которым неослабевающие западные ветры понесут его в Индийский океан со скоростью двухсот миль в сутки, а там где-нибудь на широте Мадагаскара ухватить за хвост юго-западный муссон. Приказы предписывали ему заход в Рио, который находился не далее, чем в тысяче миль — не слишком большое расстояние, если многострадальный пассат удержится, но, взяв курс к земле, его можно и потерять. Заход, скажем, в Ресифи, без сомнения приведет к осложнениям с португальскими властями, косо смотревшими на военные корабли других стран в любом другом порту, кроме Рио. В лучшем случае — длительная задержка, в худшем — неприятный инцидент, арест, а то и стычка. Потеря времени, возможно скандал, и при этом никаких гарантий получить припасы. И хотя Стивен говорит весьма убедительно, этот милейший человек так одержим натуралистикой со всеми ее жуками, вампирами…

— Надо посмотреть, Стивен, — сказал Джек. — Идем в лазарет.

— Отлично. А пока мы идем, прошу принять во внимание еще один факт: мои крысы исчезли. Шквал здесь ни при чем. Клетка не пострадала, но дверца оказалась открыта. Стоило мне отлучиться на пять минут, чтобы подышать свежим воздухом на скалах святого Павла, как моих бесценных крыс и след простыл! И если это тоже один из ваших флотских обычаев, то чтоб вас всех распяли на ваших же бом-брам-реях, и заживо содрали кожу перед тем, как гвоздями прибить! И это не первый раз, когда я так страдаю. Гадюка у Фуенхиролы; три мыши в Лионском заливе. Крысы, которых я собственноручно выхаживал и нянчил с самого Берри-хед, кормил, вопреки их растущему нежеланию, лучшей мареной двойной очистки! И вот — все потеряно, весь эксперимент обращен в ноль, уничтожен!

— Почему ты кормил их мареной?

— Потому что Дюамель утверждает, что краска способна усваиваться и концентрироваться в костях. Мне хотелось определить скорость проникновения и выяснить, когда краситель дойдет до костного мозга. Но я все-таки добьюсь своего: мы с Макалистером будем вскрывать всех подходящих субъектов, поскольку действие красителя неизбежно должно проявиться на тех, кто съел крыс. А я с полным основанием заявляю тебе, Джек: если ты будешь упорствовать в своей самоубийственной спешке — скорей, скорей, больше парусов, не терять ни секунды, — большая часть команды пройдет через наши руки, включая того грязного вора, у которого даже кости будут гореть от стыда.

Последние слова он перед самым входом в лазарет буквально прокричал, чтобы его услышали в кузне оружейника, где ковали новый железный леер взамен снесенного шквалом. Джек оглядел переполненный кубрик. Здесь ощущался гнилостный запах, избавиться от которого не помогала даже вентиляция. Он ждал, пока Стивен с Макалистером размотают бинты и продемонстрируют ему воздействие цинги на старые раны. Капитан не дрогнул, даже когда его подвели к главному свидетельству: пятилетней культе. Но когда ему предъявили коробку с зубами и послали за ходячими экземплярами, чтобы продемонстрировать, как легко выпадают даже коренные, и заставили потрогать распухшие десны, он заявил, что удовлетворен и поспешил на корму.

— Киллик, — сказал Джек, — обедать я сегодня не буду. Позовите мистера Баббингтона.

Ну хоть одна приятная мелочь, которая поможет отогнать прочь этот аромат склепа.

— А, мистер Баббингтон! Проходите, присаживайтесь. Вы догадываетесь, зачем я вас позвал?

— Нет, сэр, — тут же выпалил Баббингтон. Ему не оставалось ничего лучшего как отпираться до последнего.

— Как идет служба? Вам, должно быть, совсем немного осталось?

— Пять лет, девять месяцев и три дня, сэр.

Через шесть лет после зачисления мичман мог сдавать экзамен на лейтенанта, мог превратиться из презренного существа, ничтожества, вынужденного терпеть помыкательства, в богоподобного офицера, и Баббингтон вел отсчет с точностью до минуты.

— Так. Знаете, я собираюсь назначить вас исполняющим обязанности лейтенанта вместо бедняги Николса. Ко времени прибытия в распоряжение адмирала вы доберете стаж и получите эту должность. Посмею предположить, что Адмиралтейство утвердит это назначение. Ваши навигационные способности не вызывают сомнения, но было бы недурно просить мистера Герви помочь вам усовершенствовать работу с исчислениями.

— О, спасибо, спасибо, сэр! — вскричал Баббингтон, засветившись от радости.

Нельзя сказать, что это было для него совершенной неожиданностью (на распродаже он купил мундир Николса), но об уверенности речи не шло. Брейтуэйт, другой старший мичман (прикупивший два мундира, два жилета и две пары бриджей) имел не меньшие шансы на продвижение. А еще выволочка, заданная Баббингтону капитаном у Мадейры: «Тут вам не плавучий бордель, сэр», — и еще хуже за опоздание на вахту. Момент был трогательный, и когда капитан закончил свою речь похвалой: «Прекрасно сложен, ответственен, достоин носить звание офицера… С Баббингтоном на вахте я могу чувствовать себя так же спокойно, как если бы это был любой другой офицер», — на глаза у мичмана навернулись слезы. И все же среди охватившей его радости он ощущал тяжесть на сердце, и после обычных слов благодарности, задержался у двери, повернулся и сказал:

— Вы так добры ко мне, сэр… и всегда были добры… Это будет черной неблагодарностью… Вы бы никогда не сделали этого, если бы… Но я все-таки не совсем лгал вам.

— Что? — опешив, воскликнул Джек.

Тут выяснилось, что это Баббингтон съел докторских крыс, и теперь сожалеет об этом.

— О, нет, Баббингтон, — сказал Джек. — Нет, это же ужасный поступок, низкий и мелочный. Доктор всегда был вам хорошим другом — как никто другой. Кто починил вам руку, когда все говорили, что ее придется отнять? Кто уложил вас в свою койку и сидел рядом всю ночь, ухаживая за раной? Кто…

Это было невыносимо: слезы хлынули из глаз Баббингтона. Исполняющий обязанности лейтенанта утер их рукавом и в промежутках между рыданиями поведал капитану, что неизвестные матросы принесли этих превосходных «мельников» в мичманский кубрик левого борта. И хотя он не приложил рук к их краже — даже воспротивился, предложи бы кто такое, ведь он так любит доктора, так, что даже приложил Брейтуэта об сундук, когда тот обозвал доктора сумасбродом, вот так, — но крысы были уже мертвые, и такие аппетитные в луковом соусе, а ему так хотелось есть после работы на снастях, и жалко было, если их слопают другие. С тех пор совесть его нечиста — признаться по правде, он подумал, что его вызывают в каюту именно из-за этого.

— Знай вы, что было в них, вам пришлось бы жить еще и с тяжестью на желудке. Доктор…

— Я же говорил тебе, Джек, — произнес Стивен, стремительно входя в каюту. — Ох, прошу прощения.

— Нет, доктор, останьтесь, прошу вас, — произнес Джек.

Баббингтон обреченно перевел взгляд с одного на другого, облизнул губы и сказал:

— Это я съел ваших крыс, сэр. Мне очень жаль, и я прошу у вас прощения.

— Неужели? — кротким голосом отозвался Стивен. — Ну ладно, надеюсь, они пришлись вам по вкусу. Джек, вы можете взглянуть на мой список немедленно?

— Он съел их, когда те были уже мертвые, — сказал Джек.

— В противном случае это была бы чрезвычайно шустрая и неспокойная еда, — произнес Стивен, не отрывая глаз от списка. — Скажите, сэр, у вас сохранились их кости?

— Нет, сэр, Мне очень жаль, но мы обычно перемалываем их целиком, как жаворонков. Но кое-кто из парней говорил, что кости выглядели необычно темными.

— Вот бедняги, — пробормотал себе под нос Стивен.

— Вы полагаете, я должен покарать за это воровство, доктор Мэтьюрин? — спросил Джек.

— Нет, вовсе нет, дружище. Боюсь, природа сделает это за вас.

Он вернулся в лазарет, и, делая перевязку, поинтересовался у Макалистера, сколько человек обитает в мичманском кубрике левого борта. Узнав, что шесть, Стивен выписал рецепт и попросил Макалистера приготовить шесть пилюль.

Выйдя на палубу он заметил, что за ним пристально, неотрывно наблюдают. Поэтому после обеда, когда он должен был, по разумению, пребывать в хорошем расположении духа, Стивен вовсе не был удивлен появлением делегации молодых джентльменов, облаченных, несмотря на жару, в парадные мундиры. Им тоже очень, очень жаль, что съели его крыс, и они просят у него прощения, и никогда не поступят так впредь.

— Я ждал вас, молодые люди, — сказал он. — Мистер Кэллоу, будьте любезны передать капитану эту записку, вкупе с наилучшими моими пожеланиями.

Он написал: «Может ли служба обойтись на день без молодых джентльменов и клерка?», — сложил записку и отдал ее мичману. Ожидая ответа, Стивен смотрел на Мидоуса и Скотта, добровольцев первого класса, двенадцати и четырнадцати лет; на капитанского клерка — нескладного паренька лет шестнадцати, руки которого далеко выдавались из под обшлагов прошлогоднего мундира; на Джолифа и Черча, пятнадцатилетних мичманов — гораздо более тощих и оголодавших, чем хотелось бы их матерям. Юноши робко бросали на него ответные взгляды, их привычная беспечная веселость исчезла, уступив место тревожной серьезности.

— Наилучшие пожелания от капитана, сэр, — передал Кэллоу. — Он говорит, можете поступать как угодно. Хоть на неделю, если нужно.

— Спасибо, мистер Кэллоу. Буду весьма признателен, если вы проглотите эту пилюлю. Мистер Джолиф! Мистер Черч!


«Сюрприз» лежал в дрейфе, драгоценный пассат свистел в снастях, бесполезно пролетая мимо. На траверзе правого борта лежал глубоко вдающийся в море мыс св. Рока — обширный участок суши, так плотно покрытый тропическим лесом, что за исключением прибрежной кромки, где прибой обрушивался на залитый солнцем пляж, местами прорезаемый текущими среди деревьев ручьями, нельзя было разглядеть ни клочка голой земли или скалы. В одной из бухточек в море изливался поток, было видно, как его бурлящие воды смешиваются с морской синью, растекаясь по обе стороны от небольшого бара. Следуя течению потока, на некотором расстоянии от берега можно было различить крыши какого-то селения. Только крыши, ничего более — остальная территория Нового Света представляла собой роскошный первозданный лес, необъятное покрывало различных оттенков зеленого, — ни дымка, ни хижины, ни дороги.

Подзорная труба Джека, положенная на коечную сеть, приближала берег настолько, что можно было различить наполовину упавшие деревья, оплетенные сетью лиан, пробивающуюся молодую поросль, даже алые всполохи птиц; а немного правее — пламенеющие красками цветы. Но большую часть времени он не сводил объектив с крыш и потока, надеясь уловить там хоть малейшее движение. В свете утра, с видневшейся на западе Бразилией, его идея казалась великолепной: не надо заходить ни в Ресифи, ни в какой другой порт, надо идти вдоль побережья и послать баркас в ближайшую рыбацкую деревушку. Никаких проблем с властями, почти никакой задержки. Стивен уверял, что любой обрабатываемый участок земли способен предоставить им все, что нужно.

— Все, что нам требуется — это зелень, — говорил он, глядя на мыс святого Рока. — А где еще, не считая долины Лимерика, можно найти столько зелени?

Потом они заметили поднимающиеся по реке пироги и крыши вдали. Поскольку Стивен был единственным офицером, говорящим по-португальски, и кто знал все лазаретные нужды, отправлять надо было его. Но прежде нужно было провести с ним беседу, и перед отходом он, с полускрытой лукавой улыбкой на лице, поклялся честью, что его не интересуют вампиры — что он ни под каким видом не притащит ни одного вампира на борт.

За спиной у Джека кипела работа: они пользовались преимуществами остановки, чтобы привести в порядок такелаж на грот-мачте и ростры. Но дела подвигались медленно, подгоняя поредевшую, павшую духом команду боцманы и их помощники шумели больше, но преуспевали меньше чем обычно. Из переднего кокпита долетали звуки перебранки между плотниками, да и мистер Герви находился в непривычно взвинченном настроении.

— Где вас носит, мистер Кэллоу? — закричал он. — Я уже десять минут назад просил принести мне пеленгаторный компас.

— Все лишь в гальюне, сэр, — пискнул Кэллоу, с опаской поглядывая на спину капитана.

— В гальюне, в гальюне! Все мичманы будто сговорились кормить меня сегодня этой пустой отговоркой. Джолиф в гальюне, Мидоус в гальюне, Черч в гальюне. Что с вами всеми случилось? Съели чего-нибудь или просто морочите мне голову? Я не потерплю сачков. Не отлынивайте от своих обязанностей, сэр, или мигом окажетесь на грота-салинге, это я вам обещаю.

Шесть склянок. Джек повернулся, чтобы пойти на обещанный чай к мистеру Стенхоупу. По мере знакомства посол все больше нравился ему, хотя Стенхоуп был, пожалуй, самым бесполезным человеком из всех, кого ему приходилось встречать. Было нечто трогательное в его стремлении не доставлять хлопот, его благодарности за все, что они делают для него, его неисправимой излишней уважительности по отношению к матросам, его силе духа — ни единой жалобы после шквала и во время ремонта. С тех пор как посол выяснил, что Джек и Герви в родстве со знакомыми ему семьями, он стал обращаться с ними как с людьми; с прочими же — как с собаками, но как с хорошими умными собаками в среде любителей собак. Он был как-то естественно церемонен, и обладал сильно развитым чувством долга.

Стенхоуп в очередной раз встретил Джека извинениями за то, принимает его в каюте, самому капитану принадлежащей.

— Боюсь, это доставляет вам такие неудобства, такая теснота. Просто мука, — сказал он, наливая гостю чай в манере, безошибочно напомнившей Джеку тетю Летицию: такие же присущие духовному лицу жесты, тот же поворот кисти, та же серьезная сосредоточенность.

Они поболтали о флейте Его Превосходительства, которая в этой жуткой жаре звучит на четверть тона выше, о Рио и припасах, которые рассчитывали найти там, о морском обычае насчитывать тринадцать месяцев в году.

— Давно намеревался спросить вас, сэр, — сказал Стенхоуп, — почему мои флотские друзья и знакомые часто называют «Сюрприз» «Немезидой»? Корабль был переименован? Его захватили у французов?

— Ну, сэр, это только своего рода прозвище, которое мы используем на флоте, так же как «Британию» мы прозываем «Олд Айронсайдс». Сэр, вы не помните про события с «Гермионой» в девяносто седьмом?

— Корабль с таким названием… Нет, полагаю, нет.

— Это был тридцатидвухпушечный фрегат на Вест-Индской станции. Печально признавать, но его команда взбунтовалась, перебила офицеров и увела фрегат в Ла-Гуайру, что в Испанском Мэйне.

— О, какой ужас! Так прискорбно это слышать.

— Дело было скверное, к тому же испанцы отказались выдать корабль. Коротко говоря, Эдвард Гамильтон, командовавший тогда «Сюрпризом», пошел и захватил его. «Гермиона» была ошвартована носом и кормой в Пуэрто-Кабельо, одной из самых неприступных гаваней мира, под защитой батарей из почти двух сотен орудий. К тому же, с тех пор, как «Сюрприз» подошел к берегу, испанцы выслали гребную вахту, и следили за его передвижениями. И все-таки ночью Гамильтон вошел в гавань на буксире у шлюпок, взял «Гермиону» на абордаж и вывел ее из порта. Он перебил сто девятнадцать человек из ее команды и девяносто семь ранил, почти не понеся потерь, хотя сам получил сильную контузию. О, какой выдающийся пример службы! Я бы отдал правую руку, чтобы оказаться там. Так вот: Адмиралтейство переименовало «Гермиону» в «Ретрибьюшн», а «Сюрприз» на флоте стали называть «Немезидой»,[29] учитывая, что…

Сквозь открытый световой люк до него донесся оклик впередсмотрящего с грот-мачты: от берега в сопровождении двух пирог отвалил баркас. Мистер Стенхоуп продолжал еще некоторое время разглагольствовать насчет Немезиды, воздаяния, вынужденной жестокости, неизбежности наказания за все проступки — плодом всякого преступления становиться уничтожение преступника. Он оплакивал моральное разложение бунтовщиков:

— Но я не сомневаюсь, что действовали они под пагубным влиянием якобинцев или радикалов, в ослеплении идей. Посягнуть на установленную законом власть, и таким варварским образом! Полагаю, они были сурово наказаны?

— У нас с бунтовщиками разговор короткий, сэр. Повесили всех, кто попал к нам в руки: вздернули на реях под «Марш негодяев». Впрочем, мерзкое это дельце, — добавил он. Ему приходилось знать приснопамятного капитана Пигота, ставшего причиной мятежа, и нескольких порядочных людей, оказавшихся в него вовлеченными. Не самые приятные воспоминания. — А теперь прошу извинить меня, сэр: пойду на палубу, посмотрю, что добыл нам доктор Мэтьюрин.

— Доктор Мэтьюрин возвращается? Рад слышать это. Я пойду с вами, если можно. Я так ценю доктора Мэтьюрина: это в высшей степени одаренный, достойный джентльмен. Легкая оригинальность меня не смущает — мои друзья частенько выговаривают мне за это. Могу я попросить вас подать мне руку?

«Может он, конечно, одаренный и достойный джентльмен, — думал Джек, глядя в подзорную трубу, — но при этом лжец и клятвопреступник». Он же по своей воле дал обещание не выкидывать фокусов с вампирами. И что же это за мохнатая тварь, которую он прижимает рукой к груди? Да самый отвратительный огромный вампир самого ядовитого из видов, вот что! Ну как можно ему верить? Утром он дает священную клятву, а теперь наводняет корабль вампирами! И еще неизвестно, что у него в сумке? Понятно, его одолевали соблазны, но ему должно быть хотя бы стыдно за свое падение. Нет, ничего подобного: даже не покраснел: только по-идиотски счастливо улыбается, осторожно подвигаясь к борту, придерживая свою ношу и успокаивая ее при этом на португальском.

— Рад видеть, что вы так преуспели, доктор Мэтьюрин, — сказал Джек, оглядывая сверху баркас и пироги, заваленные кучами ярких апельсинов и грейпфрутов, мясом, игуанами, бананами, зеленью. — Но боюсь, что вампиры не могут быть допущены на борт.

— Да это же ленивец, — со смехом ответил Стивен. — Трехпалый ленивец, самый безобидный и ласковый ленивец из всех, каких можно себе представить!

Ленивец повернул голову, поглядел на Джека, жалобно взвыл и снова спрятал морду под мышкой у Стивена, еще крепче прижавшись к нему.

— Прошу, Джек, отцепи его правую лапу. Не надо бояться. Превосходно! Будь любезен, левую, осторожно, высвободи когти. Так, так, дружище. Теперь давай отнесем его вниз. Тише, тише, умоляю, не испугай ленивца!

Испугать ленивца было не так-то просто: едва в каюте натянули для него кусок каната, он повис на нем, уцепившись когтями, и заснул, раскачиваясь в такт волнам, как будто висел на колыхаемой ветром лиане в родном лесу. В самом деле, если не считать откровенного недовольства при виде лица Джека, зверь оказался в высшей степени приспособленным к жизни на море: он не ныл, не требовал свежего воздуха, света, переносил тесноту и сырость, мог спать при любых обстоятельствах, был жизнелюбив вопреки всем трудностям. С благодарностью принимал галеты и кашицу, по вечерам прогуливался по палубе, скребыхая когтями по доскам, или взбирался по снастям наверх, поднимаясь на две-три реи с перерывами на сон. Моряки сразу же полюбили животное, и частенько брали с собой на марс, а то и выше. Они говорили, что ленивец принес кораблю удачу, хотя непонятно почему: со времени его появления ветер редко задувал с юга или востока, а если и держался, то слабел день ото дня.

Зато свежая провизия возымела удивительно быстрый эффект: через неделю лазарет почти опустел, и «Сюрприз», полнокровный и веселый, снова обрел свой щеголеватый вид и подтянутую форму. Они вернулись к орудийным учениям, отсроченным до поры из-за аварийного ремонта, и каждый день пассат сносил прочь облака порохового дыма. Поначалу это пугало ленивца — он метался, почти бегом, под палубой; клац-клац-клац его когтей отчетливо слышалось в тишине между залпами. Но ко времени, когда они прошли под солнцем и ветер, наконец, обрел нужную силу, он уже спал все учения напролет, вися на обычном своем месте, на краспицах бизани, прямо над карронадами квартердека. Не будили его и стрелковые учения морских пехотинцев и упражнения Стивена с пистолетом.

Все это время, за весь томительный переход, даже при северо-восточном пассате, фрегат не показывал лучших своих качеств. Но теперь, под неудержимым напором стихии, в этом могучем океане ветра, он снова вел себя как «Сюрприз» из юных дней Джека Обри. Капитан не был доволен ни дифферентом, ни нынешним наклоном мачт, ни самими мачтами, ни — тем более — состоянием днища. Но все же, при ветре в бакштаг и поставленных лиселях корабль словно по волшебству обрел былые жизнь и мощь, то ощущение повелителя моря, которое Джек мог определить тут же, даже если бы его поставили на палубу с завязанными глазами.

Солнце тонуло алом мареве; ночь наползала с востока на безлунное небо, становившееся все темнее с каждой минутой, гребни волн начали мерцать своим внутренним светом. Исполняющий обязанности третьего лейтенанта прервал свое чинное шествие по наветренной стороне квартердека и обратился к подветренному:

— Мистер Брейтуэйт, как там с лагом, готовы?

Баббингтон не осмеливался пока особо заноситься перед своими бывшими товарищами, зато отрывался на мичманах из кубрика правого борта — бальзам на душу — и его ненужный вопрос прозвучал только для того, чтобы заставить Брейтуэйта ответить:

— Все готово, сэр.

Пробили склянки. Брейтуэйт забросил лаг подальше от фосфоресцирующей струи у борта фрегата; катушка с линем завертелась. По сигналу квартирмейстера он дернул стопор, выбрал линь и закричал:

— Мы это сделали! Мы это сделали! Одиннадцать узлов!

— Не может быть! — воскликнул Баббингтон, чья важность испарилась от восторга. — Сделать еще замер.

Они бросили лаг еще раз, глядя, как он исчезает в мерцающем кипении кильватерной струи, еще более ярком на фоне темнеющего неба.

— Одиннадцать! — заорал Баббингтон, самолично отсчитав одиннадцатый узел на разматывающемся лине.

— Что тут творится? — спросил Джек, появляясь из-за кучки возбужденных мичманов.

— Я только проверяю точность измерений мистера Брейтуэйта, сэр, — ответил третий лейтенант. — О, сэр, мы делаем одиннадцать узлов! Одиннадцать, сэр — разве это не здорово?

Джек усмехнулся, потрогал натянутый как струна бакштаг и пошел вперед. На форкастле расположились Стивен и мистер Уайт, капеллан посла, привязавшись к борту и хватаясь за что попало: утки для снастей, сами снасти, даже раскаленные леера.

— Ну что, выяснили? — спросил капитан.

— Ждем подходящего момента, сэр, — ответил капеллан. — Может у вас найдется минутка, и вы проследите, чтобы все было по-честному: от этого зависит целая бутылка светлого эля. С момента, когда зайдет Венера, доктор Мэтьюрин должен только с помощью фосфоренции прочитать первую открытую страницу.

— Только не примечания, — заявил Стивен.

Джек поднял глаза. Там, в направлении Южного Креста, раскачиваясь в такт движениям корабля, висел на гудящем от натяжения фока-штаге ленивец.

— Не думаю, что свет от звезд может повлиять, — сказал он.

На такой скорости носовой бурун поднимался высоко, заливая гальюнные решетки подветренного борта мертвенным сине-зеленоватым светом и осыпая их фосфоресцирующими каплями, еще более сверкающими, чем кильватерный след фрегата, протянувшийся за кораблем на три мили блестящей, как поток расплавленного металла, полосой.

С минуту Джек наблюдал, как мерцающие брызги сыплются на палубу, потом посмотрел на фок, кливера и стаксель, повернулся к западу, где Венера уже едва возвышалась над горизонтом. Светящийся диск коснулся моря, появился снова, когда их приподняло на волне, и исчез совсем. Свет звезд заметно потерял силу.

— Она зашла, — воскликнул он.

Стивен раскрыл книгу, и обратив страницу к буруну, стал читать:

— Без промедленья тишину нарушь,

Ускорь общенье разлученных душ![30]

Мистер Уайт! Я победил, я триумфатор! Требую свою бутылку! О Боже, Боже, как я рад ей — такая жажда! Капитан Обри, прошу вас разделить эту бутылку со мной. Идем, Летаргия, — вознес он свой глас, обращаясь к укутанным в бархат небесам.

— Ой-ой! — закричал капеллан, пошатнувшись. — Рыба… Меня ударила рыба! Летучая рыба ударила меня по лицу.

— А вот еще одна, — сказал Стивен, поднимая ее с палубы. — Обратите внимание, что эти рыбы парадоксальным образом летают по ветру. Полагаю, должен быть некий восходящий поток воздуха. Как они блестят… Смотрите, смотрите, это же настоящий полет! Вот и третья. Пожалуй, я предложу ее своему ленивцу в слегка обжаренном виде.

— Не могу понять, — произнес Джек, поддерживая капеллана по пути к трапу, — что этот ленивец имеет против меня? Я всегда был с ним вежлив, даже более чем вежлив — и никакой взаимности. И чего ты взял, что это ласковый зверь?

Сангвиник по темпераменту, Джек испытывал симпатию к большинству людей, и удивлялся, когда ему не платили тем же. Его желание нравиться сильно поубавилось за последние годы, но по отношению к лошадям, собаками и ленивцам осталось неизменным. Джека больно ранило, когда он видел, как при его появлении в каюте на глазах у животного выступают слезы, и он предпочитал выйти, чтобы не причинять ему беспокойства. По мере приближения к Рио ему кое-как, при помощи португальских слов, удалось наладить определенные отношения: иногда ленивец брал предложенную еду, иногда просто пускал слюну. Но только дойдя до тропика Козерога, имея Рио невдалеке по правому борту, Джек ощутил, что добился ответа.

Было свежо, почти что холодно, ибо ветер зашел с востока, неся дыхание холодных течений, господствующих между Тристан-да-Кунья и Мысом. Ленивца эта перемена удивила: он смылся с палубы и расположился внизу. Джек сидел у себя в каюте, слегка разочарованно глядя на карту: продвижение было медленным, серьезные проблемы с грот-мачтой, по ночам ветер неожиданно мог сделаться встречным, — и потягивал грог. Стивен был на бизань-марсе — учил Бондена грамоте и высматривал первого альбатроса. Ленивец чихнул; подняв взгляд, Джек увидел, что тот на него смотрит. На перевернутой мордочке отражались испуг и волнение.

— Отведай-ка вот этого, приятель, — сказал Джек, обмакнув в грог кусочек пирога и протягивая ленивцу. — Может, это тебя слегка подбодрит.

Ленивец вздохнул, закрыл глаза, но неторопливо втянул кусочек и снова вздохнул. Через несколько минут Джек почувствовал прикосновение к своему колену: ленивец слез с каната и стоял рядом, глядя Джеку прямо в лицо с явным ожиданием. Еще кусочек, еще грогу: доверие и взаимопонимание росли. С тех пор, едва пробьют отбой, ленивец будет встречать его, спешно ковыляя к двери. Ему была выделена особая миска, которую он обхватывал когтями, совал внутрь свою круглую морду, и, вытянув губы (язык у него слишком короток, чтобы лакать), пил. Иногда он засыпал прямо в этой позе, склонившись над пустой миской.

— Вот в этом ведре, — произнес Стивен, входя в каюту, — даже в половине ведра, я принес жителей больше, чем в Дублине, Лондоне и Париже вместе взятых. Эти микроскопические организмы… А что это с ленивцем?

Животное, свернувшись, лежало у Джека на коленях и тяжело сопело. Его миска и стакан Джека стояли на столе пустые. Стивен схватил Летаргию, посмотрел на его дружелюбную, безмятежную морду, встряхнул и подвесил на канат. Зверь зацепился за него передней и задней лапами, оставив остальные свободно свисать, и заснул.

Стивен обвел каюту подозрительным взглядом, заметил графин, понюхал животное и закричал:

— Джек, ты споил моего ленивца!

По другую сторону переборки мистер Эткинс сказал мистеру Стенхоупу:

— Капитан и доктор говорят на повышенных тонах, сэр. Ну и ну! Ругаются. Как он его честит! Не уверен, сможет ли человек чести спустить такое. Я бы ему врезал.

Мистер Стенхоуп не намеревался прислушиваться к происходящему за переборкой, но до него волей-неволей долетали отдельные реплики: "Tes moeurs crapuleuses. . tu cherches a corrompre mon paresseux. . va donc, eh, salope. . espèce de fripouille».[31] На французский диалог перешел с появлением Киллика, хранившего невозмутимое выражение лица.

— Надеюсь, они не опоздают на вист, — пробормотал посол. Когда воздух сделался пригодным для дыхания, Стенхоуп вернулся к жизни, и очень дорожил вечерними партиями в карты — единственной отрадой среди невыразимой скуки океанского плавания.

Они не опоздали, явившись минута в минуту, но лица их были красными, и Стивен подстроил так, чтобы стать партнером посла. Джек играл ужасно; Стивен, чья мстительность способствовала концентрации, выбрасывал козыри так, словно вонзал ядовитые клыки. Он превзошел сам себя, разбирая разыгранные партии, указывая оппонентам, как могли они использовать единственного в масти короля, спасти роббер, выложить козырного туза. Вечер был испорчен ощущением не спадающего напряжения; подводя разгромные итоги, все нервно глядели на доктора, и Джек с деланной веселостью произнес:

— Отлично, джентльмены! Если выкладки штурмана так же точны, как счет доктора Мэтьюрина, и если удержится ветер, завтра мы проснемся в Рио-де-Жанейро: я чую близость земли — нутром чую.

В середине полуночной вахты капитан появился на палубе в ночной рубашке, внимательно изучил вахтенный журнал при свете нактоуза и высказал Пуллингсу пожелание убавить парусов в восемь склянок. В пять склянок он, словно не находящий покоя дух, появился снова, и приказал на время переставить марсели. Его расчеты оказались феноменально точными: фрегат вошел в Рио именно в тот момент, когда позади него встало солнце, заливая открывшуюся фантастическую картину золотым светом.

Но даже это не помогло, даже это не позволило навести мосты: Стивен, поднятый с кровати полюбоваться зрелищем, заметил, что «удивительно, как природа может быть иногда вульгарной, действуя ad captandum vulgus[32] — то же самое попытались осуществить в Эстли и Ренелаге,[33] — но, по счастью, неудачно». Возможно, он высказал бы еще несколько наблюдений, поскольку всю ночь ленивцу было плохо, если бы «Сюрприз» не окутался в этот миг клубами дыма и пламени, салютуя португальскому адмиралу, чей флаг развевался на розовом в лучах восхода семидесятичетырехпушечнике, стоящем у Крысиного острова.

После завтрака, захватив с собой мистера Стенхоупа, Джек отправился на берег. Его шлюпочная команда была чисто выбрита и облачена в плетеные шляпы и белоснежные штаны, сам он щеголял в лучшем мундире. По возвращении на лице его не читалось никаких следов холодности, обиды или высокомерия. Бонден тащил мешок, и по взбудораженному кораблю прокатилась весть: «Почта!»

— Капитан передает наилучшие свои пожелания и будет счастлив, если вы уделите ему минуту, — доложил Черч, пожиратель крыс. Потом, ухватив Стивена за рукав, он горячо зашептал, — Сэр, умоляю, замолвите словечко за нас со Скоттом, чтобы нас отпустили на берег. Мы это заслужили.

Все еще размышляя, что мог заслужить Черч кроме посажения на кол, Стивен отворил дверь каюты. Та была полна радостью, улыбками и ароматом портера. Джек сидел за столом в окружении пачки вскрытых писем от Софии, двух стаканов и кувшина.

— Ну вот и ты, дружище Стивен! — вскричал он. — Заходи и выпей стаканчик портера от щедрот ирландских францисканцев. Я получил пять писем от Софи, а есть еще и для тебя, тоже из Сассекса, смею полагать.

Они лежали отдельно от прочей корреспонденции, адресованной доктору Мэтьюрину, и рука, без сомнения, принадлежала Софии.

— Какой почерк, а? — воскликнул Джек. — Можно разобрать каждое слово. И еще — какой стиль! Удивляюсь, как может она владеть таким стилем: это, наверное, лучшие письма из всех писем на земле. Вот этот кусок, про сад в Мелбери и грушевые деревья, я хочу зачитать тебе тут же. Высокая литература. Впрочем, если хочешь посмотреть свои — не стесняйся, прошу.

— Не хочу, — отстраненно произнес Стивен, засовывая письма в карман и перебирая остальные: сэр Джозеф, Рэмис, Уоринг, четверо неизвестных. — Скажи, есть ли письма для мистера Николса?

— Для Николса? Нет, ни одного. Зато для остальных офицеров — полно. Киллик!

— Ну что еще, сэр? — буркнул Киллик, держащий в руке ложку.

— Вестового из офицерской кают-компании сюда, за почтой. И принеси еще кувшин. Стивен, ты только посмотри.

Он протянул письмо. Мистер Фэншоу шлет лучшие пожелания капитану Обри, и имеет удовольствие сообщить, что получил сего дня из Адмиралтейства сумму в девять тысяч семьсот пятьдесят пять фунтов тринадцать шиллингов и четыре пенса в качестве выплаты ex gratia для капитана О. в честь ознаменования его заслуг по захвату кораблей Его Католического Величества «Клара», «Фама», «Медея» и «Мерседес». Далее сообщалось, что их сиятельства не принимали в расчет выплаты за экипаж, пушки или корпуса, и что вышеупомянутая сумма, равно как прочие авансы и иные выплаты, будет зачислена на счет капитана О. в банкирском доме господ Хоар.

— Это, конечно, не то, что можно назвать прелестным, — смеясь, заметил Джек, — но лучше уж синица в руке, разве не так? И это вполне избавит меня от долгов. Теперь все что мне нужно, это пара скромных призов, и тогда посмотрим, какие возражения сможет выдвинуть мамаша Уильямс. Если по правде, то по эту сторону от Батавии и духу от призов не осталось. Призов законных, хотел я сказать — да убережет меня Бог тронуть еще хоть раз нейтрала. Но у острова Иль-де-Франс могут встретиться каперы, и если ухватить парочку таковых…

В глазах у него заблестел старый пиратский дух, он словно стал на пять лет моложе.

— Но Стивен, я тут подумал о тебе. Мне нужно подремонтировать корабль и перераспределить груз — свита и багаж мистера Стенхоупа слишком тяжелы для кормового трюма, нужно переместить часть грузов вперед. Мне пришло в голову: не стоит ли дать выход твоей энергии? Как ты посмотришь на недельный отпуск для поездки вглубь материка? Ягуары, страусы, единороги…

— Ах, Джек, это воистину любезно с твоей стороны! Я совершил насилие над собой, оставляя всю эту растительную роскошь у мыса святого Рока. Бразильские леса — обиталище тапиров, боа, пекари! Ты не поверишь, Джек, но мне никогда еще не приходилось наблюдать боа!


Ему довелось наблюдать боа, даже подержать в руках; колибри; светлячки; тукан во славе его, прямо в гнезде; муравьед с детенышем, алый в лучах заката на уединенном болоте; броненосцы; три вида американских мартышек; настоящий тапир — всех ему удалось увидеть, прежде чем он вернулся на корабль в Рио, загнав до полусмерти трех лошадей и мистера Уайта. Здесь перед ним предстал стоящий на единственном якоре «Сюрприз», претерпевший неожиданную перемену. Грот-мачта была от тридцатишестипушечного фрегата, фок— и бизань-мачты приобрели выраженный скос в корму, борта раскрашены черным и белым — в «шахматы Нельсона».

— Моя собственная конструкция, — сказал Джек, встречая его у трапа, — нечто среднее между «Лайвли» и тем стариком «Сюрпризом», которого я знал еще мальчишкой. С его острыми обводами это позволит ему лучше идти при слабом ветре, и кроме того, даст лишний узел под полными парусами. Понимаю, у тебя есть возражения по поводу нового рангоута, — Стивен загляделся на сидевшего на снастях молодого попугая, — но я выбросил весь балласт из гальки, заменив его на чугунные чушки, — просто слов нет, чтобы описать доброту адмирала, и мы сложили его внизу. Фрегат устойчив как… ну ты можешь себе представить, и если мы не выиграем лишний узел, я буду очень удивлен. А он может нам понадобиться: пришла «Лира» и принесла весть, что в Индийский океан заявился Линуа с эскадрой из линейного корабля, двух фрегатов и корвета. Помнишь Линуа, Стивен?

— Месье де Линуа, который взял нас в плен на «Софи»? Как же, как же. Отлично помню. Жизнерадостный, обходительный джентльмен в красном сюртуке.

— И вдобавок превосходный моряк. Но уж я приму меры, чтобы ему не удалось поймать нас снова, уж по крайней мере, не на своем семидесятичетырехпушечнике. Фрегаты дело другое: «Бель-Пуль» — здоровенная скотина, сорок пушек против наших двадцати восьми, причем двадцатичетырех фунтовых, а вот «Семийянт» меньше, и против него у нас есть шансы, если я сумею заставить наших парней шевелиться и точно стрелять. Вот тебе и приз, а? Ха-ха!

— Ты полагаешь, нам грозит скорая опасность? Эти корабли видели с Мыса?

— Нет-нет, они в тысячах миль отсюда. Вошли в Индийский океан через Зондский пролив.

— Тогда, возможно, несколько преждевременно…

— Вовсе нет, вовсе нет. Даже из соображений долга нельзя терять ни минуты. Команда еще и наполовину не сработалась — не то что на «Лайвли» или на «Софи». К тому же, я так давно собираюсь жениться! Представление о женитьбе вдохновляет человека, Богом клянусь. Ты даже не представляешь! Женитьбе на Софи, разумеется — прошу простить меня, если я опять не так выразился.

— Да что там, дружище. Ты же знаешь, я не сторонник брака, и по временам раздумываю, стоит ли придавать такое значение контракту, обязывающему нас быть счастливыми? Может, лучше, когда наш путь складывается из суммы прибытий, а может, лучше и не странствовать бесконечно?

Из полученных им самим от Софии писем складывалась неприглядная картина гонений. Здоровье миссис Уильямс серьезно пошатнулось — президент коллегии врачей и сэр Джон Батлер это не те люди, которых могут ввести в заблуждение депрессия или ипохондрия, да и симптомы очень, очень серьезные, — зато ее неудержимый острый ум словно обрел новую силу. Подчас трогательно бледная, разбитая болью (которую в самом деле переносила с завидным мужеством), подчас пылающая от ярости, она в союзе с новым священником, мистером Хинксли, обрушивалась на дочь. Изможденным голосом, доносящимся, как она утверждала, со смертного одра, миссис Уильямс умоляла дочь бросить этого капитана Обри — человека, не способного дать ей счастье, человека, который отправился в Индию всем известно зачем: за той женщиной, — и дать своей матери почить с миром, в осознании того, что дочь устроена по закону и обычаю, среди своих близких и знакомых, в тепле и уюте, а не в какой-нибудь лачуге на другом берегу Англии или в Перу. Что она замужем за человеком, которого одобряют все ее друзья, человеком с приличным капиталом и блестящими перспективами, человеком, который в состоянии позаботиться о ней и присмотреть за ее сестрами после смерти их матери — ах, бедные сиротки! Причем человек этот, насколько можно понять, не равнодушен к Софи. Капитан Обри вскоре утешится, если уже не утешился, в объятьях какой-нибудь шлюхи — разве не их драгоценный лорд Нельсон говорит, что оказавшись за Гибралтаром всякий мужчина становится холостяком? — а Индия намного дальше Гибралтара, если атлас не врет. И когда адмирал Хэддок и прочие известные им джентльмены с флота заявляют, что «море и расстояние смывают любовь», разве не подтверждают они эту точку зрения? Она говорит так, только желая Софи блага, и надеется, что дочь не отринет эту единственную, последнюю ее просьбу, ради своих сестер и если счастье матери хоть что-то значит для нее.

Стивен знал Хинксли, нового ректора: высокий, миловидный, благородного вида, прекрасно образованный — никакой излишней религиозности, веселый, остроумный, добрый. Стивен любил и ценил Софи больше всех женщин, но ни от кого не ожидал героических подвигов. Какой героизм выдержит долгую разлуку, когда союзников так мало, да и те за десять тысяч миль? Десять тысяч миль — а сколько это недель, месяцев, лет? Одно дело ждать, когда ты ведешь активную, насыщенную приключениями жизнь, и совсем другое, когда ты заперт в глухом провинциальном доме наедине с волевой, лишенной колебаний женщиной, уверенной в своей божественной правоте. Как ни крути, страх и отвращение миссис Уильямс к долгам был совершенно не наигранным, и это давало ей в руки аргумент намного более веский, чем прочие. В их тихой сельской округе помещение в тюрьму — в тюрьму! — за долги было делом неслыханным, а леденящие душу истории, долетавшие до них из отдаленных краев или из развращенной, легкомысленной столицы касались только отчаянных авантюристов и им подобных. Впрочем, с детства помнила она рассказываемые шепотом апокалиптические слухи людях, от которых Бог отвернулся настолько, что те потеряли свои капиталы, когда лопнул пузырь Компании Южных морей. Миссис Уильямс могла, как и большинство ее знакомых, своими собственными руками заработать пять пенсов в день прополкой или шитьем, и хотя некоторые джентльмены могли добиться несколько большего с помощью сбора урожая, скопить сотню фунтов было свыше их сил, не говоря уж о десяти тысячах. Они боготворили капитал с невыразимой, необъяснимой истовостью, доходя в этом поклонении до мистики.

Стивен размышлял об этом, читая письма Софи; размышлял, бродя по бразильским лесам, рассматривая заросли орхидей и бабочек размером с суповую тарелку; размышлял и теперь. Как мало времени, чтобы подумать! Заминка оказалась слишком длинной, и лицо Джека, почувствовавшего за словами Стивена скрытый смысл, начало приобретать выражение беспокойной озадаченности, но после доклада о приближении баркаса с послом на борту, снова сделалось радостно-безмятежным.

— Я так боялся, что нам придется пропустить отлив, — произнес он и взбежал по трапу в копошащийся на палубе муравейник. Копошащийся, но организованный. Хотя Джек и говорил про недостаточную сработанность команды, приготовления к отплытию она вела в одном мощном порыве: «ракунцы» были забыты, «сухопутные» оставили за спиной мечты о плуге, а береговые битвы с экипажем «Лиры» сплотили их воедино — нельзя было найти хоть одного, чью плетеную шляпу не украшала бы ленточка с вышитой надписью: «Сюрприз».

Церемония встречи — мистер Стенхоуп никогда не поднимался на борт инкогнито; стук прикладов морских пехотинцев, долгожданный приказ «Якорь поднять!», боцманская дудка и топот солдатских башмаков в направлении шпиля.

Магия суши, растянутая до последней минуты, восстановила дух мистера Стенхоупа, но не оказала такого же воздействия на его здоровье, подумал Стивен, оглядывая посла. А кроме того, лишила его «морских ног». Они со Стивеном обсуждали официальные бумаги, полученные из Англии и Индии, когда отлив повернул против ветра, и выходящий в море «Сюрприз» заплясал, словно норовистая лошадь.

— Простите меня, доктор Мэтьюрин, — сказал посол, — но я пойду прилягу. Полагаю, дальше будет хуже. Чувствую, через час-другой слюноотделение достигнет пика и я снова потеряю человеческий облик, и буду не способен находиться в приличном обществе еще долго, о, Боже, и кто знает, как долго?

Стивен оставался рядом с ним до поры, пока общество его не стало стеснительным, после чего предоставил посла лакею и ведру, заметив напоследок:

— Вам скоро должно стать лучше: вы привыкнете к качке гораздо быстрее, чем после Канала, Гибралтара или Мадейры, и страдания ваши скоро подойдут к концу.

Но сам мало в это верил: он читал книги о путешествиях, общался с Пуллингсом, который на китайском «индийце» несколько раз ходил по этому маршруту, и знал репутацию, установившуюся за высокими южными широтами. А ведь это не обычное путешествие в Индию: два года назад голландцам вернули с поклонами и улыбками мыс Доброй Надежды — ясное дело, его снова отберут, но пока «Сюрпризу» придется обогнуть Африку с юга, через «ревущие сороковые», а потом идти на север, туда, где дуют летние муссоны. Подгоняемый пассатом фрегат мчался, словно стараясь наверстать упущенное время; все на борту замечали, как изменился его ход — он стал легче, быстрее, изящнее что ли. Джек ликовал: по его словам, «Сюрприз» — как чистокровная кобылица — требует обращения заботливого и бережного, отзывчив к ветру и маневрен как куттер. Но не прощает ошибок в управлении: на руле нужно быть очень внимательным, чтобы не потерять ветер.

— Это было бы очень печально, — качая головой, говорил он. — Если фрегат выйдет из ветра, я не поручусь за этот проклятый фока-рей, да и за саму мачту — единственную вещь, которую я не в силах заменить. Помнишь, скажем, пяртнерсы?

Стивен смутно припомнил, как Джек вонзал свайку в дерево, от которого летели гнилые щепки. Он тоже помрачнел, напустив на себя мрачный вид, и выждал некоторое время, прежде чем задать вопрос: когда можно будет надеяться увидеть альбатроса?

— Бедняга, — вздохнул Джек, все еще думая о корабле. — Боюсь, он дряхлеет: дух еще бодр, но с anno domini никому не совладать. Альбатросы? Ну, думаю, у нас есть шанс встретить их прежде, чем мы достигнем широты Мыса. Я отдам приказ сообщить тебе сразу, как только их заметят.

Величины широт росли с каждым полуденным измерением: 26°16 , 29°47 , 30 58 . С каждым днем становилось все холоднее. На свет были извлечены преданные в тропиках забвению шерстяные куртки и меховые шапки, а мундиры офицеров перестали служить для них пыткой. И каждый день, даже по нескольку раз за день, Стивена вызывали наверх посмотреть на черноспинную чайку, голубя, буревестника — ведь теперь они оказались в изобильных водах Южной Атлантики — водах, способных прокормить Левиафана. Кстати, последние довольно часто наблюдались на расстоянии, а один раз ночью глухой удар и небольшое отклонение от курса дали понять, что фрегат пришел в непосредственное соприкосновение с одним из них.

Все дальше и дальше на юг, сквозь зону, где рождаются пассаты, пробиваясь через полосу неустойчивых ветров — холодных, холодных ветров — в «ревущие сороковые», по которым западный ветер, безраздельно господствующий на всей окружности глобуса в этих широтах, понесет их на восток до оконечности Африки. Неделя за неделей стремительного плавания. С каждым полуднем солнце стояло все ниже, и становилось все меньше, оно светило, но грело; луна же тем временем казалась все больше.

Интересно было наблюдать, как быстро плавание становится частью повседневного существования: «Сюрприз» не проделал еще первой тысячи миль, а неизменная рутина корабельной жизни — сигнал дудки сворачивать койки, барабанная дробь «Сердцевины дуба», зовущая к обеду, потом тревога и бесполезные, но бесконечно повторяемые орудийные учения, смена вахт — уже стерла из реальности начало путешествия и его цель, стерла даже время, так что для всего экипажа казалось нормой, что они и будут вот так вечно плыть по бескрайнему пустынному морю, глядя, как уменьшается солнце и растет луна.

В тот памятный четверг на бледном небе сияли оба светила. Стивен и Бонден заняли свое обычное место на крюйс-марсе, согнав оттуда коренных обитателей и расположившись на свернутых лиселях. С крючочками и палочками Бонден начал упражняться задолго до экватора; на трех градусах северной широты он выкинул презренный грифель за борт. Теперь он осваивался с пером и чернилами, и по мере пересечения южных параллелей выводимые буквы делались все меньше, меньше и меньше.

— Стих, — сказал Стивен.

Трудно понять почему, но Бондену нравилось писать строфы. С по-детски открытой улыбкой он откупорил чернильницу и окунул в нее перо, позаимствованное из крыла олуши.

— Стих, — повторил Стивен, глядя на безбрежный серо-голубой океан и половинку луны над ним. — Стих:

Потом за край земли перешагнем,

Туда, где с океаном встречается небосвод,

И антиподам в лицо заглянем,

А там до Луны один переход.[34]

Клянусь, мне кажется, я вижу альбатроса.

— Мне кажется, я вижу альбатроса, — механически проговорил Бонден. — Это не в рифму. Может, ошиблись строчкой, сэр?

Не получив от замершего учителя ответа, он проследил за его взглядом и сказал:

— Да, так и есть, сэр. Смею заметить, он направляется прямо к нам. Замечательные большие птицы, скажу я вам; правда, малясь рыбой отдают, если кожу не снять. Встречаются, впрочем, некоторые старомодные парни, питающие к ним неприязнь: утверждают, что альбатрос приносит плохой ветер.

Альбатрос приближался, зигзагообразно следуя кильватерному следу корабля. Он не шевелил крыльями, но летел с такой скоростью, что размытое пятнышко, которое заметил Стивен, к моменту, когда Бонден закончил излагать рецепт пирога с альбатросом, превратилось в огромное нечто. Нечто с черными крыльями размахом в тринадцать футов. Птица замерла над кормой, потом заложила вираж, скользнула вдоль борта и исчезла в облаках парусов чтобы вынырнуть вновь ярдах в пятидесяти за фрегатом.

За крюйс-марс мчались вестник за вестником.

— Сэр, вот ваш альбатрос, два румба слева по траверзу, — это доложил Ахмет на урду. Тут же вместо его посеревшего лица появилась физиономия юнги с квартердека:

— Наилучшие пожелания от капитана, сэр. Он говорит, что заметил птицу о которой вы спрашивали.

— Мэтьюрин! Послушайте, Мэтьюрин, вот ваш альбатрос! — это Боувз, казначей, карабкался по вантам на руках, волоча покалеченную ногу.

Наконец Бонден сказал:

— Моя вахта начинается, сэр. Мне нужно идти, с вашего позволения, не то мистер Реттрей задаст мне трепку. Может, прислать вам бушлат, сэр? Жутко холодно.

— Да-да, конечно, — пробормотал не слышавший ничего Стивен, замерший от восхищения.

Отбили склянки, вахта сменилась. Один удар, два удара, три; барабанная дробь — все по местам, потом отбой — слава Богу, без орудийных учений на этот раз. А он все смотрел, а альбатрос все кружил за кормой, иногда пикируя, если что-то выбрасывали за борт, и, набирая потом по спирали высоту, скользил с завораживающей легкостью и плавностью.

Последовавшие за этим дни стали одними из самых мучительных, что Стивену довелось прожить в море. Кое-кто из фор-марсовых — бывшие китобои южных морей — оказались заядлыми ловцами альбатросов. После первого разноса, устроенного доктором, они не осмеливались заниматься этим при нем, но стоило ему спуститься вниз, как потихоньку разматывался линь, и вот могучая птица уже бьется на палубе, чтобы в последствии превратиться табачные кисеты, чубуки для трубки, горячий обед, теплые подкладки под одежду и амулеты против смерти от утопления — альбатросы ведь не тонут: за кораблем летело уже с полдюжины птиц, и ни одна из них не утонула — ни штиль ни в шторм. Стивен отдавал себе отчет, что с точки зрения морали его позиции слабы: он же сам купил и препарировал первые экземпляры. К властям обращаться очень не хотелось, но дел в лазарете было по горло — открытие бочонка номер 113 (трехлетней давности свинина, еще с Вест-индской станции) повлекло за собой оживление по части дизентерии; плюс два случая пневмонии. В конце концов, измученный метаниями туда-сюда, он воззвал к Джеку.

— Ну хорошо, старина Стивен, — ответил тот. — Если хочешь, я отдам приказ: но ты же знаешь, он им не понравится. Это против обычая: моряки ловят альбатросов и буревестников с того самого дня, как первый корабль вышел в море. Им это не понравится. В ответ ты получишь кривые взгляды и сухие реплики, а половина из стариков начнет пророчествовать — что мы-де попадем прямо в ураган или врежемся в айсберг.

— Из прочитанного и рассказов Пуллингса могу сделать вывод, что в сороковых широтах предсказывать шторм — дело довольно безопасное.

— Идем, — сказал Джек, беря скрипку. — Давай сыграем Боккерини на сон грядущий. С учетом того, что ты вмешиваешься в естественный порядок вещей, другой возможности по эту сторону Мыса у нас может и не быть.

Косые взгляды и недовольный тон начались уже на следующее утро. И пророчества тоже. Немалое количество седых голов покачивалось на форкастле, и немало раз прозвучало (в том числе и пределах досягаемости ушей Стивена) многозначительное: «Поживем-увидим».

Все дальше и дальше на юг, на крыльях западного ветра, безнадежно одинокие под серым небом, все глубже в безграничное лоно океана. День ото дня море становилось все холоднее, холод пробирался в трюмы, в кубрики и каюты. Влажный, пробирающий до костей холод. Стивен поднялся на палубу, по-доброму завидуя своему ленивцу — теперь почетному пенсионарию обители ирландских францисканцев в Рио, и тайному истребителю церковного кагора по совместительству. Он обнаружил, что фрегат мчится под напором парусов, накренившись так, что палуба сделалась покатой, словно крыша, а русленя подветренного борта купались в пене. Двенадцать с половиной узлов в бакштаг при поставленных бом-брамселях, верхних и нижних лиселях — почти все, что есть, — галсы правового борта выбраны, так как Джек намеревался еще немного уклониться к югу. Сам капитан стоял у гакаборта, бросая взгляды то на западную сторону небосвода, то на рангоут.

— Что ты думаешь об этих валах? — крикнул он.

Щурясь на пронизывающем холодном ветре, Стивен разглядел, о чем речь: мощные, ровные волны, темные, с белыми барашками, набегали с запада, диагонально курсу фрегата — две сотни ярдов от гребня до гребня. Они шли равномерно, подкатываясь под корму фрегата, поднимая ее так высоко, что горизонт отодвигался еще миль на двадцать, потом уходили вперед, и корабль проваливался в ложбину, так что нижние паруса лишались ветра в царившем там затишье. В одном из таких провалов Стивен заметил альбатроса, без малейшего усилия или страха парившего в небе. Огромная птица теперь, правда, словно уменьшилась до размеров чайки в масштабах разыгравшегося моря.

— Грандиозно, — произнес Стивен.

— Не правда ли? — воскликнул Джек. — Мне нравится буря.

В глазах его горела радость, но радость осторожная, и когда корабль медленно поднимало на волне, он снова посмотрел на марса-лисели. Во время подъема на фрегат обрушивалась вся ярость стихии, и лисель-спирты опасно гнулись. Да и мачты и реи давали прогибь, они стонали и жаловались, но все же не так, как лисель-спирты. Над шкафутом пронесся дождь брызг, пролетевший через снасти и исчезнувший за левой скулой, промочив по пути главного канонира Хэйлза. Тот со своими помощниками обходил орудия, дополнительными найтовыми прикрепляя их плотнее к борту. Реттрей суетился среди запасного рангоута и шлюпок. Все ответственные метались вокруг, не дожидаясь приказов. Время от времени они поглядывали на капитана, который по своему обыкновению проверял натяжение снастей, трогая их рукой, и бросал взгляды то на небо, то на море, то на верхние паруса.

— Потрескивает, — сказал Джолиф.

— Скоро совсем оттрещится, если ничего не делать, — ответил Черч.

Еще склянку или две палубная вахта ждала приказа сменить курс и убавить парусов, пока Господь сам их не поубавил, но приказа все не было. Джек намеревался выжать все до последней мили из этого прекрасного дневного перехода, кроме того, стремительный бег фрегата, звонкое пение снастей, горделивая череда подъемов и спусков наполняли его радостью, истым наслаждением. Ему казалось, что никто не замечает этих чувств, но они читались на его лице, хотя держался он сдержанно, даже немного сурово: короткие резкие приказы направляли корабль, ставший со своим капитаном единым целым. Джек стоял на квартердеке, и в то же время был на изгибающемся лисель-спирте, стараясь точно предугадать миг, когда тот больше не выдержит.

— Да, — произнес он, словно не было долгой паузы. — И за пару часов до конца этой вахты станет еще грандиознее. Барометр быстро падает, и скоро начнет задувать по настоящему. Погоди немного, и океан разойдется не на шутку. Мистер Хэрроуби, еще человека к штурвалу, будьте любезны. И прикажите убрать летучий кливер и лисели.

Дудка боцмана, топот ног, и неистовый бег фрегата существенно замедлился. Мистер Стенхоуп, цепляясь по пути за трап, произнес:

— И как только эти бедолаги с ног не валятся? Однако бодрит, не правда ли? Как шампанское.

И впрямь, весь корабль вибрировал, низкий гул поднимался из трюма, а в легкие вливался чистый прохладный воздух. Правда задолго до заката чистый прохладный воздух задул с такой силой, что вдыхать его стало затруднительно, а «Сюрприз», даже со взятыми на все рифы марселями, нижними парусами и спущенными на палубу брам-стеньгами, помчался еще быстрее, по прежнему держа курс на юго-восток.

Ночью Стивен сквозь сон слышал топот и крики, и понял, что они изменили курс, так как койка стала раскачиваться в другом направлении. Но выйдя на палубу, он оказался не готов к открывшейся перед ним картине. Под зловеще нависшим серым небом, скрытым наполовину пеленой дождя, наполовину завесой брызг, раскинулось белесое море — белопенная стихия простиралась насколько достигал взор. Ему приходилось наблюдать Бискайских залив в злейший шторм, и мощные юго-западные шквалы у побережья Ирландии, но в сравнении с этим они казались пустяком. В какой-то миг море можно было принять за пейзаж, гористый, но одновременно странным образом упорядоченный; и тут же все приходило в движение, величественное движение, масштаб которого приглушал собой его умопомрачительную быстроту. Хребты и впадины стали невероятно огромными, интервалы сделались большими, а гребни закручивались в барашек, срываясь, словно белая лавина, вниз по крутому склону. «Сюрприз» шел почти перпендикулярно им, держа на ост-ост-зюйд. С первыми лучами рассвета убрали крюйс-стеньгу — делалось все, чтобы уменьшить давление ветра на корму, и тем самым риск повреждений, — а вдоль мокрой палубы натянули леера. Посмотрев в направлении квартердека, Стивен увидел волну — настоящую темно-зеленую стену, вздымающуюся над гакабортом, и приближающуюся к ним с неумолимой неизбежностью. Ему пришлось откинуть назад голову, чтобы увидеть ее вершину, уже готовую сорваться, но еще держащуюся за счет инерции движения. Ветер срывал с нее и гнал вперед шлейф из пены и брызг. Он слышал, как Джек отдает приказ рулевым; фрегат немного изменил курс, и стал подниматься кормой к небу, все выше и выше, так что Стивена отбросило назад по трапу. Жуткий вал пронесся под кормовым подзором корабля, разделился, искупал шкафут в пене, и умчался к горизонту, а «Сюрприз» обрушился в прогал, и пение снастей сбавило тон на октаву под ослабевшим напором ветра.

— Держитесь крепче, доктор, — закричал Джек. — Цепляйтесь обеими руками.

Стивен пополз вдоль леера, ловя на себе укоризненные взоры четырех рулевых у штурвала, как бы говоривших: «Ну вот, гляди, что натворили твои альбатросы, приятель» — и добрался до пиллерса, к которому был привязан Джек.

— Доброе утро, сэр, — произнес он.

— Утро доброе. Начинает штормить.

— Что?!

— Начинает штормить, — еще громче повторил Джек.

Стивен нахмурился, и стал смотреть за корму, сквозь пелену брызг. Там, борясь с ветром, реяли два альбатроса, белые даже на фоне пены. Одни подлетел к кораблю, поднялся до высоты гакаборта и замер футах буквально в десяти от него. Доктор видел внимательно изучающий его круглый глаз, трепещущие на крыльях и в хвосте перья; птица повернулась, поднялась на потоке ветра, нырнула вниз, вскинув крылья, коснулась поверхности набегающего вала, чуть приняла вверх и заскользила вдоль готового обрушиться гребня.

Появился Киллик с кислой гримасой на сморщенном от ветра лице. К груди он прижимал кофейник. Джек прильнул губами к носику и стал пить.

— Тебе лучше спуститься вниз, — крикнул он Стивену. — Иди вниз, и поешь чего-нибудь. Если погода ухудшиться, другой возможности поесть горячего может долго не быть.

Кают-компания придерживалась того же мнения. Офицеры сидели за столом с вареной грудинкой, бифштексами и морским пирогом. Все блюда были закреплены планками, но подливка то и дело выплескивалась наружу.

— Морского пирога, доктор? — спросил Этередж, радушно улыбаясь. — Я приберег для вас кусочек.

— Будьте любезны.

Стивен подставил тарелку; на вершине подъема в нее положили кусок пирога, но как только фрегат ухнул вниз, пирог взлетел вверх. Этередж тут же пришпилил его вилкой, пережидая, пока закончится падение и снова начнет действовать сила тяжести. Пуллингс передал ему отборную галету, заметив с улыбкой, что «барометр все еще падает — будет еще хуже», и предложил «набить трюм провизией, пока есть такая возможность».

Казначей излагал безошибочный метод определения высоты волн с помощью триангуляции, когда в кают-компанию ввалился Герви, изрыгая воду, словно перевернутый фонтан.

— О, Боже, — простонал он, закидывая в свою каюту плащ и надевая очки.

— Налейте-ка мне чашечку чаю, дружище Баббингтон. Мои пальцы совсем окоченели.

— Чая осталось на донышке, сэр. Кофе устроит?

— Да все равно чего, лишь бы погорячее. Морской пирог остался? — Ему указали на пустое блюдо. — Ничего себе, хорошенькое дельце! Всю ночь на палубе — и ни кусочка пирога!

Когда его несколько умилостивили ветчиной, Стивен спросил:

— Скажите, бога ради, почему вы всю ночь провели на палубе?

— Шкипер не хотел идти вниз, хоть я и предлагал остаться вместо него, и мне неловко было бросить его на палубе одного. У меня благородная натура, — улыбаясь набитым ртом, ответил Герви.

— Значит, мы в серьезной опасности? — воскликнул Стивен.

Еще в какой, заверяли они его с самыми серьезными лицами; им грозит ужасная опасность затонуть, разломиться, врезаться прямиком в Австралию, но есть надежда — очень-очень слабая надежда — встретить айсберг и перебраться на него: может, хоть с полдюжины людей сумеют спастись. Когда они закончили упражняться в остроумии, Герви сказал:

— Шкипер волнуется насчет фор-стеньги. Мы поднимались наверх, чтобы посмотреть на нее — так вы не поверите — за счет давления ветра на нас, пока мы были наверху, фрегат на румб снесло с курса. Сочленение не в лучшем состоянии, и если начнется боковая качка, останется только творить молитву.

— Мистер Стенхоуп просит доктора Мэтьюрина уделить ему минутку, когда будет удобно, — сообщил на ухо доктору Киллик.

Он нашел посла в холодной сумрачной каюте, освещенной «казначейской» свечой. Мистер Уайт, Эткинс и атташе по имени Беркли, все в пальто с поднятыми воротниками, сидели в креслах, под ногами у них плескалась вода, переливаясь то вперед то назад со зловещим журчанием. Стенхоуп полулежал на койке, вокруг в сумраке сновали слуги. Их явно не удосужились покормить, и спиртовки не работали. Все хранили молчание.

Мистер Стенхоуп чрезвычайно благодарен доктору Мэтьюрину за столь скорый приход: ему совсем не хотелось доставлять какие-либо неудобства, но он будет признателен, если узнает, точно ли это конец? Вода проникает сквозь борта, и моряк намекнул его лакею, что это самый ужасный признак. А один из молодых джентльменов подтвердил Эткинсу данную информацию, добавив, что им скорее грозит удар в корму, чем просто потопление, или возможность разломиться на части, хотя никакую возможность не стоит исключать. Что значит «удар в корму»? Могут ли они быть чем-то полезны?

Стивен пояснил, что, насколько простирается его понимание, настоящий риск заключается в получении от волны такого удара, который развернет корабль бортом к ветру, и в таком состоянии следующая волна опрокинет его. Отсюда возникает необходимость поддерживать ход, летя по ветру под всеми возможными парусами и осторожно управляя рулем, чтобы избежать подобных ударов. Кроме того, следует учитывать, что поскольку корабль то поднимается на волне, подвергаясь всей мощи стихии, то опускается в ложбину глубиной футов в пятьдесят, где напор ветра слабеет, и становится невозможным поддерживать прежний ход, благодаря которому корабль движется в желаемом направлении, требуется величайшее искусство в управлении всей совокупностью различных парусов и канатов. Но насколько ему известно, все эти работы выполняются с должным умением, а что до него самого, имея такого капитана, такой экипаж и такой корабль, он не чувствует реальной необходимости бояться чего-либо.

— Капитан Обри не раз повторял в моем присутствии, что «Сюрприз» — лучший фрегат королевского флота для своего тоннажа.

Проникающая вода, конечно, доставляет неудобства, и даже беспокойство, но это обычное явление в таких обстоятельствах, особенно на старых судах — это то, что моряки называют «судно дышит». Еще он предостерег их от излишней доверчивости к словам матросов: «Для них издевки над нами, сухопутными, доставляют своего рода мрачное удовольствие».

Едва миновало ощущение неотвратимой близкой смерти, мистер Стенхоуп снова погрузился в объятия морской болезни, мучавшей его всю ночь. Пока Стивен и капеллан устраивали его на койке, посол, стараясь изобразить улыбку, бормотал: «Как благородно… Совсем не подхожу для морских путешествий…Никогда больше не выйду в море… Если обратной дороги по суше нет, лучше навсегда останусь в Кампонге».

Зато прочие стали шуметь и негодовать. Мистер Уайт выразил мнение, что со стороны правительства было свинством отправить их на таком маленьком судне, да еще с течью. Разве доктор Мэтьюрин не знает, что на море очень холодно? Гораздо холоднее, чем на суше. Мистер Эткинс заявил, что офицеры в ответ на его вопросы отмахиваются или отвечают грубо: он уверен, что капитан должен предстать перед послом с извинениями за их поведение. Вчерашний ужин был самым неподобающим образом прерван — ему необходимо увидеть капитана.

— Вы найдете его на квартердеке, — сказал Стивен. — Не сомневаюсь, он будет счастлив выслушать ваши жалобы.

В последовавшей тишине раздался мрачный голос мистера Беркли:

— И вся наша столовая посуда побилась.

Стивен шел назад в лазарет через хлюпающий, вонючий кубрик, в котором, полностью одетые, спали подвахтенные. Спали вопреки страшной качке и реву, ибо аврал объявляли трижды в течение ночи. В лазарете выявились обычные для сильного шторма случаи: ушибы и кровоподтеки. Одного парня швырнуло на лапу якоря, другой свалился вниз головой в носовой люк, когда тот задраивали, еще один порезал сам себя свайкой. Но ни одна из этих проблем не выходила за пределы умений хирурга. Что беспокоило Стивена, так это тяжелая пневмония у пожилого матроса по имени Вудс. Состояние его и до шторма колебалось на весах, но сильная качка и отсутствие покоя грозили решить исход. Стивен послушал его, пощупал пульс, обменялся несколькими словами с Макалистером и молча закончил обход. Оказалось, что на палубе опять все переменилось. Ветер усилился и зашел на три румба в корму, море стало другим. Теперь помимо регулярной череды мощных валов появилась толчея поперечных волн, они рассыпались, наполняя ложбины брызгами. Общая картина была прежней, но теперь гребни отстояли друг от друга на четверть мили, и стали еще выше, хотя подчас из-за сутолоки между ними создавалось обратное впечатление. Альбатросы исчезли. Фрегат по-прежнему мчался на огромной скорости под удивительно малой площадью парусов, чинно взбираясь на вершины валов. Вопреки тройным найтовым, наложенным боцманом, с палубы смыло баркас, но других повреждений заметно не было. Кроме продольной качки началась и поперечная, и при каждой волне на нос и полубак подветренного борта обрушивались белопенные потоки. Все офицеры были на палубе, притулившись по разным углам. Неузнаваемый в тарполине Боувз подхватил пошатнувшегося при крене судна Стивена и проводил его по лееру к капитану, стоявшему, как и прежде, у пиллерса. Стивен выждал, пока Джек даст распоряжение Кэллоу спуститься вниз и считать показания барометра, потом сказал:

— Вудс, из ютовых, отходит. Если хочешь попрощаться с ним, нужно поторопиться.

Джек думал, автоматически отдавая команды рулевым. Можно ли оставить палубу в такой ситуации? Вернулся Кэллоу.

— Растет, сэр, — прокричал он. — Вырос на два с половиной деления. И мистер Герви просил передать, штурвал дополнительно закреплен.

Джек кивнул.

— Это означает еще более сильный напор, — сказал он, глядя на фор-марсель, пострадавший в тропиках от плесени. Однако они предприняли все, чтобы укрепить его, и пока штормовая парусина держалась. — Пойдем сейчас, пока еще можно.

Он отвязался, отдал распоряжение штурману и Пуллингсу заменить его и стал на ощупь спускаться по трапу. В каюте Джек залпом выпил стакан вина и размял затекшие руки.

— Прискорбно слышать про бедного старину Вудса, — проорал он, будто по прежнему был на палубе. Потом умерил голос. — Надежды нет?

Стивен покачал головой.

— Послушай, Стивен, очень надеюсь, что мистера Стенхоупа и его людей не слишком трясет… что они не слишком напуганы.

— Нет. Я сказал им, что «Сюрприз» — отличный корабль, и что все в порядке.

— Так и есть. По крайней мере, пока держится фор-марсель. Он самый лучший из всех кораблей. И если барометр не врет, через пару дней шторм спадет. Ну, идем?


— Не принимай слишком близко к сердцу, это ужасно видеть и слышать, но сам он ничего не чувствует. Это очень легкая смерть.

И ужасная. Кожа стала свинцово-серой, какой-то животный хрип, вырывавшийся из легких, становился все громче, заглушая даже шум бури. Может он узнал Джека, а может и нет. Рот моряка приоткрылся, и что-то мелькнуло у него в глазах. Джек выполнил свой долг: произнес слова, положенные капитану — он был тронут до глубины души — уделил несколько минут прочим больным и поспешил назад к своему пиллерсу.

Всего четверть часа, а какие перемены! Когда он спускался вниз, фрегат имел крен не более чем в десять градусов, теперь же цеплял зеленую воду крамболом бакборта. А волны так и катились с охваченного тьмой запада, гигантские валы, еще выше чем раньше — невероятно высокие — и пена их покрывала шкафут корабля пятифутовым слоем пены, форкастль же исчезал под ней полностью. И все же он поднимался, истекая водой, хлещущей через шпигаты, поднимался раз за разом. Но неужели не так легко как прежде?

В каюте один из слуг мистера Стенхоупа, напившись, ухитрился взорвать спиртовку: он изрядно обжегся и расшибся при падении на пушку, но хирурги его подлатали. Уайт, Эткинс и Беркли, джентльмены, не на жизнь а на смерть бившиеся в Лондоне, чтобы заполучить своим места, сидели теперь рядком на койке, поджав ноги и глядя прямо перед собой. Час за часом.

На палубе свет дня стал меркнуть, если конечно эту серую мглу можно было назвать днем. Но Джек еще мог различить накатывающие из-за кормы валы с расстояния полмили, их белые буруны были ясно видны. Когда фрегат кренился, водяная стена заслоняла небо; две гигантских волны, слишком близкие друг у другу, столкнулись прямо за кормой, чтобы обратиться в одну, еще более громадную, издававшую при приближении страшный рев. А когда волна прошла и рев стих, напряженный слух Джека уловил резкий, подобный выстрелу, треск, и фок-мачта отправилась за борт. Сорванный с рея фор-марсель, белым пятном выделяясь во тьме, исчез прямо по курсу.

— Все наверх, все наверх! — заорал капитан. Корабль терял управление, рыская на курсе. Он посмотрел назад. Они опускались в ложбину; если у них не получится дать ход прежде, чем подойдет следующая волна, та ударит фрегат в корму, собьет с курса и развернет лагом к новой волне.

— Все наверх! — кричал он, надрывая горло. — Пуллингс, людей к фока-вантам. Мачта сломалась почти у топа. Фор-стаксель! Фор-стаксель! За мной! Топоры! Топоры!

Пользуясь временным затишьем во впадине между волнами, он бросился по переходному мостику во главе двух десятков моряков. Перекрестная волна залила шкафут по пояс; они пробились сквозь воду и оказались на форкастле прежде, чем наполовину развернутый бортом корабль начал подниматься — следующая волна не прошла еще и половины пути. Люди схватились за леера наветренного борта, сопротивляясь сокрушительной силе шторма. Площадь их спин создала достаточную парусность, чтобы нос немного развернуло прежде чем волна с ревом и пеной обрушилась на них — немного, но довольно, чтобы удар волны пришелся позади траверза, и фрегат уцелел. Топоры принялись за работу. Бонден был на бушприте, рубя форштаг, еще соединявший их с упавшей мачтой, разворачивавшей корабль. Джек, затаив дыхание, полз к нему, с головой погружаясь в пену. Он старался нащупать сезни фор-стакселя, намотанные на штаг. Ему это удалось; его руки и много других рук пытались освободить их, но те не поддавались.

— Держись! — раздался крик, и чья-то сильная рука ухватила его за шею. И на них обрушился невообразимой силы и тяжести поток воды — фрегат накрыла третья волна.

Давление ослабело, голова его вынырнула из воды. На снастях стало больше людей. Снова воздействие на них ветра, вкупе с поперечными волнами, стало разворачивать нос, но долго так продолжаться не могло — еще несколько минут, и ванты не выдержат. Корабль снова пошел вниз. Проводя руками по парусу, Джек обнаружил проблему: оборванные снасти намотались на нирал и застопорили раксы.

— Нож! — закричал он, вынырнув. Ему вложили его в руку: молниеносный взмах, и все задвигалось.

— Держись!

И снова грохот накатывающей волны, настоящей водяной горы. Нестерпимо давит на грудь, в голове бьется мысль, что нельзя выпустить парус, ноги обхватывают бушприт, чтобы удержаться… удержаться… Силы убывают. Но вот воздух опять врывается в его легкие, и приподнявшись над водой, он кричит: «Людей к фалам! Слышите меня там? Людей к фалам!»

Рывками парус скользит по штагу, наполняясь ветром. Но корабль уже почти развернуло бортом. Успеют ли? По мере того, как стаксель набирал силу, «Сюрприз» медленно, тяжело поворачивал — огромная волна приближалась — и повернул как раз, чтобы принять ее в бакштаг. Он стал подниматься, и вся мощь шторма, обрушившись на парус, поставила корабль в положение перед ветром. Фрегат пошел быстрее и обрел управляемость. Хотя последний удар разбросал людей у штурвала, румпель-тали выдержали, и следующая волна безвредно скользнула под кормой. Он слез с бушприта, привалился на мгновение к недгедсам, пока корабль шел вниз, и оказался на форкастле. Тот был полностью очищен от следов аварии. Парус держал хорошо. Джек отозвал людей со снастей и пошел по переходу.

— Есть потери, Герви? — спросил он, обхватывая руками пиллерс.

— Нет, сэр. Несколько раненых, но все отправлены на корму. Вы в порядке, сэр?

Джек кивнул.

— Он управляется лучше, — заметил он. — Отпустите подвахтенных. Всем грогу — организуйте выдачу на полупалубе. И позовите боцмана.

Ночь напролет: всю это бесконечную ночь офицеры провели на палубе, не считая кратких нырков в кают-компанию. Полусонные, они не переставали прислушиваться, думая о треугольнике из грубой парусины на носу. Через час Джек обнаружил, что охватившая все его тело дрожь унялась, но вместе с ней исчезло и ощущение самого тела. Штурвал стал подаваться легче, все легче и легче. Хриплый голос капитана продолжал выкрикивать приказы, дважды он отправлял на нос партию отборных матросов. Двигаясь как можно быстрее в ночном холоде, пробирающем до костей, те приводили все в порядок. Незадолго перед рассветом ветер сместился на румб, потом на два, задувая внезапными порывами, в перерывах между которыми тишина больно ранила уши. Ветер достиг ноты такой высокой и тревожной, какой ему никогда не доводилось слышать; сердце его упало — он переживал о стакселе, о корабле, и где-то на краю сознания зашевелилась жалость к себе, и с губ Джека едва не сорвалось притаившееся на языке имя Софи. Затем медленно-медленно визг сделался на полтона ниже, потом еще, еще, превратившись, наконец, глухой рев. В первых лучах света море предстало белым от пены, его поверхность вновь покрывала торжественная процессия мощных водяных валов — огромных, но более не диких. Встречного волнения не было, качка ослабла, и «Сюрприз» мчался по пустынному океану, рассекая волны, едва на фут заливавшие шкафут фрегата. На правом траверзе парил альбатрос. Джек отвязался от пиллерса, и с трудом побрел вперед.

— Надо оснастить помпы, мистер Герви. И мне сдается, что стоит попробовать поднять грот-марсель.


Покой, покой. Мадагаскар и Коморы остались за кормой, измочаленная развалина с тянущимися следом обрывками канатов и работающими день и ночь помпами превратилась, насколько это позволяли мастерство и ограниченный запас краски, в щеголиху. Опытный глаз обратил бы внимание на многочисленные сплесненные концы и странный недостаток шлюпок на рострах, удивился причудливому дополнению к рулю, и заметил, что несмотря на умеренный попутный ветер корабль не несет ничего выше марселей. Фрегат не отваживался: хотя благодаря новой фор-стеньге и свежей краске он выглядел «как картинка», его внутренняя конструкция сильно пострадала. Джек так часто поминал про толстые концы обшивных досок и висячие кницы, что Стивен не выдержал:

— Капитан Обри, если, насколько я уяснил, эти ваши толстые концы и висячие кницы не могут быть отремонтированы без захода в док, а это в трех тысячах миль отсюда, то не могли бы вы перестать без умолку трещать об этом, и принять неизбежное с приличествующей тому внешней невозмутимостью? Если мы развалимся, значит развалимся, и так тому и быть. Что до меня, то я не сомневаюсь, что мы придем в Бомбей.

— Но ты-то не знаешь, а я знаю, — вскричал Джек, — что у меня на борту ни одного-разъединого десятидюймового шипа не осталось!

— Да сохранит тебя Бог, дружище, вместе с твоими десятидюймовыми шипами, — отозвался Стивен. — Еще бы я об этом не знал — ты же последние двести лиг твердишь о них заодно с этими твоими висячими кницами и двушкивными блоками каждый день, да и ночь тоже, когда говоришь во сне. Покорись! Покорись провидению, или хотя бы возноси к небесам свои стенания молча.

— Ни единого десятидюймового шипа, ни одной мачты или реи, за исключением отремонтирванных, — пробормотал Джек, качая головой.

Так и было, и тем не менее мистер Стенхоуп, его свита, а теперь даже доктор Мэтьюрин с выводящим из себя самодовольством твердят, как-де это превосходно, какой удобный способ путешествия! — дилижанс на магистральной дороге в подметки не годится — только его они будут рекомендовать своим друзьям.

Ну разумеется, для пассажиров все превосходно: спокойное море, бодрящий ветерок, размеренно несущий их в теплые воды, но уже на широте острова Иль-де-Франс Джек, плотник, боцман, да и все прочие знающие толк в морском деле офицеры жадно оглядывали горизонт в поисках какого-нибудь французского приватира — сколько радости доставила бы им запасная стеньга, реи, сотня саженей полуторадюймового троса! Они глядели изо всех сил, но Индийский океан был столь же пустынен, как Южная Атлантика — здесь даже киты не встречались.

Фрегат нес их все дальше в теплые моря, но вокруг было пустынно, будто они одни спаслись из девкалионова потопа, будто суша вообще исчезла с лица земли, и снова рутина корабельной жизни смешала представления о времени и реальности, и путешествие казалось бесконечным сном, сном повторяющимся день за днем, под одним и тем же небом, и прерываемым лишь грохотом орудий, готовящихся к отражению врага в существование которого невозможно было поверить.


Стивен уложил пистолеты, протер стволы платком и закрыл крышку. Пистолеты были горячими после стрельбы, но бутылка, подвешенная на фока-рее, так и болталась нетронутая. Впрочем, это не вина пистолетов — лучших образчиков мастерской Джо Ментона — казначей-то трижды попал в цель. Да, Стивен стрелял с левой руки — правая тяжелее пострадала в Порт-Маоне — но год назад он наверняка сшиб бы бутылку, что с левой, что с правой. Слишком резко? Сильновато сжимает? Он вздохнул, и размышляя о природе мышечной и нервной координации полез на крюйс-марс. Мистер Эткинс провожал его взглядом, все более убеждая себя, что затеять с ним дуэль по прибытии в Бомбей будет делом безопасным.

Добравшись до путенс-вант, Стивен пришел к неожиданному выводу: если его тело не подчиняется ему на один лад, значит, подчинится на другой. Он ухватился за канат, идущий от платформы снаружи, и вместо того, чтобы пробраться через снасти, с хрипом стал карабкаться по ним, вися под отрицательным углом в сорок пять градусов спиной к морю. Таким что он достиг марса на манер, как это делают моряки — настоящие матросы, а не салаги, подвластные закону тяготения. Бонден глядел вниз через собачью дыру — обычный путь, которым всегда пользовался Стивен — дорога безопасная, прямая, здравая, но бесславная, — и его безуспешная попытка скрыть изумление, когда он обернулся назад, пролила бальзам на душу Стивена — уцелевший в его душе уголек тщеславия зардел ярким пламенем.

Разминая натруженную руку — тем самым неизбежно умаляя эффект, — доктор произнес:

— Перейдем сразу к стихам, — на большее дыхания ему не хватило, и он замолчал, будто задумавшись, а на самом деле дожидаясь, пока сердцебиение не нормализуется. — К стихам. Вы готовы, Баррет Бонден? Тогда вперед.


Так сквозь бури к богатствам востока пойдем,

Но Мыс обогнув, отбросим страх:

Здесь ровный пассат в паруса возьмем

И очутимся мы на пряных берегах.


— Отличные стихи, сэр, — сказал Бонден. — Не хуже, чем у Дибдина. Если у вас возникнет мысль покритиковать их, чего мне вовсе не хочется, можете сказать, что мистер маленько напутал с пассатами — он скорее всего имел в виду муссоны, как мы их называем на море. Что до богатств, ну, это поэтическое преувеличение, чистой воды чушь. Ну пряности может быть, против пряностей я ничего не имею, так же как против «пряных берегов», хотя большинство из них воняет дерьмом, прошу прощения, особенно в индийских портах. Но вот богатства — тут прям смех: ха-ха-ха. Да, сэр, за исключением нескольких каперов у островов Иль-де-Франс и Реюньон во всем этом проклятом Индийском океане ни одного приза не найдешь, до самой Явы. Это после того, как адмирал Ренье очистил Тринкомали. Разве что встретим адмирала Линуа на его семидесятичетырехпушечнике — того самого, что устроил такую погоню за старушкой «Софи». Храни нас бог, адмирал был веселым джентльменом, помните его, сэр?

Еще бы Стивен не помнил его, как и ту ужасную гонку на Средиземном море — потерю корабля, плен. Когда из люка появилась физиономия Кэллоу, передавшего доктору наилучшие пожелания капитана и вопрос, не желает ли он переменить сюртук, мечтательная улыбка на лице Бондена исчезла, а книга была сунута за пазуху.

— С какой стати мне нужно менять сюртук? — воскликнул Стивен. — Да и кроме того, на мне вообще сюртука нет.

— Возможно, капитан полагает, что вам будет уместно надеть его, идя на обед к мистеру Стенхоупу, сэр. Этакий вежливый намек с его стороны. До трех склянок всего несколько минут, песок почти вытек. А еще капитан очень просит вас, сэр, спуститься вниз… спуститься вниз обычным путем.

— Обед у Стенхоупа…, — вполголоса пробормотал Стивен. Он поднялся и посмотрел на простиравшийся внизу квартердек, на котором, помимо капитана, толпились облаченные в парадные мундиры все офицеры фрегата. Именно так. Приглашение совершенно вылетело у него из головы. Как далек казался этот квартердек, заполненный синими мундирами, красными мундирами, полудюжиной черных сюртуков и снующими между ними матросами. Расстояние по вертикали не велико — футов около пятидесяти — и все-таки как далек! Ему были знакомы все там стоящие, некоторым он симпатизировал, Баббингтона и Пуллингса любил, и все же ощущал себя среди них словно в вакууме. Это ощущение завладело им теперь, хотя поднятые лица подмигивали или кивали ему. Он просунул ноги сквозь собачью дыру, и с мрачным выражением на лице начал трудное нисхождение.

«Такой населенный корабль, такой замкнутый мир, торопливо движущийся вперед, окруженный собственным вакуумом. Каждый человек в нем, без сомнения, изолирован по своему. Перечитывая всего лишь вчера свой дневник, я пришел к тому же выводу: погруженный в себя человек, живущий среди бледных теней. Это совсем не соответствует насыщенной, стремительной жизни на переполненном корабле. На страницах дневника мой хозяин (которого я ценю) и его подчиненные словно не существуют, так же как и кают-компания», — размышлял в промежутках между репликами сидящий слева от посла Стивен. За минуту и двадцать секунд — пока морской пехотинец, под страхом смертной казни, держал пересыпавшиеся песочные часы, оттягивая звон склянок — могучая длань Джека облачила его в сюртук, бриджи и наскоро причесала. Он пировал, доедая последние из долгохранящихся деликатесов посла, и поднимая бокал с теплым, как парное молоко, кларетом в честь дня рождения герцога Камберлендского. Но все же Стивен не был лишен остатков ответственности перед обществом, и сознавая, что само его присутствие, его неумытое лицо и руки бросают тень на корабль, заставлял себя поддерживать светскую беседу, а после того как пошел по кругу портвейн, даже петь.

Казначей Боувз осчастливил компанию бесконечной балладой о битве Славного Первого июня, в которой он состоял при пушке. Она пелась на мотив «Я был, вестимо, моряком», но в его исполнении звучала растянуто и монотонно, он не кричал, и не ревел, выводя нечто среднее, приближающееся по высоте к ля-минор, и неотрывно глядел на узел в переборке над головой Стенхоупа. Посол стоически улыбался, а когда хор громогласно подхватывал «Заставим их сдаться или умереть» подтягивал на флейте.

Фрегат не мог похвастаться высоким уровнем музыкальности: Этередж никогда толком не знал мелодии этой забавной песни, а теперь, под воздействием портвейна мистера Стенхоупа, забыл и слова, но когда они, после трех долгих заминок, дотянули ее таки до конца, заверил всех, что спето было отлично. К примеру, там где про Кити Пэйк — просто за душу брало — как они смеялись! Но к вящему его сожалению, сам он не мог помочь, хотя любит музыку до безумия. Музыка скорее по части доктора — у него так здорово получается изображать мяуканье кошки на своей виолончели, что любая собака спутает.

Мистер Стенхоуп повернул усталое вежливое лицо к Стивену, прищуриваясь от падающего через отверстие люка яркого света, и Мэтьюрин впервые заметил, что в голубых глазах посла обнаружились признаки сероватых дуг — arcus senilis.[35] Но тут с дальнего конца стола раздался голос Эткинса:

— Нет-нет, Ваше Превосходительство, не стоит утруждать доктора Мэтьюрина такими пустяками, его ум витает далеко от столь примитивных радостей.

Стивен осушил стакан, нашел глазами подходящий узел, и отбивая такт по столу, начал:

Моря мне чудеса сулят,

Но Хлои глаза обещают боле.

Сокровища те, что они таят,

Могу обрести и в поле.

Его резкий, хриплый голос, скорее обозначавший, чем вытягивающий мелодию, не мог спасти репутацию корабля, но тут на помощь ему пришел Джек, чей низкий раскатистый бас заставил зазвенеть стоящий на столе стаканы, и песня продолжилась, хотя с большей силой.

От родных тенистых ирландских берегов

Уплываю все дальше и дальше,

Чтоб зубами стучать от полярных холодов

Иль таять в индийском пекле.

В этот миг Стивен заметил, что мистер Стенхоуп не дотянет до конца следующего куплета: жара, недостаток воздуха (ветер дул «Сюрпризу» прямо в корму, и внутрь почти ничего не попадало), теснота в каюте, несколько неизбежных тостов и шум сделали свое дело: стремительно распространяющаяся бледности и измученная улыбка предвещали скорый обморок.

— Пойдемте, сэр, — промолвил доктор, вскакивая с места. — Идемте. Одну минуту, с вашего позволения.

Он отвел посла в спальную каюту, уложил его, ослабил шейный платок и пояс, и заметив, что слабый румянец начинает возвращаться на щеки, оставил Стенхоупа отдыхать. Вечеринка тем временем прервалась, все потихоньку разошлись. Не желая подниматься на квартердек и давать неизбежные объяснения, Стивен прошел через кубрик и лазарет на бак, где и оставался в течение всех вечерних хлопот, лежа на бушприте и наблюдая, как форштевень миля за милей рассекает океан, производя при этом звук, похожий на треск разрываемого шелка. Волны от буруна плавными кривыми разбегались по бортам «Сюрприза», соединяясь за кормой с кильватерным следом, составлявшим теперь восемь миль в длину. Неоконченная песня крутилась в голове Стивена, заставляя его снова и снова напевать про себя:

Наяву ее облик манил меня,

А в снах она была…

Сон: вот в чем дело. Едва ли реалистичная… едва-едва возможная вероятность… к величайшему счастью так и не воплотившаяся в жизнь. Он был так трепетно привязан к Диане Вильерс, любил ее так сильно, как только может один человек любить другого в таких обстоятельствах. И она, размышлял он, в какой-то степени отвечала ему взаимностью — в той степени, в какой могла. В какой же? Она плохо обращалась с ним и как с другом, и как с возлюбленным, и ему казалось благом то, что он называл «избавлением» от нее. Избавлением, которое, увы, оказалось не вечным. Некоторое время спустя после того, как он в последний раз видел ее «продающей себя в оперной ложе» — выражение несколько резкое, но так, по его мнению, можно было характеризовать ее манеру выставлять свои прелести на показ перед другими мужчинами: воспоминания об этих самых прелестях, о невероятной грации движений, столь естественных, так ярко засели в бессознательной части его разума — часть сознательная стала подсказывать ему, что этот грех тонет в длинном перечне недостатков, вполне очевидных и бесспорных, недостатков, которые уравновешиваются, если не перечеркиваются вовсе, присущими ей остротой ума и отчаянной смелостью. Она никогда не выказывала ни глупости ни трусости. Зато понятие морали для Дианы не значило ничего: в ее понимании телесная красота и отвага занимали место добродетели. Вся ее сущность была иной настолько, что развращенность, которая показалась бы ему отвратительной в любой другой женщине, в ней казалась целомудрием. Целомудрием иным — языческим, быть может; целомудрием в другой системе координат. Диана, признаться, потеряла часть своей красоты, но и оставшейся было в избытке: она смогла повредить лишь оболочке, но не в силах была затронуть суть. И суть эта отличала ее от всех женщин, от всех людей, которых он когда-либо знал.

Таким оказался итог его размышлений, и эти восемь тысяч миль он проделал со все возрастающим желанием вновь увидеться с ней — и с нарастающим страхом перед этим событием. Но желание побеждает страх, как известно.

Но Боже, какой бесконечный простор для самообмана — как трудно распутать клубок из бесчисленных нитей эмоций, обозначив каждую из них собственным именем, отделить дело от удовольствия. По временам ему казалось, что он буквально тонет в облаке неизвестности, но теперь оно, наконец, рассеялось, и это плавание по гостеприимному морю навстречу возможному, хотя и маловероятному, восторгу, предстало перед ним если уж не явью, так весьма близким ее подобием.


Покой, покой еще более глубокий. Умиротворяющий покой Аравийского моря при юго-западном ветре: ветре таком же устойчивом, как пассат, но более мягком. Столь мягком, что покалеченный «Сюрприз» осмелился воздеть брамсели и даже нижние лисели, ибо поспешать ему нужно было еще сильнее, чем обычно. Припасов осталось так мало, что кают-компания уже несколько недель находилась на общекорабельном рационе: солонине, галетах и сухом горохе, а мичманы сообщали, что в живых не осталось ни одной крысы. Что еще хуже, Стивен и Макалистер вновь столкнулись с проявлениями цинги.

Но тощие годы близились к концу. Первоначально Хэрроуби планировал плыть через пролив Девятого градуса и Лаккадивы, но Хэрроуби был бестолковым, робким навигатором, и, пользуясь своей властью, Джек проложил курс прямо на Бомбей. Они шли на норд-ост-тень-ост так долго, что по счислению «Сюрприз» должен был находиться не далее чем в сотне миль к западу от Западных Гат, словно ковчег, застывших у холмов Пуны. Консультируясь с Пуллингсом, несколько раз перепроверив свои расчеты самостоятельно и с помощью наиболее толковых мичманов, поколдовав над хронометрами и внеся необходимые поправки, Джек окончательно уверился в точности их положения. Морские птицы, туземная лодка вдалеке, купеческое судно, под всеми парусами удравшее от них за горизонт, не пытаясь выяснить, англичане они или французы — первый парус, замеченный ими за четыре месяца — а более всего глубины в одиннадцать саженей и дно из белого песчаного ракушечника, как на Дирекшн-банк, убедили его, что их местоположение — 18°34 северной широты и 72°29 восточной долготы, и что завтра они должны достичь земли. Он стоял на квартердеке, поглядывая то за борт, то на грот-мачту, с которой лучшие глаза и лучшие подзорные трубы фрегата неотрывно смотрели на восток.

Стивен так же безоговорочно и слепо полагался на навигаторские способности Джека, как тот на медицинское всемогущество доктора Мэтьюрина, и будучи потому в неведении о сомнениях, терзавших его друга, сидел на русленях, нагой как Адам, и почти такой же смуглый, и бросал в море кошельковый невод. Руслени — широкие планки, горизонтально выдающиеся вперед вдоль борта корабля и служащие для разведения вант за его ширину, представляли собой исключительно удобное место. Он наслаждался преимуществами солнца, одиночества (поскольку руслени находятся существенно ниже поручней) и моря, плещущегося у него под ногами, иногда нежно касаяющегося его теплым языком, иногда обдавающего приятных душем из брызг, и распевал:

— Asperges me, Domine, hyssopo[36] конечно, эти качества проявлялись в ней, когда он была бедна и беззащитна. Что меня ждет сейчас? Как, в какую сторону она изменилась? Стоит ли мне искать встречи?… hyssopo et super nivem dealbabor. Asperges me…

Пение прервалось при появлении морской змеи, одной из многих замеченных, но так и не пойманных. Стивен вытравил линь, давая твари возможность заплыть в невод. Но пустой невод не соблазнил змею: едва помедлив, она продолжила свое изящное скольжение.

Сверху и сзади до него доносился голос мистера Герви; обычно вежливый, он гремел от ярости, желая знать, когда эти уборщики доберутся-таки до кормы и этот бардак снова примет облик, предписанный палубе военного корабля. Другой голос, низкий, задумчивый и негромкий, принадлежал Баббингтону. Тот позаимствовал у Стивена словарь хинди, и без устали твердил на чужом языке фразу: «Женщина, ты хочешь лечь со мной?», с нетерпением поглядывая на северо-восток. Как многие моряки, Баббингтон был наделен даром чувствовать землю — землю с тысячами живущих на ней женщин, из которых хотя бы одна может быть согласиться лечь с ним.

— Сегодня не будет орудийных учений, доктор, — произнес Пуллингс, перегибаясь через поручни. — Мы наводим лоск к завтрашнему. Полагаю, мы еще до заката увидим холмы Малабара, а в Бомбее находится адмирал. Перед адмиралом должно предстать во всей красе.

Бомбей… Свежие фрукты для больных; ледяной шербет для всей команды; еда вволю; мраморные дворцы (кто бы сомневался); молчаливые башни парсов; конторы комиссионеров для бывших французских поселений и факторий на Малабарском берегу — резиденция комиссионера мистера Каннинга…

— Какое счастье слышать это, мистер Пуллингс, — вскричал Стивен. — Это, наверное, впервые с самой тридцатой южной параллели, когда мы будем избавлены от этих нечеловеческих… Тише! Не шевелитесь. Поймал! О да, дружище, наконец-то!

Он выбрал линь, и в неводе обнаружилась морская змея: скользкая тварь, иссиня-черная, отливающая на солнце золотом, удивительно красивая.

— Только не трогайте ее, доктор! — завопил Пуллингс. — Это же морская змея.

— Ну разумеется, это морская змея. Именно ее-то я и ловил с самого нашего прихода в эти воды. О, какое великолепное создание!

— Не трогайте ее! — снова закричал Пуллингс. — Она смертельно ядовита. Мне приходилось видеть, как человек умер через двадцать минут…

— Земля! — заголосил впередсмотрящий. — Земля справа по носу.

— Отправляйтесь, с вашего позволения, на грот-мачту, мистер Пуллингс, — сказал Джек, — и доложите об увиденном.

Раздался топот сотен ног — это весь экипаж вперился в горизонт, и «Сюрприз» слегка накренился на штирборт. Стивен держал вытащенный невод на безопасном расстоянии: змея дико извивалась, металась и билась, как порванная струна.

— Эй, на палубе! — заорал Пуллингс. — Это сам Малабар, сэр. Ясно вижу остров.

Змея, обезумевшая вне родной стихии, несколько раз укусила сама себя, и теперь умирала. Прежде чем Стивен успел поднять ее на борт, к вожделенной банке со спиртом, цвета ее померкли. Но в тот момент, когда он перебирался через поручни, мощный порыв ветра заставил затрепетать паруса фрегата, донеся до них дуновение земли, наполненное тысячами неведомых ароматов, влажным духом растений, пальм, плотно заселенного места. Запах другого мира.

Глава седьмая

Свежие фрукты для больных, это да, и еда вволю для всех, у кого есть время поесть; но за исключением всепроникающих ароматов и небольшого количества арака, контрабандой пронесенного на борт, чудеса Востока, все эти мраморные дворцы, оставались для «Сюрприза» далекими, почти призрачными. Фрегат отвели прямо к военно-морским верфям, где его полностью разоснастили, сняли орудия и освободили трюм, чтобы добраться до днища. Увиденное заставило главного мастера немедленно затребовать сухой док, пока корабль не затонул прямо у стенки.

С инспекцией на нем побывал адмирал, жизнерадостный и розовощекий. Он в самом лестном стиле отозвался о «Сюрпризе», но в тот же момент оставил Джека без первого лейтенанта, назначив мистера Герви командовать восемнадцатипушечным шлюпом в чине мастер-коммандера, и тем самым взвалив на плечи капитана весь груз работ по ремонту судна.

Но адмирал все-таки не был лишен совести, да и понимал, что мистер Стенхоуп — важная персона. Сказав пару слов главному мастеру, он раскрыл к услугам «Сюрприза» все возможности далеко не бедной верфи. А уж позволить капитану Обри получить свободный доступ к смоле, вару, тросам, канатам, парусине, меди, блокам, шлюпкам, рангоуту было все равно, что запустить его на землю Тома Тиддлера.[37] И хотя ему тоже хотелось посмотреть на коралловый берег, поросший кокосовыми пальмами, он твердил Стивену:

— Пока есть такая возможность, ни один человек не оставит корабль. Куй железо, пока горячо, как говаривал любезнейший месье Кристи-Пальер.

— Ты не находишь, что среди команды растет недовольство и брожение? Не могут ли они, столковавшись, решиться на побег с корабля?

— Может они и недовольны. Зато знают, что теперь мы можем встретить муссон на полностью оснащенном корабле. А еще знают, что они служат на флоте — взялся за гуж, тяни.

— Хочешь сказать, что им теперь даже ни спать, ни есть нельзя?

— Нет-нет, не настолько. Я хочу… Прошу, Стивен, не сбивай меня с толку. Так будет продолжаться неделю, или около того, чтобы успеть взять все, что можно, пока не пришли «Эфалион» или «Ривендж», которые завопят о необходимости пополнить запасы канатов или рангоута. Потом, уверяю тебя, мы отпустим вожжи, передав дело в руки конопатчиков-туземцев, а нашим людям дадим некоторые послабления. Но сделать нужно так много — ты видел спиркетинг? — это недели и недели работы, а нам надо спешить.

С самого момента знакомства с военным флотом Стивена угнетало это ощущение постоянной спешки: надо скорее заглянуть за горизонт, скорее оказаться в том или ином порту, скорее выйти из него, а то ведь что-то происходит где-то в далеком проливе. И вот опять спешка: и не только чтобы ухватить, что можно, но еще и поймать муссон. Если они не успеют доставить посла в Кампонг к определенной дате, Джеку предстоит весь обратный путь лавировать против встречного ветра, теряя месяцы драгоценного времени, которые он мог бы потратить на активные военные действия.

— Еще бы, — стенал он. — Если мы пропустим северо-восточный муссон, война может кончиться еще до того, как мы обогнем Мыс. Хорошенькое дельце!

Но в ближайшей перспективе перед ним маячила великолепная возможность превратить свой дорогой «Сюрприз» в то, чем он был раньше, и чем он должен стать вновь. Стивена это все волновало мало: пламя, заставлявшее его предпринимать тщетные попытки заманить Джека на берег, жгло его изнутри с неумолимой, испепеляющей силой. Он предоставил Джеку обследовать массивный брус из лучшего островного тика, заявив:

— Все мои пациенты в госпитале, мистер Стенхоуп проводит время у губернатора — мне здесь больше нечего делать. Можно ли отпустить меня на некоторое время на берег? Ряд различных причин требует моего присутствия на берегу.

— Даже должно, осмелюсь сказать, — рассеянно отозвался Джек. — Мистер Баббингтон! Где же этот растяпа-плотник? Даже должно: но как бы ты ни был занят, не пропусти момент, когда мы будем извлекать мачты. Мы подойдем к плавучему мачтовому крану, и они выйдут как по маслу — зрелище, с которым ничто не сравнится. Я пошлю тебе весточку накануне — тебе придется очень пожалеть, если ты не увидишь мачтовый кран.

Время от времени Стивен бывал на корабле. Однажды вместе с парсом-математиком, пожелавшим ознакомиться с навигационными таблицами фрегата, однажды с мальчиком неизвестной национальности, нашедшим потерявшегося среди синих буйволов Онгиерского майдана и едва не затоптанного на смерть Стивена, и приведшего его за руку обратно, всю дорогу говоря с ним на урду, упрощенном донельзя. Другой раз с китайским шкипером, христианином из Макао, бывшим священником. С ним он общался на латыни и показал ему действие патентованной кетенс-помпы. В апартаментах Джека, где по теории должен был размещаться и столоваться и он, Стивен тоже появлялся время от времени. Джеку было недосуг интересоваться, где спит и обедает его друг, и он был слишком хорошо воспитан, чтобы обращать внимание на факт, что доктор приходит то обернутым в полотенце, то в европейском костюме, то в сорочке навыпуск, но неизменно с выражением неутомимого тайного удовольствия.

Что до сна, то спал Стивен где придется: под деревьями, на верандах, в караван-сараях, на ступенях храмов, в пыли вместе с другими бродягами пропыленными до такой степени, что казались закутанными в саван. Спал там, где усталость свалит с ног. И нигде в переполненном городе, привыкшем к сотням национальностей и тысячам языков, ни разу, пока он ходил по базарам, среди арабских конных рядов, пальмовых рощ, храмов, пагод, церквей, мечетей, среди процессий и погребальных костров индусов, пока глазел на мараттхов, бенгальцев, раджпутов, персов, сикхов, малайцев, сиамцев, яванцев, филиппинцев, киргизов, эфиопов, парсов, багдадских евреев, сингалезцев, тибетцев, не услышал Стивен ни малейшего замечания в свой адрес. Они смотрели на него в ответ, если им нечем было заняться, но без особого интереса, нарочитого любопытства и уж тем более враждебности. Иногда взгляд его странных глаз, казавшихся еще более бесцветными на фоне посмуглевшей кожи, заставлял человека повторно обратить на него изумленный взор, иногда его принимали за святого. Нередко его поливали маслом, с улыбкой совали в руку теплые лепешки из сладковатого растительного вещества, протягивали фрукты или чашку желтого риса, предлагали маслянистый чай, свежий пальмовый сок или сироп из тростникового сахара. Накануне дня, когда ремонтировали пяртнерс грот-мачты, он пришел домой с гирляндой из бархатцев вокруг грязной шеи, подаренной компанией шлюх. Он повесил гирлянду на правый подлокотник кресла черного дерева и уселся за свой дневник.


Я ожидал от Бомбея чудес, но самые невероятные мои ожидания, основанные на «Тысяче и одной ночи», отблеске маврских городов Африки и книгах о путешествиях оказались в сравнении с реальностью совершенно жалкими и ничтожными. Конечно, здесь тоже есть мирская, практичная, стяжательная цивилизация: все эти громадные шумные рынки, круговерть купли-продажи говорят сами за себя, и все же — сам не понимаю каким образом получается это смешение миров, — я не мог отделаться от ощущения некоей святости. Вонь, грязь, болезни «чудовищные суеверия» — как говорят наши соплеменники, — крайняя бедность, заполоняющие все вокруг последствия испражнений — ничто не может перебить это ощущение. А также ощущение человечности тех людей, которыми я окружен. Что за уютный город — здесь человек может в жару расхаживать по улицам голышом, если ему так удобно! Сегодня на ступеньках португальской церкви я беседовал с нагим священником индусом, парама-хамсой. Это истинный гимнософист. Я заметил, что в таком климате разум и одежда имеют друг к другу обратно-пропорциональное отношение. Тогда он, измеряв пядями мое одеяние, заявил, что на ум вообще ничего не остается.

Никогда не благословлял так способность легко усваивать языки, пусть даже поверхностно. Грамматика Форта Уильяма, начатки арабского, а прежде всего — разговоры с Ахметом и Буту, — и каковы плоды! Это милое дитя — Диль, весьма способствует моему обучению: она болтает без умолку, сопровождая рассказ комментариями, и повторяет до тех пор, пока я не пойму. Для нее важно быть понятой, и никакая уловка ее не обманет. Впрочем, мне кажется, что урду не родной ее язык. Со старухой, с которой она вместе живет, они говорят на совсем другом языке — ни единого знакомого слова.

Древняя госпожа, предлагавшая мне девочку за двадцать рупий, уверяла, что та девственница, и предлагала мне взглянуть на фибулу, подтверждающую этот статус. Но это было бы совсем излишне: можно ли представить себе создание более девственное, чем то, что смотрит на меня так, будто я всего лишь некое кроткое домашнее животное, и делится со мной своими мыслями и взглядами в тот самый миг, как они возникнут, словно я такое же дитя, как она? Она умеет кидаться камнями, прыгать, лазать словно мальчишка, но никто все же не посмеет назвать ее garçon manqué[38], поскольку помимо неудержимой болтливости в ней есть что-то материнское: она стремится ради моего же блага контролировать мои действия и рацион. Ей не нравится, что я курю гашиш, принимаю опий, ношу бриджи больше принятой длины. При этом она холерик: в пятницу Диль отдубасила мальчишку с кротким взором, пожелавшего навязать нам свое общество в пальмовой роще, грозя его друзьям обломком кирпича и поливая их такой бранью, что у них глаза на лоб полезли. Ест она с жадностью, но сколько раз в неделю? Из собственности у нее кусок ткани, который она носит то на манер килта, то как шаль; черный гладкий камень, которому спустя рукава поклоняется; и та самая фибула. Когда ее покормят, она выглядит совершенно счастливой, и стремится, впрочем, без серьезной надежды, к обладанию серебряным браслетом. Почти все дети здесь увешаны ими, и при ходьбе звякают. Сколько ей лет? Девять? Десять? Первая менструация недалеко — грудь у бедняжки уже обозначилась. При ее покупке меня обуревало искушение, одновременно человечное и мудрое, сохранить ее в нынешнем состоянии: не бесполого существа, но не осознающего своего пола, отдалить от клоак и базаров Бомбея. Но только Иосифу дано остановить солнце. Годом позже, годом раньше она окажется в борделе. Будет ли ей лучше в европейском доме? Роль прислуги, в чистоте, но взаперти? Могу ли я обращаться с ней, как с игрушкой? И как долго? Обеспечить ее? Тяжело представлять себе, как угасает ее живой юный дух, подчиняясь общему жребию. Нужно посоветоваться с Дианой: у меня есть смутное убеждение, что между ними есть нечто общее.

Народ в городе очень набожный, но и здесь хватает греха: мне приходилось видеть тела умерших от истощения, побоев, зарезанных и задушенных. В любом торговом городе несчастье одного является благом другого. Но все же материализм, который не вызвал бы комментариев в Дублине или Барселоне, в Бомбее приведет странника в изумление. Я сидел под башнями молчания на Малабарском холме, наблюдая за стервятниками. Какое зрелище! Я позаимствовал у Джека подзорную трубу, но она оказалась не нужна — они совсем ручные, даже желтоклювая фараонова курочка, которая, по словам мистера Нортона, очень редко встречается к западу от Хайдерабада. Я подобрал несколько необычных костей, когда ко мне обратился ховасджи — парс в украшенной перьями шляпе, отвечающий за организацию похорон. Идя от мистера Стенхоупа, я был в европейской одежде, и он спросил меня по-английски, не известно ли мне о запрете собирать кости? Я ответил, что не знаком с обычаями его страны, но по моему разумению, раз останки выложены на башне разлагаться или стать добычей стервятников, то тем самым тела становятся bonus nullius. А если плоть можно назвать собственностью, то ее обладателями становятся стервятники, и что если стервятники, отказываясь принять имущество, пожертвуют мне в силу естественного права эту бедренную кость, или этот причудливо искривленный гиоид? Но при этом я не хотел никого оскорбить, и удовольствовался бы простым осмотром, не унося кости: мой интерес к ним не имеет ничего общего с интересом кладбищенского вора, или, тем более, торговца костным клеем. Я философ-естествоиспытатель.

Он заявил, что тоже философ: философ чисел. Не желаю ли я послушать, как он вычисляет кубический корень? Мне можно назвать любое число по желанию. Какое представление: ответ звучит почти в тот же миг, как мой кусок кости закончит писать в пыли число. Он был очарован, и мог бы продолжать до бесконечности, если бы я не упомянул про кости Непера, шкалу Гюнтера — прикладную навигационную математику… лунные таблицы. Но тут мне пришлось вступить на зыбкий грунт: не имея возможности удовлетворить его интерес, я предложил ему посетить наш корабль. Любопытство пересилило очевидный страх: он был тронут вниманием, удивлен инструментом, и по возвращении пригласил меня выпить чаю в своей конторе — мой новый знакомый оказался крупным торговцем. По моей просьбе он рассказал о своей жизни; меня разочаровал, но вовсе не удивил факт, что это весьма самодовольный, прагматичный человек. Мне не так много известно о математиках и адвокатах, но сколько приходилось мне встречать математиков и адвокатов, им свойственна некая безжизненность, пустота, прямо пропорционально возрастающая их успешности. Возможно, это проистекает из умения жить в некоем ограниченном мире, а в случае с адвокатами — почти совершенно вымышленном. Как бы то ни было, этот человек, видимо, заменил благословенное древнее кредо системой механических наблюдений: сколько часов затрачено на государственные церемонии, какая часть прибыли будет недополучена из-за раздачи милостыни (похоже, благотворительность здесь ни при чем). Еще мстительная ненависть к хадмеям, спорящим с его сектой шеншахеев не только по всем пунктам доктрины, но даже по датированию нынешней эры. Предложил мне поучаствовать в диспутах на Ситинг-лейн. И все-таки он не кажется мне типичным парсом за исключением рвения, проявляемого к деловой жизни. Среди прочего, он занимается страхованием — страхованием кораблей, и говорил о росте премий, связывая его с движениями (действительными или мнимыми) эскадры Линуа. Эта сила обеспокоила не только Ост-Индскую компанию, но и туземных моряков — премии стоят дороже, чем во времена Сюффрена. Его семейство занимается бесчисленными коммерческими делами: тибетская бура, бенкуленский мускат, тутикоринский жемчуг — это то, что я успел запомнить. Банковский дом его кузена тесно связан с конторой комиссионеров бывших французских поселений. Он мог бы рассказать много интересных вещей о них, если бы не осторожничал, но даже так немало распространялся о Ричарде Каннинге, которого весьма уважает и ценит. Из его рассказа я узнал мало нового, но он подтвердил, что их возвращение ожидается семнадцатого.

Он ничего не смог мне рассказать по поводу индуистской церемонии, которая должна будет состояться на берегах бухты в новолуние. За этим снова придется обращаться к Диль, хотя ее познания о религии столь эклектичны, что она сама в них путается. Так она утверждает, что Бог не будет милостив к тому, кто из тщеславия носит длинные штаны (мусульманский взгляд), но в то же время почитает за непреложную истину то, что я на самом деле — медведь-оборотень, заблудший медведь-оборотень — слабенький деревенский демон, попавший по недоразумению в город. Она уверена, что я наделен способностью летать, правда летать вслепую, медленно и не в том направлении, куда хочу. Это суеверие она, видимо, позаимствовала у тибетцев. Впрочем, Диль права, когда говорит, что мне нужен наставник.

Семнадцатое. Если Джек не ошибается в своих расчетах (а такого мне не приходилось наблюдать), у меня есть три недели до отплытия корабля. Сейчас я с нетерпением жду их возвращения, хотя в момент прибытия сюда скорее боялся его. Какая это была замечательная интерлюдия, какой удивительно богатый период в моей жизни…


— Ах, ты здесь, Стивен! — воскликнул Джек. — Вижу, ты вернулся домой.

— Так и есть, — ответил Стивен, сопровождая слова радостным взором: ему так нравилось, как Джек произносит подобные фразы. — Так же как и ты, дружище — и раньше, чем обычно. Ты выглядишь неважно. Может из-за жары? Скидывай свое парадное облачение.

— Да нет, все как всегда, — отозвался Джек, снимая шпагу. — Хотя тут жарко, как в аду, и душно. Я сюда считай случайно заглянул… Знаешь, я тут обедал у адмирала, и услышал нечто, от чего у меня кровь застыла в жилах… Я подумал, что должен сказать тебе. Диана Вильерс здесь, и этот тип — Каннинг. Бог мой, как бы я хотел, чтобы мы уже были в море. Я не вынесу этой встречи. А ты разве не удивлен? Не потрясен?

— Нет. Вовсе нет. В свою очередь должен сказать тебе, Джек, что с нетерпением жду встречи. На самом деле они не в Бомбее, но их приезда ждут семнадцатого.

— Ты знал, что она здесь? — вскричал Джек. Стивен кивнул. — Ну и скрытный же ты человек, Стивен, — проговорил Джек, искоса поглядывая на друга.

Стивен пожал плечами.

— Ну да, видимо, такой. Да и обязан быть таковым, ты же знаешь. Вот почему я еще жив. А сила привычки… Но я прошу у тебя прощения за то, что не был в достаточной степени открытым и правдивым с тобой. Впрочем, тебе известно, что материя эта деликатная.

Было время, когда они являлись соперниками, когда Джек питал жгучую страсть к Диане, поэтому материя действительно была деликатной. Ради нее Джек едва не разрушил свою карьеру, как и шансы жениться на Софии. Вспоминая об этом, он раскаивался, и негодовал на нее за неверность, хотя она не давала ему клятв. В определенной степени он ее даже ненавидел, считал ее если уж не злой, то опасной, и опасался встречи — опасался не столько за себя, сколько за Стивена.

— Нет-нет, мой дорогой друг, тебе не за что извиняться, — сказал он, похлопывая Стивена по плечу. Думаю ты был прав. В том, что хранил свой секрет, я имел в виду.

— Но я удивлен, что ты до сих пор не знал, что они здесь, — промолвил после паузы Стивен. — Что тут, что в Англии сплетни об их сожительстве — излюбленная тема для разговоров среди европейцев на любом обеде, даже чаепитии, которые мне доводилось посещать.

Так и было. Приезд Ричарда Каннинга и Дианы Вильерс стал для Бомбея, утомленного скучной болтовней про голод в Гуджарате или войну с маратхами, настоящим кладезем. Каннинг занимает большой пост, имеет большой вес в Компании, живет в роскоши. Это деятельный человек, готовый принять любой вызов, и ясно давший всем понять, что намерен добиться признания всеми своего ménage.[39] Кое-кто из высокопоставленных чиновников помнил ее отца, еще часть — те, что жили с наложницами-индианками, не представляли угрозы, как и холостяки. Зато жен-европеек убедить было труднее. Мало кто имел моральное право бросить в нее камень, но ханжество неистребимо свойственно английскому среднему классу на всех широтах, и камни в ее сторону запускались с удовольствием. Да что там камни — скалы, булыжники, ограничиваемые в размерах только опасениями за карьерный рост мужей. Мудрая предусмотрительность никогда не числилась среди достоинств Дианы Вильерс, и если кумушкам требовались темы для сплетен, она готова была завалить их по уши. Большую часть времени Каннинг проводил во французских владениях или в Гоа, и все время его отсутствия подзорные трубы благочестивых леди были неотрывно направлены на дом Дианы. С подчеркнутым осуждением оплакивали они смерть мистера Джеймса из 87-го пехотного, убитого капитаном Макфарланом, ранение одного из членов Совета и ряд менее важных столкновений. Об этих поединках говорили почти с мистическим ужасом, в то время как на другие дуэли, которые в этом обожравшемся и обпившемся обществе чаще приводили к смерти, чем к примирению, готовы были снисходительно прикрыть глаза — видимо, вследствие естественного действия жары. Мистер Каннинг был ревнивцем, и неподписанные письма держали его в курсе обо всех посетителях Дианы, как настоящих, так и вымышленных.

— Сэр! Сэр! — раздался на веранде голос Баббингтона.

— Эгей! — громко откликнулся Джек.

Лестница задрожала, распахнулась дверь и улыбка Баббингтона осветила полумрак. При виде сурового выражения лица капитана она померкла.

— Что вы делаете на берегу, Баббингтон? — спросил Джек. — Еще две пары вант не заменены, а вы на берегу!

— Ну, сэр, колипар губернатора передал почту, и я подумал, вдруг вы захотите посмотреть ее немедленно.

— Что ж, — произнес Джек, просветлев. — В этих словах есть доля истины. Он схватил пакет и поспешил в соседнюю комнату. Через несколько секунд он вышел из нее, передал Стивену конверт и снова исчез.

— Ну, сэр, не смею вас долее задерживать, — заявил Баббингтон.

— Да и вашу шлюху тоже не стоит заставлять ждать, — ответил Стивен, выглядывая в окно.

— Но сэр, — возмутился Баббингтон. — Она вовсе не шлюха, а дочь священника.

— Так вот почему вы одалживаете значительные суммы у одного человека на корабле, недостаточного твердого, чтобы отказать вам? Две «пагоды» на прошлой неделе. Четыре рупии шесть пайсов на позапрошлой.

— О, сэр, она только разрешает своим друзьям… то есть другу… поддержать ее с помощью ренты — ей задерживают какие-то выплаты. Я бываю у них, когда попадаю на берег, а это, как вам известно, случается очень редко. Но ведь вы всегда были так добры ко мне, не правда ли, сэр?

— Вот как? Тогда позвольте мне сказать вам одну вещь, мистер Баббингтон: такие дела могут завести очень далеко, и священники не все бывают тем, чем кажутся. Извольте припомнить мой рассказ о гуммате и третьем поколении. На базарах вы можете увидеть достаточно примеров. Как вам понравится видеть своего внука лысым, хилым, беззубым и состарившимся в возрасте двенадцати лет? Прошу вас, будьте осторожны. Женщина для моряка — сосуд греха.

— Буду сэр, а как же, — вскричал Баббингтон, стараясь незаметно выглянуть через занавеску в окно. — Но знаете, сэр, странная вещь — кажется я покинул корабль без гроша в кармане.

Стивен прислушался, как шаги юноши затухают на лестнице, вздохнул и обратился к письмам. Сэр Джозеф писал почти исключительно про жуков различных видов; он был бы бесконечно благодарен дражайшему Мэтьюрину, если бы тот не забыл про него в случае, если ему в руки попадет какой-нибудь из бупестридов. Но загадочный постскриптум дал ему ключ к письму мистера Уоринга, казавшемуся на первый взгляд собранием тупых и склочных сплетен об общих знакомых. На самом деле письмо позволило ему ознакомиться с политической ситуацией: в Каталонии британская разведка, как водится, опять поставила не на ту лошадь; посольство в Лиссабоне ведет переговоры с очередной партией сомнительных представителей сопротивления; движение подвергается риску раскола, и возвращения Стивена ждут с нетерпением.

Новости от его собственного агента: миссис Каннинг готовится к путешествию в Индию для схватки со своим мужем. Мокатта выяснили, что Каннинг должен быть в Калькутте до наступления сезона дождей, и ей предстоит направиться на борту «Уоррена Гастингса» в этот негостеприимный порт. Софи запамятовала обозначить три своих письма датой более точной, чем день недели, и Стивен прочитал их в неверном порядке. Сначала у него создалось впечатление, что Сесилия ждет ребенка («о, как жду я момента, когда стану тетей!»), не претерпев при этом урона девичьей чести и не выслушав нотаций со стороны подруг. Фрэнсис удалилась на пустынные берега Лоф-Эрн, где мучается в компании некоей особой, именуемой леди Ф., и с нетерпением ждет возвращения сэра О. Второе письмо несколько прояснило ситуацию: обе сестры Софи вышли замуж. Сесилия — за юного офицера милиции, а Фрэнсис, стремясь не отстать от сестры, — за старшего кузена оного воина. Пока сей ольстерский землевладелец представлял в Вестминстере графство Антрим, Фрэнсис коротала дни с его пожилой матерью во Флудсвилле, дважды в день поднимая бокал бузинового вина за посрамление папы римского. В письмах описывалась радость, даже восторг по причине счастья сестер: Сесилии в конце-концов понравилось замужество, оно оказалось даже более приятным, чем она ожидала, хотя им до поры, пока сэр Оливер не выхлопочет чего-нибудь для своего кузена, приходится жить на съемной квартире в Госпорте; также послание содержало подробное описание брачных церемоний, проведенных по всем правилам и при хорошей погоде мистером Хинкси, их уважаемым викарием. Но по-настоящему счастливыми эти письма не были, не такие письма любил он читать.

Из третьего письма он уловил, что женитьба Сесилии была относительно поспешной, что миссис Уильямс вынуждена была отступить по всем фронтам, поскольку молодой офицер произвел подкоп под ее цитадель, зато ей удалось отыграться в деле с сэром Оливером Флудом, человеком состоятельным и черствым. Это третье послание окончательно закрепило ощущение подавленности и уныния. Дух миссис Уильямс воспрял вследствие свадеб и победы над поверенным сэра Оливера, но здоровье вновь пошатнулось, и она без конца стенала о своем одиночестве. Теперь, оставшись вдвоем с Софией, она сократила число слуг, закрыла башенное крыло и прекратила принимать гостей. Почти единственным посетителем стал мистер Хинкси, заходивший почти каждый день, и остававшийся на обед, если только мог передать ведение службы мистеру Феллоусу.

Теперь, когда не что отвлекало ее, миссис Уильямс возобновила давление на Софию — словоохотливо, когда чувствовала себя хорошо; с судорожными вздохами, когда была прикована к постели. «Странная вещь, но хотя я слишком часто вынуждена слышать имя мистера Хинкси, он действительно нравится мне — это воистину дружелюбный человек, человек добрый, вполне стоящий ваших рекомендаций — он такого высокого мнения о «бесценном неземном Мэтьюрине», и вы, не сомневаюсь, покраснели бы, услышав, как мы говорим о вас, а происходит это так часто. Он никогда не выдает своих чувств и не ставит меня в неудобное положение, и всегда так добр с мамой, даже когда она не вполне в здравом уме. Проповеди его блестящи: без экзальтации и высокопарных слов, без того, что вы бы назвали краснобайством — но слушать его удивительно приятно, даже когда он ведет речь о долге, а это случается частенько. И должна сказать, что он сам следует тому, чему учит — это очень послушный сын. Его пример заставляет меня краснеть и мучаться. Его мать… — Стивен никогда не придавал особого значения старой миссис Хинкси — прекрасная старушка, милая и добрая, но совершенно глухая»… «Черта с два, — подумал Стивен, — когда надо, она отлично все слышит. Это все бессовестный обман, да и седые волосы тоже».

Он перескочил к той части письма, что волновала его больше всего. София считала очень странным, что Джек не пишет. «Ну, горячая голова, тебе ведь не известно, что военный корабль обгонит самый быстрый пакетбот?». Она уверена, что Джек никогда, никогда не сделает ничего плохого преднамеренно, но даже лучшие из мужчин бывают такими беззаботными и забывчивыми иногда, особенно когда у них много других дел, как, например, управление военным кораблем, а еще есть древняя поговорка, что расстояние и соленая вода смывают все чувства. Что может быть естественнее, если мужчине надоест глупая деревенская девушка вроде Софии? Даже самые пылкие чувства способны остыть в человеке, если ему приходится заботиться о столь многих вещах, и нести такую ответственность. Но превыше всего ей не хочется быть преградой на пути Джека в его карьере (лорд Сент-Винсент категорически против женитьбы) или еще в чем-либо: у него в Индии могут оказаться подруги, и ей было бы исключительно жаль, что из-за нее он будет чувствовать себя связанным или окажется в ложном положении.

— Катализатором тут выступает генерал, — заметил Стивен, сравнивая письмо с более ранними образцами почерка Софи. — Оно написано второпях, в смятении духа. Правописание хромает даже сильнее, чем обычно.

Софи попыталась представить все в виде пустяка, но веселье ее было наигранным и неубедительным. Генерал Обри вместе с мачехой Джека, жизнерадостной вульгарной юной особой (молочницей в недавнем прошлом), и им маленьким сынишкой, посетили Мэйпс, по счастью как раз тогда, когда миссис Уильямс уехала в Кентербери вместе с миссис Хинкси. Софи накрыла, как могла, обед, при этом, увы, с парой бутылок вина. Генерал Обри принадлежал другой цивилизации, цивилизации, не затронутой просвещением и развитием буржуазии; существовавшей вокруг Лондона задолго до рождения Софи, и которую ее городская, респектабельная семья не могла принять ни в коем случае. Она выросла в спокойной, сдержанной обстановке, и не знала как себя вести в ответ на комплименты генерала по поводу хорошего вкуса Джека (Сесилия чувствовала бы себя гораздо увереннее), или замечания, что Джек — сущий повеса, и всегда был таким, — но ей не стоит переживать по этому поводу — мать Джека никогда не переживала. «Ну подумаешь, полдюжины внебрачных детей, всего делов», — утешал он Софию.

Генерал Обри вовсе не был дурным человеком — на свой манер, для деревни и лагеря, его можно было счесть добрым и хорошо воспитанным. Но недалекий и импульсивный, да еще разволновавшись (Софи и представить не могла, что пожилой мужчина лет семидесяти может стесняться) и под действием вина, генерал чувствовал себя обязанным что-то говорить. Его вульгарные шутки и приземленные радости шокировали ее, генерал показался ей грубой, безнравственной, распущенной карикатурой на своего сына. Единственным утешением для Софи было то, что ее мать не встретилась с генералом, и не видела второй миссис Обри.

Ей помнилось, как громкий, четкий голос генерала, так похожий на сыновний, восклицает с конца длинного стола, что Джек «так и будет жить без гроша — все Обри несчастливы на деньги, зато счастливы в браке». Помнилась та бесконечная пауза после обеда, когда мальчик проковыривал дырки в экране камина; то нетерпение, с которым она ждала, пока генерал покончит с бутылкой, чтобы подать чай и выпроводить их до приезда матери, уже и так сильно запаздывавшей. Помнилось, как она вместе со смеющейся миссис Обри заталкивала его в экипаж. Бесконечные прощания, генерал, сбиваясь, рассказывает долгий-долгий анекдот про охоту, а мальчик тем временем наводит бардак на цветочных клумбах, ухая, как филин. Десять минут спустя приезжает мать. Сцена, крики, слезы, обморок, постель, смертельная бледность, упреки.

— Стивен! Стивен, я не помешаю? — произнес Джек, входя в комнату с письмом в руке. — Что за чертовщина? Софи тут мне пишет какую-то галиматью — я не могу показать, очень личное, сам понимаешь — но суть такова, что если я хочу, то могу чувствовать себя совершенно свободным, ничто-де не сделает ее более счастливой. Свободным делать что? Бога ради, черт побери, чтоб мне лопнуть! Ведь мы же обручены, или как? Иди речь о другой женщине, я заподозрил бы, что где-то рядом появился соперник. Но что она хочет сказать? Может, поможешь мне понять, откуда ноги растут?

— Возможно, это подстроено… Кто-то сказал ей, что ты отправился в Индию повидать Диану Вильерс, — ответил Стивен, закрыв ладонями зардевшееся от стыда лицо. Это была неприкрытая попытка разделить их, исходя из собственных интересов — отчасти из собственных интересов. Разумеется, совершенно нечестная, а он никогда раньше не вел себя нечестно по отношению к Джеку. От этого Стивен разозлился, но продолжил: — или что ты можешь увидеться с ней здесь.

— Она знает, что Диана в Бомбее?

— Да это в Англии все знают.

— И мамаша Уильямс тоже?

Стивен кивнул.

— О, в этом вся Софи, до мозга костей, — просияв, воскликнул Джек. — Можно ли себе представить, как мягче выразить такую вещь? А какая скромность, разве не так? Да как будто кто стал бы смотреть на Диану после того… — он спохватился и настороженно посмотрел на Стивена. — Я не хотел сказать ничего дурного или непристойного. Но ни единого упрека, ни одного резкого слова во всем письме. Господи, Стивен, как я люблю эту девчонку!

На глаза у него навернулись слезы, Джек утер их рукавом и продолжил:

— Ни единого намека на плохое обращение, хотя я чертовски хорошо представляю, как обращается с ней эта женщина, не говоря уж о том, что она отравляет ее мысли. Ужасная жизнь. Ты знаешь, что Сесилия и Фрэнки выскочили замуж? От этого только хуже. Боже, мне надо поспешить с ремонтом! Еще сильнее, чем прежде. Надо поскорее вернуться в Атлантику или на Средиземное — здесь не те воды, где можно отличиться или, тем более, разбогатеть. Вот если бы нам удалось раздобыть хоть один стоящий приз у Иль-де-Франс, я написал бы ей, чтобы она ехала на Мадейру, и будь я проклят… Несколько сот фунтов обеспечат нам отличный коттедж. Как я буду любить свой дом, Стивен: картофель, капуста, и все такое прочее.

— Хоть убей, не пойму, почему ты не напишешь этого вне зависимости от призов. В конечном счете, у тебя есть твое жалованье.

— Но это будет не правильно, ты же знаешь! Я почти освободился от долгов, но нужно найти еще пару тысяч. Вряд ли будет честно выплатить их из ее приданого, оставив ей только семь шиллингов в день.

— Неужели ты решил учить меня разнице между достойным и недостойным поведением?

— Нет, вовсе нет, прошу, не обижайся на меня, Стивен. Я опять неудачно выразился. Я хотел только сказать, что на мой взгляд так поступать нельзя, понимаешь? Я не вынесу, если миссис Уильямс станет называть меня охотником за приданым. В Ирландии дело другое… О, проклятье, опять меня занесло… Я не хотел сказать, что ты охотник за приданым, но ты ведь знаешь, что в вашей стране на эти вещи смотрят иначе. Autre pays, autre merde.[40] В любом случае, она поклялась не выходить замуж без благословения матери: так что и говорить не о чем.

— Да ничего подобного, дружище. Если Софи отправится на Мадейру, миссис Уильямс или вынуждена будет дать свое благословение или, в противном случае, терпеть ухмылки соседей. Уверен, она поступит так же, как в случае с Сесилией.

— Разве от этого не отдает иезуитством, Стивен? — спросил Джек, глядя ему в глаза.

— Ничего подобного. Если в благословении отказывают без уважительной причины, его вправе вытребовать силой. Для меня счастье твое и Софи значат гораздо больше, чем корыстные прихоти миссис Уильямс. Ты обязан написать это письмо, Джек. Поразмысли: Софи — самая красивая девушка в мире; хоть у тебя и весьма бравый вид в этом твоем тарполине, ты становишься старше и старше, и поправляешься, скоро сделаешься полным — да что там — толстяком. — Джек посмотрел на свой живот и затряс головой. — Битый-перебитый, в шрамах, без уха: братец, ты не совсем не Адонис. Только не обижайся, — продолжил Стивен, похлопав Обри по коленке, — когда я говорю, что ты не Адонис.

— Да я никогда им и не был.

— Как и на то, что ты не хитрый лис: нет в тебе острого ума, способного заменить отсутствие привлекательности, элегантности и богатства.

— На хитроумие я тоже не претендую, — вставил Джек, хотя по временам и мне в голову приходят неглупые вещи.

— А Софи, повторю еще раз, настоящая красавица: а в Англии столько Адонисов — Адонисов умных, Адонисов с деньгами. Опять же, живет она как в аду. Две младших ее сестры вышли замуж — ты представляешь, насколько важно замужество для молодых женщин: положение, избавление, гарантия не остаться старой девой, основание рассчитывать на постоянные средства к существованию. А ты далеко, за десять тысяч миль с лишком, и в любой момент можешь получить заряд в голову, не говоря уж о том, что меж тобой и могилой лишь двухдюймовая доска. Между ней и тобой полмира, а между тобой и Дианой — полмили. Софи мало знает жизнь, и мало, или почти ничего, о мужчинах — за исключением того, что почерпнула из рассказов матери — а там немного добрых слов, уж будь уверен. И наконец, это ее высочайшее понимание долга. Хотя в Софи гуманистические добродетели достигают непревзойденных высот, как ни в одной другой молодой женщине, она все же человек, и подвержена человеческим предрассудкам. Я допускаю ни на минуту, что она способна хладнокровно руководствоваться ими, но они все же давят на нее, и они сильны. Ты должен написать это письмо, Джек. Бери перо и чернила.

Джек некоторое время внимательно смотрел на него, напряженно размышляя, вздохнул, втянул живот и сказал:

— Мне нужно на верфь: мы сегодня вечером оснащаем новый кабестан. Спасибо за то, что ты сказал мне, Стивен.

Взять перо и чернила пришлось Стивену, открывшему свой дневник.

«Мне нужно на верфь, — заявил он. — Мы ставим новый кабестан вечером». Будь комната окутана пороховым дымом, будь враг на пороге, он бы не колебался, не смотрел задумчиво — а знал бы что делать, и действовал быстро и рассудительно. Но теперь он зашел в тупик. Что за мерзкую чушь я нес! Даже сейчас я сгораю от стыда, но в тот момент было еще хуже и больнее. В промежуток между моментом, когда он спросил у меня, знаю ли я, откуда растут здесь ноги, и моим ответом, дьявол прошептал мне: «Если Обри по-настоящему устал от мисс Уильямс, он снова повернется к Диане Вильерс. А тут еще с мистером Каннингом дела не улажены». Я это сразу почувствовал. И все же почти убедил себя, что последующие мои слова можно отнести к разряду тех, которые употребил бы любой честный человек — скажем я, если бы не было той привязанности. Не могу сказать любовной связи, поскольку любовная связь подразумевает обоюдные чувства, а у меня к тому нет никаких доказательств, только моя несчастная лживая интуиция. Я так жду семнадцатого. Я уже начал убивать время, словно нетерпеливый мальчишка: какое ужасное преступление. Надеюсь, морской праздник под корень срубит ни в чем не повинных шесть часов».

Праздничная церемония проходила по всему берегу Задней Бухты, от Малабарского мыса до форта, и похожая на парк полоса травы перед фортом как нельзя лучше подходила для наблюдения за подготовкой. Как и все виденные им прежде индуистские церемонии, эта обещала пройти с огромным воодушевлением, весело и при полном отсутствии организации. Некоторые группы были уже на пляже, их вожаки, стоя по пояс в воде, запускали в море венки; здесь, казалось, собралось большинство жителей Бомбея, все толпились на траве, облаченные в лучшие одежды, смеялись, пели, стучали в барабаны, поглощали купленные в маленьких ларьках яства и сладости. То тут то там образовывались нестройные процессии, горланящие пронзительной и мощный гимн. Жара, неисчислимое разнообразие красок и ароматов, гул раковин, рев труб, сутолока, мелькающие между людей слоны с переполненными башенками на спинах, запряженные волами повозки, сотни, тысячи паланкинов, всадники, священные коровы, европейские экипажи.

Чья-то теплая ладошка скользнула в его ладонь, и, опустив глаза, Стивен увидел улыбающуюся Диль.

— Ты очень странно оделся, Стивен, — сказала она. — Я едва не приняла тебя за топи-валла. У меня тут целый кулек понду, пойдем и съедим, пока не рассыпался. Имей в виду: твоя хорошая базарная рубаха в грязи — они слишком длинная, твоя рубаха.

Она повела его по вытоптанной траве к гласису форта; там, найдя свободное местечко, они присели.

— Вытяни голову вперед, — скомандовала Диль, разворачивая кулек из листа и кладя набухшее месиво между ними.

— Ну, вперед! Дальше! Сейчас ведь всю рубаху уделаешь! Ох, стыдоба. Откуда ты такой взялся? Что за мать тебя родила? Ну, тяни!

Разочаровавшись в идее научить его есть по-человечески, она встала, слизнула комок с его рубашки, потом села, поджав под себя смуглые гибкие ноги, прямо напротив него.

— Открывай рот, Стивен! — опытной рукой Диль скатала из понду шарик и положила ему на язык. — Закрывай рот. Глотай. Открывай. Так, махарадж. Еще. Вот, мой соловьиный сад. Открывай. Закрывай.

Сладкая, зернистая, липкая масса проваливалась в него, а Диль все продолжала щебетать.

— Ты ешь неуклюже, как медведь. Глотай. Теперь подожди. Отрыгни. Ты не знаешь, как отрыгивать? Вот так. Я могу рыгнуть, когда захочу. Рыгни еще. Глянь-ка, глянь: вожди маратхов. — Появилась группа всадников в расшитых золотом алых тюрбанах. — Вон там в середине — пешва, а там — раджа Бхонсли — хар, хар, махадео! Еще шарик. Открывай. У тебя вверху пятнадцать зубов, а внизу еще меньше. Вот европейский экипаж с франками. Па-а, я их отсюда чую, воняют хуже верблюдов. Они ведь едят говядину и свинину — это все знают. В умении есть пальцами ты такой же неуклюжий как медведь или франк, бедняга Стивен. Может, ты иногда превращаешься во франка?

Ее глазенки пытливо вперились в него, но прежде чем он успел ответить, им пришлось податься назад перед колонной слонов, так плотно покрытых башенками, попонами и мишурой, что из под них виднелись только топчущие пыль ноги, а впереди — позолоченные и посеребренные клыки и загнутые вопросительным знаком хоботы.

— Я спою тебе марварийский гимн Кришне, — говорит Диль, и затягивает гнусавую песнь, рассекая воздух ладонью правой руки в ритм мелодии. Перед ними появляется еще один слон; из паланкина у него торчит шест с развевающимся на ветру вымпелом с надписью «Ривендж». Большая часть марсовых из вахты правого борта корабля сгрудилась там же, а их товарищи из вахты левого борта бегут следом, вопя, что так нечестно и теперь их очередь ехать. Соперничающий с первым слон «Голиафа», почти скрытый под массой радостных матросов в береговой оснастке, в плетеных шляпах и с лентами. Мистер Смит, морской офицер из разряда низкорослых, щеголеватых, подвижных, круглолицых и изрядно пропитанных портвейном, — некогда соратник Стивена по «Лайвли», а теперь второй лейтенант на «Голиафе» — едет на верблюде. Ноги его болтаются, свисая с боков животного. Он затерт между берегом и слоном, лицо находится прямо на уровне с лицом Стивена, футах в пятнадцати. Голиафовцы орут мистеру Смиту, размахивая бутылками, тот машет им в ответ. Видно, как рот его открывается и закрывается, но ни единого звука не долетает сквозь гомон. Диль продолжает петь, загипнотизированная монотонностью мелодии и потоком слов.

По мере того, как становится прохладнее, появляется все больше европейцев. Экипажи на любой вкус. Бесшабашная ватага мичманов с «Ривенджа» и «Голиафа», шествующая верхом на миниатюрных арабских лошадях, ослах и очумевшем буйволе.

Все больше европейцев, но индусов не в пример больше, поскольку кульминация близится. Берег почти весь покрыт темными фигурами в белых одеяниях, а рев труб перекрывает рокот волн, толпа на траве делается еще гуще, и экипажи могут ехать только шагом, и то не всегда. Кругом пыль, жара, веселье; над всей этой оживленной картиной в невозмутимом небе реют воздушные хищные птицы и стервятники, без усилий описывая круги, все выше и выше, пока наконец не становятся темными точками и не растворяются в синеве. Диль продолжает петь.

Оторвавшись от созерцания птиц и неба, Стивен опускает глаза и обнаруживает, что смотрит прямо в лицо Дианы. Она сидит в ландо под сенью двух абрикосового цвета зонтиков в обществе трех офицеров, вытягивавших головы в стремлении выяснить, что их задержало. Прямо перед экипажем две запряженные волами повозки сцепились колесами, возницы стояли рядом, поливая друг друга бранью, волы, подавшись в упряжи, дремали, а доносившиеся из-за занавесок женские голоса выкрикивали оскорбления, советы и приказы. Учитывая, что приплясывающая процессия заполонила пространство справа и слева от гласиса, ландо придется ждать, пока повозки не расцепят. Диана повернулась: жест, забытый Стивеном вдруг показался близким, как стук собственного сердца. Примостившиеся сзади слуги с зонтиками нырнули вниз, открывая ей обзор: пути назад через толпу не было, и она снова уселась на место, отпустив сидевшему напротив нее мужчине какое-то замечание, от чего тот рассмеялся. Абрикосовые зонтики снова вскинулись над ними.

Если такое возможно, она выглядела даже лучше, чем при последней их встрече: до нее было далековато, чтобы судить с уверенностью, но похоже, климат, от которого кожа большинства англичан приобретала желтый оттенок, являясь практически родным для нее, придал ей блеск, ранее — в Англии, не заметный. В любом случае, ее бесподобная грация осталась именно такой, какой он ее помнил: ему не было нужды изучать в ней что-то заново, ничто не нарушало прежних впечатлений.

— Что с тобой? — спросила Диль, прерывая пение и глядя на него.

— Ничего, — ответил Стивен, не отводя взора.

— Ты заболел? — вскричала она, вскочив и приложив руку к его сердцу.

— Нет, — сказал Стивен. Он улыбнулся и покачал головой. И овладело полнейшее спокойствие.

Она присела на корточки, глядя на него. Диана, рассеянно улыбаясь в ответ на какое-то замечание спутника, оглядывалась вокруг. Взгляд ее скользнул по гласису, миновал Стивена, резко вернулся и остановился на нем, выражая недоверие, затем крайнее удивление, и тут же лицо ее озарилось радостью: оно вспыхнуло, затем побледнело. Женщина отворила дверцу и выпрыгнула из экипажа, оставив за спиной изумление своих спутников. Она бежала вверх по склону, Стивен поднялся, перешагнул через Диль, и принял Диану в распростертые объятья.

— Стивен, клянусь душой и честью! — вскричала она, радуясь, как ребенок. — Но Бога ради, как ты здесь оказался?

— Морем… на корабле… обычным способом… — прерываемые возгласами изумления скоропалительные объяснения про «десять тысяч миль», здоровье, обмен любезностями, открытые взгляды, улыбки, — какая ты смуглая! Гораздо смуглее, чем при нашей последней встрече.

— Стивен, — пролепетала Диль.

— Кто твоя очаровательная компаньонка? — спросила Диана.

— Позволь представить тебе Диль, моего близкого друга и проводника.

— Стивен, скажи женщине, пусть сойдет с моей хатты, — проговорила Диль с окаменевшим взором.

— Ах, деточка, прошу простить меня, — воскликнула Диана, наклоняясь, чтобы стряхнуть пыль с лохмотьев Диль. — Ах, мне так жаль. Если твоя одежда испорчена, я подарю тебе сари из голкандского шелка, с двумя золотыми нитями.

Диль обвела взглядом толпу.

— Сойдет, — сказала она. — От тебя пахнет не как от франка.

Диана улыбнулась и взмахнула над головой девочки своим носовым платком, распространяя аромат эфирных масел из Оуда.

— Прошу, прими его, Диль-Гюдаз, — сказала она. — Возьми его, растапливающая сердца, и мечтай о Сиваджи.

Диль завертела головой: конфликт между удовольствием и обидой явно отражался на ее искаженном гримаской лице. Удовольствие одержало верх, она приняла платок, с милым поклоном благодаря бегум-лала, и жадно вдохнула аромат. Позади раздался звук, свидетельствующий, что повозки расцепились, подбежал грум с докладом: путь свободен, их все ждут, а лошади в поту и в навозе.

— Стивен, я не могу задерживаться, — сказала она. — Приходи повидать меня. Нужно объяснить тебе, где я живу. Знаешь Малабарский холм?

— Да знаю, знаю, — закивал Стивен, желая выразить, что ему прекрасно известно, где она живет, что он отлично знает ее дом, но Диана, погруженная в свои мысли, не обратила на это внимания.

— Нет, ты наверняка заблудишься. — Она повернулась к Диль. — Знаешь джайнистский храм за Черной пагодой? Дворец Джасвант-рао, потом башню Сатара? — последовала краткая серия указаний. Диль слушала, храня спокойное, немного циничное, покровительственное выражение. Чувствовалось, что лишь вежливость не дает ей прервать ее словами Стивена: «Да знаю, знаю». — Потом через сад. Он точно потеряется без помощи мудрого проводника. Прошу, проводи его завтра вечером, и я исполню три твоих желания.

— Конечно, он нуждается в проводнике.

Дверца экипажа захлопнулась, грум вскочил на подножку; изнутри трое офицеров, напустив на себя беззаботный вид, бросали скрытые взгляды на гласис. Ландо утонуло в потоке транспортных средств; несколько минут абрикосовые зонтики еще виднелись, потом пропали.

Стивен чувствовал на себе неумолимо-испытующий взгляд Диль. Он молча поднялся, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца.

— Ох, ох, ох! — вскричала наконец она, вскочив и сложив руки наподобие храмовой танцовщицы. — Ох, теперь я поняла.

Диль закружилась, пританцовывая и напевая:

— О, Кришна, Кришнаджи, о, Стивен-багадур, Сиваджи, о, растапливающий сердца! Ха-ха-ха! — дурачась, она не удержалась и шлепнулась на землю. — Ты-то понял?

— Ну, наверное, не так хорошо как ты.

— Я скажу, все открою. Она добивается тебя — хочет видеть тебя вечером. О, бесстыдство. Ха-ха-ха. Но зачем, если у нее три мужа? Потому что ей нужен четвертый, как у тибетцев: у них по четыре мужа, а женщины франков такие же как они. Чудно. Трое не сделали ей ребенка, значит четвертый должен, и она выбрала тебя, потому что ты так не похож на них. Ясное дело, ей было видение во сне: сказано, где найти тебя, такого непохожего на остальных.

— Совсем непохожего?

— О да, да! Они идиоты — у них на лбу написано. Они богатые, а ты бедный; они молодые, а ты старый; они красивые розоволицые мужчины, а ты… большинство святых людей страшные на вид, но более-менее невинные. О трубы и рожки! Скорее, давай скорее: бежим к морю.


Стивен свернул в проулок серебряных дел мастеров: улочку еще более узкую, чем прочие, укрытую от жалящих лучей заходящего солнца тентами. Жара была наполнена беспрестанным теньканьем, сходным со стрекотанием каких-то насекомых. По обе стороны дороги в своих открытых лавках трудились кузнецы, работая над филигранью, носовыми кольцами, ожерельями, браслетами, корсетами. У некоторых имелись тигли с мехами для поддержания огня, и по земле стелился густой аромат древесного угля.

Он присел, чтобы посмотреть, как мальчик полирует изделие на точильном колесе, выбрасывающем на улицу сноп красных искр. «Как неудачно, что Диль должна сопровождать меня, — думал Стивен, — и что я в европейской одежде». На него, как и на лавку упала тень браминского быка, заставив тигль замерцать еще ярче. Бык ткнулся носом ему в грудь, фыркнул и пошел дальше. «Мне так больно от лжи: она, в той или иной форме так давно опутывает меня. Притворство и отговорки — опасное ремесло, и расплата рано или поздно наступит. Есть люди, и Диана, думается, из их числа, для которых существует собственная правда. Обычный человек — как Софи или я, к примеру, не может жить без своей обычной правды, не может и все. Он без нее умирает, без чести и славы. На деле большинство людей убивают себя задолго до момента, когда пробьет их час. Живут как дети: бледные в юности, вспыхивают огнем в любви, умирают, не дожив до тридцати, и блуждают по земле, как проклятые души, не зная покоя. Вот Диль жива. И этот мальчик тоже». Время от времени мальчишка, существо с огромными глазами, улыбался ему сквозь браслеты. Они уже стали хорошими знакомыми, когда Стивен спросил:

— Парень, скажи, сколько стоят эти браслеты?

— Пандит, — ответил тот, сверкнув зубами, — правда — мать моя, и я не стану врать тебе. У меня есть браслеты на любую толщину кошелька.


Он нашел Диль занятой игрой столь похожей на знакомые с детства классики, что ощутил старинное волнение, увидев, как плоский камешек скользит через линии к «раю». Одна из товарок Диль радостно заскакала к цели, звеня по пути браслетами. «Так нечестно, — завопила Диль, — не считается, даже слепая гиена разглядела бы, что ты зашаталась и коснулась земли»! Сверкая глазами и сжимая кулаки она взывала к небу и земле как свидетелям, но, заметив Стивена, бросила игру, заявив на прощание, что не будет водиться с ними, дочерьми шлюх, и быть им бесплодными всю жизнь.

— Ну, вести тебя? — спросила она. — Сгораешь от нетерпения, Стивен? — Стивен в роли жениха казался ей донельзя комичной фигурой.

— Нет. Вовсе нет, — откликнулся он. — Я знаю дорогу. Бывал там много раз. Хочу попросить тебя о другой услуге: отнести вот эту записку на корабль.

Лицо ее омрачилось, нижняя губа выпятилась, весь вид выражал разочарование и несогласие.

— И ты не боишься заблудиться в темноте? — спросила она, глядя на солнце, лишь ободок которого не успел еще погрузиться в море. — Ба-а! — Диль топнула ногой. — Я хочу идти с тобой. Как же мои три желания? Нет справедливости на свете!

Что могло быть проще, чем угадать, каковы будут желания Диль, сколько их не загадывай — с первого дня их дружбы она толковала о браслетах, серебряных браслетах: рассказывала, какой формы, какого размера, веса и качества должна быть каждая из категорий в их округе, а также в близлежащих провинциях и королевствах. Не раз ему приходилось замечать, как Диль, единственно из зависти, отвешивает пинка какому-нибудь особо звенящему ребенку. Они шли к рощице из кокосовых пальм, разглядывая остров Элефанта.

— Я еще не осмотрел пещеры,[41] — проговорил Стивен, извлекая из-за пазухи сверток из ткани. Словно ей тоже пришло видение во сне, Диль замерла и смотрела на него, не сводя глаз. — Вот первое желание, — он достал первый браслет. — Вот второе, — на свет появились еще два. — Вот третье, — и вытащил еще три.

Она робко протянула руку и легонько коснулась их, ее обычно дерзкое веселое личико сделалось застенчивым и серьезным. Диль на мгновение взяла браслет, положила, посмотрела на Стивена, не сводящего глаз с лежащего в бухте острова. Одела браслет, и присев от изумления стала глядеть на свою руку, сияющую от серебра. Она нацепила другой, третий; жажда обладания овладела ей. Девочка залилась неудержимым смехом, она то нанизывала, то снимала браслеты, сочетая их в разном порядке, позвякивала ими, разговаривала с ними, каждому давая имя. Она прыгала и вертелась, махала руками, заставляя браслеты издавать звон. Потом вдруг упала перед Стивеном на колени и благодарно обняла его ноги. Поток искренних, душевных слов прерывался восклицаниями: откуда он узнал?… ну разумеется, ему дано знать сокрытое… как по его мнению, лучше носить: так или вот этак?… как блестят!… можно ли взять ткань, в которую они были завернуты?

Она сняла их, уложила, потом одела вновь — как легко они скользят! — и села, прижавшись к его коленями, глядя на серебро на своих руках.

— Дитя, — промолвил он. — Солнце садится. Наступает ночь, нам пора.

— Сейчас же! — воскликнула она. — Дай мне листок, и я бегу на корабль, прямо на корабль. Ха-ха!

И Диль помчалась вниз по склону. Стивен глядел ей вслед, пока она, зажав в зубах письмо и раскинув наподобие крыльев мерцающие серебром руки, не растворилась в сумерках.


Снаружи дом был хорошо знаком ему — стены, окна, двери, — уединенный дом, спрятавшийся за двором и обнесенным оградой садом. Но он был изумлен, обнаружив, как огромен он внутри. По сути, небольшой дворец: немногим меньше, чем резиденция комиссионеров, но намного красивее, с отделкой из белого мрамора. В комнате, где стоял Стивен — восьмиугольной, увенчанной куполом и с фонтаном посередине — мрамор был украшен затейливой резьбой. Под куполом находилась галерея, отделанная таким же резным мрамором, лестница витками спускалась с галереи к тому самому месту, где расположился Стивен. На пятой от него ступеньке стояли три небольших горшка, медный чан для отходов, на шестом — располагались короткая щетка из искусно связанных пальмовых листьев, и щетка подлиннее — можно сказать, метла. Под чаном укрылся скорпион. Впрочем, убежище показалось пауку не слишком надежным, и Стивен наблюдал, как тот беспокойно шевелился промеж горшков. Передвигаясь между ними, скорпион соблюдал баланс между клешнями и хвостом, довольно грациозно приподнимаясь на ножках. При звуке голосов доктор поднял голову: по галерее промелькнули тени, и Диана в сопровождении другой женщины появилась на верхней ступеньке. Многие женщины считают невыигрышным для себя, когда на них смотрят снизу — но не Диана. На ней были воздушные голубые муслиновые шаровары, перехваченные у колен, темно-синий кушак и поверх него безрукавка. Благодаря ее росту и стройности искажающий пропорции эффект совсем не чувствовался.

— Мэтьюрин! — вскричала она, сбегая вниз. Правая ее нога задела чан, а левая — ручку метлы; инерция разбега помогла ей махом преодолеть прочий инвентарь и оставшиеся ступеньки, а внизу ее поймал Стивен. Он подхватил на руки ее гибкое тело, расцеловал в обе щеки и поставил на ноги.

— Мадам, обратите внимание на скорпиона, — обратился он к пожилой женщине на лестнице. — Он прячется под маленькой щеткой.

— Мэтьюрин, — снова вскричала Диана. — Я все еще не могу прийти в себя после встречи с тобой. Невероятно, что ты стоишь здесь, еще невероятнее, чем когда ты сидел в толпе там, в форте. Это как сон. Леди Форбс, могу я представить вам доктора Мэтьюрина? Доктор Мэтьюрин, это леди Форбс, столь любезно согласившаяся жить со мной.

Леди оказалась коренастой, безвкусно одетой, увешанной украшениями. Зато предметом особой заботы для нее были широкое лицо, разукрашенное так, что почти утратило сходство с человеческим, и парик, локоны которого ниспадали ей на лоб.

— Какой-то чудаковатый бездельник, пародия на человека, смею сказать, — пробормотала она, разгинаясь после глубокого книксена. — Чертова нога, никак не распрямиться. Как поживаете, сэр? Вот и замечательно. Вы родились в Индии, сэр? Слыхала я о неких Мэтьюринах с Коромандельского берега.

Диана хлопнула в ладоши: комнату заполонили слуги — восклицания глубокого, даже скорбного сожаления о пережитой ей опасности, извиняющийся шепот, поклоны, тихая, непоколебимая покорность. Наконец появился пожилой слуга, вынесший чан; скорпиона выловили деревянными щипцами, еще двое убрали остальное.

— Прости, Мэтьюрин, — сказала она. — Ты даже представить себе не можешь, что значит содержать дом при наличии разных каст. Одни не могут трогать это, другие — то, половина вообще ничего. Такие дела: горшок может выносить только радха-валабхи. Но все же, давай попробуем добиться от них чего-нибудь, чем можно промочить горло. Ты поел, Мэтьюрин?

— Нет.

Она еще раз хлопнула в ладоши. Ввалилась новая толпа самого разнообразного народа; пока Диана раздавала указания — увещеваний, споров и смеха слышалось гораздо больше, чем ему встречалось где-либо кроме Ирландии, — он повернулся к леди Форбс и сказал:

— Здесь удивительно прохладно, мадам.

— Препирательства, препирательства, препирательства, — произнесла леди Форбс. — Она не умеет обращаться с прислугой, и не умела раньше, когда была девочкой. Да, сэр: помещение как раз для этого заглублено — ниже уровня земли, скажу вам. Боже правый, надеюсь, она распорядится насчет шампанского: я совсем иссохла. Неужто ей кажется, что этот юнец стоит того? А, вот в чем дело. Каннинг очень дорожит своими винами. Зато есть неудобство — затапливает. Помнится, во времена Рагмунатха-Рао — дом, знаете ли, раньше принадлежал ему, здесь на полу был слой в два фута толщиной. Но за этот муссон дождей не было, ни единого. Опять, наверное, в Гуджарате будет голод: эти несчастные станут мереть как мухи, а это так портит вид во время утренней прогулки.

Та часть реплик, которые предназначались для нее самой, произносились несколько глуше, но столь же громко.

— Вильерс, — произнес Стивен, — на каком языке ты с ними общаешься?

— Это бангла-дхаса, на нем в Бенгалии говорят. Будучи в Калькутте я захватила с собой нескольких бывших слуг отца. Но расскажи скорее о своем путешествии — оно было благополучным? — на чем ты сюда прибыл?

— На фрегате, «Сюрприз» называется.

— Какое удачное название! Я и впрямь была — не ругай меня, если употреблю слово ошарашена, — увидев тебя на гласисе в этой потрепанной рубахе. Так и думала, что ты станешь носить нечто подобное в таком климате — гораздо удобнее любого сукна. Тебе нравятся мои шаровары?

— Необычайно.

— «Сюрприз». Да, ты меня удивил. Адмирал Герви толковал про фрегат со своим племянником на борту, но называл его «Немезида». Им командует Обри? Ну разумеется, кто же еще, раз ты тут. Он уже женился? Читала в «Таймс» о помолвке, но про свадьбу пока нет.

— Уверен, что это вот-вот случится.

— Все мои кузины Уильямс выйдут замуж, — заметила она, и сквозь шумную веселость прорезалась грустная нотка. — Ну вот наконец шампанское. Господи, я его готова вместе с бутылкой проглотить. Надеюсь, твоя жажда не уступит моей, Мэтьюрин. Давай выпьем за его счастье и здоровье.

— От всей души.

— Скажи, — спросила Диана, — он хоть возмужал?

— Полагаю, тебе не приходилось еще видеть большей мужественности, — ответил Стивен, и заметил про себя: «Чем старее я становлюсь, тем грубее делаюсь». И осушил бокал.

Перед Дианой возник седобородый человек с серебряным жезлом, поклонился и трижды постучал им. В ту же секунду появились низкие столы и огромные серебряные подносы, уставленные бесчисленным количеством блюд, в большинстве своем крошечных.

— Прости меня, дорогая, — заявила, поднявшись, леди Форбс, — ты знаешь, что я не ем супа.

— Разумеется, — ответила Диана. — Раз вы уходите, не будете ли вы любезны посмотреть, все ли готово? Доктор Мэтьюрин расположится в комнате из ляпис-лазури.

Они устроились на диване, перед расставленными столами. Она словоохотливо давала пояснения к блюдам, откровенно наслаждаясь ими.

— Как ты относишься к предложению есть на индийский манер? Мне нравится.

Она находилась в приподнятом настроении, смеялась и болтала без умолку, словно уже давно была лишена общества.

«Как идет ей, когда она смеется, — думал Стивен. — Dulce loquentem, dulce ridentem[42] — большинство женщин чванны как совы. Впрочем, немногие могут похвастаться такими прекрасными зубами».

— Сколько у тебя сейчас зубов, Вильерс?

— Господи, откуда мне знать? А сколько должно быть? Поскольку все тут. Ха, нам несут бидпай-чхатта — как я любила его ребенком! И сейчас люблю. Позволь помочь тебе. Как думаешь, Обри понравиться идея отужинать здесь со своими офицерами? Я могу поговорить с адмиралом. Он сволочь, но может быть любезным когда захочет. Жена у него дура, но у многих морских офицеров жены просто невыносимы. Пригласим еще несколько человек с верфи — только мужчин.

— Я, конечно, не могу отвечать за него, но насколько мне известно, он по уши занят ремонтом. Корабль здорово потрепало к югу от Мыса — много повреждений, разные важные штуки вышли из строя. Джек отказался от всех приглашений кроме обеда у адмирала, и то у него выдался свободный день.

— Ну да, чертов Обри. Но я выразить не могу, как счастлива видеть тебя, Стивен. Мне было так одиноко, и перед тем как увидеть тебя, твой образ буквально стоял у меня перед глазами. А тебе, как погляжу, не в новинку есть по-индийски… Боже мой, что ты сделал со своими руками?

— Пустяки, — ответил Стивен, пряча ладони. — Они повредились… попали в машину. Пустое, это скоро пройдет.

— Я покормлю тебя.

Она уселась на ковре перед ним, скрестив ноги, и, наклоняясь к дюжинам горшочков, блюд, тарелок, стала потчевать его шариками, одни из которых взрывались в его желудке розовой молнией, другие же холодили и услащали небо. Он внимательно смотрел на ее крепкие ноги под голубым муслином, на изгибающуюся, когда она покачивалась или наклонялась к нему, талию.

— Что это за тощий ребенок, которого я видела с тобой? — спросила она. — Дахтари? Слишком бледная для гонда. На урду говорит плохо.

— Я ее не спрашиваю, она меня тоже. Скажи, Вилльерс, как мне поступить? Мне хотелось бы обеспечить ей постоянный кусок хлеба. Сейчас она кормится тем, что выпросит или украдет. Можно купить ее за двенадцать рупий — вроде бы все просто. Но нет. Не вижу смысла наставлять ее на путь истинный, научив какому-нибудь ремеслу, скажем, орудовать иглой. У нее нет иглы, да она ей и не нужна. Не думаю также, что стоит доверять ее заботам добрых португальских сестер, которые обратили бы и одели ее. Но должен же быть какой-то выход?

— Уверена, выход есть, — ответила Диана. — Но прежде чем я смогу подсказать что-нибудь, мне надо побольше узнать о ней — принадлежность к касте и прочее. Ты даже представить себе не можешь, как трудно бывает подыскать место для ребенка. Она может оказаться неприкасаемой — не исключено. Пошли ее ко мне с каким-нибудь поручением, и я все выясню. Ну и разумеется, пока суд да дело, пусть приходит сюда, если проголодается. Мы найдем выход, не сомневайся. Но ты большой простак, если отвалишь двенадцать рупий — три красная цена. Еще кусочек?

— С удовольствием, и не стоит забывать про светлый эль, что стоит у тебя под рукой.

Эль, шербет, манго… Небо успело посереть, пока они говорили об индийской кухне, о плавании фрегата, его задачах и целях, о мистере Стенхоупе, ленивцах и важных людях Бомбея. О Каннинге она упоминала вскользь: «В свои лучшие годы леди Форбс была хорошей компаньонкой, по-крайней мере, она удерживает меня в рамках — а мне это нужно, ты же знаешь». И еще: «Я проехала шестьдесят миль позавчера и шестьдесят миль вчера, прямо через Гаты. Вот почему я приехала раньше ожидаемой даты. С низамом предстояло обсудить одно скучное дело, и я вдруг почувствовала, что не могу больше, и поехала одна, предоставив слонам и верблюдам идти следом. Они должны быть семнадцатого».

— И много там слонов и верблюдов?

— Нет. Тридцать слонов и около сотни верблюдов. Ну, еще, повозки с буйволами, конечно. Но даже небольшому каравану требуется много времени: начинаешь сходить с ума и выть с тоски.

— И что, ты всегда путешествуешь на тридцати слонах?

— Только на небольшие расстояния: до Хайдарабада, не дальше. Когда нужно пересечь Индию, мы берем сотню, ну и остальное в соответствующей пропорции. Это похоже на армию. Ах, Стивен, как бы мне хотелось, чтобы ты увидел половину из того, что довелось увидеть мне за последнее время! Дюжины леопардов, тучи птиц и обезьян, питон, проглотивший оленя, молодой тигр-подросток — небольшой по нашим бенгальским стандартам, но вполне приличный зверь. Скажи, Стивен, что показать тебе? Это же все-таки моя страна, и мне хочется провести тебя по ней. В ближайшие несколько дней я сама себе госпожа.

— Да благословит тебя Бог, дорогая. Мне бы хотелось осмотреть пещеры Элефанты, если можно, бамбуковый лес и увидеть тигра.

— Элефанту я могу обещать: устроим в конце недели пикник и пригласим мистера Стенхоупа — это очаровательный человек, он выказывал такую обходительность в Лондоне — и твоего приятеля — священника. Бамбуковый лес тоже. За тигра отвечать не могу. Уверена, что пешва попробует изловить его для нас в холмах Пуны, но прошли дожди, и джунгли почти непроходимы… Так или иначе, если мы не найдем тигра здесь, в Бенгалии я разыщу тебе хоть полдюжины. Ведь доставив старого джентльмена в Кампонг вы на обратном пути зайдете в Калькутту, не так ли?

Возможно, идея пригласить мистера Стенхоупа была не слишком удачной: день выдался жаркий и душный, и единственным желанием посла было улечься наконец в кровать под опахала, способные хоть немного пошевелить неподвижный воздух. Но ему казалось, что его долг — ухаживать за миссис Вильерс, не прочь он был и повидаться с доктором Мэтьюрином, без вести пропавшим на столько дней, и, преодолевая слабость и подрумянив пожелтевшие щеки кармином, Стенхоуп пустился в путь по тяжелым, маслянистым волнам, где за все шесть миль по бухте не было даже намека на ветерок.

Мистер Эткинс сидел рядом с послом, и торопливым возбужденным шепотом делился с ним своими открытиями. Мистеру Эткинсу не требовалось долго вращаться в обществе, чтобы разузнать все сплетни: он выяснил, что миссис В. на деле вовсе не респектабельная персона, а содержанка еврейского торговца — «еврея, спаси Господи!» — а ее бесстыдное времяпрепровождение в Бомбее вызывает осуждение. Доктор же Мэтьюрин замешан в дела преступной парочки, и тем самым ставит мистера Стенхоупа в двусмысленное положение: посол Его Величества водит компанию с людьми подобного сорта!

Мистер Стенхоуп больше отмалчивался, и по высадке вел себя тише и сдержанней, чем обычно, но его подчеркнуто любезное обхождение с Дианой, похвала в адрес великолепных палаток, зонтиков, ковров, прохладительных напитков (напомнивших ему Аскот), восхищение глыбоподобной статуей слона и несравненными, удивительными скульптурами в пещерах, а также желание поддержать дух радостного веселья обратили на себя внимание всей компании. Во время осмотра пещер он отозвал Стивена в сторонку и сказал:

— Я совершенно сбит с толку, доктор Мэтьюрин: капитан Обри велел передать, что мы отплываем семнадцатого! Я же рассчитывал по меньшей мере на три недели. Курс грязевых ванн и кровопусканий, который мне прописал доктор Клоувз, должен занять еще три недели.

— Возможно, тут дело в жутком пристрастии флотских все раздувать. Разве не приходилось вам слышать истории о пассажирах, которые мчались, как велено, в Гринвич или Даунс к определенной дате, чтобы обнаружить, что моряки даже и не собираются еще отплывать, что у них еще даже парусов-то нет? Вам стоит успокоится, сэр: мне отлично известно, что еще совсем недавно «Сюрприз» стоял без мачт. Физически невозможно, чтобы он смог отплыть семнадцатого. Поражаюсь опрометчивости Джека.

— Давно вы видели капитана Обри?

— Ну да, пожалуй. Да и к своему стыду, не заглядывал с самой пятницы к доктору Клоувзу. Как вы находите его ванны?

— Доктор Клоувз и его коллеги — прекрасные врачи, не сомневаюсь. Очень внимательные. Вот только боюсь, их слишком заботит болезнь печени. Они опасаются, что она может перейти на желудок и обосноваться там. Но однако… я попросил вас уделить мне несколько минут по иной причине: по суше пришли донесения, которые мне хотелось бы с вами обсудить. И не позволите ли в то же время заметить, что вы не столь прилежны в службе, как это может требовать представление об идеале? Мы не могли разыскать вас несколько дней, хотя неоднократно посылали сообщения на корабль и в ваши апартаменты в городе. Не сомневаюсь, это ваши птицы сбили вас с пути истинного, нарушив столь присущее вам стремление к пунктуальности.

— Прошу простить меня, Ваше Превосходительство. После обеда я в полном вашем распоряжении, заодно мы сможем обсудить с доктором Клоувзом вашу печень.

— Я буду бесконечно обязан, доктор Мэтьюрин. Но мы с вами самым неприглядным образом пренебрегаем своими обязанностями. Дорогая миссис Вильерс! — вскричал Стенхоуп, обводя усталым взором пышные приготовления, устроенные перед входом в пещеры, — потрясающе, потрясающе. Лукулл обедает у Лукулла, честное слово!

Капеллан Уайт, которому Эткинс тут же рассказал все, тоже вел себя сдержанно, подобно своему патрону; еще его весьма шокировали скульптурные изображения женщин и гермафродитов, да вдобавок неизвестное существо тяпнуло усевшегося на него беднягу за левую ягодицу. В течение всего мероприятия священник держался скованно и замкнуто.

На самого мистера Эткинса и молодого человека из свиты посла гнетущая атмосфера не распространилась, и они создавали достаточно шума, чтобы сборище казалось веселым. Эткинс старался особенно: он был оживлен и общителен, говорил громко, без стеснения, во время пикника советовал Стивену «не оставлять без внимания стоящую рядом бутылку — не каждый день нам приходиться вволю попить шампанского». После чего отвел Диану к отдельно стоящей скульптурной группе в глубине второй пещеры, и, светя фонарем, пожелал обратить ее внимание на плавные линии, нежнейшую гармонию, сбалансированность, достойные резца знаменитого греческого мастера Фидия. Ее покоробили эти речи, а также его манера придерживать ее за локоть и дышать на нее, но решив, что тот находится под действием винных паров, она не стала возмущаться, только отстранилась, заметив, что слишком необразованна для столь тонких материй. Увидев, что к ним идет Стивен, Диана очень обрадовалась.

Мистер Эткинс не унимался, и когда на бомбейском берегу все стали расходиться, он просунул голову в ее паланкин и заявил: «Я загляну к вам как-нибудь вечерком, — и с игривым взором, от которого у нее пропал дал речи, добавил, — мне известно, где вы живете».

Ближе к вечеру Стивен вернулся в дом на Малабарском холме и сказал Диане:

— Мистер Стенхоуп просил передать свои наилучшие пожелания миссис Вильерс, а также самую искреннюю благодарность за незабываемый день. Леди Форбс, ваш покорный слуга. Вы не находите, что сегодня необычайно жарко, мадам?

Леди Форбс одарила его растерянной, испуганной улыбкой и вышла из комнаты.

— Мэтьюрин, приходилось тебе хоть раз в жизни видеть такой унылый, жуткий, чудовищный пикник? — спросила Диана. На ней было неуклюжее темно-синее платье, богато расшитое жемчугом и перехваченное пояском с еще более крупным жемчугом на пряжке. — Но с его стороны было так любезно прислать свои благодарности, наилучшие пожелания падшей женщине.

— Что ты несешь, Вильерс? — воскликнул он.

— Как же низко я пала, что даже эта мерзкая рептилия Перкинс позволяет себе такие вольности. Боже, Мэтьюрин: это проклятая жизнь. Мне нельзя выйти без риска подвергнуться оскорблению, я совсем одна, и заключена в этом доме как в тюрьме. Наберется едва с полдюжины женщин, которые принимают меня по своей воле: четверо из них имеют сомнительную репутацию, прочие же — попросту дуры. Что за компания! А остальные дамы — особенно мои прежние знакомые — о, как метко умеют они метать свои стрелы! Не смертоносные, поскольку я могу дать сдачи, а Каннингу по силам разрушить карьеру их мужей, но достаточно острые и ядовитые! Ты даже не представляешь, какими ведьмами могут быть женщины. От этого я прихожу в такую ярость, что не могу спать… мне становится плохо… От злости у меня разливается желчь и я выгляжу на все сорок. Пройдет еще месяцев шесть, и на меня нельзя будет глянуть без слез.

— Ну же, дорогая, ты не права. Как только я тебя увидел, сразу отметил, что ты выглядишь даже лучше, чем в Англии. А когда я пришел сюда, и мог не спеша разглядеть тебя, это ощущение укрепилось.

— Удивительно, как легко тебя можно ввести в заблуждение. Это же просто trompe-couillon, как говорит Амели — она лучший мастер по женскому гриму со времен как ее там звали…?

— Виже Лебрюн?

— Нет. Жезебель. Смотри, — промолвила она и провела по щеке пальцем. На пальце остался розовый налет.

Стивен внимательно его рассмотрел и покачал головой.

— Нет, не в этом дело, вовсе нет. Хотя по ходу обязан предостеречь тебя от использования свинцовых белил: они иссушают и повреждают внутренние слои кожи. Свиной жир для этих целей больше подходит. Нет, дело в твоем духе, храбрости, уме и жизнерадостности — их нельзя подделать, и именно они делают твое лицо. Ты сама ответственна за свое лицо.

— И как ты думаешь, сколько любая женщина может выдерживать такую жизнь? Когда Каннинг здесь, они не осмеливаются слишком хамить мне, но он так часто бывает в отъездах, то в Маэ, то еще где-нибудь. А когда возвращается, начинаются бесконечные сцены. Зачастую вплоть до разрыва. А если разрыв произойдет: ты можешь представить себе мое будущее? Остаться в Бомбее без гроша? Немыслимо. Но и угодничать перед ним из страха тоже немыслимо. О, он добрый содержатель, тут ничего не скажешь, но как ревнив! Убирайся, — рявкнула Диана на слугу, появившегося в дверях. — Убирайся! — когда же несчастный промедлил, делая умоляющие жесты, в его голову полетел графин.

— Так унизительно жить под подозрением, — продолжала она. — Мне известно, что половина слуг шпионит за мной. Если бы я не настояла на своем, меня бы уже окружала армия чернокожих евнухов, этих несчастных уродов. Вот почему я сама набрала слуг… О, как я устала от этих сцен. Только во время путешествий жизнь еще хотя бы терпима. Такого не выдержит даже самая стойкая женщина. Помнишь, давным-давно я сказала тебе, что женатые люди становятся врагами? И вот теперь я вся, с руками и ногами, отдана врагу. Разумеется, это моя вина, не стоит напоминать мне об этом. Но от этого жизнь моя не делается легче. Конечно, жить на широкую ногу хорошо, и мне, как и всякой женщине, нравится этот жемчуг, но я готова поменять его на самую грязную и вонючую хижину в Англии.

— Мне жаль, что ты несчастна, — промолвил он сухо. — Но это хотя бы немного ободряет меня, вселяет некоторую уверенность, когда я собираюсь сделать тебе предложение.

— Ты тоже намерен взять меня на содержание, Стивен? — с улыбкой спросила она.

— Нет, — сказал он, пытаясь подражать ее тону. Неприметно перекрестившись, он, путаясь от волнения, продолжил. — Никогда не делал женщине предложения… не знаю как… положено делать. Прости за неуклюжесть. Но я прошу тебя оказать мне любезность, да, огромную любезность, и стать моей женой.

Поскольку ответа не последовало, Стивен добавил:

— Ты очень обяжешь меня, Диана.

— Ну и ну, Стивен, — наконец вымолвила она, глядя на него с нескрываемым изумлением, — клянусь честью, ты меня удивляешь! У меня едва язык не отнялся. Я до глубины души тронута твоими словами. Но твоя дружба и привязанность заводят тебя на ложный путь: твое нежное доброе сердце наполнено состраданием к другу, который…

— Нет! Нет! Нет! — вскричал он страстно. — Это осознанное, созревшее решение, возникшее уже давно и окрепшее за двенадцать с лишним тысяч миль пути. К сожалению должен признать, — произнес Стивен, лихорадочно сжимая и разжимая сцепленные за спиной руки, — что внешность говорит не в мою пользу, что есть обстоятельства, бросающие на мою персону тень: рождение, вероисповедание, состояние, не идущее ни в какое сравнение с богатыми людьми. Но я уже вовсе не такой бедняк без гроша в кармане, как во время первой нашей встречи, и могу предложить если уж не выгодный, то почетный брак, и могу гарантировать своей жене — вдове, коль случится — достойное содержание, обеспеченную будущность.

— Милый Стивен, ты добр ко мне сверх всякой меры. Ты самый замечательный человек из тех, кого я встречала, и уже давно — мой лучший друг. Но ты же знаешь, что в гневе я часто говорю глупости: захожу дальше, чем хотела. Боюсь, у меня скверный характер. Я очень привязана к Каннингу, он был так добр ко мне. Да и какой женой я могу стать для тебя? Тебе бы жениться на Софи: ей по силам довольствоваться малым, и тебе никогда не пришлось бы стыдиться ее. Стыдиться: вспомни, кем я была, и кто я сейчас — а Лондон не так уж далеко от Бомбея, сплетни и там и там одни. И погрузившись снова в эту жизнь, могу ли я… Стивен, тебе нехорошо?

— Я хотел добавить: есть еще Барселона, Париж, на худой конец Дублин.

— Тебе и впрямь нехорошо, ты побледнел. Сними сюртук, останься в сорочке и бриджах.

— И впрямь, мне никогда не было так жарко, — промолвил он, снимая сюртук и развязывая шейный платок.

— Выпей воды со льдом, откинь голову. Дорогой Стивен, мне бы так хотелось составить твое счастье. Пожалуйста, не гляди так печально. Ну может быть, если дело дойдет до разрыва…

— Снова хочу сказать, — сказал он так, будто не было десятиминутной паузы, — по европейским меркам это не так уж мало: у меня примерно десять тысяч фунтов, недвижимости примерно на ту же сумму, которая может и прирасти в цене. Ну, еще мое жалованье, — добавил Стивен, — две или три сотни в год.

— И замок в Испании, — смеясь, продолжила Диана. — Лежи, не шевелись, и расскажи мне про замок в Испании. Слышала, там есть купальня из мрамора?

— Да, и еще мраморная крыша — там, где она еще сохранилась. Но не стану пудрить тебе мозги, Вильерс: это совсем не то, что у тебя здесь. Шесть, нет — пять жилых комнат, да и живут в большинстве из них только овцы-мериносы. Это романтические развалины в окружении романтических гор, но романтикой не заткнешь дыры в крыше.

Он сделал попытку, повел наступление, и потерпел неудачу. Его сердце снова билось ровно, он спокойным, отстраненным тоном повел разговор про овец, про особенности земельной ренты в Испании, про тяготы войны, про шансы моряка заполучить призовые деньги, и уже потянулся было за шейным платком, когда она сказала:

— Стивен, твое предложение так потрясло меня, что я даже не помню как ответила на него. Мне нужно подумать. Давай вернемся к этому разговору в Калькутте. У меня будут многие месяцы на размышление. Господи, как ты опять побледнел. Давай, накинь халат, и мы посидим во дворе, на свежем воздухе — эти лампы совершенно несносны в помещении.

— Нет, не двигайся.

— Почему? Потому что это халат Каннинга? Потому что он мой любовник? Потому что он еврей?

— Чепуха. Я очень уважаю евреев, если можно говорить в таком смысле о такой большой и разноликой группе людей.

В комнату вошел Каннинг. Этот крупный мужчина передвигался совершенно бесшумно.

«Как долго он простоял снаружи?» — подумал Стивен.

— Каннинг, доктору Мэтьюрину стало жарко. Я предложила ему накинуть халат и посидеть у фонтана в павлиньем дворе. Ты помнишь доктора Мэтьюрина?

— Прекрасно помню, и очень рад видеть его. Но мой дорогой сэр, боюсь, вам нехорошо. День сегодня и вправду ужасно жаркий. Будьте добры дать мне руку, и выйдем на воздух. Я сам помогу. Диана, может пошлешь за халатом или накидкой?

«Что ему известно обо мне?» — гадал Стивен, пока они сидели в теньке. Каннинг обсуждал с Дианой свое путешествие, речь шла про низама и некоего мистера Нортона. Выходило, что лучший друг мистера Нортона сбежал во владения низама вместе с миссис Нортон.

«Он не подает вида, — размышлял Стивен. — Но это само по себе говорит о многом. Кроме того, не задает вопросов о Джеке, что еще более показательно. Его простоватый бесхитростный облик не должен вводить в заблуждение — так же выглядит Джек и большинство мужчин, но за этой личиной скрывается острый ум. Как было бы здорово, обладай Каннинг свойственный леди Форбс даром вслух произносить свои тайные мысли».

— Мистер Нортон? Орнитолог? — спросил он вслух.

— Нет, — ответила Диана, — но птицами он интересуется.

— И настолько, — продолжил Каннинг, — что добрался в поисках рябков до самого Биканира. А когда вернулся, миссис Нортон уже упорхнула. Мне сдается, что соблазнить жену друга — не самый благородный поступок.

— Совершенно с вами согласен, — произнес Стивен. — Но так ли уж это возмутительно? Коль на то пошло, порочный негодяй может вскружить голову какой-нибудь наивной девчонке, но взрослой, замужней женщине? Что до меня, я уверен: брак нельзя разрушить извне. Предположим, перед той миссис Нортон стоит вопрос: предпочесть кларет или портвейн. Она решает, что ей не нравится кларет, и предпочитает портвейн. С этого момента она предана этому напитку до гробовой доски, и бесполезно убеждать ее, что кларет лучше. Так и здесь мне кажется, что нет смысла осуждать ту бутылку, которую она предпочла.

— Ну хоть бы малейшее дуновение с моря, — проговорил Каннинг с низким грудным смешком, — и я бы камня на камне не оставил от вашего сравнения. Да и вряд ли его можно счесть уместным: оно бессмысленно, если вообще имеет смысл. На мой взгляд важно одно: Мортон был лучшим другом Нортона; Нортон привел его в свой дом, а тот протоптал дорожку в спальню Нортона.

— Это не есть хорошо, не стану спорить: отдает бесчестностью.

— Я же не спросил на нашего приятеля Обри? — воскликнул Каннинг. — Знаете вы что-нибудь о нем? Полагаю, нам стоит выпить за его здоровье, может быть, прямо сейчас.

— Он здесь, в Бомбее. Его фрегат, «Сюрприз», ремонтируется в Бомбее.

— Вы меня удивляете, — вскричал Каннинг.

«Сильно в этом сомневаюсь, друг мой», — подумал про себя Стивен. Он выслушал тирады Каннинга о флотской службе, ее неисповедимых путях и вездесущности, о превосходных качества Джека как моряка; а также многократные искренние пожелания счастья капитану. Тут доктор поднялся и попросил разрешения откланяться, поскольку ему давно пора быть в своих апартаментах, где его ждет работа. Апартаменты находятся у верфи, и путь до них не близкий.

— Зачем же идти в такую даль пешком, — заметил Каннинг. — Я дам вам паланкин.

— Вы очень добры, но я бы предпочел прогуляться.

— Но дорогой сэр, настоящие безумие бродить по Бомбею в столь поздний час. Можно лишиться головы. Поверьте мне, это очень опасный город.

Стивена было нелегко убедить, но Каннинг уговорил его взять эскорт, и во главе отряда бородатых, вооруженных саблями сикхов Мэтьюрин двинулся в путь по пустынным улицам, в немалой мере довольный собой — «все-таки я вел себя как мужчина, и не доставил ему удовольствия понять, что я выбит из седла и потерял надежду». Они шли вниз по склону холма, мимо горящих на берегу погребальных костров, разносящих запах горелой плоти и сандалового дерева, по тихим улочкам, занятым дремлющими священными коровами и собаками-дворнягами, мимо сухого дерева, на ветвях которого угнездились стервятники и вороны, по базарам, усеянным телами спящих прямо на земле людей, по припортовым кварталам с борделями — здесь кипела жизнь, слышалась музыка, бродили группы матросов — «сюрпризовцев» среди них не было. Прошли по длинной узкой дорожке, огибающей стену верфи, и свернув за угол, натолкнулись на кучку собравшихся в кружок моплахов. Моплахи вскинулись, поколебались, оценивая силы, и бросились бежать, оставив на земле распростертое тело. Стивен склонился над ним, держа в руке сикхский фонарь: помочь тут было нечем, и он пошел дальше.

Еще издали его удивил горящий в окне огонек. Еще более удивился он, обнаружив внутри дремлющего Бондена — моряк склонился над столом, опустив голову на сложенные руки. И руки и голова были словно усеяны пеплом — это бесчисленные ночные мотыльки слетелись на свет лампы. Несколько гекконов устроились на столе, пожирая неосторожных насекомых.

— Ну вот и вы, сэр, — вскричал старшина, сгоняя гекконов и отряхиваясь. — Я так рад видеть вас.

— Приятно слышать такие слова, Бонден. Что творится?

— Ад творится, сэр, простите за выражение. Капитан рвет и мечет, ожидая вас. Матросы и юнги посменно дежурили здесь, каждый час посылали гонцов — не вернулись ли вы? — и те боялись идти назад, поскольку сказать им было нечего. Бедняга мистер Баббингтон в цепях, а молодых Черча и Кэллоу капитан собственноручно вздул в каюте, да так, что тем мало не показалось — визжали как коты.

— Так что стряслось?

— Что стряслось? Пустяки: всего-навсего кранты. Никакой свободы, увольнения на берег прекращены, ни одной лодке с припасами не разрешается подходить к борту, а вся команда, включая офицеров, работает в две смены. Помните как на старине «Цезаре» в Гибралтаре в пожарном порядке ставили новые мачты — как раз перед нашей стычкой с испанцами? Так вот здесь нечто подобное: день за днем все заняты адской работой: все до единого, кто способен тянуть канаты, болен ты или нет, шайки ласкаров, которых он сам нанял, команды с флагмана, рабочие с верфи — прям чертов муравейник, прошу прощения, и все это под палящим солнцем. Выходного в воскресенье нет! На берег сходить никому не разрешают, только тех, кто не годен к работе на борту, используют как посыльных. Если бы не моя рука, я бы здесь не оказался.

— Что с рукой?

— Кипящая смола, сэр. Обжегся, когда она пролилась с фор-марса, но это цветочки по сравнению с тем, какого жару задает нам капитан. Говорят, он получил какое-то известие про Линуа, но в любом случае у нас только и слышится: «живей, живей, живей!» В четверг еще ни одного юферса не было, а сегодня мы уже натянули ванты, и завтра с приливом отплываем! Адмирал не верил, что такое возможно; я не верил, даже самый старый из фор-марсовых не верил. Мистер Реттрей в понедельник слег от усталости и изнеможения, и полкоманды сделало бы то же самое, если бы могло. И целый день одно и то же: «Где доктор? Черт побери, сэр, разве нельзя найти доктора, чертовы салаги?» Он просто в бешенстве. Багаж Его Превосходительства погрузили с удвоенной скоростью. Каждые пять минут давали выстрел из пушки — пускали ядро над головами гребцов, чтобы шлюпки шевелились быстрее. Сохрани нас Господь. Он мне дал записку для вас, сэр.


«Сюрприз»

Бомбей.


Сэр,

Сим вам незамедлительно по получении данного приказа предписывается прибыть на борт находящегося под моим командованием корабля Его Величества.

Искренне ваш и прочая,

Джек Обри


— Она датирована позавчерашним днем, — заметил Стивен.

— Именно, сэр. Мы передавали ее друг другу по очереди. Нед Хайд вот даже уголок немного пуншем облил.

— Ладно, почитаю ее завтра: я сегодня не в состоянии читать, да и на сон осталась только пара часов. А что, мы и вправду намереваемся отплыть с приливом?

— Бог мой, конечно, сэр. Мы уже на фарватере, на одном якоре. Посол уже на корабле, пороховая баржа у борта, и когда я отчаливал, поднимали последние бочки.

— Ну и ну. Ладно, Бонден. Отправляйся на корабль, передай мои наилучшие пожелания капитану и скажи, что я буду к отплытию. Ты что тут застыл как статуя или картина, Баррет Бонден?

— Сэр, он обзовет меня ослом, идиотом или не знаю чем еще, если я вернусь без вас, и, скажу без обиняков, как только ему станет известно, что вы здесь, за вами отправят наряд морских пехотинцев. Я с ним уже много лет, сэр, но никогда не видел его в такой ярости: аки лев рыкающий.

— Ладно, я буду к отплытию. Ты же понимаешь, что тебе нет необходимости спешить на корабль, — произнес Стивен, вытолкнув сопротивляющегося, обескураженного Бондена за дверь и защелкнув замок.

Завтра семнадцатое. Возможно наличие иных факторов, но он чувствовал, что главным мотивом такой спешки стало желание Джека увезти его из Бомбея до возвращения Каннинга и Дианы. Без сомнения, им руководили благие побуждения, без сомнения, он опасался встречи двух соперников. Задумано все было блестяще, но хотя Стивен находился под юрисдикцией флотских законов, сдвинуть его было не так то просто. Ему всю жизнь было плевать на законы.

Мэтьюрин разделся, ополоснулся и сел писать послание Диане. Оно не пошло — тон был взят неверно. Другой вариант: от пота, стекающего по пальцам, буквы расплылись. Каннинг — опасный противник: умный, скрытный, стремительный. Если, конечно, его можно считать врагом — постоянный риск выдать себя, жизнь в условиях византийских хитросплетений и заговоров не проходят даром. Тошно от постоянной лжи и интриг, мучает безнадежная ностальгия по прямым, ясным отношениям, по чистоте. Еще один лист: пришли известия, что в море враг… просьба извинить за внезапный отъезд… расчет на встречу в Калькутте… напоминание про обещание показать тигра… наилучшие пожелания мистеру Каннингу… мольба не оставить своей добротой его маленькую протеже… — он все-таки решил выкупить ребенка.

«Это заставляет вспомнить о кошельке», — сказал он вслух. Разыскав этот маленький холщовый мешочек, Стивен повесил его на шею и облачился в некое подобие рубахи. Наружу, на чистый, прохладный воздух. Снова по улицам, уже более людным — огородники спешат доставить свой товар: ручные тележки, ослики, повозки, запряженные быками и верблюдами, осторожно прокладывают путь в предрассветной тьме, в сопровождении свиты дворовых собак. На базарах повсюду мерцают лампы и тигли, слышится гул. Люди разбирают свои кушетки, занося их в дом или превращая в сиденья. Вперед, мимо караван-сарая «Гхарваль», мимо францисканской церкви, мимо джайнистского храма — на ту улочку, где живет Диль.

Улочка необычно многолюдна, народ заполняет ее по всей ширине, и только благодаря тому, что он пристроился вслед за быком брамина, Стивену удается пробиться к треугольной будке, сколоченной из досок и подпертой шестом. Перед домиком сидит старуха, справа от нее горит дрожащим светом лампа, слева расположился одетый в белое человек. Перед старой женщиной лежало тело Диль, частично прикрытое куском ткани. На земле котелок с несколькими бархатцами и четырьмя медными монетами внутри. Столпившиеся перед старухой люди мрачно слушали ее рассказ, ведомый резким, злым голосом.

Стивен уселся во втором ряду — рухнул на землю со стоном, ноги словно подкосились, — и ощутил, как нестерпимая боль заполняет сердце. Ему столько раз приходилось видеть мертвецов, что ошибки быть не могло. После осознания тяжелой правды, он заставил себя очнуться. Старуха просила подать милостыню, она прервалась, говоря брамину, что нужно совсем немного дров, спорила с ним, настаивала. Люди старались помочь: добрым словом, сочувствием или молитвой. В котелок упало еще несколько монет, но округа была жутко бедной, и денег не хватало и на полдюжины поленьев.

— Здесь нет никого из ее касты, — произнес сосед Стивена, другой пробормотал, что это очень плохо — о погребальном костре должны позаботиться ее люди. Но надвигается голод, и никто не решался выйти за рамки своей собственной касты.

— Я из ее касты, — сказал Стивен, тронув за плечо сидящего впереди человека. — Скажи старухе, что я покупаю ребенка. Друг, скажи этой женщине, что я куплю ребенка и унесу его. И позабочусь о костре.

Человек оценивающе посмотрел на Стивена: отсутствующий взгляд, впалые щеки, морщинистые и грязные, волосы спадают на лицо — это может быть сумасшедший, а может и дальний родственник. Мужчина оглядел соседей, ощутил их молчаливое одобрение и сказал:

— Бабушка, вот святой человек из твоей касты: из милосердия он выкупит ребенка и унесет его, и позаботится о костре.

Разговоры, шум, потом мертвая тишина. Стивен почувствовал, как мужчина снова надел кошелек ему на шею, заправляя шнурок под рубашку.

Через мгновение он встал. Лицо Диль было бесконечно спокойным; когда пламя вздрагивало, казалось, что по нему пробегает загадочная улыбка, но при ровном свете лицо становилось безмятежным, как море — невозмутимым и сосредоточенным. На руках виднелись отметины в тех местах, где с них сорвали браслеты, но отметины были слабыми: не было ни борьбы, ни отчаянного сопротивления.

Он поднял ее, и в сопровождении старухи, нескольких друзей и брамина понес к берегу, устроив ее голову на своем плече. Когда они миновали базар, наступил рассвет; перед ними были уже три похоронные процессии, а за продавцами дров простирался берег прохладного моря.

Молитвы, омовение; песнопения, омовение. Он возлагает ее на костер. Бледные в свете солнца языки пламени, мощный треск сандаловых поленьев, столб дыма поднимается все выше и выше, слегка отклоняясь в сторону под действием морского бриза.

— Nunc et in hora mortis nostrae[43] — раз за разом повторяет он, и чувствует, как вода лижет его ноги. Стивен поднял взор. Все ушли; костер потух, волны заливают шипящие угли. Он остался один. Прилив стремительно прибывал.

Глава восьмая

«Сюрприз» стоял на одном якоре, уже на фарватере. Ветер был попутный, прилив почти достиг высшей точки, и капитан, стоя у поручней, угрюмо озирал далекий берег. Руки его, сцепленные за спиной, время от времени с силой сжимались. Юный Черч, пребывая без видимых причин в отличном настроении, вылетел из мичманского кубрика в напряженную тишину и был встречен предостерегающим взглядом своего товарища Кэллоу.

— Опасайся шквала, — прошептал тот ему.

Джек уже заметил, что от флагмана отвалила шлюпка, но не эту шлюпку он ждал — то был обычный катер с линейного корабля, с офицером и его рундучком на кормовой банке: по возвращении из охотничьей экспедиции вглубь страны жизнерадостный адмирал направлял Обри нового первого лейтенанта. Шлюпка, которую ждал Джек, скорее всего будет туземной, зачуханной, и именно ее выглядывал капитан даже в тот момент, когда катер подошел к русленю и офицер поднялся на палубу.

— Стауртон, сэр, — отрекомендовался он, снимая шляпу. — Прибыл на борт, с вашего позволения.

— Рад наконец-то видеть вас, мистер Стауртон, — ответил Джек с наигранной улыбкой на хмуром лице. — Давайте пройдем в каюту. — Прежде чем уйти, он еще раз бросил взгляд в сторону берега, но ничего не увидел.

Пока Джек читал письмо адмирала, они сидели молча. Стауртон исподволь разглядывал своего нового капитана. Предыдущий был мрачным, замкнутым типом, он много пил, враждовал со своими офицерами, постоянно выискивал виноватых и устраивал порки шесть раз в неделю. Стауртон, как и прочие офицеры, из чувства самосохранения, вынужден был склонить голову перед тираном. Между тем им удалось превратить «Нарцисса» в лучший (с точки зрения внешнего лоска) корабль к востоку от Гринвича — реи переставлялись за двадцать две секунды! — настоящий красавчик-фрегат с самыми высокими на флоте показателями по наказаниям и дезертирству.

За Стауртоном утвердилась репутация первого лейтенанта — «рабочей лошадки». Он вовсе не напоминал надсмотрщика за рабами — приличный молодой человек, здоровый, чисто выбрит, добросовестный и живой; но Джеку было известно, какие всходы дает привычка к власти. Отложив письмо адмирала, он сказал:

— Думаю, вам известно сэр: на каждом корабле свой порядок. Не хочу критиковать никого из командиров, хочу только дать понять, что за порядок у меня на «Сюрпризе». Некоторым нравиться, когда палуба похожа на бальный зал: мне тоже, но это должен быть боевой бальный зал. Артиллерийская и морская практика превыше всего, и никогда не будет отличной военной машиной корабль, если это корабль не «счастливый». Если кто-то из парней ловко управляется с парусами и без промаха бьет в цель, мне наплевать, если под корронадой у него найдется завалявшийся кусок троса. Говорю с вами с глазу на глаз, ибо не хотел бы прилюдно разглашать это, но мне не кажется правильным, когда человека подвергают порке за горсть пеньки. И вообще, у нас на «Сюрпризе» не слишком любят оснащать решетку люка. Если команда знает свое дело и изначально приучена к должной дисциплине, это значит, что офицер, не способный управляться с нею без рукоприкладства и порки, просто находится не на своем месте. Мне не по нутру неопрятность и нерасторопность, но я терпеть не могу показухи, а тем более когда парадный дух вытесняет боевой. Вы можете сказать, что неряшливый корабль тоже негож к бою, и будете совершенно правы: ну так извольте, воплощайте свой идеал чистоты, мистер Стауртон. И еще, чтобы уж мы поняли друг друга с самого начала: я не люблю непунктуальности.

Лицо Стауртона помрачнело еще более: пусть не по своей вине, но он здорово запоздал с прибытием на борт.

— Говоря это, я имею в виду не вас, а тех юных джентльменов-мерзавцев, которые не появляются вовремя на палубе при заступлении на ночные или утренние вахты. Воистину, на этом корабле совсем отсутствует чувство времени: вот и сейчас, в этот самый момент, на высшей точке прилива, я вынужден дожидаться…

Раздался звук причаливающей к борту лодки, потом на высоких тонах затеялся спор о плате за проезд. Джек навострил уши и помчался на палубу, метая по пути громы и молнии.


«Сюрприз», открытое море


Милая,

После переменчивых ветров у Лаккадивов мы поймали-таки муссон, и я могу, наконец, с легким сердцем вернуться к письму. Через пролив Восьмого градуса мы прошли под всеми парусами, оставив Миникой в четырех лигах к норд-норд-весту. Люди несколько оправились после стоянки в Бомбее (где, вынужден признаться, я задал им знатную работенку), и наш дорогой корабль мчится на зюйд-ост во весь опор, словно чистокровный скакун на ипподроме в Ипсоме. Мне не удалось сделать на верфи все, что намечалось, поскольку я решил отплыть семнадцатого, и хотя мы не совсем довольны нашими бакштагами и дифферентом, нам-таки удалось ухватить удачу за хвост, как говорится, и при попутном ветре фрегат летит словно куттер — совсем не то что «Сюрприз» в начале плавания — жалкая развалина, обшарпанная как барки у св. Павла, с работающими день и ночь помпами. За вчера мы намотали на лаг 172 мили, и при таком ходе на следующей обогнем с юга Цейлон и возьмем курс на Кампонг; и я буду сильно удивлен, если за две тысячи миль в океане мы не сумеем справиться с его легким (не более) стремлением зарываться носом. Но даже при нынешнем дифференте никто не убедит меня, что мы не в состоянии забрать ветер у любого корабля в этих водах. Фрегат несет много парусов, и при нашем чистом днище, мы, уверен, могли бы даже «Лайвли» дать фору в трюмсели, а может и в выносной кливер.

Истинное удовольствие ощущать, как он откликается на слабое дуновение и рвется вперед по напором сильного ветра, и если бы мы плыли не на восток, а обратно, я был бы совершенно счастлив. Ибо направляйся мы домой, «Сюрприз» мог бы поднять еще брамсели и лисели, это ясно как божий день.

Наши ребята выказали себя в Бомбее с лучшей стороны, и я искренне благодарен им. Что за отличный парень этот Том Пуллингс! Он работал как негр, день и ночь подгоняя людей, а когда адмирал прислал нам первым лейтенантом — через голову Пуллингса — этого Стауртона (когда ремонтные работы уже кончились), не издал ни единой жалобы, ни единого намека на неблагодарное обращение с ним. Работенка была тяжелая, даже не припомню такой. Боцман слег, отчего Пуллингсу пришлось еще хуже — похоже, он ни разу не сошел с корабля на берег, приговаривая с обычной своей усмешкой, что «Бомбей я и так знаю — часто бывал тут, это для меня как Госпорт». По счастью, распространились слухи, что эскадру Линуа видели у мыса Коморин, и потому люди с работали с охотой. Я, можешь не сомневаться, не спешил их разубеждать, хотя и сейчас уверен, что французы не осмелятся забраться так далеко на запад.

Господи, как вкалывали мы под этим палящим солнцем! Наш казначей, мистер Боувз, оказался большим подспорьем — разве не удивительно? Но он настоящий морской офицер. Он и Бонден (пока последний не обварил руку смолой), прекрасно заменили боцмана. Уильям Баббингтон тоже прекрасный молодой человек, хотя едва только он вступил на берег, как оказался загарпунен какой-то мерзкой шлюхой, и его пришлось в результате поместить под арест. Но все же, когда нам пришлось столкнуться с непредвиденными трудностями, о которых я поведаю ниже, он выказал себя с лучшей стороны. И молодой Кэллоу, этот несносный юнец, здорово возмужал. Очень полезно для мичманов поучаствовать в таком авральном ремонте, с операциями, которые редко выполняются на корабле, находящемся в плавании. А он постоянно был при мне. Я тоже редко сходил на берег, только по служебной надобности, да еще пообедал с адмиралом.

Вот тут, дражайшая Софи, я вступаю в мелкие воды не имея карты, и опасаюсь крепко засесть на мель, поскольку, как тебе известно, не слишком силен в обращении с пером. Но так или иначе, буду продолжать как могу, полагаясь на твое доброе разумение. Едва ли не за час до получения твоего последнего письма я с удивлением узнал, что Диана Вильерс в Бомбее. А также то, что тебе, как и Стивену, известно было, что она там. В голову мне одновременно пришли две мысли. Во-первых, я понял: тебя смущает, что сойдя на берег, я окажусь рядом с ней. А во-вторых, я очень испугался за Стивена. Думаю, не будет предательством (поскольку он никогда не говорил со мной об этих вещах — доверительно, хочу отметить), если я скажу тебе, что он был, и — боюсь, по-прежнему, — страстно влюблен в Диану. Стивен чертовски скрытный малый, и не могу сказать, что вижу его насквозь, но я люблю его больше, чего кого-либо (за исключением тебя), а сердечная привязанность способна открыть больше, чем рассудок. Он вспыхнул как мальчишка когда мы приблизились к берегу (тогда это удивило меня), и вспыхнул снова когда я упомянул ее имя, хотя он и пытался скрыть это. Ему с самого начала было известно, что она в Бомбее. По прибытии он выяснил, что сейчас ее нет в городе, но что она должна вернуться семнадцатого. У него возникло твердое намерение повидаться с ней, и отговорить его было, разумеется, невозможно. Прокрутив это все в уме, я пришел к выводу: или она варварски обойдется с ним, или он затеет дуэль с Каннингом, или и то и другое вместе. Ему сейчас лучше, гораздо лучше, но он не в состоянии драться или выносить грубое обращение.

И я решил выйти в море до наступления этой даты, что, помимо прочего, ускорило бы и мое возвращение домой. И навалившись со всей силой на переоснащение корабля, могу похвалиться успехом своей затеи. Но в то же время меня терзали сомнения. Стивен пропал, и я злился на него за пренебрежение обязанностями по осмотру команды и пополнению запаса лекарств — о нем не было ни слуху, ни духу. А прибывший на борт мистер Стенхоуп дал понять, что побывал вместе с ним и миссис Вильерс на острове Элефанта. Я решил посадить Стивена под арест, если только мне удастся его разыскать, но ничего не вышло. Я был в ярости, но также сильно переживал, и решил, что как только он вернется на корабль, закатить ему выговор по службе, а заодно и высказать все лично, как друг.

Мы стояли на одном якоре на фарватере, «Блю Питер» с самого рассвета развевался на фок-мачте. Наконец, прибыла его лодка, и я, разгоряченный жарой, волнением, бессонной ночью и заведенный подначками секретаря посла (пренеприятнейший тип, кстати), уже готов был обрушить на Стивена сокрушительный бортовой залп. Но при виде его сердце мое дрогнуло: ты даже представить себе не можешь, каким несчастным и больным он выглядел. Мэтьюрин от природы смугл, прибавь еще загар — но в ту минуту он казался бледным, скорее даже серым.

Боюсь, она обошлась с ним очень и очень круто, поскольку, хотя мы в море уже несколько дней, и идем постоянным курсом при попутном ветре и спокойном море — а это, на мой взгляд, лучший способ забыть про все береговые неприятности, — он до сих пор не оправился. Иногда мне даже хочется, чтобы на борту вспыхнула какая-нибудь не слишком страшная эпидемия — это могло бы пробудить его, но увы: пока в списке больных только Баббингтон, все остальные чувствуют себя просто великолепно, за исключением мистера Реттрея да пары матросов с солнечным ударом. Никогда я еще не видел его таким подавленным, и теперь даже рад, что не прибег к суровым мерам: помимо прочего, было бы очень неудобно посадить его под арест, раз мы размещаемся вместе, ведь свита посла занимает все каюты. Как бы то ни было, надеюсь, что все в конце концов устроится, соленая вода и расстояние унесут все прочь. Вот прямо сейчас он сидит на рундучке у правого борта, изучая малайский словарь, и посмотрев на него, ты бы решила, что перед тобой старик. Как мечтаю я встретить один из фрегатов месье де Линуа, и сойтись с ним борт к борту, рей к рею. Мы научились живо обращаться с пушками, и не сомневаюсь, что сумеем с толком применить их. Нет ничего лучше, чтобы быстро поднять настроение.

Ведь даже боевой корабль, не такой выгодный с точки зрения призовых денег, поскольку прежде чем завладеть им, придется изрядно потрепать его, может приблизить наше обладание уютным коттеджем. Я так много думаю об этом уютном коттедже, Софи! Пуллингс дока в вопросах сельского хозяйства — его семья владеет фермой; и я много разговаривал с ним про огородничество, из чего вынес убеждение, что двое человек (без лишней роскоши) могут прекрасно прокормиться с руда[44] обычной земли. После стольких лет скитаний мне никогда не надоест выращивать свежую зелень, картофель и все такое прочее. Из этого рисунка ты можешь заключить, что я не пренебрег должной организацией севооборота: участок А на первый год отводится под овощи. Одному Богу известно, когда ты увидишь этот план, но при удаче нам может встретиться Китайский флот Компании, и коли так, я передам это письмо, как и прочие, вместе с ним. Многие возвращающиеся из Китая корабли не заходят в Калькутту или Мадрас, так что ты сможешь получить его до наступления Рождества. Впрочем, движения флота зависят от Линуа: если он где-нибудь в районе проливов, флот не тронется с места, и может статься так, что я сам себе послужу почтальоном.


Он замечтался, видя перед собой ровные гряды капусты и лука-порея. Ровные и сильные овощи не были затронуты ни жучками, ни червями, ни ужасными бабочками. Под огородом струился ручей с форелью с поросшими зеленой травкой берегами, а на пастбище паслись несколько молочных коров джерсийской породы. Вниз по течению ручейка виднелся на небольшом удалении Ла-Манш с плывущими по нему кораблями. Сквозь висевшую над морем легкую дымку проступили очертания улыбающейся физиономии Стивена.

— И о чем это ты так сладко грезишь? — спросил Стивен. — Должно быть это очень приятная вещь.

— Я думал о женитьбе, — ответил Джек. — И об огородике, который я разобью после нее.

— Ты хочешь развести огород? — воскликнул Стивен. — Вот уж не подумал бы.

— Обязательно, — заявил Джек. — Я разжился призом, и моя капуста уже построилась в ряды и шеренги. А я все не мог решить, какой кочан первым срезать. Стивен! — вскинулся вдруг он, — хочешь посмотреть на реликвию моей юности? Я думал показать ее тебе в момент, когда подойдет мачтовый кран, но тебя не было рядом. Но я-таки сохранил ее. Вид оной развеселит твое сердце.

— Буду счастлив увидеть реликвию твоей юности, — ответил Стивен, и они вышли на тихую палубу, охваченную покоем воскресного вечера, заполненную безмятежной толпой. Установленный для церкви навес еще не разобрали, и в его тени офицеры, люди из свиты Стенхоупа и большинство мичманов предавались отдыху, насколько это возможно, разумеется, поскольку, едва закончилась служба, на палубе вновь появились принадлежащие кают-компании, мичманским кубриками и послу клетки с курами и мелкой живностью, включая козу мистера Стенхоупа, и так как найти прохладу в лучах палящего солнца было почти невозможно — «Сюрприз» шел по ветру — все это добро разместили под навесом. Тем временем все шло своим чередом: вахтенный офицер с трубой под мышкой совершает ритуальную прогулку взад-вперед, а штурманский помощник и вахтенный мичман меряют шагами оставленную в их распоряжении часть квартердека у противоположного борта; рулевой у штурвала, квартирмейстер следит за курсом, двое юнг, исполняющие роль посыльных, тише мыши стоят на отведенных им местах, только перетаптываются, а прикупленный в Бомбее молодой мангуст снует между клеток, пугая кур.

Джек приостановился, чтобы воздать мистеру Уайту должное за прекрасную проповедь (резкое осуждение арминианства) и поинтересоваться самочувствием мистера Стенхоупа, который подкреплялся поджаренными тостами с бульоном и надеялся в течение пары дней вновь обрести «морские ноги».

В сопровождении Стивена капитан двинулся по переходному мостику, заполненному матросами в их воскресном наряде — многие с шикарными индийскими платками. Часть из них глазела, опершись на коечную сетку, на пустынное море, переговариваясь с товарищами на русленях; иные слонялись туда-сюда, предаваясь безделью; то же самое наблюдалось на форкастле, под завязку набитом людьми: не только потому, что внизу было слишком жарко: шла игра, древняя сельская игра: от играющего требовалось просунуть голову конский хомут и скорчить рожу, приз получал тот, у кого рожа получалась смешнее. Роль хомута исполняла ячея из коечной сетки, а главным претендентом на победу, если судить по неудержимому смеху, являлся молодой подручный доктора. Прорехи в арифметике не позволили ему заделаться мясником на Багамах, но он обладал твердой рукой и был отличным прозектором. Обычно он держался особняком от «неграмотных», но сейчас, подогретый воскресным грогом и молодым задором, кривлялся как дикарь, покраснев от натуги. Но едва его налившиеся кровью глаза заметили Стивена, лицо парня вернулось к привычной форме, приняв постное выражение — нечто среднее между смущением и радостью, он грустно улыбнулся, так и не успев вытащить голову из ячейки.

Бесшумно и незаметно, словно привидение, Джек взобрался наверх по вантам фок-мачты, просунул голову в «собачью дыру», услышал стук костей — запретный, «пятидесятиплеточный» стук костей, — и исполненный ужаса крик: «Это шкипер!» Он наклонился, протягивая Стивену руку, и когда наконец взобрался на марс, матросы молчаливой кучкой стояли у юферса бакборта. Те знали, что служат у необычно активного капитана — но чтоб на фор-марс? — в воскресенье!? — через «собачью дыру»! — это выходило за пределы человеческого разумения. Дудл по кличке Шустрый, единственный, кто сохранил способность действовать, сунул кости за щеку и теперь стоял, пристально вглядываясь в горизонт отсутствующим взглядом, лицо его явно выдавало причастность к преступлению. Джек обвел всех рассеянным взглядом, улыбнулся и проговорил: «Вольно, вольно». Капитан сел на свернутый лисель, помогая Стивену взобраться наверх, не обращая внимания на протестующие вопли последнего: «я прекрасно могу и сам… не раз взбирался сюда по снастям… прошу, не унижай меня свой ненужной заботливостью».

Взобравшись, Стивен тоже уселся на лисель, переводя дух: подъем дался ему нелегко, капли пота струились по его впалым щекам.

— Значит, это фор-марс, — заключил доктор. — Я бывал на крюйс-марсе, на грот-марсе, но здесь — никогда. Очень похож на другие, можно сказать, совсем такой же. Такое же хитрое сочленение двух мачт, и эти круглые штуки… Вы не замечали, уважаемый сэр, что он практически идентичен остальным?

— Странное сходство, не правда ли? — отозвался Джек. — Пожалуй, раньше этого никто не подметил.

— Твоя реликвия здесь?

— Ну да… Не совсем. Немного выше. Ты же не против подняться еще чуть-чуть?

— Вовсе нет, — ответил Стивен, подняв взгляд туда, где кончалась стеньга: там, в сиянии солнечных лучей виднелся в скрещении скрученных канатов единственный обещающий опору объект. — Ты имеешь в виду следующий уровень, или этаж? Ну разумеется. В таком случае я сниму сюртук, бриджи и чулки. Тончайшей шерсти чулки по три шиллинга и девять пенсов за пару не та вещь, которой можно рисковать с легким сердцем.

Разматывая узел на подвязках чулок, Стивен внимательно смотрел на людей у поручня.

— Шустрый Дудл, — произнес он, — помогает тебе ревень? Как твой живот, дружище? Ну-ка, покажи язык!

— О, только не в воскресенье, доктор! — оборвал его Джек. Шустрый Дудл был ценным марсовым, и капитану вовсе не хотелось видеть его на решетке люка. — Ты забываешь, что сегодня воскресенье. Меллиш, пригляди за париком доктора. Положи в него часы, деньги, и носовой платок. Ну, вперед: хватайтесь только за эти толстые снасти, доктор, и смотрите только вверх, ни в коем случае не вниз. Осторожнее; я полезу следом и помогу.

Они полезли наверх, миновав рей с примостившимся на нем впередсмотрящим, напустившим на себя вид неусыпной бдительности. Еще выше. Джек обогнул мачту, взобрался на салинг, втянул уже не протестующего Стивена туда же, обмотал его линем и приказал открывать глаза.

— Однако, здесь здорово! — воскликнул Мэтьюрин, инстинктивно хватаясь за мачту. Они находились на большой высоте над поверхностью моря; видневшаяся в просвете между марселями и нижними парусами узкая полоска палубы казалась населенной куклами, крошечными куколками, двигающимися неуклюжей походкой, нарочито широко расставляя ноги. — Здорово! Каким бескрайним становится море! Каким сверкающим!

Джек засмеялся, видя искреннее удовольствие друга и его вспыхнувшие интересом глаза.

— Посмотри-ка вперед, — сказал он.

Фрегат не нес кливеров, так как ветер был с кормы, и строгие линии штагов сбегали вниз четкими, стройными геометрическими линиями. Под ними виднелись плавные обводы носа корабля, увенчанные устремленным вперед бушпритом, далеко вперявшимся в бесконечный простор океана. В размеренном строгом ритме форштевень корабля врезался в синюю воду, рассекая ее и расталкивая по сторонам полосками пены.

Стивен некоторое время сидел, глядя вниз. Каждый раз, когда фрегат кивал носом, начиная медленный долгий спуск — качка была продольной, не боковой, — они описывали в воздухе дугу футов в пятьдесят, затем положение становилось вертикальным, еще мгновение — и снова дуга.

— А ветер намного сильнее здесь, на такой высоте, — произнес наконец доктор.

— Да, — согласился Джек. — Так всегда бывает. При слабом ветре, к примеру, бом-брамсели дают ту же тягу, что и огромные нижние паруса. Даже большую… — он посмотрел на однодревную бом-брам-стеньгу, вперившуюся в безоблачное небо; одна половина его ума была занята обдумыванием динамических преимуществ составной стеньги, в то время как другая не давала забыть, что нельзя проявлять невежливость: Стивен задал ему вопрос и ожидает ответа. Джек восстановил, насколько смог, вопрос в памяти — «не приходило ли ему в голову такое сравнение: корабль — настоящее; нетронутое море перед ним — будущее, а носовой бурун — момент их соприкосновения, собственно существование?»

— По правде, мне такое в голову не приходило, — ответил он. — Но сравнение чертовски меткое, и что мне особо по душе, так это что грядущее нам навстречу море такое ясное, как только можно желать. Надеюсь, тебя это радует, старина Стивен?

— Еще бы. Редко я бывал более тронут… испытывал большую радость, и очень признателен тебе за то, что привел меня сюда. Смею предположить, что ты, в свою очередь, любил бывать здесь?

— Бог мой! Когда я служил на этом самом корабле мичманом, старина Фидж отправлял меня сюда за любой пустяк — моряк он был отличный, но уж больно вспыльчивый, умер от «желтого Джека» в девяносто седьмом — и мне пришлось тут просидеть один Господь знает сколько времени. Именно тут я прочитал почти все книги, которые мне довелось осилить за мою жизнь.

— Священное место.

— О! — вскричал Джек. — Если бы я получал гинею за каждый час, который просидел здесь, мне бы сейчас не приходилось беспокоиться о призах, или ждать, когда же придет дисконтный вексель на очередную четверть моего годового жалованья. Я бы уже давным-давно женился.

— Вопрос денег слишком занимает тебя. Меня по временам тоже: каким удовольствием было бы иметь возможность подарить другу снизку жемчуга! Но опять же, сколь многие совершенно тупые люди ухитряются разбогатеть, притом не путем трудов, не владея никаким ремеслом или даже навыками торговли, а всего лишь рисуя цифирки в книгах. Вот мой парс, к примеру, уверял меня, что будь ему известно о местонахождении Линуа, ему и его компаньонам оставалось бы грести рупии лопатой.

— И как бы им это удалось?

— Путем разнообразных спекуляций, в частности на рисе. Бомбей не в состоянии себя прокормить, и если, скажем, Линуа объявится у Маэ, корабли с рисом не придут. Естественно, цена взлетит вверх, и те тысячи тонн, которыми располагает наш парс, уйдут за огромную сумму. Еще есть фонды, или их индийский эквивалент, суть которых лежит за пределами моего понимания. Если я не ошибаюсь, подойдет даже ложь, если ее грамотно преподать и подкрепить авторитетом уважаемого человека: это называется игрой на рынке.

— Да ну? Впрочем, к черту всю эту стаю шакалов. Давай-ка покажу тебе свою реликвию. Я сберег ее к югу от Мадагаскара, сберег и в Бомбее. Тебе придется встать. Осторожно! Держись за чиксы. Вот! — И он показал на эзельгофт — темный, обветренный, массивный кусок дерева, соединяющий две стеньги. — Мы вырезали его сердцевины гринхарта в одной из бухт Испанского Мэйна, и он еще лет двадцать прослужит. А вот и моя реликвия.

На широкой поверхности той стороны, где прямоугольное отверстие насаживалось на топ стеньги, были четко вырезаны инициалы «Дж. О.», обрамленные с обеих сторон изображениями, напоминающими ламантинов. Хотя нет, скорее русалок — русалок, отрастивших пивные животики.

— Разве от этого сердце твое не подпрыгивает? — спросил Джек.

— Еще бы, — кивнул Стивен. — Очень признателен тебе за то, что ты показал мне эту штуку.

— Но ведь сердце-то подпрыгивает, что ты не говори, — заявил Джек. — Оно подпрыгнуло на сто футов над палубой. Ха-ха! Мне по силам такие штуки откалывать, ты дай только время. О! Ха-ха-ха! Тут уж тебе не отвертеться — ты даже не ожидал от меня такой выходки.

Когда на Джека нападал такой приступ веселья, овладевающий всем его немалых размеров телом, когда его славное румяное лицо озарялось улыбкой, а из прищуренных глаз потоком лучилась радость, противостоять его примеру не было никакой возможности. Стивен почувствовал, как уголки его губ против собственной воли растягиваются, диафрагма искривляется, и дыханье начинает вырываться из горла короткими резкими толчками.

— Я на самом деле очень благодарен тебе дружище, — промолвил Стивен, — за то, что ты затащил меня в это гордое и опасное великолепие, на эту квази-вершину, на апогей; ты воистину взбодрил мое сердце, как в прямом, так и переносном смысле; и я теперь намерен взбираться сюда ежедневно. Отныне я презираю крюйс-марс, бывший до сей поры моей ultima Thule. И даже отваживаюсь покушаться на этот пик, — он кивком указал на бом-брам-стеньгу. — То, что по силам обезьяне, и даже, осмелюсь сказать, толстому пост-капитану, по силам и мне.

Эти слова, а еще более решительный тон, которым они были сказаны, стерли улыбку с лица Джека.

— Каждому свое, — начал он наставительно. — Обезьяны и я рождены, чтобы…

Его прервал крик впередсмотрящего.

— Эй, на палубе! — вопил тот, в то же время глядя вверх, на капитана. — Парус!

— Где? — отозвался Обри.

— Два румба по левому борту, сэр.

— Мистер Пуллинс! Эй, мистер Пуллинс! Будьте любезны прислать мою подзорную трубу на фор-салинг.

Вскоре появился Кэллоу, проделавший без остановок путь от каюты до салинга, и белое пятнышко на юго-востоке стало более различимым: корабль, идет круто к ветру правым галсом, марсели и нижние паруса, если на вскидку. При подъеме на волну можно было различить смутные очертания его темного корпуса. Он был примерно в четырех лигах от них. В данный момент «Сюрприз» делал семь-восемь узлов при небольшом количестве парусов, и преимущество было на его стороне. Времени было достаточно.

Но на сердце Джека был выгравирован девиз: «Не теряй ни минуты!» Бросив на ходу: «Лезьте выше, мистер Кэллоу: следите не за целью, а за пространством позади нее. Доктор, пожалуйста, оставайтесь на месте», — он вызвал наверх старшину своего катера, а сам с отчаянной скоростью отправился вниз по снастям. Встретив по пути старшину, Джек проговорил: «Бонден, спусти доктора осторожно. Его надо одеть — вся амуниция на марсе», — и продолжил спуск на квартердек.

— Что там видно, капитан? — завопил Эткинс, подбегая к нему. — Это враги? Линуа?

— Мистер Пуллингс! Свистать всех наверх, паруса ставить. Грота-брамсель, лисели и бом-брамсель, и разверните фор-марса рей.

— Грота-брамсель, лисели и бом-брамсель, и развернуть фор-марса рей, сэр.

Раздался будоражащий душу свист боцманских дудок, корабль наполнился непривычным стуком каблуков воскресных башмаков. Джек услышал, как оборвалось нытье Экинса, когда на того рявкнул один из ютовых. В несколько секунд дикая орда разбилась на организованные группы внизу и вверху, каждая занимала место у отведенной ей снасти. Мертвую тишину нарушали только приказы: паруса были стремительно подняты, каждый наполнился ветром, сообщая кораблю дополнительную скорость. Поведение последнего изменилось: изменился его голос, изменился ритм качки, за кормой появился более заметный кильватерный след. Услышав последний крик: «Готово!», — Джек посмотрел на часы. Отлично: еще не «Лайвли», не минута сорок, но очень хорошо. Заметив на лице нового первого лейтенанта изумленное выражение, капитан улыбнулся про себя.

— Зюйд-вест-тень-зюйд, — скомандовал он рулевому. — Мистер Пуллингс, полагаю, вы можете отпустить подвахтенных.

Подвахтенные скрылись в кубрике, но только для того, чтобы скинуть свои парадные рубашки, расшитые лентами, белоснежные штаны и модные башмаки с мысиками. Через несколько минут все снова высыпали на палубу в повседневной одежде и столпились на форкастле, на носу и фор-марсе, неотрывно следя за горизонтом.

К этому времени Джек начал свою ритуальную прогулку от квартердека до гакаборта; при каждом развороте он бросал взгляд на паруса, потом на море, на далекую цель — ибо в хищных глазах фрегата чужой корабль был целью, хотя вовсе не пытался бежать — скорее наоборот, его курс скорее вел к «Сюрпризу», чем от него. В настоящий момент он белым пятном виднелся за лиселем левого борта, и грозил вот-вот спрятаться за ним. Теперь, когда дополнительная тяга целиком передалась на корпус фрегата, его стеньги перестали скрипеть от напряжения, а натяжение бакштагов немного ослабло, корабль помчался по воде. Он ничего не нес на бизани; на главной мачте стояли грот, марсель, брамсель с лиселями с обеих сторон и бом-брамсель; на фок-мачте собственно фок с распростертыми подобно крыльям лиселями, марселя не было — грот-марсель обезветрил бы его — марса-рей стоял на месте с распущенными лиселями. Фрегат бежал ровно, легко рассекая волны, ни намека на рысканье; курсы судов при такой скорости обещали пересечься в течение часа. Если что, Джек мог убавить парусов. А если цель отвернет и бросится в бегство, у него под рукой есть стаксели, да и по любому у них преимущество в ходе в два или три узла.

От гражданских потребовали замолчать или выметываться с палубы; мистер Стауртон суетился, проверяя, все ли готово, если последует приказ «К бою!». Среди молчания людей и почти неслышного шума ветра раздавался только звук бегущей вдоль бортов воды — бодрое журчание, к которому примешивалось на более высокой ноте бульканье кильватерной струи. Шесть склянок. Брейтуэйт, вахтенный помощник штурмана, подошел к поручням с лагом в руках.

— Склянки готовы? — спросил он.

— Все готово, сэр, — отозвался квартирмейстер.

Брейтуэйт бросил лаг, тот исчез за кормой.

— Пошел, — произнес штурманский помощник, ощутив, как метка прошла сквозь пальцы. Катушка завизжала.

— Стоп! — прокричал квартирмейстер через двадцать восемь секунд.

— Одиннадцать узлов и шесть саженей, сэр, — отрапортовал Брейтуэт Пуллингсу, стараясь, несмотря на радостное возбуждение, сохранить невозмутимый вид. Матросы внимательно слушали, и по фрегату пронесся довольный гул.

— Отлично, — кивнул Пуллингс и направился наперерез капитану.

— Каков ход, мистер Пуллингс? — поинтересовался Джек.

— Одиннадцать узлов и шесть саженей, сэр, — с ухмылкой доложил тот.

— Вот так-так! — воскликнул Джек. — Даже не думал, что так много.

Он обвел любовным взором палубу, поднял глаза наверх, где пятидесятифутовым сполохом вился вымпел, отклоняясь почти строго вперед. «Сюрприз» воистину благородный корабль, и всегда был таким, но во времена юности Джека из него никогда ну удавалось выжать одиннадцать узлов и шесть саженей в течение длительного периода. К этому времени цель скрылась у него из вида, и если она не изменит курс, снова он увидит ее только когда она окажется на дистанции пушечного выстрела, если не пройти вперед, конечно. Стивен сидел на шпиле, лакомясь манго и наблюдая, как мангуст играется с его носовым платком: набрасывается, хватает, душит добычу.

— Мы делаем одиннадцать узлов и шесть саженей, — заявил Джек.

— Ах, как прискорбно это слышать, — ответил Стивен. — Я искренне огорчен. И что, никак нельзя помочь?

— Боюсь, никак, — вздохнул Джек, качая головой. — Не желаешь ли прогуляться на нос?

С форкастля цель показалась еще ближе, чем он ожидал: виден корпус, паруса те же, как и курс.

— Я, конечно, могу заблуждаться, и не смею утверждать, — произнес Стивен, пока Джек настраивал подзорную трубу, — но наше продвижение мне кажется вполне сносным, принимая во внимание, что судно наше весьма слабое и старое, даже ветхое. Посмотри, как оно разбрасывает в стороны пену, как глубоко вода отступила у самого носа: можно разглядеть целый ярд медной обшивки — никогда такого не видел. Да только по летящим брызгам — мой превосходный сюртук промок насквозь — я могу заключить, что наш ход удовлетворителен. Ну, конечно, если не руководствоваться этим современным сумасшедшим увлечением скоростью.

— Неудовлетворительной является вовсе не наша скорость, — Джек опустил трубу, протер объектив и снова поднес окуляр к глазу. — Проблема в этом неуклюжем корыте голландской постройки.

Как бы в подтверждение напряжение на форкастле стало спадать — вероятная принадлежность цели делалась все более очевидной. Скорее всего это был один из кораблей Компании, направляющийся в Бомбей. Кто бы еще мог так невозмутимо сохранять курс когда на тебя мчится военный корабль под всеми парусами? Раскрашенные в черно-белые «шахматы» борта, десять пушечных портов и военный облик могли ввести в заблуждение иностранцев, но флотские тут же раскусили, что это жалкий «купец», а вовсе не вражеский боевой корабль или приз.

— Ну, я рад, что мы не выдвинули даже погонные орудия, — произнес Джек, возвращаясь на корму. — Какими идиотами мы выглядели бы, помчавшись за ним, ощетинившись пушками. Мистер Пуллингс, можете убрать бом-брамсель и брам-лисели.

Через полчаса оба корабля лежали в дрейфе с обстененными марселями, покачиваясь на волне, и шкипер «Серингапатама», в мундире наподобие флотского, направлялся к фрегату на стройном катере с одетой в одинаковые бушлаты командой. Хекнув, он забрался на борт, поприветствовал собравшихся на квартердеке, и в сопровождении ласкара с тюком заковылял к Джеку, улыбаясь во весь рот и раскинув руки.

— Вы не узнаете меня, сэр? — спросил он. — Теобальд, с «Ориона».

— Теобальд, Бог мой! — вскричал Джек, с которого тут же слетела вся раздражительность. — Как я рад вас видеть! Киллик! Киллик?! Где этот тупой болван?

— Ну что еще? — буркнул Киллик, стоящий в двух футах за спиной у капитана. — Сэр.

— Пунша со льдом в «экипаж», и поживее.

— Как поживаешь, Киллик? — сказал Теобальд.

— Терпимо, сэр, благодарю вас. Несу службу сэр, хоть это бывает и нелегко. Нас так огорчила весть о вашем несчастье, сэр.

— Спасибо, Киллик. Но уж живой хотя бы. — Он повернулся к Джеку. — Мы узнали «Сюрприз» как только увидели марсели. Вот уж не думал снова увидеть эту добрую старую грот-мачту.

— Нет ли известий о Линуа?

— Упаси Бог, нет! Он сейчас должен быть у Иль-де-Франс, если не у Мыса. Далеко от этих вод.

Капитаны спустились в каюту, а когда вернулись на палубу, лицо Теобальда алело ярким румянцем, Джек не сильно отстал от него, их мощные «морские» голоса можно было услышать в любой точке корабля. Теобальд ухватился за трос и поехал вниз, спускаясь при помощи одних только рук. Лицо его плавно скрылось за бортом, подобно заходящему солнцу. Проследив, как приятель, балансируя над водой, забрался в шлюпку и направился к «Серингапатаму», после чего корабли с подобающими церемониями распрощались друг с другом, Джек повернулся к Стивену и сказал:

— Увы, какое, должно быть, разочарование для тебя: ни единого выстрела. Пойдем и прикончим пунш — лед последний, и одному Богу известно, когда увидим ли мы охлажденные напитки по эту сторону от Явы.

— Прошу прощения, что не представил тебе Теобальда, — продолжил он, когда они пришли в каюту. — Но нет ничего мучительнее, чем сидеть и слушать, как двое старых товарищей хлопают друг друга по плечу: «А помнишь трехдневный бой в проливе Мона? А помнишь Уилкинса? А что сталось со стариной Блоджем?» — Он отличный парень, и прекрасный моряк. Но ему не повезло — восемнадцать лет просидел в лейтенантах, а после потери ноги командование ему тем более не светило. Так что он подался в Компанию, и теперь командует чайной баржей. Бедолага — как мне посчастливилось, если сравнивать с ним.

— Еще бы. Мне очень жаль этого джентльмена. Впрочем, он производит впечатление сангвиника, а Пуллингс сообщил мне, что капитаны «индийцев» получают щедрое жалованье — трясут дерево-пагоду как положено настоящим английским парням.

— Щедрое? О, да, они купаются в золоте. Но ему никогда не поднять свой флаг! Да-да, бедняге не придется поднять свой флаг. Но старый товарищ или нет, он принес нам два неприятных известия. Во-первых, Линуа увел свою эскадру к Иль-де-Франс для пополнения запасов — не имея портов в этой части океана они должны испытывать жуткий недостаток припасов. Поэтому за время этого муссона мы его в этих водах не увидим. А может и вообще не увидим, учитывая разделяющие нас три тысячи миль. И во-вторых, китайский флот Компании уже отплыл — эту новость ему сообщили в Зондском проливе. Так что мы его не встретим.

— Ну и что?

— Я так надеялся передать с ним почту в Англию. Да и ты, мне думается, не отказался бы сделать это. Ну ладно, соленая вода смывает огорчения, как и прочие вещи. Меня частенько удивлял факт, как после нескольких дней в море забываешь буквально обо всем. Едва земля скрывается из виду, ты словно попадаешь в воды Леты.

— Да, я слышал об этом. Но не могу согласиться. А что это там лежит на рундуке?

— Ящичек с пистолетами.

— Да нет, вот тот растрепанный тюк из которого торчат перья.

— Ах, это. Мне стоило показать тебе раньше. Это от Теобальда. Подарок для Софи — райская птица. Разве не мило с его стороны? Но он всегда был щедр, как солнце. Ему эта птичка попалась на островах Пряностей, и по его чистосердечному признанию предназначалась в дар его невесте для украшения шляпки. Но похоже, невеста дала ему отставку и нашла какого-то законника из конторы Паултри. По словам Теобальда, его это не слишком печалит: чего еще ждать парню с деревянной ногой? Он даже поднял тост за их счастье, и выразил надежду, что для меня этот подарок окажется более удачным. Как думаешь: не будет ли для шляпки слишком кричаще? Может лучше подойдет для каминной полки или экрана?

— Какое блистательное великолепие! Какой полуворотник — не знаю, как назвать его правильно. А хвост! Никогда не видел такой невероятной роскоши. Петушок, естественно. — Стивен перебирал руками сверкающие перья, невероятно пышный хвост. Джеку пришла в голову забавная мысль сравнить эту расфуфыренную птицу с тем адвокатишкой из Поултри, но он отбросил ее, сочтя бессердечной по отношению к Теобальду.

— Тебя никогда не занимала проблема пола, дружище? — спросил Стивен.

— Нет, — ответил Джек. — Никогда не задумывался об этом.

— Я имею в виду обременения, порожденные полом. Вот эта птица, скажем, весьма обременена: почти раздавлена. Как сможет сей экземпляр летать или разгуливать в свое удовольствие, нагруженный хвостом длиной в ярд и этим гребнем? Все это шикарное оперение самца выполняет одну единственную функцию — побудить курочку уступить его притязаниям. Как же должен изнывать и пламенеть этот петушок, если наряд его является, как и должно, показателем темперамента.

— Глубокая мысль.

— Вот будь он скопцом, жизнь его стала бы не в пример легче. Шпоры, боевые шпоры исчезли бы, поведение сделалось бы миролюбивым, общительным, почтительным. И вправду, Джек, дай мне оскопить всех «сюрпризовцев», и они станут толстыми, спокойными, и беззлобными. Корабль этот перестанет являться боевым, не будет рьяно метаться то туда, то сюда, и мы сможем обогнуть весь земной шар, не услышав ни единого грубого слова. И не было бы никаких сожалений о пропаже Линуа…

— Не обращай внимания на сожаления. Соленая вода их смоет. Ты просто удивишься, каким незначительным покажется тебе все через неделю, как все встанет на свои места.

Так и случилось: едва «Сюрприз» обогнул с юга Цейлон, направляясь в Яванское море, ежедневная рутина поглотила их целиком. Скрежет плит песчаника, стук швабр и плеск воды по утрам, свист дудок к уборке коек, завтрак с его пленительными ароматами, несменяемая последовательность вахт, полуденные замеры солнца, обед, грог, старый добрый английский ростбиф для офицеров, короткий отдых, тревога, отбой, рев пушек, взятие рифов на марселях, смена вахт. Потом долгий теплый, звездный и лунный вечер, который они зачастую коротали на палубе, пока Джек посвящал двух наиболее способных мичманов в премудрости мореходной астрономии. Эта жизнь, строгий пунктир которой размечался повелительными ударами колокола, несла в себе некий элемент вечности. Тем временем под девяносто первым градусом к востоку от Гринвича они пересекли экватор. Торжественные церемонии подивизионного построения, переклички, церковной службы и чтения Свода отмечали скорее распорядок времени, чем его ход, и не успели они повториться дважды, как для большинства обитателей «Сюрприза» грань между прошлым и будущим размылась, обращаясь почти в ничто. Впечатление это крепло, по мере того как фрегат плыл по одинокому морю — две тысячи миль темной воды и ни одного островка, способного нарушить ровную поверхность, даже самые сильные порывы ветра не доносят и намека на запах земли — корабль сделался замкнутым в себе миром, перемещающимся между двумя постоянно обновляющимися линиями горизонта. Ощущение безмятежности усиливалось отсутствием необходимости бдительно следить за восточной сферой: врагов ждать было неоткуда, как и призов. Голландцев заперли в портах, французы исчезли, португальцы стали союзниками.

Но праздности не было. Мистер Стауртон подходил к обязанностям первого лейтенанта с большой ответственностью, и испытывал просто сакральный ужас перед грязью и мусором: редко его можно было увидеть без рупора в руке, а крик «Уборщики! Уборщики» разносился по кораблю так же часто, как крик кукушки в майском лесу, и причем со схожей интонацией.

Он с ходу принял взгляды своего капитана на дисциплину, и не без удовольствия, но сила привычки велика, и «Сюрприз» хоть каждый день мог подвергаться адмиральской инспекции без малейшего риска. Стауртон справлялся лучше Герви — было ясно, что ему по плечу руководить повседневной жизнью корабля. Конечно, на хорошо организованном фрегате со знающим свое дело капитаном с этим справился бы любой мало-мальски толковый офицер, но Стауртон справлялся блестяще. Нельзя не признать, что рано поутру мичманский кубрик частенько предпочел бы видеть его горящим в аду, зато присущая этому джентльмену веселость стала прекрасным дополнением к уютной домашней атмосфере кают-компании. Предметом забот Джека были ходовые качества фрегата, поскольку его штурман Хэрроуби не блистал ни как моряк, ни как навигатор. В спешке отплытия Хэрроуби не доглядел за загрузкой трюма, и корабль при своих породистых носовых обводах и стройной корме не мог ни идти к ветру так круто, как рассчитывал Джек, ни развивать всю скорость, на которую был способен. При боковых ветрах фрегат вел себя превосходно, лучше некуда, но при фордевинде оставлял желать многого: появлялась медленность, стремление сойти с курса, недостаток легкости в управлении, который не могли исправить никакими сочетаниями парусов. И не раньше пересечения экватора им удалось, перекачивая воду из одного трюма в другой и перенеся с кормы несколько тысяч ядер, более-менее вразумить «Сюрприз». Разумеется, это были полумеры, для окончательного решения проблемы придется подождать, когда удастся выгрузить на берег припасы, добраться до балласта и перезагрузить трюм. Но даже частичные меры сделали управление кораблем гораздо более приятным занятием.

Дел у Джека было по горло, как у всей команды, но частенько выдавались вечера, когда матросы пели и плясали на форкастле, а Джек и Стивен играли: иногда в тесном «экипаже», иногда на квартердеке, иногда в большой каюте, составляя трио с мистером Стенхоупом, ведшим партию на нежной, сладкоголосой флейте. Посол захватил с собой изрядное количество нот.

Слабое здоровье последнего после Бомбея здорово пошло на поправку, и после недельного приступа морской болезни его физические и душевные силы весьма окрепли. Они со Стивеном много времени проводили вместе, повторяя малайские глаголы или разучивая адрес к султану Кампонга. Документ был составлен на французском — языке, которым мистер Стенхоуп владел не безукоризненно — да и султан, надо полагать, тоже. Зато в Кампонге находился французский резидент, и ради поддержания чести своего государя мистер Стенхоуп стремился быть на высоте, и потому они снова и снова зубрили речь, всякий раз запинаясь на фразе 'roi des trente-six parapluies, et tres illustre seigneur de mille éléphants'.[45] От волнения посол постоянно переставлял местами «слонов» и «повелителя». Адрес предложение за предложением должен был быть переведен на малайский новым восточным секретарем — джентльменом смешанного происхождения из Бенкулена: его подыскал для посла губернатор Бомбея. Мистер Эткинс смотрел на вновь прибывшего с подозрением и ненавистью, и старался сделать жизнь Ахмеда Смита невыносимой, но не преуспел, по крайней мере внешне: малайские черты в восточном секретаре преобладали, и его большие, черные, немного раскосые глаза постоянно лучились весельем.

Мистер Стенхоуп пытался поддерживать между ними мир, но все чаще и чаще из каюты — какого уединения можно ждать на корабле длиной в тридцать ярдов, населенном двумя сотнями душ — доносился резкий, гнусавый голос Эткинса, вопиющий о нарушении его неотъемлемых прерогатив. В ответ слышался мягкий, успокаивающий шепот посла, уверяющий, что Смит суть весьма приятный, воспитанный, старательный малый; что он не затевает ничего дурного и ни на что не собирается посягать. Ахмед Смит снискал на корабле популярность, хотя, будучи магометанином и страдая болезнью печени не пил вина. Когда перестановки в чреве фрегата позволили выкроить местечко для подвесной койки, Стауртон распорядился отгородить его в качестве каюты для иностранного джентльмена. Это страшно задевало Эткинса, вынужденного делить жилье с несчастным мистером Беркли, с которым уже рассорился и отказывался даже разговаривать. Он отправился к Стивену с мольбой использовать свое влияние на капитана и положить предел этой гнусной несправедливости и злоупотреблению властью.

— Я не могу вмешиваться в дела управления кораблем, — ответил Стивен.

— В таком случае Его Превосходительство лично переговорит с Обри, — заявил Эткинс. — Это невыносимо! Каждый день этот проклятый ниггер изыскивает какой-нибудь новый способ достать меня. Если он не остепенится, я вызову его, даю вам слово!

— Вы хотите сказать, что будете драться с ним? — удивился Стивен. — Никто, кто хорошо знает вас, не решился бы на такое!

— Спасибо, спасибо, доктор Мэтьюрин! — вскричал Эткинс, всплеснув руками. Бедняга был крайне падок на лесть пусть даже самого низкого пошиба. — Но я имел в виду вовсе не это. О, нет. Человек моего круга не может драться с каким-то полукровкой— ниггером, к тому же нехристем. Как никак, un gentilhomme est toujours gentilhomme.[46]

— Возьмите себя в руки, мистер Эткинс, — проговорил Стивен, у которого при интонации, с которой Эткинс произнес последнюю фразу, кровь бросилась в голову. — В этих широтах от неосторожной горячности может приключиться лихорадка. Не хотелось бы видеть вас с лицом в крапинку: вы слишком много кушаете и пьете, и потому весьма подвержены заболеванию.

Но жертвой лихорадки стал мистер Стенхоуп. Однажды вечером Ахмед Смит обедал в кают-компании, а из каюты посла доносились разглагольствования Эткинса. Расположившийся несколькими футами выше, у светового люка, судовой плотник положил киянку и прошептал на ухо своему помощнику:

— Будь я на месте Его Превосходительства, посадил бы этого ублюдка в ялик, сунул бы ему кусок сыра и посоветовал проваливать на все четыре стороны.

— Как же он достает бедного старого джента, не то слово. Их можно принять за супружескую пару. Жаль старика — от него и слова-то дурного не услышишь.

Немного спустя вошел лакей мистера Стенхоупа, передавший извинения своего хозяина за невозможность принять участие в партии в вист и почтительную просьбу к доктору Мэтьюрину посетить его при возможности. Посол выглядел уставшим, постаревшим и понурым; по его разумению виной тому была все та же проклятая желчь, и он бы бесконечно благодарен за половинку голубой пилюли или чего там заблагорассудится доктору Мэтьюрину. Слабый неровный пульс, высокая температура, сухая кожа, заострившееся лицо, глаза блестят: Стивен прописал настой из коры, свое излюбленное средство против излишней слизи, и голубого цвета плацебо.

Они возымели некоторый эффект, и поутру мистер Стенхоуп чувствовал себя лучше. Но силы так и не вернулись к нему, как и аппетит, Стивена вовсе не радовал пациент, температура которого то росла то падала, а лихорадочная горячка сменялась припадками вялости с такой резкостью, которой ему не доводилось наблюдать прежде. Мистер Стенхоуп жаловался на жару, а они с каждым днем приближались к экватору, а ветер все слабел и слабел, превращаясь в ветерок силой в один-два балла. Для посла соорудили вентиляционную шахту из паруса, направлявшего воздух в каюту, где лежал больной: высохший, пожелтевший, мучаясь от морской болезни, но неизменно вежливый, благодарный за любое проявленное участие и извиняющийся за причиняемые неудобства. У Стивена и Макалистера собралась целая библиотека по тропическим заболеваниям: они перерыли ее взад и вперед, и вынуждены были признать — на латыни — что теряются в догадках.

— Есть хотя бы одно, что в наших силах сделать, — заметил Стивен. — Мы можем убрать внешний источник раздражения.

Мистеру Эткинсу приказом доктора было запрещено появляться в каюте, а Стивен провел в ней много ночей в компании с лакеем или мистером Уайтом. Посол ему нравился, он желал ему блага, но прежде всего в Стивене говорил врач. Это был тот случай, где гиппократово внимание приобретало большее значение, чем лекарства: пациент был слишком слаб, природа болезни слишком туманна, чтобы прибегать к каким-либо решительным мерам. И он вахту за вахтой проводил у постели больного, а корабль тем временем спокойно скользил по фосфоресцирующей глади моря.

«Вот в чем мое истинное предназначение, — размышлял он, — в этом, а не в саморазрушительном преследовании женщины, мне недоступной». Медицина в его понимании была вещью по большей части обезличенной, но ее результат мог быть человечным: он также заботился бы об Эткинсе, будь нужда. И что еще служило ему движущей силой, как не жажда познания, зуд все каталогизировать, измерять, классифицировать, записывать? Мысли его поплыли далеко-далеко, теряясь в глухих дебрях сознания; очнувшись от полузабытья, он обнаружил, что им владеет какая-то смутная радость, а лицо растянуто в улыбке. Стивен с усилием сбросил с себя наваждения и осознал, что в промежутке между двумя и тремя склянками он грезил о Диане Вильерс, вернее, о ее смехе, таком звонком, веселом и музыкальном, и ее волосах, прелестными локонами спускающихся на шею.

— Вы проходили в школе Heautontimoroumenos?[47] — прошептал мистер Стенхоуп.

— Ну да, — ответил Стивен.

— В море это воспринимается иначе. Мне привиделся доктор Балкли из школы, со своим ужасным черным лицом: казалось, он на самом деле здесь, в каюте. Как я боялся его, когда был ребенком! Но все-таки, в море все иначе. Скажите, утро уже скоро? Мне показалось, я слышал три склянки.

— Уже совсем скоро. Приподнимите голову, я поправлю подушку.

Больному сменили простыни, обтерли губкой, дали ложку бульона, сняли налет с потрескавшихся, казавшихся в свете свечи черными губ. В четыре склянки мистер Стенхоуп стал бредить об этикете при султанском дворе — Смит сказал ему, что малайские правители очень щепетильны в этом вопросе, и представитель Его Величества не вправе прослыть простофилей, все нужно сделать правильно. Снова обтирание, перемена позы, небольшие неудобства — мистер Стенхоуп был стыдлив, как девушка. День за днем Стивен наблюдал за его состоянием; после двух недель у ложа больного доктор снова вошел в лазарет. Глаза его ввалились, вокруг глаз синели круги.

— Доброе утро, мистер Макалистер, — проговорил он. — Полагаю, мы вправе издать клич триумфа: хотя бы анорексия побеждена. В четыре мы пережили кризис с обильным выделением экссудата, и вскоре после шести пациент съел одиннадцать унций бульона! Именно бульону мы обязаны успехом — да здравствует бульон! Тревожащие аномалии в пульсе сохраняются, увеличение печени тоже, но могу предположить, что продвинемся в плане восстановления веса и сил.

Днем они вынесли койку с послом на наветренную сторону квартердека, и матросы фрегата обрадовались его появлению. Вместе со своей свитой и багажом, дарами и припасами он на протяжении всех пятнадцати тысяч миль пути служил для них постоянной обузой, но, как они говорили, Его Превосходительство был вежливым человеком, ни одного дурного слова, — не то что всякие там напыщенные содомиты — и еще: команда привыкла к нему. А к чему привыкаешь, то начинает нравиться, и матросы радовались, видя, как они идет на поправку, пока фрегат мчался на юго-восток, подгоняемый окрепшим, холодным ветром.

Ветер здорово посвежел, и стал неустойчивым, описывая подчас чуть не всю картушку. Теперь на «Сюрпризе» сделался привычным событием спуск брам-стеньг на палубу; брались на гитовы нижние паруса, и корабль продолжал путь под одними зарифленными марселями.

Одним таким днем, в воскресенье, когда Джек обедал в кают-компании, разговор зашел о диких зверях, обитающих на Яве, западную оконечность которой — часть Зондского пролива — ожидалось увидеть в понедельник. Тут вбежал лакей мистера Стенхоупа, обезумевший от страха и беспокойства. Стивен отодвинул прочь тарелку; через несколько минут он послал за Макалистером. По кораблю полетели слухи: посла разбил сильный апоплексический удар; он поперхнулся вином, и изо рта у него полилась густая кровь; через час ему будут делать операцию, и доктор уже вострит свои инструменты; посол умер.

Стивен вернулся в притихшую кают-компанию и вернулся к еде, поглощая ее без видимого удовольствия.

— Мы оказали первичную помощь, и он пока чувствует себя относительно неплохо, — обратился Стивен к капитану, — но состояние тяжелое, и крайне необходимо доставить его на землю, на ближайшую твердую сушу. А пока это невозможно, следует уменьшить качку насколько только возможно. Еще двадцать четыре часа этой гонки могут оказаться фатальными. Можно передать мне вина?

— Мистер Хэрроуби, мистер Пуллингс, прошу вас пройти со мной, — сказал Джек, отбрасывая салфетку. — Мистер Стауртон, прошу извинить нас.

Вскоре все морские офицеры разошлись, остались только Этередж и казначей. Они пододвинули поближе к Стивену сыр, пудинг и вино, и молча наблюдали, как доктор сосредоточенно набивает желудок.

Джек расстелил карту, Пуллингс и штурман расположились по бокам от него. Корабль изменил курс, ветер дул теперь в корму, и фрегат умеренно раскачивался на волнах, идя под одним только фор-марселем. Согласно последним записям в бортовом журнале координаты корабля были следующие: 5 градусов 13 минут южной широты, 103 градуса 37 минут восточной долготы, и семьдесят лиг в направлении на зюйд-зюйд-вест от мыса Ява.

— На этом курсе мы можем дойти до Бенкулена, но не за двадцать четыре часа, — произнес капитан. — Или повернуть на Теланджанг? Нет, не при таком волнении. Нужен цивилизованный город, госпиталь, или подойдет любая земля? Вот в чем дело.

— Я выясню, сэр, — отозвался Пуллингс. — Он говорит, подойдет любая суша, — отрапортовал он по возвращении.

— Спасибо, Пуллингс. Вам известны здешние воды — наверняка проходили через пролив раз десять: можете что-нибудь посоветовать?

— Пуло-Батак, сэр, — тут же ответил Пуллингс, указывая циркулем точку на берегу Суматры. — Внутри Пуло-Батака. Мы дважды брали там воду на «Лорде Клайве», по пути туда и обратно. Береговая линия ровная, глубина сорок саженей на расстоянии кабельтова от берега, дно чистое. В глубине бухты со скал низвергается ручей — прекрасная вода, которую можно набирать прямо в шлюпки. Цивилизации там никакой — разве что несколько чернокожих, бьющих в барабан в лесах. Но там совершенно спокойно, и бухта закрыта для всех ветров кроме северо-западного.

— Отлично, — отозвался Джек, скатывая карту. — Отлично. Мистер Хэрроуби, будьте любезны проложить курс на Пуло-Батак. Капитан поднялся на палубу с целью посмотреть, какие еще паруса можно поднять, и при этом сохранить положение корабля на ровном киле. Там же застали его и полночь, и рассвет. По мере того как ветер слабел, «Сюрприз» тихо расцветал белой пирамидой, распуская парус за парусом. Чтобы достичь Пуло-Батака за двадцать четыре часа требовалось использовать каждый импульс.

Полуденные измерения показали, что суточный пробег получился изрядным, и вскоре после обеда — никаких дудок, барабанов — они достигли земли. Пуллингс убедился с фор-брам-салинга, что место то самое: закругленный берег с двумя пиками на северо-востоке. Корабль скользил по безмятежной глади, делая под верхними парусами четыре узла. Вид приближающейся земли был причудливым, вскоре вся восточная часть горизонта оказалась испещрена темными горами, приобретавшими по мере приближения корабля зеленый цвет. Охранявший вход в бухту островок был уже хорошо различим с палубы, даже полоска прибоя на западном его берегу; выглядело весьма вероятным, что они уложатся в намеченный срок: оставалось не больше часа пути. Лучший становой якорь уже лежал на крамболе, и все было готово, и тут как назло задул береговой бриз, мощный поток которого принес с собой сильный аромат гниющей растительности. Паруса обвисли, захлопали, фрегат начал замедлять ход. Джек распорядился приготовить лот с длинным линем. Он ушел в воду по носу судна, и вдоль борта к юту побежал хорошо знакомый крик, звучавший каким-то странным образом приглушенным: «Внимание, внимание, трави, трави!» Наконец раздался рапорт, которого он и ожидал: «Дна нет, сэр. На двухстах саженях дна нет».

— Спустить все шлюпки, мистер Стауртон, — распорядился капитан. — Нужно буксировать корабль. Будем надеяться, что мы успеем раньше, прежде чем начнется отлив. Мистер Рэттрей, нарастите якорный канат малого станового якоря и приготовьте новый восьмидюймовый трос.

Пуллингс ввел корабль в бухту, отдавая команды с фок-мачты, и когда отлив стал настолько сильным, что шлюпки не могли выгрести на течение, они бросили малый якорь на огромной глубине — около девяноста саженей. Это была самая большая глубина, на которой Джеку приходилось вставать на якорь, и от волнения он дважды переспросил Томаса Пуллингса, знает ли тот что делает.

— Мистер Пуллингс, вы благонадежны насчет нашего ложа?

Они стояли у самого клюза, окруженные группой хмурых баковых, всех как один самых опытных моряков.

— Да, сэр, — отвечал Пуллингс. — Мы на «Клайве» простояли здесь три дня. Я уверен в грунте, а дно здесь чистое как у Гернард-Пойнт. Если вытравить весь канат, я готов поручиться, что все будет в порядке.

— Эй, внизу! — закричал Джек через люк. — Удвоить стопоры, два дополнительных троса, вытравить якорный канат до жвака-галса!

«Сюрприз» быстро сносило назад; канат провис, якорь далеко внизу потащился по дну. Лапа зарылась в грунт, проволоклась еще немного и зацепилась; канат снова натянулся, встав еще отвеснее, чем прежде, и напрягся, приняв на себя весь напор бурлящего потока воды.

Весь отлив Пуллингс простоял у клюза, чувствуя на своих плечах груз ответственности. Он следил за канатом и берегом: приметив три стоящие в ряд сосны, лейтенант ориентировался по ним, не двигается ли корабль, не дрейфует ли беспомощно в открытое море, туда, где вдоль берега идет мощное северо-восточное течение, благодаря которому «Сюрпризу» может потребоваться несколько дней, чтобы достичь этой бухты снова. Отливное течение стало еще быстрее, вода бурлила за кормой.

— Ни разу не приходилось слышать, чтобы якорь держал, стоя почти отвесно, да еще на ста саженях глубины, — заметил один из пожилых матросов. — Коль рассудить, это невозможно из-за такого натяжения.

— Твою вахту отправили вниз, Уилкс, — рявкнул Пуллингс, резко обернувшись, — вот и отправляйся туда вместе со своим чертовым натяжением.

— Да я же только сказал, — пожал плечами Уилкс, впрочем, без малейшего испуга.

Какой же сильный отлив! Но он ведь слабеет, правда же слабеет? На форкастле появился Баббингтон.

— Сколько времени? — спросил Пуллингс.

— До пика отлива должно быть минут пять, — ответил Баббингтон. — Вместе они не спускали глаз с каната. — Но течение уже здорово слабеет.

Пуллингс ощутил к нему самое сердечное расположение.

— Нам придется завести на канат буй и приподнять якорь, как только мы сможем буксировать корабль снова, — продолжил Баббингтон. — Они сейчас готовят нечто вроде люльки, чтобы спустить его вниз.

Наконец отлив потерял силу, шлюпки принялись за буксировку, предварительно заведя буй на якорный канат. Пуллингс ушел с носа, чувствуя себя в одночасье помолодевшим.

— У вас все готово, мистер Стауртон? — спросил Джек.

— Все готово сэр, — глухо прозвучало в ответ.

— Тогда выбирайте канат. Мистер Пуллингс, берите ялик и ведите шлюпки. И налегайте на весла, поняли?

Они налегали, причем с охотой, и буксировка шла быстро. Но даже так наступил уже поздний вечер когда они миновали островок и оказались в небольшой бухте, обрамленной обрывистыми, поросшими лесом берегами. Покрытые зеленью и голые утесы росли прямо из воды по всей кромке берега, за исключением белевшей в дальнем конце полоски пляжа, да низвергавшегося вниз по черным скалам впечатляющего водопада, шум которого был практически единственным звуком, нарушающим мертвую тишину вокруг. Земля, выглядевшая на расстоянии такой гостеприимной, казалась не совсем такой на близком расстоянии: в двухстах ярдах от берега темная туча мух опустилась на корабль и шлюпки, облепив снасти, паруса, палубу и людей. Не двадцать четыре часа, а добрых тридцать миновали к тому моменту, когда носилки с мистером Стенхоупом вынесли из баркаса и бережно опустили на песок.

И без того маленький пляж показался ступившему на него Джеку совсем крошечным. Джунгли теснили его со всех сторон, огромные рассеченные листья нависали над жалкими кустиками взморника. Неподвижный воздух — ни единое дуновение ветерка не тревожило этой уединенной бухточки — был наполнен ароматом гниения и зудом москитов. Пока они подходили к берегу, до слуха Джека донесся гул барабана, и когда уши его привыкли к реву водопада, он снова различил этот звук, идущий с материка, с севера, но трудно было определить, насколько издалека. Стайка крыланов, каждый футов пять в размахе, пронеслась над их головами к большому, увитому лианами дереву; следя глазами за их зловещим полетом, Джек вроде как заметил темную фигуру, похожую на человеческую, крадущуюся среди зарослей. Он дернулся в том направлении, но стена джунглей была совершенно непроницаема, единственными брешами были два туннеля фута в два-три высотой. Обри отвернулся и оглядел полоску пляжа и море. Они натянули два тента, разожгли костер, блики которого мерцали в сумерках, повесили на шесте фонарь. Этередж расставил часовых. За палатками виднелся корабль; до него было не больше кабельтова, но глубина даже там составляла не менее двадцати саженей. Фрегат ошвартовали носом и кормой к деревьям, растущим на вдающихся в море излучинах, а со стороны моря завели лучший якорь. С такого расстояния «Сюрприз» выглядел просто огромным, через открытые порты виднелись горящие на главной палубе огни. За кораблем вздымался остров, блокирующий путь в море. Фрегат был здесь в безопасности от шторма, а его орудия господствовали над всеми подходами к стоянке. Но Джека не покидало неуютное ощущение, будто за ним наблюдают, и он поспешил к палаткам.

— Мистер Смит, — окликнул он восточного секретаря. — Вам приходилось бывать здесь раньше?

— Нет, сэр, — ответил Смит. — Эту часть страны малайцы посещают редко. Она принадлежит оранг-бакутам, маленькому черному народу. Вот: слышите их барабаны? Они переговариваются с помощью барабанов.

— Да? Ну и ну… Доктор рядом с пациентом?

— Нет, сэр. Он в другой палатке, готовит инструменты.


— Можно войти, Стивен? — спросил Джек, просовывая голову под тент. — Есть новости?

Стивен проверил заточку ампутационного ножа, срезав волосок с головы, и сказал:

— Будем оперировать, едва только достаточно рассветет, и если за ночь больной хоть немного восстановит силы. Я изложил ему обе альтернативы: риск проведения операции на теле, столь измотанном болезнью, и неизбежно фатальный результат промедления. Он склонился к операции, как к должному. С ним сейчас мистер Уайт. Только бы решимость ему не изменила. Мне потребуются еще два рундука и обмотанная кожей веревка.

Мистеру Стенхоупу изменил не дух, а сама жизненная сила. Всю ночь шум джунглей не давал ему спать, эхо бьющих по обе стороны от бухты барабанов будоражил ум, выносить неподвижную духоту ночи было превыше его сил. Около трех часов пополуночи он умер, ведя спокойный разговор о церемониях при дворе султана и настаивая на недопустимости подчинения какому-нибудь неприемлемому требованию. Рокот барабанов и речь о приеме словно сливались в единое целое. Он даже не понял, что умирает. Оставшиеся до рассвета часы Стивен и капеллан провели рядом с ним, прислушиваясь к доносившимся снаружи звукам: кваканью и стрекоту бесчисленных рептилий, неизвестно кому принадлежавшим криками, уханью и хрюканью. К этим звукам примешивались более мощные, доносившиеся из глубины леса: рев тигра то и дело слышался в разных местах; непрерывно стучали барабаны, то приближаясь, то отдаляясь.

Они похоронили его утром в дальнем краю бухты. Морские пехотинцы дали залп над могилой, а корабль положенный рангу посла салют, поднявший в воздух тучу птиц и летучих мышей, изгнанных из загудевшей пещеры. Все офицеры, как и большая часть команды, были в парадной форме, с клинками «на караул».

Джек решил воспользоваться столь удобной стоянкой, чтобы подправить дифферент фрегата. За это время корабельный плотник вытесал из дерева крест. Крест выкрасили белой краской, и не успела она высохнуть, как фрегат уже оказался в море, уложив пахнущий тиной якорный канат в канатный ящик.

Джек смотрел через окно кормовой галереи на удаляющуюся землю, казавшуюся темно-бардовой в отблеске окутавших ее дождевых туч.

— Наша миссия оказалась сизифовым трудом, — заметил он.

Словно отвечая ему, Стивен продекламировал:


Все, все в этом мире лживо;

Твоя добыча — сама охотник;

Победы твои никому не нужны;

Твои влюбленные все неверны.[48]


— И все-таки, — заявил Джек после долгой паузы, — все-таки мы на пути домой. Наконец-то мы идем домой! Боюсь, мне придется зайти в Калькутту — но именно зайти: привет Калькутта, и тут же прощай! И домой под всеми парусами. — Он замолчал, размышляя о чем-то. — Кстати, если мы не станем терять времени, то перехватим Китайский флот Компании, и перешлем нашу почту. Вопреки их бравому внешнему виду, в подражание боевым кораблям, они не что иное как каждую-ночь-берущие-на-марселях-рифы старые галоши, вот они кто. И не стоит обобщать насчет влюбленных, Стивен.

Глава девятая

Фрегат встретил их на восемьдесят девятом меридиане восточной долготы. Вереница огней была замечена в конце полуночной вахты, и когда поднялось солнце, большая часть «сюрпризовцев» уже толпилась на палубе, глазея на перегородившую горизонт стену парусов: тридцать девять кораблей и бриг, разделенные на два отряда. За ночь они несколько разбрелись, и теперь, подчиняясь сигналам коммодора, стягивались вновь, лениво подставляя паруса слабому северо-восточному ветру. Подветренный дивизион — если это нелепое сборище уместно называть дивизионом — состоял из местных судов, направляющихся в Калькутту, Мадрас или Бомбей, а также из нескольких иностранных парусников, присоединившихся к конвою ради защиты от пиратов и точной навигации; его строй растянулся по морю на добрых три мили. Зато наветренный, включавший в свой состав шестнадцать кораблей — все без исключения крупные «индийцы», предназначенные для прямых рейсов между Кантоном и Лондоном — мог похвастаться порядком, не посрамившим бы чести даже Королевского военного флота.

— А вы совершенно уверены, что это не военные корабли? — спросил мистер Уайт. — Благодаря этим рядам орудий они выглядят удивительно на них похоже. Просто удивительно, по крайней мере, на взгляд сухопутного человека.

— Что верно, то верно, — отозвался Стивен. — Они и стараются выглядеть таковыми. Но я убежден: стоит подойти поближе, и мы заметим стоящие между орудиями бочки для воды, а на палубе — кипы тюков, чего на боевом корабле никогда не потерпят. Вдобавок флаги и вымпелы, реющие на соответствующих местах, отличаются от военных: я не берусь в точности сказать в чем разница, но для глаза моряка совершенно очевидно, что это не королевские инсигнии. И еще: капитан отдал приказ идти на сближение с ними, чего никогда не сделал бы, имей мы перед собой вражеский флот столь внушительный по численности.

— А он сказал: «Держи в бейдевинд», и прибавил богохульство, — заявил капеллан, неодобрительно покачивая головой.

— Они всегда так, — кивнул Стивен, — на море иначе не могут.

Устроившись на грот-салинге, Пуллингс вызвал к себе наверх Уильяма Черча, малютку мичмана, совершавшего свой первый поход, за время которого, как казалось, он нисколько не вырос, скорее даже съежился.

— Значит так, паренек, — начал лейтенант, — ты повсюду слышал толки о богатствах Востока, но нигде не мог увидеть их: ни в Бомбее, ни в других местах — только тучи мух, грязь, да безбрежное море. А вот теперь возьми трубу и погляди на корабль, идущий под вымпелом. Это «Лашингтон», я сделал на нем два рейса. Следом за ним идет «Уорли» — отличный ходок — им, считай, и управлять не нужно, и быстр для «индийца». Строгие обводы — его можно принять за фрегат, пока не окажешься на палубе. Как видишь, они несут фор-стаксели, как и мы: «индийцы» — единственные среди торговых судов, кто имеет фор-стаксели. Кое-кто почитает это за наглость с их стороны. А вон еще один — с незарифленным марселем, который они пытаются обуздать — Господи Исусе, это же прям хорнчерчская ярмарка! Они забыли потравить шкот у стакселя — видишь, как помощник в горячке мечется в горячке по переходному мостику? Его даже отсюда слышно. С этими ласкарами всегда так: иногда они вполне сносные матросы, но забыть могут хоть алфавит, и даже если что-то делают, то никогда не делают это быстро. Судно за кормой у них — то, с заплатанным кливером — это «Хоуп», а может «Оушн» — они похожи, как две капли воды. Впрочем, все корабли, которые ты видишь в наветренной линии, мы называем тысячадвухсоттонными, хотя, если быть точным, некоторые имеют водоизмещение в тысячу триста и даже в тысячу пятьсот темзенских тонн. Вот, скажем, «Вексфорд», вон он, со сверкающей на солнце бронзовой восьмифунтовкой на форкастле — но мы все равно называем его тысячадвухсоттонным кораблем.

— Сэр, а не проще ли было называть его полуторатысячетонным?

— Может и проще, но так не принято. Не стоит ломать устоявшееся, не стоит, дружок. Если бы капитан услышал, как ты тут разводишь философию на этот жуткий якобинский, демократический лад, он спустил бы тебя в море на трехдюймовой доске, приколотив к ней гвоздями твои уши. На Средиземном он уже проучил таким способом трех глупых мичманов. Нет-нет, не стоит тревожить устои: вот французы потревожили, и посмотри, к чему это привело. Но я позвал тебя сюда затем, чтобы показать богатства Востока. Посмотри на них: переведи взгляд от коммодора вперед, к передовому кораблю, это, если не ошибаюсь, «Ганг»; потом к замыкающему строй тихоходу, на котором ставят брамсели и которого здорово сносит под ветер. Смотри внимательно, поскольку не скоро еще увидишь такое зрелище: ты видишь чистых шесть миллионов фунтов, не считая личных товаров, принадлежащих офицерам. Шесть миллионов фунтов: Бог мой, какой приз!

Офицеры, которым выпало на долю перевозить на свой неспешный ост-индский лад через океан такие огромные сокровища получали за свой труд немалое вознаграждение: это в лучшую сторону сказывалось на их характере, ибо позволяло проявлять королевскую щедрость — во всех морях не найти было более гостеприимных людей. Едва коммодор — капитан Маффит — заметил в проблесках рассвета высокие мачты фрегата, он послал за своими шеф-поварами: китайским и индийским. Над «Лашингтоном» взвились два сигнала. Первый для «Сюрприза»: «Просим капитана и кают-компанию отобедать у нас». Второй для конвоя: «Всех молодых красивых женщин на флагман для обеда с офицерами фрегата. Повторяю: молодых. Повторяю: красивых».

«Сюрприз» шел в кабельтове от «Лашингтона». По всему конвою сновали шлюпки, перевозя одетых в шелка молодых женщин и офицеров в расшитых золотом синих мундирах. Роскошный салон «индийца» был полон людьми и веселым гомоном — новости Европы, Индии и Дальнего Востока, новости про войну, про общих знакомых, слухи; разговор пустой, но оживленный; бесчисленные тосты за Королевский флот, за достопочтенную Ост-Индскую компанию, за процветание торговли. Офицеры фрегата загружались роскошными яствами и винами. Соседка мистера Черча, прелестное полноватое создание с золотистыми волосами, потчевала мичмана с должным его мундиру уважением, предлагая отведать еще немного лакированной утки, или кусочек свинины, или дольку ананаса, или сдобную кантонскую булочку, и убедившись, что никто не смотрит, трижды подставляла ему свою тарелку с пудингом. Но даже такой поток благодеяний не находил отклика: Черч не мог оторваться от торта в форме пагоды Кван-Джин — оставалось еще восемь ярусов, а девиз его любимого капитана гласил: «Не теряй ни минуты!» Не вступая в разговор, юноша молча поглощал пищу. Девушка в замешательстве посмотрела на хирурга фрегата, сидевшего напротив нее, но и там не нашла поддержки. Когда леди удалялись — за ними тут же последовал Баббингтон, пробормотав что-то про забытый в шлюпке платок, — она задержалась рядом со старшим офицером «Лашингтона» и сказала ему:

— Прошу вас, приглядите за этим ребенком в мундире, как бы с ним не было плохо.

Она провожала его глазами до фрегата, но взгляд ее не мог видеть, а сердце прочувствовать его торопливого перемещения от палубы до мичманского кубрика: там те, кто вынужден был оставаться на борту, угощались присланным с «индийца» роскошным угощением. В свою очередь Джек, вернувшись на «Сюрприз», отказался от еды, не будучи в силах проглотить ничего существенного. Скинув мундир, платок, жилет и бриджи, он распорядился принести нанковые штаны и кофе.

— Не желаешь ли чашечку, Стивен, — предложил Джек. — Бог мой, как здорово ощущать, что есть где развернуться!

За исключением мистера Уайта, слишком бедного, чтобы оплатить проезд, свита посла перебралась на «индийца», и большая каюта снова оказалась в распоряжении капитана.

— И какое удовольствие избавиться от этого проклятого маленького мерзавца Эткинса.

— Да, он здорово досаждал, но вряд ли его стоит называть мерзавцем, — отозвался Стивен. — Он просто слаб, и глуп.

— Сказав слаб, ты сказал этим все. Ты слишком склонен искать оправдания для подонков, Стивен: ты спас этого мерзкого типа, Скрайвена, от виселицы, пригрел его на груди, доверял ему. А кто заплатил по счетам? Дж. Обри, вот кто. Выпей-ка кофе: после такого обеда душа просит кофейку… Обед был первый сорт, ей-богу. А лучше той утки мне ничего не доводилось пробовать.

— Больно было видеть, как ты поглощаешь порцию за порцией: от утки причиняется меланхолия. Да и жирный соус, которым она была полита — вовсе не та вещь, которую можно рекомендовать при твоей фигуре. Такие блюда чреваты апоплексией. Я подавал тебе знаки, но куда там.

— Так вот почему ты выглядел таким несчастным?

— Еще меня раздражали мои соседки.

— Эти нимфы в зеленом? Симпатичные девицы.

— Сразу видно, что ты давно уже в море, раз способен называть этих короткошеих, толстопалых, вульгарных тупиц с волосами цвета соломы и грубыми чертами лица таким нежным именем. Нимфы, как же. Если они нимфы, то обитают, видно, в каком-то вонючем грязном пруду: у ведьмы слева от меня было зловонное дыхание, и меня утешало только то, что ее сестра оказалась еще ужаснее. Да и верхнее платье их было небезупречным, а нижнее, не сомневаюсь, еще хуже.

«Эй, сестренка, — кричит одна, обдавая меня ароматом гнилых зубов, — Эй, сестренка», — вопит вторая. Никогда не приходилось видеть сестер, носящих одинаковые платья, кричаще распутные, и одинаковые, похожие на космы Горгоны локоны, спускающиеся на низкие, преступного вида лбы. Это же настоящая суперфетация вульгарности: врожденной и заботливо взрощенной. Меня страшит мысль, что этот выводок заполонит Восток. Будь любезен, налей мне еще кофе. Совершенные скоты.

Он мог бы добавить, что эти юные леди начали разговор с обсуждения мисс Вильерс из Бомбея, только что прибывшей в Калькутту: доктору не доводилось слышать о ней в Бомбее? — это не более чем авантюристка, такая ужасная. Они видели ее у губернатора, она была одета очень вызывающе, и вовсе не красиво. О ней ходят разные слухи, они вынуждены принимать ее и делать вид, что ничего не знают, поскольку ее мужчина… друг… «скажи «покровитель» сестренка», — очень влиятелен, живет на широкую ногу, как принц, — говорят, она погубила ему жизнь. Какой был видный мужчина: высокий, обходительный, можно было принять за одного из наших. А как смотрел на Эджи! И обе прыскают в мятые носовые платки, подбадривающее хлопая друг друга пониже спины.

Он колебался, стоит ли ему говорить об этом.

— Эти женщины неподобающим образом отзывались о Диане Вильерс, что рассердило меня. В Бомбее я сделал ей предложение руки и сердца, и в Калькутте буду ждать ответа. Мне следовало рассказать тебе об этом раньше: искренность в отношениях требовала сделать это раньше. Прости меня за недостаток искренности…

— Ах вот как! — прервал его Джек. — И поэтому тебе они и не понравились, насколько я понимаю. Мне жаль. А вот мы с соседом — Маффитом, я хочу сказать, — прекрасно сдружились. А вот сидевшая по другую руку соседка оказалась дурнушкой: никакой груди. Я думал, что плоскогрудые вывелись уже давным-давно. А вот от него я в восторге: первоклассный моряк, совсем не похож на обычных капитанов Компании. Не то, чтобы я считал их плохими моряками, но они, так сказать, pianissimo, если ты понимаешь, о чем я.

— Мне известно, что значит pianissimo.

— Он совершенно разделяет мою идею насчет установки бом-брам-стеньги над стеньгой, упирая шпор в ее клотик: у него именно такой рангоут — ты, безусловно, это заметил, — и это позволяет ему выиграть лишний узел при умеренном ветре. Я намерен испробовать это. Маффит отличный парень: он обещал передать нашу почту на лоцманский катер как только они окажутся вблизи берега.

— Полагаю, ты выразил Софи пожелание приехать на Мадейру? — пробормотал Стивен.

— А еще он здорово разбирается в артиллерии, что редкость даже для военного флота. Он прилагает все старания, чтобы подготовить своих людей, но у него, бедняги, слишком мало стволов.

— Но то что я вижу, производит впечатление целого леса орудий. Даже больше чем у нас, если я не ошибаюсь.

— Дело в том, дружище Стивен, что это не пушки. Это каннонады.

— А что такое каннонады?

— Ну, это каннонады — половинки от восемнадцатифунтовиков. Как бы объяснить: ты имеешь представление о карронадах?

— Конечно. Это такие короткие штуковины на станках, весьма несоразмерные в пропорциях, стреляющие жутко большим шаром. Я заметил несколько таких у нас на корабле.

— Ну ты и лис, как я посмотрю: ничто от тебя не укроется. Ну ясное дело, ты знаешь, что такое пушка, большое орудие? Отлично. Теперь мысленно скрести эти два вида, и выйдет уродливый ублюдок весом в две тысячи восемьсот фунтов, который подпрыгивает в воздух, разрывая брюки всякий раз, когда ты пытаешься заставить его выстрелить, и не попадает в цель не то что с пятиста, но даже с пятидесяти ярдов, Это и есть каннонада. Но даже если бы Компания заботилась бы о своих интересах и снабдила бы их настоящими пушками, то кто стал бы стрелять из них? Маффиту нужно триста пятьдесят человек, а что у него? Полторы сотни, из них большая часть повара и стюарды, притом повара и стюарды из ласкаров. Святый Боже, что за легкомысленный способ перевозить шесть миллионов через весь земной шар! Но у него правильный взгляд на использование бом-брам-стеньги; и я намерен это испробовать, хотя бы пока на фок-мачте.


Два дня спустя «Сюрприз», один в туманном неспокойном море, опробовал это новшество. Плотник и его команда работали все утро, и вот, после наскоро законченного обеда, длинную стеньгу подняли наверх сквозь переплетенье тросов. В условиях волнения задача была непростой, и Джек распорядился не только лечь в дрейф, но и отложить выдачу полуденного грога: ему не к чему был излишний энтузиазм на талях, и он знал, что отсрочка подстегнет рвение — никто не станет тратить время на перекуры: что без толку пытаться перевести дух в такой жуткой духоте, да и перед товарищами совестно. Стеньга ползла выше и выше, и Джек, наблюдая за процессом через полуприкрытые из-за рассеянного солнечного света глаза, соразмерял последовательность рывков с раскачиванием корабля. Последние полфута, и вся команда затаила дыхание, не сводя взора со шпора стеньги. Еще немного выше, новенький трос заскрипел в талях, натужно затрепетав, потом, с толчком и стуком, шпор коснулся топа стеньги.

— Полегче, полегче там! — закричал Джек. Еще чуть-чуть. Находившийся у топа боцман махнул рукой. — Майна!

Трос ослаб, шпор вошел в эзельгофт. Все кончилось.

По «Сюрпризу» прокатился всеобщий вздох. Словно занавес по окончании душераздирающей драмы опустились грот-марсель и фок: они наполнились ветром, и боцман просвистел отбой. Фрегат откликнулся сразу же, ощущая его движение Джек смотрел вверх, на новую бом-брам-стеньгу, шедшую сначала параллельно брам-стеньге, и возвышающееся потом над ней: конструкция обещала быть гибкой и прочной. Джека охватила радость — не столько из-за стеньги, сколько из-за скорости корабля — своего милого корабля, который был таковым не только потому что он им командовал. Это было совершенное, полное счастье.

— Эй, на палубе! — раздался далекий, какой-то неуверенный и смущенный голос впередсмотрящего. — Слева по носу парус. Возможно два.

Неуверенный, потому что в третий раз докладывать о появлении Китайского флота было бы глупостью, смущенный, потому что нужно было давно сделать это, а не пялиться на захватывающий спектакль со стеньгой. Оклик вызвал небольшой интерес: вот-вот закончится возня со стеньгой и реями и наступит время выдачи грога. Не дожидаясь приказов, матросы с охотой занимались с парой вант, другие нетерпеливо ждали на салинге, когда протянут брасы. Но Джек и первый лейтенант внимательно наблюдали за еле различимыми в дымке кораблями — они казались неестественно большими для дистанции в четыре мили, и становились все больше по мере того, как фрегат приближался к ним: «Сюрприз» делал добрых пять узлов при устойчивом северо-восточном ветре.

— Что это за старомодная посудина, несущая крюйс-стаксель под грот-марселем? — воскликнул Стауртон. — Кажется, следом за ней еще два судна. Вот уж не подумал, что они-таки могли догнать нас.

— Стауртон… Стауртон! — закричал Джек. — Это Линуа! К повороту! Лево на борт, быстро! Убрать грот. Спустить вымпел. Стаксель, грот-брамсель. Морских пехотинцев сюда: на грота-брасы. Навались, навались! Мистер Этередж, взбодрите своих людей!

Баббингтон примчался на ют с докладом о готовности фор-бом-брам-рея; резкий поворот фрегата, совпавший с крутой волной, привел к тому, что лейтенант потерял равновесие и растянулся прямо у ног капитана.

— Ну и ну! — воскликнул Джек. — Пожалуй, в своем проявлении почтения вы заходите слишком далеко, мистер Баббингтон.

— Рей установлен, сэр, — отрапортовал Баббингтон.

Заметив хищное выражение лица Джека, дикий блеск в его глазах, он, полагаясь на долгое знакомство, осмелился спросить:

— Что случилось, сэр?

— Случился Линуа, — ответил Джек с усмешкой. — Мистер Стауртон, немедленно заведите на стеньгу штаги. И не перетяните ванты, не то сломается. Поднять все лисели и стаксели. Ставьте все паруса, которые он способен нести. После чего, полагаю, можете готовить корабль к бою.

Захлопнув трубу, капитан словно мальчишка взбежал на мачту. «Сюрприз» развернулся почти на пятачке, и теперь лег на новый курс, идя на норд и круто к ветру. Он резко накренился на бакборт под действием массы парусов, под форштевнем взметнулся высокий бурун. Французы слегка расплывались в дымке, но Джек видел, что ближайший к ним подает сигналы. Оба шли курсом, нацеленным на перехват «Сюрприза» — они заметили его раньше — и теперь последовательно поворачивали за ним. Впрочем, им не удалось бы зайти ему в кильватер без смены галса: слишком далеко они находились. За этой парой виднелся более крупный корабль, еще один просматривался зюйд-весте, почти неразличимый на горизонте: вероятно, бриг. Эти три продолжали идти прежним курсом, и было очевидно, что они идут веером, просматривая пространство миль в двадцать, и движутся с очевидным намерением перекрыть путь, которым завтра пройдет тихоходный Китайский флот. С самого утра то тут то там слышались удары грома, но теперь к далеким раскатам примешался звук орудийного выстрела. Без сомнения, это адмирал призывал к себе подветренные корабли.

— Мистер Стауртон, — скомандовал Джек. — Голландский флаг и три первых сигнальных флага, которые попадут под руку, а также выстрел на ветер. Нет, два выстрела.

Французские фрегаты торопились: ставили брам-стаксели, кливеры и бом-кливеры. Под форштевнями у них поднимались высокие буруны. Первый навскидку делал узлов восемь, второй — все девять, но дистанция увеличивалась, и с этим ничего нельзя было поделать. Первой задачей Джека было выяснить, с кем он имеет дело. Палуба у него под ногами напоминала растревоженный муравейник; до слуха его доносился стук киянок плотников, разбиравших переборки между каютами. Понадобилось несколько минут прежде чем эта неразбериха сменилась строгим порядком: палуба очищена, орудия переведены из походного положения в боевое, рядом с каждым застыл расчет, всякий номер на своем месте, часовые у люков, над погребами растянуты смоченные водой касторовые экраны, по палубам рассыпан влажный песок. Сотни раз его парни выполняли эти операции, но еще не разу не делали этого всерьез. Как поведут они себя в бою? Так как надо, никаких сомнений: так ведет себя большинство людей, если их есть кому вести, а на «Сюрпризе» таких достаточно. Возможно, с первыми выстрелами слегка напортачат, но затем все будет зависеть от того, сколько пороха у них осталось. Согласно вчерашнему рапорту — по двадцать выстрелов на орудие и достаточное количество пыжей: Хэйлс очень дотошный канонир. В этот момент он хлопочет в своей крюйт-камере словно пчелка.

Бегство не могло продолжаться вечно. Джек намеревался дать французам еще две минуты, после чего наступит его черед действовать. Второй фрегат вырвался вперед. Скорее всего, это был тридцатишестипушечный «Семийянт» с двенадцатифунтовыми орудиями на главной палубе. «Сюрпризу» такой был по зубам. Обри переместился ближе к ноку рея, чтобы лучше видеть, так как враг находился за кормой, и сосчитать пушечные порты было непросто. Да, это «Семийянт», а тяжелый фрегат позади него — это «Бель-Пуль», сорокапушечный, с восемнадцатифунтовыми орудиями — крепкий орешек, если им хорошо управляют. Он невозмутимо наблюдал за фрегатами. Да, управляют ими хорошо. Оба корабля были несколько валкими, видимо, из-за истраченных запасов, оба не слишком хороши на ходу — еще бы, они наверняка обросли солидной «бородой» за время плавания в теплой, как парное молоко, воде, да и шторма их изрядно потрепали. И все-таки красавцы, и экипажи их, без сомнения, хорошо знают свое дело: фор-стаксель на «Семийянте» выбрали буквально в мгновение ока. С точки зрения Джека «Бель-Пуль» вел бы себя лучше, если убавить парусов — создавалось ощущение, что фор-брамсель работает не на пользу, но надо думать, капитан лучше знал свое судно.

Появился запыхавшийся Брейтуэйт.

— Наилучшие пожелания от мистера Стауртона, сэр. Корабль к бою готов. Прикажете бить «все по местам», сэр?

— Нет, мистер Брейтуэйт, — поразмыслив, ответил Джек. Еще некоторое время сражения не ожидается, и не стоит томить людей, держа их на постах. — Нет. Но прошу, передайте ему мое пожелание немного убавить парусов. Выберите немного булини, а шкоты потравите примерно на полсажени, но не очень наглядно — вы меня понимаете? Старый фор-стаксель номер три привяжите к тросу и вытравите через кормовой порт.

— Есть, сэр, — отозвался Брейтуэйт и исчез. Через несколько минут скорость фрегата начала падать, а по мере того, как плавучий якорь наполнялся водой, раскрываясь, она падала все быстрее.

Стивен и капеллан стояли у гакаборта, наблюдая за происходящим с задней оконечности бакборта.

— Боюсь, они приближаются, — заметил мистер Уайт. — Я уже могу различать людей на передней части ближнего корабля, да и дальнего тоже. Глядите, они стреляют из пушки! Поднимают флаг! Дайте трубу, прошу вас. Ну и ну, это же английский флаг! Поздравляю вас, Мэтьюрин, поздравляю с избавлением! Должен признаться, я-то уже думал, что мы оказались в очень опасном, крайне неприятном положении. Ха-ха-ха! Это же наши друзья!

— Haud crede colori[49],— заявил Стивен. — Взгляните-ка наверх, дорогой сэр.

Мистер Уайт поднял глаза на бизань-гафель, где гордо развевался триколор. — Это же французский флаг! — поразился он.

— Нет. Голландский.

— Мы плывем не под фальшивым флагом! Как такое может быть?

— Может, — сказал Стивен. — Они стараются обмануть нас, мы стараемся обмануть их. Обманом за обман. Насколько я понимаю, это в порядке вещей, все равно что приказать слуге… — Ядро, посланное из погонного орудия «Семийянта» вспенило воду недалеко от кормы фрегата, и пастор отпрянул, — говорить что вас не дома, тогда как вы в этот момент лакомитесь кексами у камина и не желаете, чтоб вас беспокоили.

— Я частенько так делал, — признался мистер Уайт, по лицу у которого пошли какие-то странные пятна. — Господь да простит меня. И вот я оказываюсь здесь, в самом пекле битвы. Никогда бы не подумал, что такое могло случиться — я ведь человек мирный. Впрочем, мне не к лицу подавать дурной пример.

Ядро, ударившись в гребень волны, срикошетило на квартердек, в направлении аккуратно сложенных коек. Оно упало на палубу с безобидным стуком, два мичмана ринулись к нему, завязалась потасовка; наконец сильнейший завладел добычей и бережно завернул ее в свой жилет.

— Святые небеса! — возопил мистер Уайт. — Палить огромными железными шарами в людей, которых даже в глаза не видел! Варварство возвращается.

— Не желаете ли удалиться отсюда, сэр? — спросил Стивен.

— С удовольствием, сэр, если только нет необходимости в моем присутствии здесь, дабы я мог выказать свое презрение к этим мерзавцам. Но я вынужден признать ваше первенство по части знания военного дела. Неужели капитан так и будет стоять у мачты, на самом уязвимом месте?

— Полагаю что так, — ответил Стивен. — Осмелюсь предположить, что он прокручивает в уме сложившуюся ситуацию.

Так и было. Не вызывало сомнения, что его первейшим долгом по обнаружению неприятеля было вернуться к Китайскому флоту и принять все возможные меры к его защите. Он был уверен, что сумеет оторваться от французов с их обросшими днищами; впрочем, будь даже они чистыми, Джек не сомневался в возможности дать им форы, хотя и имел дело с превосходными кораблями: ведь это они построили «Сюрприз», а управлял им он — а разве не очевидно, что англичанин лучше умеет управлять судном, нежели француз. И все же не стоит недооценивать Линуа, этого старого лиса. Он гнался за Джеком весь долгий летний день на Средиземном море, и таки поймал его. Двухпалубник, приблизившийся уже настолько, что его можно было безошибочно опознать — «Маренго», — нес контр-адмиральский флаг. Линейный корабль шел теперь круто к ветру левым галсом, сопровождаемый в отдалении бригом. Четвертым кораблем должен быть «Берсо», двадцатидвухпушечный корвет, о бриге Джек ничего не знал. Линуа решил не менять галс. Это означает, что он уверен в своем корабле. Эта троица: «Маренго», «Берсо» и бриг, идя на противоположном галсе, намеревалась отрезать «Сюрприз». Это было естественно: борзые гонят зайца с двух сторон по сходящимся линиям.

Очередной выстрел лег немного ближе — превосходная стрельба для такой дистанции. Будет печально, если пострадает такелаж.

— Мистер Стауртон, — крикнул Джек, — отдать риф на фор-марселе и выбрать булини!

«Сюрприз» рванулся вперед, даже вопреки плавучему якорю. «Семийянт» оставил «Бель-Пуль» далеко за кормой и под ветром. Джек рассуждал, что может продолжать заманивать его все дальше и дальше, а потом внезапно повернуть и сойтись с ним борт к борту, безжалостно измолотить своими тридцатидвухфунтовыми карронадами иди даже потопить до того, как товарищи поспеют французу на помощь. От искушения дыхание у него стало неровным. Слава, и единственный на весь Индийский океан приз… Представшая перед его мысленным взором радостная картина: клубы порохового дыма, сполохи орудий, падающие мачты, — вскоре рассеялась, и сердце его забилось в размеренном ритме исполнения долга. Он не вправе рисковать ни единой снастью: фрегат обязан любой ценой присоединиться к Китайскому флоту, причем в целости и сохранности.

Теперешний курс вел Линуа прямиком к «индийцам», находившимся в половине дня пути к востоку. Они на многие мили растянулись по морю, ничего не подозревая. Он, разумеется, должен отвлечь от них французов, изображая из себя птицу с перебитым крылом, даже если это означает утрату выгодного наветренного положения. Надо заманивать их за собой до ночи, а потом улизнуть, доверившись темноте и преимуществу «Сюрприза» в ходе, стряхнуть их с хвоста и вовремя присоединиться к конвою. Можно идти на зюйд-ост часов до десяти, к этому времени он настолько оторвется от Линуа, что можно будет обогнуть голову колонны последнего и пройти мимо нее во тьме. Допустим, что он станет действовать именно таким образом. Но Линуа, этот старый лис, может приказать своим фрегатам держаться севернее, на ветре у «Сюрприза», сохраняя эту выгодную позицию. И тогда с наступлением утра положение окажется скверным: как бы не был быстр фрегат, ему не уйти от «Семийянта» и «Бель-Пуль», если те будут идти полным ветром, а ему придется то и дело менять галс в попытке предупредить Китайский флот. Впрочем опять же: если Линуа прикажет фрегатам держаться севернее, в его диспозиции появится брешь размером в четверть часа хода, и «Сюрприз», идя по ветру под всеми парусами, может проскочить в разрыв между «Бель-Пуль» и «Маренго», находясь вне дистанции выстрела с каждого из них. Ведь диспозиция Линуа строится на том, что добыча имеет ход в девять-десять узлов — ни один европейский корабль в этих водах не способен на большее — и до сих пор «Сюрприз» не развивал больше. «Берсо», расположенный дальше под ветром, способен закрыть эту брешь, но, хотя это может стоить Джеку нескольких потерянных снастей, вряд ли корвет сумеет задержать его до подхода «Маренго». Но если корветом командует сорви-голова, человек, способный рискнуть повреждением, если не гибелью своего корабля, бросившись на абордаж — тогда дело может принять другой оборот.

Обри озабоченно посмотрел на видневшийся вдалеке корвет. Тот был почти скрыт завесой дождя, и Джек перевел взгляд на двухпалубник. Что же у Линуа в голове? Он идет на ост-зюйд-ост под умеренными парусами: марсели и фок. Только одно Джек знал точно: Линуа гораздо более привлекает идея перехватить Китайский флот, чем уничтожить какой-то фрегат. Маневры, контрманевры, степени риска, а прежде всего — оценка ситуации с точки зрения Линуа… Джек спустился на палубу, и Стивен, внимательно посмотрев на него, заметил выражение, которое он называл «боевым лицом»: на нем не читалось ярости близкой схватки, абордажа или рукопашной, но все-таки оно не было обычным — уверенное, радостное, но какое-то отдаленное — наполненное данной от природы властностью. Джек почти не говорил — исключая отрывистые приказания завести на топы мачт ходовые концы и удвоить дополнительные бакштаги, — только расхаживал по квартердеку, сцепив руки за спиной и переводя глаза с фрегатов на линейный корабль и обратно.

Стивен заметил, как к капитану нерешительно приближается первый лейтенант и отошел подальше. «Любопытно, — подумал он, — но в таких ситуациях мой дорогой друг словно становится выше как физическом, так и духовном измерениях. Или это обман зрения? Хорошо было бы его измерить. Как бы не был точен глаз, это не самый точный измерительный инструмент. Джек будто становится чужим: даже я робею обращаться к нему».

— Мистер Стауртон, — произнес Джек. — Поворот оверштаг.

— Есть, сэр. Прикажете выбрать плавучий якорь?

— Нет. И поворот тоже не должен быть произведен слишком быстро. Распорядитесь, пожалуйста.

Когда дудки засвистали «всем стоять к повороту» капитан залез на койки, нацелив подзорную трубу на «Маренго» и плавно доводя ее по мере поворота фрегата. Сразу после того как прозвучала команда «набивать грот» и резкий свист, подтверждающий завершение работ, он заметил, как на флагмане замелькали сигнальные флаги, а на корме расплылось облачко порохового дыма. «Семийянт» и «Бель-Пуль» начали поворот последовательно, но теперь «Семийянт» был далеко под ветром и шел тем же галсом. «Бель-Пуль» уже пересек линию ветра, когда второй выстрел подтвердил приказ идти севернее, удерживая наветренную позицию, и тот начал уваливаться под ветер, возвращаясь на прежний галс.

— Проклятье! — пробормотал Джек.

Эта неразбериха сузит драгоценную брешь до четверти мили. Капитан посмотрел на солнце, потом на часы.

— Мистер Черч, — окликнул он. — Не окажете ли любезность принести мне манго.

Шли минуты; сок стекал по подбородку Джека. Французские фрегаты шли на норд-норд-вест, постепенно отдаляясь. Сначала «Семийянт», затем «Бель-Пуль», пересекли кильватерный след «Сюрприза», заходя у него с наветра; колебаниям уже не оставалось места. «Маренго», оба ряда орудий которого были уже хорошо различимы, лежал на правом галсе, идя параллельным курсом. Не слышалось ни единого звука кроме свиста ветра в снастях и ритмичных ударов волн о левую скулу фрегата. Разделенные изрядным пространством корабли казалось, движутся вне зависимости друг от друга: картину происходящего можно было принять за самую мирную на свете. «Маренго» спустил фок и развернулся к ним на полрумба бортом. Джек еще раз прикинул диспозицию, посмотрел на часы, на флюгер и сказал:

— Насколько я понимаю, лисели готовы, мистер Стауртон?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Через десять минут мы выбираем плавучий якорь, спускаемся под ветер, ставим бом-брамсели, верхние, а если возможно, и нижние лисели, и идем под ветром два румба в корму. С парусами надо работать как можно быстрее: само собой разумеется, поднять бизань и убрать стаксели нужно одновременно. Пошлите к штурвалу Клерка и Бондена. Отдраить крышки орудийных портов штирборта. Всем стоять по местам и быть готовыми выбирать плавучий якорь, едва отдам команду.

Время шло, критический момент приближался, но медленно, очень медленно. Джек, стоя неподвижно на бурлящей палубе, наблюдал за далеким Линуа, и начал было что-то легонько насвистывать, как тут же одернул себя. Ему требовался устойчивый брамсельный ветер, не более того. Если посвежеет, или усилится волнение, двухпалубник окажется в выигрыше: высокий, мощный корабль — а ему пришлось уже на своей шкуре убедится, какими быстрыми бывают французские семидесятичетырехпушечники.

Последний взгляд в наветренную сторону: стороны пришли в точное равновесие; момент настал. Он набрал воздуху, швырнул шершавую косточку манго за борт и взревел:

— Пошел!

Раздался всплеск.

— Лево на борт!

«Сюрприз» накренился, реи развернулись как по волшебству, одни паруса взлетели вверх, другие исчезли, и справа за кормой вспенился кильватерный след, описывая крутую дугу. Корабль резко рванулся вперед, мачты его застонали, он лег на намеченный курс, не отклонившись от него и на четверть румба. Фрегат направлялся именно туда, куда хотел его направить капитан — прямо к возможной бреши, и шел даже быстрее, чем Джек рассчитывал. Верхние стеньги гнулись как хлыст извозчика, едва не ломаясь.

— Превосходно исполнено, мистер Стауртон. Я доволен.

«Сюрприз» разрезал воду, все увеличивая скорость, пока не набрал верных одиннадцать узлов. Мачты перестали стонать, натяжение бакштагов немного уменьшилось. Держась за один из них, Джек не сводил глаз с «Маренго».

— Грота— и фор-бом-брам-лисели ставить! — приказал он.

На «Маренго» команды выполнялись быстро — вышколенный экипаж — но маневр застал их врасплох. Линейный корабль еще не успел начать поворот, как на «Сюрпризе» уже поставили бом-брам-лисели, и мачты застонали снова, заставляя пятисоттонную массу фрегата двигаться еще быстрей. Нос корабля накренился, поручни подветренно борта зарылись в пену, вода с ревом проносилась вдоль бортов. Команда замерла в молчании — ни единого звука от бака до юта.

Но когда «Маренго» закончил поворот, встав к ветру в правый бакштаг — курс, позволяющий его превосходно скроенным парусам развить наибольшую тягу — он получил шанс перехватить «Сюрприз» в какой-то точке на юго-западе, отрезать, так сказать, фрегат, если тот не сумеет выжать еще узел-другой. Одновременно на флагмане поднимали одну вереницу сигнальных флагов за другой: одни из них, без сомнения, указывали невидимому пока корвету идти под ветер, другие подхлестывали «Семийянт» и «Бель-Пуль» во весь опор мчаться вдогонку за «Сюрпризом».

— Ничего у них не получится, дружище, — заявил Джек. — Они ведь не завели полчаса назад дополнительные бакштаги. И не смогут поднять бом-брамсели при таком ветре.

Сказал, но при этом все-таки подержался за кофель-нагель — даже без бом-брамселей ситуация оставалась весьма деликатной. «Маренго» шел быстрее, чем он рассчитывал, а «Бель-Пуль», уклонившийся в результате недавней ошибки далеко под ветер, был намного ближе, чем хотелось бы. Двухпалубник и тяжелый фрегат представляли собой опасность: против «Маренго» шансы у него были нулевые, да и против «Бель-Пуль» немногим большие, и оба эти корабля стремительно шли на пересечение его курса. Каждый окружало невидимое кольцо диаметром в две мили с лишним — дистанция стрельбы их мощных орудий. «Сюрпризу» стоит держаться подальше от этих колец — особенно от того места, где они вскоре наложатся друг на друга, — а свободное пространство между ними стремительно сокращалось.

Джек целиком сосредоточился на дифференте корабля: не исключено, что он несколько перегрузил корму — слишком много парусов, они скорее тащат корабль силой, чем влекут его по волнам.

— Подтянуть наветренную кромку грота, — распорядился он.

Вот-вот, так значительно лучше, скольжение стало более легким. Драгоценный «Сюрприз» всегда любил носовые паруса.

— Мистер Баббингтон, сгоняйте-ка на бак и доложите, можно ли поставить блинд.

— Сомневаюсь, сэр, — отрапортовал Баббингтон по возвращении. — Носовой бурун слишком высок.

Джек кивнул: он так и предполагал.

— Ну тогда бом-блинд, — ответил он и возблагодарил Господа за новую бом-брам-стенгу, способную выдержать нагрузку. Как замечательно слушается фрегат! От него можно потребовать всего, чего угодно. Но как ни крутись, а коридор сужается: «Маренго» мчится на всех парусах, и «Сюрприз» входил в зону наивысшей опасности.

— Мистер Кэллоу, — окликнул Джек мичмана-сигнальщика, — спустить голландский флаг. Поднять наш собственный стяг и вымпел.

Стяг заполоскался на бизань-гафеле, минуту спустя вымпел, знак, отличающий боевой корабль от всех прочих, развевался на грот-мачте. К вымпелу на «Сюрпризе» относились трепетно — его четырежды обновляли за время этого похода, удлиняя каждый раз на ярд, и теперь этот сужающийся к концу язык холодного пламени выплеснулся на шестьдесят футов в сторону подветренного борта. При виде его по палубе, заполненной напряженными, погруженными в упоение захватывающей дух скоростью людьми, прокатился одобрительный гул.

Фрегат уже оказался на дистанции выстрела носовых орудий «Маренго». Стоит ему отвернуть, и придется иметь дело с «Бель-Пуль» и «Семийянтом». Придерживаться теперешнего курса?

— Мистер Брейтуэйт, — бросил Джек. — Будьте любезны бросить лаг.

Брейтуэйт вышел вперед, помедлил, стоя у накренившегося подветренного борта и высматривая спокойную полосу в бурном, словно вырывавшемся из под мельничного колеса потоке. Размахнувшись, он забросил лаг в бурлящую пену и закричал: «Пошел!»

Юнга, устроившийся на коечной сетке, высоко поднял катушку; линь натянулся, мгновение спустя раздался крик. Квартирмейстер ухватил пацана за ногу, втаскивая его на борт, а катушка, вырванная у того из руки, исчезла за кормой.

— Подготовьте другой лаг, мистер Брейтуэйт, — сказал Джек с нескрываемым удовольствием. — И возьмите четырнадцатисекундные часы.

Ему только раз в жизни приходилось видеть, как лаглинь разматывается полностью — он был тогда мичманом на возвращающемся домой из Новой Шотландии пакетботе. Еще таким случаем хвастали парни с «Флайинг Чайлдерс» — они еще утверждали, что у них при этом унесло в море юнгу. Но сейчас было не время сожалеть, что юный простофиля Бент Ларсен ухитрился уцелеть. Становилось ясно, что на такой скорости им удастся проскочить «Маренго», и что через несколько минут дистанция начнет увеличиваться, но все-таки они входили в зону обстрела, да и ошибку в несколько сотен ярдов тоже исключать нельзя. А эти французские бронзовые штуки умеют метать ядра удивительно далеко и точно.

Откроет ли Линуа огонь? Открыл: показалась вспышка и клуб дыма. Ядро упало с недолетом. Направление было верным, но, срикошетив от воды раз пять, ядро утонуло, не долетев триста ярдов до цели. То же случилось со следующими двумя, четвертому повезло еще меньше. Они прорвались, и с каждой минутой расстояние между кораблями все увеличивалось.

— Но все же не стоит обескураживать его, — проговорил Джек, изменяя курс так, чтобы подвести «Сюрприз» чуть ближе. — Мистер Стауртон, потравить фока-шкоты и спустить бом-блинд. Мистер Кэллоу, сигнал «Вижу противника: линейный корабль, корвет и бриг, направляющиеся на ост, два фрегата — на норд-норд-вест». Запросите распоряжений, сопроводив сигнал выстрелом с наветренного борта. Сигнал не спускать, выстрел повторять каждые тридцать секунд.

— Есть, сэр. Сэр, а должен я указать, что корвет теперь идет на зюйд-ост?

И верно: корвет показался из-за завесы дождя слева по носу от «Сюрприза», он значительно опередил «Маренго» и шел с подветра у него. Шквалистый ветер отнес его на полмили к весту. Скверно, очень скверно.

Корвет вынудит его принять бой, даже если удастся проскочить вне зоны досягаемости фрегатов: «Семийянт» снова опережал «Бель-Пуль». Но, стремясь навязать ближний бой, корвет должен будет подставиться под продольный огонь, а подвергнуть свой корабль такому риску решится только очень отважный капитан. Скорее всего он ограничится обменом парой залпов с большой дистанции. Джек против этого не возражал — совсем напротив — с того самого момента как он бросил «Сюрприз» на прорыв, выжимая из фрегата всю возможную скорость, ему не давала покоя мысль: как придумать нечто, способное вовлечь Линуа в многообещающую погоню в направлении на зюйд до наступления темноты. Поданный сигнал отвечал этой цели, но его эффект не мог длиться вечно. Снова бросить плавучий якорь? — не стоит, раскусят. А вот заставить упасть какой-нибудь рей, будто его срезало ядром — вот это, пожалуй, в самый раз. Джек предполагал пожертвовать крюйс— или даже грот-марселем.

— Мистер Баббингтон, корвет намерен атаковать нас. По моей команде рывком уберите грот-марсель, как если бы его срезало ядром. Но ни рей, ни сам парус не должны пострадать. Подложите кранцы, ну в общем, придумайте что-нибудь. Чтобы выглядело как бедлам, хаос, но могло быть исправлено в один миг.

Как раз в таких вещах Баббингтон был дока: Джек не сомневался, что хаос выйдет на загляденье. Но пора браться за дело. «Берсо» несся под облаком парусов, идя полным ходом, Джек видел, как на нем ставят фор-бом-брамсель. Корвет намеревался подрезать нос «Сюрпризу» — в данный момент он находился у него на траверзе — и хотя приблизился на дистанцию стрельбы, огня не открывал.

— Мистер Баббингтон! — закричал Джек, не отрывая глаз от «Берсо». — Вам там койку наверх не выслать?

Раскрасневшийся от работы Баббингтон соскользнул вниз по бакштагу.

— Прошу прощения за промешку, сэр. Все готово, я оставил на топе Харриса и старину Надежного с указанием не торчать на виду и ждать приказа.

— Очень хорошо, мистер Баббингтон. Мистер Стауртон, команда все по местам.

Под грохот барабанов Стивен схватил растерявшегося капеллана за руку и утащил с палубы.

— Вот ваше место по боевому расписанию, дорогой сэр, — промолвил он в полумраке. — Вот рундучки на которых мы с мистером Макалистером делаем операции, а вот — он взмахнул лампой — тампоны, зажимы и бинты с помощью которых вы со Скоулзом продолжите наши усилия. Вид крови не испугает вас?

— Мне никогда не приходилось наблюдать ее пролития, даже в небольшом количестве.

— На случай чего вот там есть ведро.

Джек, Стауртон и Этередж стояли на квартердеке, за ними расположился Хэрроуби, следя за рулем; прочие офицеры находились при орудиях, каждый при своем дивизионе. Все молча смотрели как приближается «Берсо» — ладный маленький кораблик с красными бортами. Он теперь повернулся к ним носом, подставляясь прямо под бортовой залп фрегата; Джек, наблюдая за ним в подзорную трубу, не замечал никаких признаков подготовки к повороту. Сигнальная пушка отмечала каждые полминуты: выстрел, еще выстрел, еще. А «Берсо» все так же мчался навстречу губительному продольному залпу. Капитан оказался даже более решительным, чем он предполагал. Джек сам поступил так однажды на Средиземном море, но тогда ему противостоял испанский фрегат.

Еще пара сотен ярдов и «Берсо» окажется на дистанции прямого выстрела мощных карронад. Снова сигнальная пушка, и еще сигнал.

— Отставить! — воскликнул Джек. Потом, уже громче, — мистер Пуллингс, мистер Пуллингс, неторопливый, прицельный огонь. После каждого выстрела давайте дыму рассеяться. Цельте в фок-мачту.

Короткая заминка, и орудие казначея отпрыгнуло с оглушительным ревом назад, выплюнув клуб дыма. В блинде корвета появилась дыра, раздалось «ура!», заглушенное вторым выстрелом.

— Точнее! Точнее! — заревел Джек, и Пуллингс помчался вдоль линии пушек, чтобы лично навести третью. Ядро упало у самого носа корвета, и одновременно со всплеском француз ответил выстрелом из погонного орудия, по касательной задевшим грот-мачту. Орудия фрегата палили последовательно: два ядра угодили в нос корвета, одно — в русленя, в фоке зияли дыры. Новый залп вновь начался с носа, и поскольку дистанция сокращалась, ядро за ядром врезались в корпус противника или прочесывали его палубу от штевня до штевня: на ней можно было разглядеть две опрокинутые пушки и несколько трупов. Залп за залпом; весь корабль вздрагивает от громовых раскатов; языки пламени, густые облака порохового дыма. Но «Берсо» продолжал свой путь, хоть продвижение его и замедлилось, теперь его погонные орудия стреляли книппелями, с визгом проносящимися сквозь рангоут, срезая снасти и рвя паруса.

«Еще немного в том же духе, и про мой план можно будет забыть», — подумал Джек.

— Мистер Пуллингс, мистер Баббингтон, живее, следующий залп картечью. Мистер Этередж, морские пехотинцы…

Слова его были прерваны громогласным «ура». Фок-мачта «Берсо» резко накренилась вперед, разрывая ванты и штаги, и рухнула на бак, накрыв саваном парусов носовые орудия корвета.

— Отличная работа! — воскликнул Джек. — Эй, на гроте, время пришло.

Марсель «Сюрприза» рухнул, как подрезанный, и до Обри донесся ответный радостный вопль с подбитого корвета. Баковое орудие выплюнуло вдоль палубы «Берсо» заряд картечи, скосивший около дюжины людей и срезавший флаг.

— Прекратить огонь, дьявол вас всех побери, — заорал Джек. — Найтовить орудия. Мистер Стауртон, команде вязать и сплеснивать концы.

— Он побит, — заметил чей-то голос на шкафуте. «Берсо», измолотый ядрами, низко осевший в воду с креном на нос, медленно разворачивался. Они видели, как какой-то человек лезет по его бизань-вантам с новым флагом в руках. Джек помахал шляпой капитану корвета, стоявшему на залитой кровью палубе ярдах в семидесяти от него; француз помахал в ответ, но едва фрегат оказался в секторе обстрела уцелевших орудий левого борта, дал разрозненный залп ему вслед, потом еще один, уже на пределе досягаемости, в последней отчаянной попытке не дать англичанину уйти. Пустая затея: ни один выстрел не попал в цель, и «Сюрприз» был уже далеко, оставив «Маренго» за кормой слева, а оба фрегата — справа.

Джек посмотрел на солнце: увы, осталось не более часа. Вряд ли стоило рассчитывать, что ему удастся далеко увести их за собой в такую безлунную ночь, и неизвестно, получится ли достичь хоть чего-нибудь за остаток дня.

— Мистер Баббингтон, берите своих людей, отправляйтесь наверх и делайте вид, будто занимаетесь ремонтом — можете скрестить реи. Мистер Кэллоу! Где куда запропастился этот мичман?

— Его унесли вниз, сэр, — ответил Стауртон. — Ранен в голову.

— Ну тогда мистер Ли. Поднять сигналы: имел столкновение с неприятелем, серьезно поврежден, прошу помощи. Противник преследует с норд-норд-оста и норд-норд-веста. Продолжайте делать сигнальный выстрел каждые полминуты. Мистер Стауртон, огонь на шкафуте, но поосторожнее: побольше дыма. Бочка с краской и паклей подойдет в самый раз. Все должно выглядеть как полный бардак.

Он подошел к гакаборту и стал наблюдать за раскинувшимся за кормой морем. Бриг отправился на помощь «Берсо», «Маренго» по-прежнему держался слева за кормой, имея хороший ход, даже понемногу нагоняя «Сюрприз». Как и ожидал Обри, флагман постоянно сигналил на «Семияйнт» и «Бель-Пуль» — что за болтливый народ, хотя и отважный — без сомнения, адмирал побуждал их прибавить парусов, ибо «Бель-Пуль» поставил грот-бом-брамсель, который в ту же минуту сорвало. Пока все шло лучше некуда. Джек спустился вниз.

— Доктор Мэтьюрин, что у нас с ранеными?

— Три ранения щепами, сэр, ничего серьезного, к счастью, и одна умеренной силы контузия.

— Как мистер Кэллоу?

— Вот он, на полу… на палубе то есть — прямо позади вас. Ему на голову свалился блок.

— Вы можете вскрыть ему череп? — спросил Джек, в памяти которого встала незабываемая сцена, когда Стивен трепанировал артиллериста на квартердеке «Софи», к удовлетворению присутствующих выставив на всеобщее обозрение мозг оного.

— Нет-нет. Боюсь, состояние юноши не требует таких мер. Он поправится и так. А вот Дженкинс едва не отдал концы от своей щепы. Когда Макалистер и я вырезали ее…

— Она отлетела от вант-путенсов грот-мачты, сэр, — пояснил Дженкинс, показывая дьявольски острый кусок дерева фута в два длиной.

— … мы обнаружили, что ее острие находится у самой артерии. Еще на двадцатую часть дюйма глубже, и Уильяма Дженкинса можно было бы записать в разряд невольных героев.

— Хорошая работа, Дженкинс, — произнес Джек. — И правда хорошая. — И он пошел дальше, к остальным двум: у одного был рассечен лоб, у другого красовалась ужасная рана на скальпе.

— А это не мистер Уайт? — удивился Джек, заметив еще одно тело.

— Он самый. Ему стало немного не по себе когда мы рассекли скальп Джона Седдлера и попросили капеллана подержать его, пока мы будем зашивать рану. А ведь и крови почти совсем не было. Но это всего лишь легкий обморок — глоток свежего воздуха, и он оправится. Можно его вынести на палубу?

— Да пожалуйста. У нас была небольшая стычка с корветом. Ну и храбрый же малый — как он атаковал нас пока мистер Боувз не отправил за борт его фок-мачту! Но теперь мы идем по ветру, вне дистанции выстрела. Так что можно выносить его на палубу сколько угодно.

Палубу окутывали клубы черного дыма, вырывающиеся из шкафута, ветер уносил их далеко вперед. Корабельные юнги сновали повсюду со швабрами, ведрами и пожарными рукавами, Баббингтон ругался наверху, размахивая руками. Вся команда казалась довольна собой и затеянной хитростью, а преследователи приблизились примерно на четверть мили.

Далеко за траверзом правого борта солнце тонуло в багрово-красном мареве. Тонуло, тонуло, и вот исчезло совсем. С востока уже подкрадывалась ночь, безлунная, беззвездная ночь, и кильватерный след фрегата вспыхнул бледным флуоресцентным свечением.

После заката, когда паруса французов превратились не более чем в слабые белые пятнышки далеко за кормой, определить их местоположение можно было только по поднятому на флагмане фонарю, «Сюрприз» дал несколько сигналов синим фонарем, поставил свой целехонький грот-марсель и, набирая скорость, поспешил на зюйд-вест. В восемь склянок первой вахты корабль в абсолютной темноте лег круче к ветру, и, отдав распоряжения на ночь, Джек обратился к Стивену:

— Нам надо идти поспать сколько можно, сдается мне, завтра у нас будет хлопотливый денек.

— Ты полагаешь, что месье де Линуа не удалось вполне ввести в заблуждение?

— Скажем так: я надеюсь, что удалось. Должно было получиться: он явно следовал за нами, пока мы его видели. Но это старый лис, просоленный моряк, и я буду очень рад, если поутру, когда мы присоединимся к Китайскому флоту, не замечу ничего на восток от нас.

— Неужто ты считаешь, что он, руководствуясь одной чистой интуицией, может повернуть и вклиниться между нами? Это означало бы признать наличие у адмирала способностей к предвидению, явно превышающих отпущенный человеку предел. А опытный моряк — это не еще не обязательно пророк. Одно дело разбираться в парусах, другое — в предсказаниях… Джек, дружище, если ты и впредь будешь храпеть на такой и безразличной и прагматичный манер, Софи ждут многие нелегкие ночи… Мне кажется, — продолжил он, посмотрев на друга, который, в силу давно выработанной привычки в один миг провалился в глубокий, уютный омут сна, откуда его мог вытащить только рапорт о появлении на горизонте судна или перемене ветра, — мне кажется, что нашей расе свойственна некая внутренняя тяга к уродству. Вот ты — вовсе не страхолюдина, а был еще красивее, пока враги не разукрасили тебя этими жуткими шрамами; и ты женишьс