Book: Алтарь



Алтарь

Дана Посадская

Алтарь

"Тайны Черного рода — 5"

1

Монах

— Почему ты выбрал именно этот монастырь, мальчик? — спросил старый монах, пытливо сощурив красноватые и влажные глаза. На его обмякшей пыльной коже волновалось море морщин — и глубоких, как шрамы, и тонких, как паутина.

— Что ты здесь ищешь? — повторил монах настойчиво. — Посмотри вокруг. — Он неуклюже взмахнул рукой. — Когда-то это был настоящий монастырь, а теперь? Сад зарос так, что и шагу нельзя ступить. Вместо крыши — птичьи гнёзда. Стены рушатся с каждым днём; по ночам здесь гуляет ветер и пробирает до самых костей. Витражи… — он с трудом закинул голову, — витражи все в плесени и паутине. Есть тут нечего, кроме ягод. Ещё, пожалуй, можно половить рыбу в пруду, но он весь зацвёл и годится разве что для падали. И здесь нет монахов кроме меня — вот уже полвека, мальчик. Только я да зайцы и дикие куры — с ними не так одиноко. Я здесь один, мальчик, совсем один.

Мальчик сидел, не шелохнувшись. Затем он медленно поднял большие тёмные глаза, тускло светившие на исхудавшем жёлтом лице. Он оглядел напряжённым взглядом замшелые старые стены; разбитые витражи под потолком, сквозь которые робко лился прозрачный, как золотистый шифон, солнечный свет; грубые каменные плиты на полу, поросшие дикой травой.

— Вы не один, — произнёс он, наконец, высоким надтреснутым голосом.

Старый монах вдруг отпрянул, лицо его исказилось.

— Не один? О чём ты? — пробормотал он, пряча глаза.

— С вами Господь, — просто ответил мальчик.

Лицо старика прояснилось; из груди его со свистом вырвался вздох.

— Я мечтал… именно об этом… — продолжал тем временем мальчик, заворожёно глядя вдаль. Голос его звучал, точно шелест листвы за разбитым окном. — Обитель в глуши… вдали от мирских соблазнов. Только я и Господь… Как древние святые — те, что уходили в пустыню…

— Древние святые? — монах лукаво сощурился. — Так вот на кого ты хочешь походить? Будь осторожен, мой мальчик. Это гордыня, а гордыня — смертный грех.

Мальчик вздрогнул, на его лице проступили красные полосы — как от пощёчины.

— Ну, ну. Не обижайся. — Старик неловко похлопал его по руке. — Я пошутил. Ты уж прости старика. Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

— Пятнадцать… — монах опустил дрожащие морщинистые веки. — Мне тоже было пятнадцать… когда я пришёл сюда… в этот монастырь. Но я не был похож на тебя, нет, совсем не похож. Я не хотел жить один в глуши, как древние святые. Этот монастырь приглянулся мне именно тем, что был большой и богатый, известный во всей округе. И монахов тогда здесь было столько, что не сосчитать. Да, хорошее было время… — он замолчал, беспомощно моргая слезящимися красными глазами.

— Но почему… — мальчик запнулся. — Что же случилось? Почему монастырь разрушился и опустел?

Старик долго молчал, шевеля беззвучно губами. Руки его неподвижно лежали на обтянутых чёрной сутаной коленях, как мёртвые птицы.

— Слухи, — прошептал он, наконец, — Дурные слухи….

— Слухи? — повторил мальчик, как эхо.

— Нет, нет. Не просто слухи. — Монах ещё ниже склонил голову, пряча глаза. — Это была правда — то, что говорили про наш монастырь. Нас искушал… нечистый. Сам Сатана… сам враг человеческий… в облике прекрасной женщины.

— Но ведь, — робко начал мальчик и тут же осёкся.

Старик бросил быстрый и острый взгляд из-под мохнатых седых бровей.

— Ты хочешь сказать, что это обычное дело? Что в любом уважающем себя монастыре монахов по ночам совращают бесы, дабы сманить с пути истинного и утащить прямо в ад? Верно? Ты об этом подумал?

Мальчик опустил ресницы в знак согласия.

— Но это было другое… да, совсем другое. — Губы старика побелели, голос зазвучал хрипло и глухо. — Это случалось, не ночью, в келье, нет. Это было в церкви… во время богослужений.

Мальчик негромко вскрикнул и перекрестился. Но старик уже не замечал его. Он смотрел вдаль, голова его тряслась, по лицу пробегала дрожь.

— Она появлялась из-за алтаря. Женщина. Дьяволица. В чёрном плаще с капюшоном. Её лица не было видно — только тёмные волосы — и белый кусочек лба. Но всё равно, всё равно… — Он задохнулся. — Она шла между нами по церкви, как тень… и даже на нас не смотрела. А мы все стояли и не могли ничего — ни шелохнуться, ни перекреститься, ни прочитать молитву. А когда доходила до конца, тогда — тогда она вдруг оборачивалась и снимала капюшон. И мы видели — видели её лицо. Её лицо… Не спрашивай, мальчик, не спрашивай меня о нём! — закричал он пронзительно, хотя мальчик не издал даже вздоха. — Её лицо… глаза… я не могу объяснить. Нет, не могу. Но я чувствовал…. чувствовал… — его голос упал до свистящего шёпота, — Если только она посмотрит на меня… и поманит… хотя бы мизинцем… я пойду за неё куда угодно… в самое сердце ада… в пасть Сатаны…Куда угодно, Боже! И все остальные чувствовали то же, я знаю. Все.

Он закрыл лицо дрожащими руками. Речь его стала путаной.

— Вот так всё и началось…мне тогда было двадцать с небольшим. Многие монахи уходили. А потом… в других монастырях… они совершали грех… тяжкий грех… лишали себя жизни. И поползли слухи… конечно, слухи. Как же иначе. К нам не приходили новые послушники. В конце концов… да, в конце концов остались только я и несколько старых монахов. Им было уже за семьдесят лет. Они говорили, что грешно покидать монастырь. Нельзя, говорили они, чтобы из-за происков Дьявола, святая обитель исчезла с лица земли.

— Они были правы! — горячо воскликнул мальчик. Его лицо запылало, в глазах вспыхнул фанатичный блеск.

— Я тоже думал, что остался из-за этого, — продолжал монах торопливо. — Тоже. Я был ещё так молод. Прошло несколько лет, и старики покинули этот мир, один за другим. И я остался один. Один.

— А та… — робко произнёс мальчик, — та… дьяволица… она… является вам до сих пор?

— Нет, — лицо старика было мёртвым, как камень. — Когда монастырь начал пустеть, она стала являться всё реже и реже. А затем… вот уже сорок семь лет… да, сорок семь лет я не видел её. Ни разу не видел.

— Это так прекрасно. — Мальчик глубоко вздохнул, словно пробуждаясь ото сна. — Так прекрасно. Вы остались здесь и сохранили монастырь. Вы посрамили Дьявола. Вы устояли перед искушением, сберегли свою бессмертную душу.

— Что ты сказал? Сберёг свою душу? — лицо старика, такое добродушное, вдруг исказилось ужасной гримасой. Он наклонился вперёд; в его глазах сверкнула бешеная ярость. — Ты ничего не понял, мальчик. Ничего. О, Боже! Моя душа! Да я бы отдал… я бы, не колеблясь, отдал свою бессмертную душу, согласился бы вечно пылать в адском огне… лишь бы только снова увидеть её… хотя бы на мгновение!

2

Луна

Анабель спала…

Её кожа белела в густой темноте, затопившей комнату, как чёрная вода. Ледяной лепесток луны тускнел среди туч, запорошенных редкими серыми звёздами.

Анабель…

Волос Анабель осторожно коснулась лёгкая, как тень, рука. На лицо упал взгляд испепеляющих тёмных глаз. Любой человек, ощутив этот взгляд во сне, проснулся бы с криком — и потерял бы рассудок до конца своих дней. Но Анабель не была человеком. Она лишь завертела беспокойно головой; в затенённых углах её глаз задрожала ночным мотыльком улыбка. Не пробуждаясь, она разлепила влажные сонные губы и прошептала имя.

Да, Анабель. Как это мило с твоей стороны узнавать меня даже во сне.

Она неподвижно сидела над спящей, лишь иногда касаясь заострёнными концами пальцев прозрачной, почти стеклянной кожи на лбу, к ещё по-детски округлой щеки, опылённой лёгким пушком.

Что она ощущала? Зачем, во имя Тьмы, теряла бесценное время возле глупой спящей девочки? Что это было? Материнские чувства? Нет, — при этой мимолётной мысли она едва не рассмеялась в голос. Материнство ей было чуждо, как никому другому. Она слишком любила самое себя. В сущности, и в Анабель она видела лишь своё отражение. Может быть, в этом и было дело? Поэтому она так мучительно желала направить Анабель и помочь ей обрести сердце льва? В надежде, что это излечит её собственные старые раны?

Анабель, наивная девочка. Глупое упрямое дитя. Такие твёрдые, острые зубы, такие чуткие уши, спрятанные в гуще огненных волос. Такая сила в каждом вздохе, в каждом взгляде, — и такое слабое, почти человеческое сердце. Нет, в этом она на меня совсем не похожа.

Луна забилась на небе, как пойманная птица. Её длинный луч сверкающей саблей ударил в лицо Анабель. Она запрокинула горло; веки слегка приподнялись; трепещущие белые белки отразили ядовитое лунное сияние.

Да, Анабель. Да, дорогая. Пей лунный свет, пей его силу, пей, сколько сможешь. Глазами, губами, всем существом. Пей, Анабель.

Анабель застонала. Луна бесновалась, окружённая растерянными звёздами. Лунный свет плясал и клубился по комнате, угасая лишь в её непроницаемых тёмных глазах.

Вдруг за окном послышался шум полёта и в лунном свете стремительно, как чёрная комета, пронеслась знакомая фигура. Она сердито нахмурила брови. Какая досада. Вот уж с кем ей совсем не хотелось встречаться. Что же, пора уходить. Она в последний раз провела холодной рукой по лицу Анабель, на котором блестела тонкая плёнка из пота и лунного свечения. Затем скользнула в свою темноту.

Анабель заметалась, вздрогнула, села на постели. Сон и ночная мгла слетали с неё хлопьями серого пепла. Она обвила руками колени, потёрла влажный студёный лоб.

— Белинда, — позвала она звонким шёпотом. — Белинда!

Она огляделась, яростно протёрла глаза. Но комната была пуста. Только летучая мышь с писком пролетела к окну, зарешеченному лунными лучами.

* * *

Анабель медленно спускалась вниз по крутым ненадёжным ступеням, тонущим во мраке и в мякоти истлевшего от времени ковра. Она жмурилась и тёрла глаза, но на самом деле сон покинул её в эту ночь безвозвратно. Поэтому она и отправилась в странствие по замку, прислушиваясь к шорохам и скрипам, сопровождавшим каждый её шаг.

Ведомая своим безошибочным чутьём, она вступила в огромную тёмную залу с высоким сводчатым потолком и гротескно изломанными стенами. Бывала ли она здесь прежде? Воистину, только в их замке можно прожить столько долгих мучительных лет — и задавать себе этот вопрос.

На полу плескалось и пенилось лунное озеро. У Анабель закружилась голова. О, Тьма. Можно ли хоть куда-то скрыться в этом замке от луны, от её всепроникающей магической отравы?

У окна чернела изящная тень.

— Белинда, — прошептала Анабель, хотя и понимала, что это не она.

Тень обернулась. Это был Люций. Его глаза взглянули на неё с язвительной усмешкой — как всегда. Анабель вдруг показалось, что глаза у него не чёрные, а красные, багровые до черноты. Она сплела на груди задрожавшие руки.

— А, это ты, маленькая Анабель, — Люций лениво полуобернулся и, словно невзначай, провёл рукой, унизанной кольцами, по тщательно уложенным завиткам волос. И как он умудряется сохранить их в идеальном состоянии после ночных полётов и охоты?

— Я не маленькая, — вслух сказала Анабель, забираясь с ногами в какое-то кресло и кладя подбородок на спинку — естественно, пыльную. — Ты же знаешь, Люций, я прошла обряд вступления в силу. И я, между прочим, такая же дважды рождённая, как ты или Белинда.

— Во имя Тьмы, дитя! — Люций возмущённо взмахнул руками — при этом его многочисленные кольца вспыхнули кровавым фейерверком. — Как ты можешь сравнивать? Где твой вкус?! Твоя смерть… нет, и не напоминай. Какая пошлость! Умереть в младенческом возрасте от яда сумасшедшей приёмной матери. И ты можешь сравнивать подобное убожество с великолепной гибелью Белинды на костре! Опомнись, дитя!

— Я не дитя, — огрызнулась Анабель. — И вообще, не пора ли тебе к Ульрике? Она, наверное, уже заждалась!

— Какая, ты, однако, злая девочка, — пробормотал удручённо Люций. — Кстати, о Белинде. Почему ты назвала её имя, когда зашла? Разве она появляется в нашем замке?

— Белинда… — Анабель запнулась. Она не знала, стоит ли это говорить — но ей вдруг захотелось поделиться с Люцием, — хотя она не понимала, почему. В конце концов, разве не сама Белинда учила её во всём и всегда следовать своим желаниям?

— Белинда… она часто приходит ко мне по ночам… когда я сплю, — неуверенно произнесла она, словно ступая по тонкому льду. — Когда я просыпаюсь, её уже нет — но я всегда знаю, чувствую, что она приходила. Не знаю, как. И я не знаю, зачем она приходит. — Анабель замолчала, чувствуя себя предательницей. И, чтобы это предательство не приняло совсем безобразные формы, торопливо добавила:

— Ты ведь не скажешь об этом Ульрике… правда?

— Во имя Тьмы, Анабель! — Люций с достойной восхищения лёгкостью изобразил на лице смертную муку. — Разве я похож на безумца? Обсуждать с Ульрикой Белинду!

— Ты похож на безумца, — заявила Анабель, вздыхая с облегчением — и вдруг широко улыбнулась, совершенно неожиданно для себя самой. Это почему-то смутило её. Она покраснела и отвернулась. Люций с усмешкой следил за ней дочерна раскалёнными глубокими глазами. Чтобы скрыться от этого взгляда, Анабель занялась своими волосами — машинально скрутила их в пушистый жгут и подняла наверх.

— Маленькая Анабель, — томно усмехнулся Люций. Он упруго шагнул в её сторону, кривя губы и небрежно поигрывая пальцами, — Это что же тонкий намёк? Ты любезно облегчаешь мне задачу, открывая свою прелестную белую шейку?

Анабель вся вздрогнула, вспыхнула, как пожар, выпустила волосы, которые упали ей на плечи с сухим шорохом — ворох золотых осенних листьев.

— Перестань, Люций, — резко и беспомощно воскликнула она. — Что за глупые шутки! И, я полагаю, тебе действительно пора к Ульрике.

— Злая, злая девочка. — Люций вздохнул и направился к выходу из зала. На пороге он обернулся; его губы вспыхнули кровью, глаза откровенно смеялись. — Прощай, жестокая маленькая Анабель, — произнёс он манерно, слегка поклонился и исчез, оставив после себя удушливый запах крови, духов и ночного ветра.

Анабель сжала губы и беспокойно завертелась в кресле.

— Я не маленькая, — заявила она шёпотом, обращаясь неизвестно к кому. — Нет, я уже не маленькая!



3

Монастырь

Несколько тягостных гулких секунд Анабель сидела неподвижно в кресле. Затем решительно соскочила. Прошла по залу от одной искорёженной стены к другой, вглядываясь в щели между живописно уложенными камнями кладки. Порывисто прижалась к стене щекой и приняла всем телом упругую пульсацию магической силы.

Вдруг она поняла, что со стеной что-то не так. Странные чужие запахи сочились снаружи. Это не были запахи Чёрного сада. Это было… Анабель прикусила губу и отчаянно толкнула. Сердце её упало и сладко замерцало где-то в глубине. Стена поддалась — или это она прошла сквозь стену? Неважно. Ладони её горели; голова кружилась, а в глазах мельтешили жгучие синие искры.

Она перевела дыхание, поморгала, приходя в себя. Да, это так. Сомнений не было. Пройдя сквозь стену, она оказалась в другом мире.

Анабель огляделась. Вокруг неё возвышались суровые старые стены. Древнее здание — но, конечно, не Чёрный замок. Впрочем, чем-то, пожалуй, похоже, подумалось ей. Тот же мрачный многовековой покой, противостоящий быстротечности и тлению. То же равнодушное величие. Тот же мрак, затаившийся в каждом углу клубком сонных змей.

Но, в то же время, она интуитивно понимала, что есть и различие… огромное различие. Зияющая пропасть пролегала между её замком и этим заброшенным местом. Она до боли ясно ощущала всю мрачную жестокость и непреодолимость этой бездонной расщелины. Ощущала — но не могла осознать, не могла облечь даже в мысли, не то что в слова. Суть этой бездны упрямо и неумолимо ускользала. Она словно видела что-то мельком, краем глаза — но не могла удержать, рассмотреть, пощупать.

Было темно, но Анабель откуда-то знала: в этом мире сейчас не ночь, а поздний угрюмый вечер. Она попыталась хоть что-то рассмотреть и поняла, что стоит в густой тени от стены за каким-то возвышением, накрытым полуистлевшей тканью. Наверху, внутри купола, широкого, как колокол, белели фигуры статуй. Под ними раскинулись окна с цветными треснувшими стёклами, не пропускавшими даже слабого света.

Но детали обстановки мало волновали Анабель. Потому что в этот момент она ощутила… это. Словно удар в висок, словно резь в глазах от набежавших слёз. Она поняла, что не одна. Рядом с ней, совсем близко, был человек.

Человек… Она с силой притиснула пальцы к губам. Сколько лет прошло? Сколько лет с тех пор, как она жила среди людей… любила их… и было изгнана? Сколько? После этого она ни разу не видела людей, не ощущала их присутствия. Ни разу. Только Поросёнок, её Поросёнок… Но разве Поросёнок был человеком? С тех пор, как она привела его в свой тёмный мир, он отдалился от неё; он упивался кровью и магией, и намного больше походил на отпрыска Чёрного рода, чем сама Анабель.

И вот теперь…

Она выглянула — очень осторожно, стараясь не дышать. Это было нелепо — разве возможно её обнаружить, если она сама не захочет?

Вот он. Вот. Она смотрела во все глаза, не замечая, как их заполняет влага. Какая тёплая кожа — она словно касалась её, словно гладила, словно пробовала губами. И как мягко, как размеренно бьётся сердце. Как по — человечески.

Он был очень молод, почти ещё мальчик, — она поняла это сразу, несмотря на темноту, несмотря на то, что лицо его было сухим и измождённым, с острыми углами скул и подбородка. Он стоял на коленях на каменном полу. На таком холодном и жёстком полу. Но он не замечал, не чувствовал этого. Он не двигался — двигались только губы, в углах которых пенилась слюна. Он что-то жарко, исступлённо бормотал, ломая шершавые длинные пальцы. По щекам его расползались жгучие пятна; из-под полуопущенных век сверкали невидящим блеском глаза.

Анабель невольно подумала о том, какое отвращение испытала бы к этому мальчику Белинда. И к его слепой решимости во взгляде, и к протёртой грубой ткани, кое-как прикрывающей тело, и к нечёсаным сальным волосам, спадающим длинными прядями…

Но она, Анабель… Ей было всё равно. Или нет — это нравилось ей ещё больше. От простых крестьян, которых она исцеляла когда-то, тоже пронзительно пахло потом, и лица их были грубыми и рано отупевшими. Но она любила их. Любила!

Сколько времени она смотрела на этого мальчика? Полчаса? Час? Или всю ночь? Стало совсем темно, только безумный огонь его глаз пылал, как и прежде. Минутами ей так отчаянно хотелось выйти, открыться ему, коснуться, провести рукой по этим грязным волосам, ощутить его тепло, его человечность… Она не сделала этого. Но и уйти не могла.

Наконец, он, пошатываясь, встал с колен. Неуклюже двинулся к выходу. Анабель, не отрываясь, смотрела ему вслед.

* * *

Вернувшись в замок, в ту самую залу, она со всех ног бросилась наружу, гонимая плетью луны. Она не могла, не хотела здесь оставаться.

Выбежав вон, она налетела с разбегу на Люция.

— Как, ты ещё здесь? — воскликнула она вместо извинений.

— Опомнись, дитя! — вскричал он, опираясь на стену и приводя поспешно в порядок смятый костюм. — Если хочешь полетать, это лучше делать в саду, а не в замке! И что значит — я ещё здесь? Мы расстались буквально минуту назад! Ты что же, решила играть роль моего сторожевого пса?

— Минуту назад? — повторила Анабель. — Ах, да… понятно. Видишь ли, я была в другом мире. Там прошло, наверное, полночи. Или больше. Не знаю.

— В другом мире? — Люций сощурил глаза, что-то вспоминая, затем усмехнулся. — О, конечно. Я и забыл, что в этом зале до сих пор находится игрушка Белинды.

— Игрушка Белинды?! Какая игрушка?! — не поняла Анабель.

— Это было довольно давно. Ещё до твоего рождения, дитя. Но в том мире, насколько я припоминаю, время текло медленнее — так что у них, полагаю, прошло где-то полвека, или даже меньше.

— Но сейчас оно там течёт быстрее!

— Медленней, быстрее, какая разница! — Люций брезгливо поморщился. — Ты думаешь, меня это заботит? За теоретическими вопросами прошу обращаться к дядюшке Магусу, дитя! Лично я предпочитаю практику, — он обнажил клыки в хищной улыбке. Анабель отвела глаза.

— Но что же это за игрушка?

— Монастырь, — охотно ответил Люций. — Вообще-то она была права. Монастыри — весьма занятные места. Помню, однажды я сам… Но тот монастырь, конечно, был женский… Боюсь, после моих визитов ряды монашек сильно поредели.

— Белинда — она — тоже? — прошептала Анабель.

— О, нет. Она поступала тоньше. На мой вкус, так даже чрезмерно тонко. Впрочем, каждому своё, не так ли? Удовольствия, по крайней мере, она получала не меньше.

— Но как?

— Она просто являла себя монахам. Проходила по церкви — и больше ничего. Но этого было вполне достаточно! — Люций не выдержал и расхохотался. — Монахи, бедняги, все как один, сходили с ума или кончали с собой.

Анабель посмотрела ему в глаза. Внутри неё разрастался мучительный чёрный холод. Она не могла оторвать опустевшего взгляда от этих багровых смеющихся глаз, от губ, всё ещё влажных от крови.

— Но зачем? — спросила она беззвучно. — Зачем она это делала, Люций? Я не понимаю.

— Зачем? — Люций был удивлён. Он вскинул брови — совсем как Белинда, — и насмешливо смерил её безжалостным взглядом. Затем прикоснулся к её щеке холёной рукой, пахнущей тленом. — Я же сказал — она забавлялась. Что же здесь непонятного, маленькая Анабель?

4

Встреча

Она прошла как солнечный свет сквозь листву; как эхо, как предрассветный туман.

На сей раз, она была готова. Готова ко всему. Её глаза смотрели широко и напряжённо, стараясь охватить как можно больше. Тело изгибалось электрической дугой. Она сдвигала брови и стискивала губы, отчего на её полудетском лице вспыхивала твёрдая решимость. Белинда бы расхохоталась при виде такой картины.

Она вошла в церковь и огляделась, глубоко вдыхая влажный тяжёлый дух. Там было пусто. В запущенные стёкла стучалось серое тусклое утро. Белые статуи равнодушно подставляли слепые затёртые лица слабым проблескам света. На полу хрустела сухая листва, занесённая ветром, и осколки цветного стекла.

Анабель обошла церковь кругом, ловя взглядом тени и слушая шорохи. Затем вышла, стремительно, не оглянувшись. Ей не нужна была церковь, гулкая от пустоты. Ей не нужна была пустота. Довольно.

Она кружила, как лиса, по тёмным залам и скрипучим узким коридорам. Её рука, которой она то и дело трогала стены, стала тёмной и жирной от грязи. Она поднесла эту руку к глазам и улыбнулась. Ей это нравилось.

Она подумала о Чёрном замке, где пыль и разруха так причудливо переплетались с жадной, назойливо бьющей в глаза роскошью. Хаос и изобилие. Вот что им нужно. Внешне они так мало ценили тяжёлый бархат, тут и там изъеденный червями и золото, густо горевшее на каждом шагу. Ценили, казалось, не больше, чем путину и плесень, наступавшие из углов. Но кто из них — избалованных и пресыщенных — согласился бы всю свою жизнь провести в тесной лачуге, затерянной в лесу? Или в этом монастыре? Кто… кроме неё, Анабель?

* * *

Она нашла его в маленькой келье, в самом сердце умирающего здания. Мальчик лежал на полу, подложив под голову гнилую солому — так вот почему у него такие грязные волосы. Он спал. Во сне он казался младше и беспомощней. Но она захотела, чтобы он проснулся, — захотела прежде, чем успела о чём-то подумать. Это было ошибкой. Не следовало так начинать.

Он поднял голову. Увидел её: белый треугольник лица, кошачьи глаза, кровавые губы. Отпрянул.

— Кто ты?

У него был не слишком приятный осипший голос. Губы слипались и не слушались его. Она поняла, что он говорит впервые после долгого молчания.

— Ты… — он смотрел на неё, сжимая руками что-то на шее, под грязной тканью. — Ты … та дьяволица? Та… Нет… ты не она.

— Я не она, — подтвердила Анабель.

— Но ты не человек, — он отчаянно замотал головой. — Я чувствую это. Кто ты?

— Я? — она неожиданно жестоко усмехнулась. Воспоминания, как ледяные иглы, впились в её тело. Она помнила, кто она. Как она может забыть? — Я — нечистая сила.

Он с хриплым невнятным криком вжался в стену и принялся что-то шептать, снова и снова повторяя стремительно рукой один и тот же жест. Этот жест был ей знаком. Она нахмурилась, вспоминая.

— Как ты это делаешь? — она машинально попыталась повторить. Прикоснулась ко лбу, к груди к одному плечу, к другому. — Так?

Он смотрел на неё остекленевшими от ужаса глазами.

— Ты — ты можешь — ты…. Нечистая сила…

— Что могу?

Он вновь поднял руку, но она бессильно упала.

— Всё равно, — прошептал он, — мне всё равно. Тебе не обмануть меня, не искусить. Я знаю, что он хитёр, я знаю, что он силён. Но я не сдамся.

— О чём ты? — раздражённо воскликнула она и сделала шаг к нему.

Он всхлипнул и закрыл лицо руками. И вдруг она ощутила его страх — исступлённый, леденящий страх, на какой-то миг одолевший фанатичную слепую веру.

Удивление и жалость подхватили её, как два крыла. Она опустилась на пол рядом с ним, обвила рукой исхудавшие плечи.

Не надо, — ласково прошептала она. Её голос стал нежным, как пение сирены. — Не надо, не бойся. Я не причиню тебе вреда. Я никому никогда не причиняла вреда.

Но он уже справился с собой и вырвался, точно его окольцевала кобра.

— Я не боюсь! — закричал он, брызгая слюной. — Моя вера крепка. Тебе меня не искусить! Изыди! Именем Господа приказываю тебе — изыди!

Она стояла, не шевелясь, точь-в-точь как белые статуи в церкви. Он рухнул на пол, содрогаясь.

— Я не могу, — прошептал он, царапая камни ногтями, — Я совсем один…

— Ты один? — она подошла и положила холодную невесомую руку ему на плечо. — Совсем один?

Он оглянулся затравленно.

— Да, — пробормотал он еле слышно. — Я не думал, что это так тяжело. А ведь прошло только два года…

— Что ж, — Анабель устремила зелёное пламя глаз в темноту. — Ты один, и тебе нужен хоть кто-то. Это очевидно. И я… — По её лицу пробежали багровые блики. — И ты… ты тоже мне нужен. Теперь я точно знаю. Ты мне нужен.

-

* * *

Замок встретил её гробовым молчанием. Но, закрыв на секунду глаза, она, как всегда, ощутила их всех. Спящих и колдующих, холодных, как кладбищенские камни и горячих, точно огонь в чреве земли. Ей казалось, что каждый из них наблюдает за ней, слушает стук её сердца, застрявшего где-то в горле, и смеётся, упиваясь собственной силой.

Куда идти? К себе? В старую башню, раскачанную всеми ветрами? Но мысль о том, чтобы вновь остаться одной, показалась ей нестерпимой. И, в то же самое время… увидеть кого-то из них было бы, наверное, не меньшей мукой.

Но она не успела сделать выбор. Ступая в никуда, путаясь в собственных мыслях, как в липкой паутине, она увидела вдруг Ульрику.

Ульрика стояла, бледная и томная, точно те изваяния в церкви. Анабель замерла и посмотрела на неё, невольно проникаясь её странной, мерцающей неясно красотой. Не зовущий мрак глубокой бархатной ночи, не пьянящее сияние солнечного дня. Красота Ульрики была словно пасмурный серый день — неприветливый, тусклый и всё же влекущий. Её волосы мягко струились прозрачным дождём, глаза горели, как болотные огни. Туман, вода — вот чем была Ульрика. Но эта вода таила угрозу. Холодный безжалостный омут.

— Где ты была, маленькая Анабель? — спросила Ульрика певуче и совершенно без интереса.

— Почему все зовут меня маленькой? — зло процедила она сквозь зубы.

— Все? — Ульрика слегка склонила голову к плечу. — Право, не знала. Так называет тебя Люций…

— Ах, вот как. — Она хотела пройти, но Ульрика стояла на её пути.

— Так где ты была? И чем… — Ульрика принюхалась и содрогнулась, притворно закатив глаза. — Чем от тебя так пахнет, Анабель?

— Дай мне пройти.

Ульрика вдруг протянула руку и поймала Анабель за подбородок. Её пальцы были ароматные и острые, как иглы шиповника.

— Ах, какой у нас гордый трагический вид, — промурлыкала она. — Какие высокие, неизъяснимые страдания. Где уж нам понять столь тонкое, возвышенное существо? А на самом деле всё просто, моя дорогая. Девочка скучает. Это бывает со всеми в твоём возрасте. И не нужно обольщаться, воображая, что ты какая-то особенная.

— Разве мы все не особенные? И разве ты, Ульрика, не скучаешь, сидя одна целый день в этом замке?

— О, Анабель, — на лице Ульрики блеснула змеиным жалом улыбка. — Знала бы ты, какие забавы доступны таким, как мы…

— Я прекрасно знаю ваши забавы, — Анабель вся ощетинилась, — Пить кровь, доводить людей до безумия — что ещё?

— Глупая маленькая Анабель, — послушался вдруг другой, приторно сладкий голос. Это был Люций. Анабель не заметила, когда он появился. Он встал рядом с Ульрикой, и та приникла к нему, беспомощная и гнетущая, как плакучая ива.

Люций никак не ответил на эти проявления супружеской приязни, но и не отстранился. Он посмотрел на Анабель и нахмурился.

— Что за ужасный запах, дитя! Это пахнет… ну, разумеется! Грязным человеком. И не просто грязным, а очень грязным. Анабель, прими мой совет: развлекаясь с людьми, следует быть разборчивей. Это просто невыносимо.

Анабель побледнела, вспыхнула, вновь побледнела, но ничего не сказала. Она повернулась и почти побежала, не чувствуя ног.

У себя в башне она упала на постель и разрыдалась, сама не понимая, почему. Она плакала долго, очень долго, пока слезы из обжигающе горьких не стали лёгкими, словно ночная роса, и не принесли покоя. Тогда она уснула, уткнув в ладони мокрое лицо.

…Ей снилось, что замок — древнее огромное чудовище, приютившее её в изгибах тела. Она прилепилась к нему, как жемчужина к тёмному нутру затонувшей в глубинах раковины. Она ощущала ток крови чудовища, питавший её саму, отдававшийся в её прозрачном теле глухими ударами. И не нужно было ничего искать, ни к чему стремиться. Эта кровь сама несла её куда-то… несла… Наконец, она выглянула, как дозорный, из глаз чудовища. Она увидела — увидела что? И тогда она поняла… но в этот момент всё исчезло, и только тьма… Тьма… Анабель спала.

5

Разрушение

На сей раз он её ждал.

Он не спал, а сидел, скрючившись в углу, опутанный цепями ночных теней. Тех самых теней, что давали ей силу, как солнце и дождь дают силу цветам и деревьям. Только ядовитые чёрные цветы — такие, как она, — чахнут от солнца и насыщаются лунной отравой.

Он даже не вздрогнул, когда она появилась. Только испуганно вскинул глаза — круглые, как у совёнка, — и натянул поближе к подбородку какую-то тряпку.

— Ты снова здесь, — сказал он негодующе, но в то же время почти жалобно.

Она не ответила. Она мягко опустилась на пол в другом углу, подобрав под себя нескладные тонкие ноги. Она молчала. Он тоже молчал, следя за тем, как даже в темноте её волосы горят, бросая тревожные отсветы на полузакрытое ими лицо.

— Зачем ты приходишь? — спросил он почему-то шёпотом.

Она резко повернулась всем телом; на секунду ему показалось, что она прыгнет, на него, как дикая рысь — такой напряжённой была её поза, так яростно взметнулись зелёные глаза.

— Затем, что я так хочу, — глухо сказала она. — Я всегда делаю то, что хочу.



Он посмотрел на неё изумлённо.

— Ты словно повторяешь чужие слова.

— Может быть. — Она стиснула коленями ладони, как будто хотела их раздавить.

Он не сводил с неё глаз.

— Ты страдаешь, — сказал он, наконец.

— Какое тебе до этого дело? — прошептала она.

— Но ты же приходишь ко мне. — Он решительно откинул ветошь, служившую ему постелью, встал и подошёл поближе. — Я не понимаю. Ты говоришь, что ты нечистая сила, но ты приходишь сюда, в святое место, и не причиняешь мне никакого зла. Может быть, это всё шутка? Может быть ты, обычная девушка?

— Что? — она вскочила. — Замолчи! Меня уже принимали за обычную девушку! С меня довольно! Пойдём!

— Куда?!

Но она, не слушая, содрогаясь, как от рыданий, схватила его за плечи. Даже сквозь ткань он ощутил, как холодны и тверды её руки. И в тот же миг они оказались в церкви, внизу. Он рухнул на пол, держась руками за голову. Купол завертелся у него перед глазами. А она возвышалась над ним, стройная и тонкая, как шпага, с искажённым болью лицом.

— Смотри!

Рыжая грива взвилась, точно её подхватил ураган. И в тот же миг полопались все витражи. Стёкла с отчаянным звоном брызнули на пол. Мириады разноцветных осколков — прозрачных и тёмных, ярких и тусклых — усыпали всё, запутались даже её в волосах, и там запылали, как драгоценные камни.

— Хочешь ещё?! Смотри!

Она стиснула зубы и вскинула ввысь бешено горящие, полные жгучих непролитых слёз глаза.

— Смотри!

Статуи святых, безмолвно взиравшие на них из поднебесья, вдруг закачались, словно это были не каменные глыбы, пережившие века, а фигурки из папиросной бумаги. И затем они тоже посыпались вниз — бесшумно, на лету превращаясь в мягкую белую пыль. Эта труха засыпала их, как манна небесная.

Она опустилась на пол — прямо на груду осколков, — и откинула голову — так, что волосы коснулись каменных плит. Рыжие змеи, ползущие по серому праху. Она огляделась. Глаза её сами были как два осколка стекла. Тусклые. Холодные.

— Довольно? Или, может, мне разрушить стены? Или поджечь весь монастырь, чтобы вся эта грязь и рухлядь запылала до самого неба? — Она провела ладонью по лицу, затем закрыла его руками.

Он подошёл — как будто ступая по углям.

— Кто ты? — прошептал он. — Что ты такое?

Она оторвала безжизненные руки, подняла лицо, посмотрела на него в упор.

— Я не знаю. У меня есть сила — и это всё. Это всё что я знаю.

— Нечистая сила… — прошептал он.

— Нечистая? — она устало усмехнулась. — Чистая, нечистая — кто это может знать? Да что это вообще такое? Вот тебя, скажем, тоже, трудно назвать очень чистым.

— Не кощунствуй! — вскричал он, побагровев. — Твоя сила… она…

— От нечистого. Знаю. — Она с готовностью кивнула. — Можешь поверить, я это слышала. Правда, вот незадача — я даже не знаю, кто это такой. — Она повела плечами. Её плечи были широкими и угловатыми, но один из коронных жестов Белинды и Люция всё равно получился весьма изящным.

Он смотрел, и его лицо бледнело на глазах. Губы несколько раз хватали воздух, прежде чем выдавить звук.

— Ты… не знаешь…

— Нет. — Она яростно взметнулась всем телом, как рыба о лёд, ударилась о камни, усыпанные битым стеклом.

— Говорю тебе, я ничего не знаю. Ничего. Ничего, ничего! Но я так больше не могу. Я не выдержу. — Она повернулась и прижалась лицом к стене. Её волосы горели ржавым цветом запёкшейся крови. Крови её истомившегося сердца.

Она не плакала — просто замерла; неподвижно, как надгробное изваяние.

Он подошёл, опустился рядом на колени и обнял её за плечи.

6

Вопрос

Время двигалось странно и непредсказуемо. Оно то летело, словно камень из пращи, то ползло неохотно старой черепахой. Иногда в монастыре проходили месяцы, а в мире Анабель — всего одна ночь. А иногда наоборот: Анабель покидала монастырь и возвращалась через долю секунды, успев прожить в Чёрном замке несколько дней, томительных и сладких от предвкушения.

Иногда это её забавляло, иногда — приводило в буйную ярость. Как, впрочем, и всё, что было связано с монастырём — и с ним.

… Ночь подходила к концу. Анабель, перебирая пальцами волосы, медленно брела по лабиринтам замка. Тёмные лестницы льнули к её ногам, как кошки Энедины; окна, притаившиеся в тёмных стенах, размечали путь голубыми и серыми пятнами.

Пели ступени, пели половицы, пели все струны в теле Анабель — непоправимо холодном снаружи и лихорадочно пылающем внутри. Пела она сама — еле слышно, но её нечеловеческий голос проникал во все щели и скважины замка, как дым, и стелился позёмкой по залам и коридорам.

Откуда-то из темноты выступила бледная фигура с распущенными до полу серебристыми волосами. Это, конечно, была Ульрика.

— Замолчи, Анабель, — простонала она, — Что за ребёнок! И так полнолуние, в замке творится полнейший хаос! Только эльфийского воя не хватало!

Анабель равнодушно пожала плечами — что ещё она могла ответить? — и продолжила свой путь. В одно из окон влетел серый вихрь, пахнущий сырой землёй, кровью и смолой. Что-то серое, всё в иглах и репейнике, прокатилось кубарем по каменному полу, издавая пронзительный вой, от которого даже у Анабель и Ульрики заложило уши. Два волка — один молодой, другой совсем ещё волчонок, — зарычали, завертелись, как будто пытались поймать каждый свой собственный хвост, и обернулись, разумеется, Мартином и Поросёнком. Оба тут же повалились на пол, тяжело дыша в изнеможении и по привычке высунув красные дымящиеся языки.

— Я же говорила! — взвизгнула Ульрика. — О, это полнолуние! — И она исчезла, с треском захлопнув дверь.

Анабель по привычке прижала Поросёнка к себе, хотя и знала, что это ему не по вкусу. Да и ей всегда было больно, обнимая его, вдыхать вместо запаха тёплой, разнеженной солнцем детской кожи, густой и тяжёлый дух дикого зверя. Впрочем, — в который раз напомнила себе она, — я ведь сама сделала его таким. Я хотела, чтобы он жил. Хотела. Но хотела ли я такого? Да или нет?

Поросёнку, наконец, надоели её ласки, он решительно вырвался и убежал. Анабель закусила губу.

Мартин поднялся с пола и сострил ей шутливую гримасу.

— Не обращай внимания, — посоветовал он, — Волчонок нынче не в духе. И Ульрика, между прочим, тоже. Говорят, у них с Люцием что-то совсем расклеилось.

— У них так всегда, — отозвалась Анабель.

— Нет, сейчас всё вроде совсем по-другому. Я вообще не понимаю, как он терпит её столько времени. — Мартин с отвращением скривился.

Анабель снова пожала плечами и молча повернулась. Ей не хотелось слушать эти сплетни. И не хотелось видеть ни Ульрику, ни Мартина, ни Поросёнка.

* * *

У себя в башне она присела осторожно на кровать и закрыла глаза. Наконец-то одна. Наконец-то она может подумать.

Она провела рукой по подушке. Какое восхитительное, тонкое кружево — чуть желтоватое, цвета слоновой кости. Чьи ловкие пальцы, затвердевшие, исколотые иглами, его плели? Чьи глаза краснели и наполнялись слезами? Или это был не человек? Немного предрассветного тумана, немного морской пены, немного магии — и вот великолепие, которым восхитилась бы любая кружевница.

И о чём она только думает?

Анабель зажмурилась. Что было этой ночью? Ах, да, они снова спорили. Что же ещё? Эти споры одновременно и мучили её, и давали покой. Разве так бывает?

Он ей сказал, что бог создал всё. Она спросила:

— Откуда ты знаешь?

Тут же в его глазах зажёгся слепой белый огонь. Это она не любила.

— Знаю. — Ответил он. — Знаю.

— Откуда?

— Ты не понимаешь. Я не просто знаю. Я верю.

— Я не понимаю.

— Если бы я не верил, не было бы смысла… никакого смысла ни в чём.

Он как будто ударил её по лицу.

— Смысл, — прошептала она, наконец. — Я тоже искала смысл. Я хотела помогать другим, помнишь? Но это было ошибка.

— Да, — воскликнул он почти с остервенением. — Это была ошибка. И знаешь, почему? Потому что ты хотела им помогать ради них самих. Но они этого не стоят.

— Не стоят, — повторила она, как эхо.

— Добро надо делать не ради кого-то, — он сложил благоговейно руки, — а ради самого добра. В этом и есть смысл — высший смысл. Служить добру.

— Мы никому не служим.

— Ты опять повторяешь чужие слова.

— Да.

Долгое, долгое, молчание…

— Анабель, я не знаю, кто ты. Но у тебя есть душа… бессмертная душа. Я это знаю.

— У меня бессмертное тело.

— Тело греховно. Анабель, я никогда бы не поверил, что нечистая… что такое существо, как ты, может обладать душой. Но это так. Потому, что ты ищешь добро, истину, свет.

Он смотрел на неё так странно.

— Помнишь, когда ты пришла в первый раз, ты сказала, что мы нужны друг другу? Теперь я знаю, для чего, Анабель…

…Теперь, лёжа в тишине и полумраке, она вновь и вновь вспоминала этот разговор. Иногда ей казалось, что она засыпает. Добро… истина… свет… Что бы об этом сказала Белинда? Что добро и истина — абстрактные понятия. Но разве он — абстрактное понятие? Он такой живой. Такой настоящий. Как те люди… тогда. Но на этот раз нет лжи. Он знает, кто она. И он сказал, что она нужна ему. Она это знает. Это правда. Нужна. И не как тем людям, не потому, что у неё есть сила. Ему не нужна её сила. Ему нужна она. Она сама. Значит…

Она закружила по комнате. Что-то перекатывалось у неё в груди, как искрящийся хрустальный шарик. Затем она вскочила на окно и встала во весь рост, держась лишь одной рукой за ненадёжные камни. Ночь дышала ей прямо в лицо. Кричали вороны, и в горле горело и ныло. Если вдруг её рука сорвётся, она превратится в птицу — или в летучую мышь — и полетит в это глубокое, уже совсем прозрачное сиреневое небо, в эту бездну, готовую, казалось, поглотить и поля, затканные росами, и горы, и даже их замок…

Шум полёта. Нет, это не вороны.

— Люций! — окликнула она зачем-то. Он замедлил полёт. Его лицо с пронзительными тёмными глазами оказалось вдруг совсем близко. Интересно, если она бросится вниз, из окна и будет лететь, как камень, прямо к земле — он подхватит её или нет?

— Люций, — она не знала, шепчет или кричит, заглушая ветер и заунывные крики ворон. — Люций, что такое любовь?

И вдруг, не дожидаясь ни взгляда, ни ответа, она полетела вперёд против ветра, над тёмной землей, на запад — туда, где осыпались, как яблоневый цвет, бледные серые звёзды и ночь потревоженным чёрным драконом искала укромное место в древних пещерах…

7

Двое

Где они встретились?

В полутёмной зале с глухо шуршащими коврами? Зале, где окна не пропускают ни единого отблеска света, и где запахи склепа нехотя перебиваются ароматом розового масла и жасминовой эссенции? Или в бескрайних ночных лугах, где чёрная трава лоснится, отливая серебром, словно кошачья шерсть? Бесчисленное множество цикад замокло при их появлении, словно даже таким простым, как капля воды, существам, дано ощущать роковую поступь неизбежного. Или там — высоко — среди пыли и паутины созвездий — над дымными тучами, которые летели стремительно, точно падая в пропасть.

Или…

Неважно.

Они встретились — и этого довольно. Их руки едва-едва соприкоснулись.

— Кузен…

— Кузина…

Они смотрели друг на друга, как в зеркало. Каждый искал в чертах другого свои черты; и, находя, испытывал лишь досаду, а, не находя, — разочарование.

Наконец, он откинул волосы со лба и слегка склонил голову набок — одним из своих безупречно заученных томных жестов.

— Счастлив видеть тебя, кузина.

— Увы, — она повела плечами, — не могу сказать то же самое.

— Я убит.

— Люций, как же банально! Ты слишком много имеешь дело с людьми, это явно портит твой вкус. И потом, не стоит шутить таким образом. Учти, если ты снова будешь убит, я не стану участвовать в твоём возрождении.

— Злая прекрасная лгунья. Почему ты так меня не любишь?

— Потому что мы слишком похожи, — сказала она то, что они и так оба знали. — Не слишком приятно видеть в тебе все мои недостатки.

— Как, кузина! — он вскинул руки в безупречно разыгранном ужасе. — Что я слышу?! У тебя есть недостатки?!

— О, конечно же, нет, — ответила она безукоризненно серьёзно. — В том-то и дело, что в твоём исполнении все мои многочисленные и неоспоримые достоинства выглядят как недостатки. Ты — моё кривое зеркало, Люций. Разве можно вынести такое?

— Абсолютно невозможно, — согласился он.

— И что же тебя ко мне привело? — спросила она без всякой связи.

— Анабель, — коротко ответил он. Впервые его глаза действительно стали серьёзными. Анабель… — то ли удивилась, то ли просто отозвалась эхом Белинда. Больше она ничего не сказала; лишь смотрела ему в лицо, слегка откинув голову, — словно на луну или на ночные облака, — и ожидала продолжения.

— Она… — произнёс он, растягивая каждый слог, словно это было танцевальное па, — она спросила меня о любви.

— Вот как? — Белинда взглянула почти равнодушно. — Что же, это вполне понятно. Она в таком возрасте. И у кого ей ещё спросить? У дядюшки Магуса или тётушки Лавинии, которые давно покрылись плесенью? А Энедина бы и слушать её не стала.

— Она могла спросить у тебя.

— Нет, — отрезала Белинда, — не могла. — Её глаза стали пустыми и чёрными, а на щеках заплясали кровавые отблески. — Люций, она меня избегает. И никогда не спросит… тем более об этом.

— Почему?

Их взгляды встретились вновь. Они словно пили силу и жизнь, неотрывно глядя друг на друга.

— Потому что я — это она. Я — это то, чем ей суждено стать… рано или поздно. Та часть её, с которой она пытается бороться. Поэтому она так любит меня — и так ненавидит.

Она замолчала. Тьма отступала из её золотистых глаз. Наконец, она улыбнулась.

— А ты — ты ведь так похож на меня. И потом, кто как не ты может поведать всё о любви? Кто, как не ты, каждую ночь…

— Разве это любовь? — перебил он резко.

Она недоумённо подняла глаза.

— Люций, во имя Тьмы, не хочешь же ты сказать, что жаждешь чего-то иного?

— А разве я так сказал? — протянул он лениво, приподняв одну из своих изящных — как усики бабочки, — чёрных бровей, и рассеяно играя кольцом на длинном заострённом пальце. — Право же, кузина; я не говорил ничего подобного.

Несколько секунд она наблюдала за ним со странной улыбкой — не то нежной, не то циничной.

— Идём, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что показать. Полагаю, тебе будет интересно, что же происходит с Анабель.

8

Разговор

В этом мире поздняя осень равнодушно встречала раннюю зиму. Робкие снежинки таяли на лету и обращались во влажную тёплую морось. Ночное небо — пустое, беззвёздное, затянула мутная седая поволока.

Они слетели на землю как чёрный тающий снег; как туман, пришедший ниоткуда. Косматый холодный ветер обвеял яростно их тела, которые были ещё холоднее.

В чёрные зеркала их глаз опрокинулся лавиной монастырь. Мёртвый и измученный. Груда искорёженных камней, обезображенная временем и… разрушительной магией девочки, которой стало слишком больно.

Две тёни заскользили сквозь вековые стены вместе с чёрной гнилой водой, скопившейся в каменной кладке.

Их никто не заметил. Никто… В самом деле, кто разберёт в сыром и пустынном сумраке — три тени или одна? Впрочем, та, у которой не было тени, кроме негасимого медного отблеска от спутанных волос, могла бы ощутить знакомый холод, заползающий внутрь проворной чёрной змеёй. Могла — но не ощутила. Быть может, не захотела.

* * *

— Почему ты так смотришь?

— Потому что я не знаю, Анабель. Я не знаю, что с нами творится. Я не знаю, грешно это, или нет.

— Ты сам говорил, что бог — это любовь. Как же может быть грешно, что ты меня любишь?

— Ты снова кощунствуешь.

— Когда ты так смотришь, мне кажется, ты меня ненавидишь.

— Я ненавижу не тебя, Анабель. Я ненавижу то зло, что тебя окружает.

— Что же такое, по-твоему, зло?

— Зло — это смерть. Твоё тело мертво, Анабель.

— Нет, мы не мертвы. Как ты не можешь понять? Мы выше жизни и выше смерти. Мы — и то, и другое. Ты снова всё делишь на чёрное и белое.

— А ты снова повторяешь чужие слова.

— Я не знаю. Мои это слова? Или её?

— Кто она, Анабель?

— Неважно. Я не могу говорить с тобой о ней. Не могу. Не спрашивай, прошу тебя.

— Анабель, я не знаю, где ты жила и с кем. Но я точно знаю, что они и их мир — это зло. Но Господь милосерден. Господь дал тебе великую возможность вырваться из этого. Поэтому мы встретились. Я должен спасти тебя, Анабель. Должен вернуть твою душу из ада к свету. Дать тебе веру и смысл. Именно об этом ты всегда мечтала, правда?

— Нет. Не знаю. Зло? Я чувствовала только пустоту… пустоту и безнадёжность. И свободу, от которой хочется кричать. Как будто падаешь в пропасть и знаешь, что будешь падать вечно. Может быть, это и есть тот ад, о котором ты говоришь?

— Да, Анабель. Тот, кто отвергает Господа, будет вечно лететь в адскую бездну. Но я спасу тебя, Анабель. Не знаю, как, но я очищу тебя от греха и скверны, и ты станешь белоснежной, как агнец божий. И тогда мы сможем быть вместе. И ты обретешь, наконец, покой.

— Покой? Я не знаю… Скажи… ты меня действительно любишь?


Голоса затихали, становясь еле слышными. Две тени сорвались и полетели к луне, тая и преображаясь. Того, что они видели и слышали, было более чем достаточно.

* * *

— Я убью его, — заявил решительно Люций. — Блестящие тёмные пряди упали ему на лоб, но он, как ни странно, не воспользовался этим, чтобы откинуть их, горделиво красуясь. На его губах блуждала кровожадная усмешка, клыки горели в красной прорези рта; но глаза, рассеяно смотревшие куда-то вдаль, совсем не улыбались. В них разгорался ледяной безжалостный огонь. Сквозь маску позёра и франта неумолимо проступала его истинная сущность. Он облизнулся.

— О, да, кузина, можешь не сомневаться. Я убью его.

— Прекрати, Люций. Что за вздор, в самом деле. Ты просто сошёл с ума.

— Вот как? — он прищурил глаза. — Неужели, кузина, ты полагаешь, что для такого существа, как я, убийство — признак безумия?

— Нет, — Белинда покачала головой, — Как ты не понимаешь? Это было бы ошибкой Люций, чудовищной ошибкой. Мало того — это было бы просто глупо.

— Почему же?

— Ты сам понимаешь, не надо притворяться. Если кто-то из нас убьёт его сейчас, когда Анабель воображает, что любит его, мы потеряем её навсегда. Это подтвердит весь тот вздор, что он нашёптывал ей — что мы зло, нечистая сила… ну, и тому подобное. Она не сможет вернуться, даже если захочет, не сможет принять себя и свою природу. Живой он всего лишь нелепый юнец, чья голова забита банальной чепухой и от которого очень плохо пахнет. Мёртвый он никогда не даст Анабель стать собой. Его призрак будет вечно бродить в её памяти. Он станет её проклятьем. Она не сможет жить, не сможет идти вперёд. Нет, Люций. Воистину, это безумие.

Люций вздохнул — томно, как всегда, и наконец-то отбросил волосы.

— И что же ты собираешься делать, кузина? — спросил он в своей обычной нарочитой манере.

— Ничего. Анабель должна сама пройти через это. Сама всё понять и преодолеть. Иначе…

— Ничего? — повторил он недоверчиво. — Неужели, кузина? Признайся, что ты что-то замышляешь. Ничего не делать и покорно ждать — это совсем не в твоей… вернее, не в нашей природе. Верно?

— Может быть, — Белинда скромно опустила пушистые ресницы; возле кровавых губ вдруг появилась детская ямочка. — Всё может быть, Люций. Мой выход ещё предстоит. Уверяю тебя, я его не пропущу.

-

9

Видение

Утро или вечер?

Он встал. После долгих часов, проведённых на сырых камнях, тело закоченело и онемело. Ступая с трудом как, дряхлый старик, он подошёл к окну.

Небо тусклое и отяжелевшее. Чёрные, обглоданные ветром деревца замерли, нелепо воздевая к нему склизкие червеобразные ветви, как будто кривляясь.

Тишина. Даже ветер зачах и притаился где-то в далёкой лощине.

Монастырский сад — жалкий и увядший. А за ним — ничего. Одна бесконечная пепельно-серая пустошь. Да ещё проклятые уродцы-деревца тянутся и корчатся, словно чёрные руки тех, кто погребён — там, глубоко, в промёрзлой земле. И ни тени, ни звука. Тишина, пустота… и одиночество. Жгучее, пронзительное, точно тягостный волчий вой.

Казалось, весь мир позабыл, что такое человек.

Если бы не Анабель…

Но Анабель не человек.

Анабель…

Если бы только знать, что он творит. Что это — чудовищный грех, который низвергнет в ад его душу, или подвиг, достойный святого? Вернуть Господу дух, погрязший во мраке. Превратить демона с горящими тигриными глазами в ангела, чуждого всякой скверны. Возможно ли это, Господи?

И, если да, то под силу ли ему такое?

Он взял дрожащими руками Библию, раскрыл наугад, хотя знал, что там нет ответа. Там нет ничего, ни слова о существах, подобных Анабель.

На пожелтевших страницах буквы были едва различимы. Но он знал наизусть почти каждое слово.

Иеремия, глава тридцать третья. «Воззови ко Мне — и Я отвечу тебе, покажу тебе Великое и Недоступное, чего ты не знаешь».

— Спасибо, Господи, — прошептал он.

-

* * *

Он вошёл в церковь. Она изменилась. Ни статуй, ни витражей. Всё изменилось. Теперь всякий раз, заходя сюда, видя битое стекло и каменные крошки на полу, он будет вспоминать, как Анабель…

Но разве его вера не осталась прежней?

Он подошёл к алтарю и опустился на колени. Несколько стёклышек тут же вонзились в него, распоров старую ткань. Но какое это имело значение?

— Господи, — прошептал он исступлённо, — Господи Боже, молю тебя, помоги. Просвети меня. Я ничего не знаю. Я так слаб, Господи, и дух мой немощен. Я не знаю, угодно тебе, или нет, то, что я тщусь совершить. Вразуми меня, Господи. Пошли рабу своему знамение, чтобы мог я узнать, какова твоя священная воля…

Его веки сомкнулись, а губы продолжали творить молитву. Вновь и вновь он шептал одни и те же слова. Он упал ничком, касаясь лбом холодного пола. Там тоже было стекло. Его лоб покрыли порезы. Липкие алые струйки потекли по его лицу, заливая глаза. Как от тернового венца, Господи…

Ни разу со дня встречи с Анабель, он ещё не молился так жарко, так неустанно.

— Знак, Боже. Пошли мне знак, — повторял в десятый, в тысячный раз, без устали.

Вдруг его влажные сомкнутые веки что-то опалило. Он медленно поднял звенящую голову. Глаза слезились, точно от сильного жара.

Перед ним, прямо над алтарём разливалось золотое сияние. Оно было ярким, как солнечный свет, но не слепило глаза. Напротив: чем дольше он на него смотрел, тем яснее и ярче видел всё вокруг. Грубые стены, грязный, замусоренный пол — всё стало иным, всё преобразилось в этом волшебном чистом мерцании.

И тогда он увидел её.

Она воспаряла над алтарём, вся в золотом лучистом ореоле. И он понял, что этот божественный свет исходил от неё. Дева в сияющих кипенно-белых одеждах, с белоснежными крылами за спиной.

И лицо её было белей и нежней лебяжьего пуха. Его строго обрамляли волны густых тёмных волос, отливавших червонным золотом. Лоб — высокий и чистый, как облака в вышине, у подножья ступеней, ведущих к райским вратам; глаза смотрят сурово, но ласково.

— Кто ты? — прошептал он. — Кто ты? Ангел или… или сама Пресвятая дева?

— Тебе не следует это знать, — промолвила тихо она. Голос её заставлял содрогаться его душу, как звуки органа во время полуночной мессы. — Я явилась к тебе, потому что ты молил Господа о знамении.

— Да… — отвечал он в экстазе. — Да. Но скажи…

— Ты хотел знать, — продолжала она непреклонно, — Можно ли спасти душу существа навеки проклятого, обладающего силой, которая противна Господу.

— Да… да…

Она покачала с укором головой.

— Устыдись, маловерный! Разве есть что-либо невозможное для Господа? Бесконечны воля его и милосердие.

— Да… да… я верую… верую, Господи!

— Ты можешь спасти ту, что обречена на вечные муки. Но она должна сама сделать выбор и отдаться воле Господа. Должна отвергнуть свою дьявольскую силу. Ты понял?

— Да! — закричал он, — да! — Его дело затряслось, заметалось, точно в припадке, и вновь обмякло, рухнуло ниц. Он смеялся и плакал, размазывая по лицу слёзы и кровь от порезов. — Да, Господи, да, да!

-

* * *

… Первым делом, разумеется, она избавилась от крыльев — и застонала от облегчения. Так, а теперь долой эти бесформенные белые тряпки. Она готова была содрать их вместе с кожей. И какая грубая ткань… о, да, конечно, простота и аскетизм. И волосы… этот унылый прямой пробор… Страшно представить, на что она была похожа. Иногда бывает весьма удобно, что не можешь видеть своё отражение.

А крылья? То ли голубиные, то ли лебединые. У этого монашка совершенно нелепые представления. Болезненный бред, иначе не скажешь. И подумать только, что ей пришлось выглядеть так, чтобы в точности им соответствовать… Ей!

И всё это только ради того, чтобы… А впрочем — с другой стороны — разве её это не позабавило?

10

Выбор

Анабель ощущала: что-то происходит. Какие-то нити рвались в её руках, как паутина, оставляя на пальцах липкие следы. Земля под ногами крошилась и таяла. Она не знала, она ничего не знала — лишь ощущала могильный холод и упругие удары в самое сердце, распятое, словно морская звезда. Какие-то силы вступили в игру — силы, с которыми были навек сплетены её корни. Корни, неумолимо тянувшие вниз — в никуда — в бездну, где плавился чёрный холодный огонь, и зарождались неизъяснимые вечные тайны, открытые лишь Энедине.

Она проснулась.

Или она не спала. И кто смог бы ответить — что в этом мире сон, а что явь?

Всё равно. Ей нужно идти. Он её ждёт.

Она шла в дурмане своим обычным путём — по веренице слепых тёмных зал, раздвигая руками тьму, как бархатные мягкие портьеры.

Вот, наконец, та зала. Всё как всегда. Она зажмурилась. Она уже вдыхала терпкий морозный воздух и запах сырой земли из того, другого, далёкого мира. Конечно, это была иллюзия. Но…

Что-то коснулось её плеча. Ледяные цепкие когти. Она обернулась.

За ней, словно тень, которой она не имела, стоял неподвижно Люций. О, Тьма. Проклятие. Снова Люций.

— Куда ты идёшь… Анабель? — спросил он; и даже её, такую же тёмную сущность, вдруг охватил щемящий страх.

Она посмотрела ему в глаза. И не увидела в них ничего.

— На этот раз ты не назвал меня маленькой, Люций.

Он промолчал. Его взгляд заскользил по её напряжённому телу. По опавшей неловко руке, по острому плечу и, наконец, по дрожащему узкому горлу, отливавшему молочно-голубым.

— Ты смотришь так, — негромко сказала она, — как будто хочешь выпить всю мою кровь — а затем сбросить вниз с самой высокой башни. Я была бы очень лёгкой, Люций, не так ли? Легче, чем капля крови. Легче пера с твоего берета.

Он продолжал молчать. Затем повернулся и тут же исчез. Исчез, как звезда за косматой тучей.

Она на секунду сжала горящие веки, ощущая, как режет мучительно грудь собственный вздох. Затем, не колеблясь, шагнула туда.

* * *

Она вошла в церковь.

И вновь ощутила то, что встречало её всякий раз ещё на пороге, ещё на границе между двумя мирами. То, что витало над алтарём, словно запах давно позабытых курений. Оно притаилось, как ядовитое жало, в каждом камне, облепленном мокрицами, в каждом осколке от разбитых витражей.

Что это было? Откуда ей знать. Она знала лишь то, что оно — чужое, бесконечно чужое Чёрному замку, Чёрному роду… и ей.

Может быть, именно это она и хотела разбить, уничтожить, испепелить в тот день, когда позволила собственной силе ураганом вырваться наружу и метаться по церкви, как бешеный тигр, жаждущий крови?

Она шла босыми ногами по стёклам, как по опавшей хрустящей листве. Скорее. Он её ждёт.

Но он не ждал.

Он стоял на коленях пред алтарём, зажмурив глаза, подставив лицо, как слепой, незримому свету, стиснув молитвенно руки и непрерывно качаясь в безумном непредсказуемом ритме.

Как в ту ночь, как в ту самую первую ночь — и впервые с тех пор.

Впервые с тех пор он не ждал её, не смотрел за алтарь глазами ночной потревоженной птицы — туда, где в скоплении пыли и тьмы невидимый нож отчертил границу, давая проход магическим тёмным лучам из иного, запретного, тайного мира.

Он забыл о ней, забыл обо всём. Но почему?

Наконец, он медленно поднял лицо, разомкнул тяжёлые веки. (Она захотела, чтобы это случилось). Он поднялся с колен — торжественно, словно свершая священный обряд. И только тогда посмотрел на неё, посмотрел ей прямо в лицо.

Из глаз его лился слепой бесцветный огонь. Он смотрел на неё, точно впервые, точно не узнавая.

— Что с тобой, — спросила она. — Что случилось?

— Анабель, — он шагнул к ней, схватил её руки в свои и стиснул, будто желая согреть. Ей стало легче: его грубоватая потная кожа была такой тёплой, такой знакомой. — Анабель, Анабель. Ты и представить себе не можешь… Теперь я всё понимаю… всё.

Он склонился над ней. Её обдало горячим кислым дыханием.

— Анабель, мне было видение. О, если бы только ты знала, если бы видела. Пречистая дева в божественном свете. Я её видел, я говорил с ней. Теперь я знаю, что должен делать. Анабель, Господь тебя благословил. Он примет тебя, примет твою заблудшую душу. Нет предела его любви, его состраданию.

Она молчала. Она слушала.

— Я знаю, в чём твоё спасение, Анабель. Я и раньше знал… но теперь, когда я уверен, когда я знаю, в чём воля Всевышнего… Ты исполнишь её, исполнишь его волю, Анабель.

— Какую волю? — тихо спросила она.

— Ты должна избавиться от силы, Анабель. Это грешная чёрная сила, мерзкая дьявольская зараза. Откажись от неё, Анабель, и ты спасёшься.

— Ты не понимаешь, — проговорила она с расстановкой. — Я не сделаю этого. Это невозможно. Моя сила — это часть меня, это я сама. Я могу её ненавидеть, но не могу отвергнуть.

— Конечно, — забормотал он, — конечно. Ты не можешь сама, разве может хоть кто-то спастись лишь по собственной жалкой воле? Только он может спасти тебя, Анабель, только его благодать. Он сделает это, он милосерден. Молись, Анабель.

— Молиться? — Она не понимала.

Она ничего, ничего не понимала.

— Встань на колени пред алтарём. — И он указал на грязные камни искривлённым трясущимся пальцем. — Встань на колени и молись, Анабель. Моли его, чтобы он пощадил твою душу, избавил от скверны, простил тебе все грехи.

— Нет, — она отступила, вырвала руки. — Я не встану на колени. Никогда. Я ни перед кем не встану на колени — тем более перед твоим богом, которого я не знаю.

— На колени! — взвизгнул он. На его губах закипела, пузырясь, слюна. Белый огонь в тусклых глазах стал ещё нестерпимей. — Это Дьявол в тебе говорит…это его гордыня, противная Господу! Встань на колени, покайся, пока не поздно! Моли о спасении, моли о пощаде! Иначе я первый тебя прокляну!

Она смотрела. Смотрела ему в лицо, пока в глазах не блеснули тёмные слёзы; но, стиснув зубы и сжав стальные тонкие пальцы, она уничтожила их, иссушила, загнала туда, откуда они уже не вернутся.

— Я поняла, — сказала она тихим бесцветным голосом. Мёртвым голосом. Голосом тёмной, навеки проклятой сущности. Так шелестят, иссыхая, цветы, в зеве пустого оврага. — Я поняла. Ты не любишь меня. И никогда не любил. Мне хотелось быть хоть кому-то нужной — такой, какая я есть, безо лжи и притворства. А ты… Тебе нужна была моя бессмертная… душа, — она с горькой усмешкой выплюнула это слово, — А я даже не знаю, есть она у меня, или нет. Тебе не нужна была я сама, Анабель, из плоти и крови — из мёртвой плоти и чёрной крови, но это они бессмертны, и в них моя сущность. Ты этого так и не понял — а, может быть, и я не понимала. Но то, что во мне настоящего, то, что я есть, для тебя только грязь и грех. Чем ты лучше тех диких тёмных людей? Им нужна была ворожея, знахарка, а тебе — спасённая бессмертная душа. Ты даже хуже. Они лишь изгнали меня, оплевали, а ты захотел меня изменить, изуродовать, вырвать сердце. То сердце, в котором только и есть подлинный смысл. Я помню. Я никогда не забуду.

— Встань на колени! — если бы в церкви ещё оставались целые стёкла, они бы полопались, — так исступлённо он закричал. — Встань на колени! Исполни волю Всевышнего!

— Нет.

Он обмяк и упал на пол.

— Это Дьявол, — рыдал он, царапая камни ногтями. — Это он стоит за тобой, этого его слова ты всегда повторяла, его…

— Ты немного ошибся.

Это сказала не Анабель.

Они оба подняли глаза.

Она появилась над алтарём; затем начала спускаться по воздуху, как по ступеням, — ступая небрежно, не глядя, без остатка уйдя в себя. Тонкие ссутуленные плечи и неподвижно скрещённые руки. Мужской костюм из простого чёрного бархата. Изысканный мальчик-демон со снежным лицом и точёной фигурой. Высокий ворот и острие подбородка. И глаза. Золотые глаза голодного волка, а в глубине — ничего. Пустота. Пустые провалы в беззвёздную тьму. Глаза, взгляд которых ведёт к преддверию хаоса, где неизвестно, что значит надежда.

— Белинда.

— Да, — она приподняла немного брови. Лицо её было серьёзно, без тени усмешки. Только один угол губ неизбежного тёмного цвета чуть-чуть искривился — но только чуть-чуть. — Да. Полагаю, довольно. Пора ставить точку. Ещё немного — и опустится занавес. Вот только какого он будет цвета? Думаю, красного — хоть это и банально.

— Итак, — она одарила его долгим взглядом. Никогда в жизни её лицо не было столь бесстрастным. — Как я сказала, ты ошибся — хотя и не совсем. Ты ошибся не только в этом, не так ли? Анабель уже сделала выбор. Она отказалась встать на колени ровно три раза. Хватило бы, впрочем, и одного. Но такие как ты питают слабость к числу три, верно? Думаю, всё уже ясно. Идём, Анабель.

— Ты… — он попытался подняться. Казалось, что кости его раскрошены в пыль. — Ты… ты та дьяволица… в церкви… я знаю… ты… Пречистая дева… тоже… нет…

— Да, — она шагнула к нему. Кучей плоти и тряпок он извивался у её ног. — В белых одеждах — Пречистая дева, в чёрных — дьяволица. Но я одна, и в этом всё дело. Если бы только ты мог понять. У тебя было столько шансов. Но ты не смог… не захотел. И теперь погибаешь.

Она наклонилась, коснулась его носком сапога.

— Ты хотел изменить Анабель, разрушить её мир. Но всё вышло наоборот. Это твой мир рушится, как этот храм. Ты поставил свою веру против нашей силы — и проиграл. Анабель станет твоим проклятием, твоей пыткой. Ты никогда ничего не поймёшь — и не сможешь жить дальше.

Вдруг — на секунду — на долю секунду — холод покинул её лицо. Оно исказилось, в разрезе тёмного рта мелькнули, как молнии, острые зубы.

— О, как я тебя ненавижу! — прошептала она. — Такие, как я или Люций, честнее. Мы пьём только кровь и убиваем лишь тело. А вы — вы пролезаете внутрь, в самое сердце и убиваете всё, всю свободу, всю волю к жизни.

Она замолчала на миг, ожидая пока стихнет внезапная боль в старых ранах. Он словно почувствовал это и встрепенулся. Он выдернул крест из-под грязной рясы и нацелил ей прямо в лицо. Она засмеялась, безудержно скаля зубы.

— Ведьма! — взвыл он, брызгая жёлтой слюной. — Мерзкая ведьма! Дьяволица! Девка Сатаны! Гореть тебе вечно в адском огне!

— Нет, молчи! — закричала Анабель. Но было уже слишком поздно. Белинда словно окаменела. Вся мощь Энедины поднялась из бездны её существа и осколками чёрной застывшей лавы застыла в глазах.

— Огонь? Ты сказал — огонь? — повторила она раздельно. — Что ты можешь знать об огне… ничтожество?

И в этот же миг она вспыхнула, как просмоленный факел; превратилась в бушующий огненный столп. Несгораемая статуэтка из фарфора и эбонита в алом футляре пламени.

Она говорила тихо, почти шептала, но каждое слово было дымящимся чёрным ожогом.

— Огонь? Только мне известно, что это значит. Я горела в огне. Я прошла через этот огонь по вине таких же, как ты. И теперь я сама — огонь. Ты слышишь? Тот огонь, о котором ты говоришь, во мне. Мой взгляд — огонь, моё дыхание — огонь.

— Белинда, довольно! — взмолилась Анабель. — Довольно! Хватит!

— Хватит? О, нет. — Белинда покачала головой, и малиновые блики заплясали по её лицу. — Нет, моя радость. Помнишь, когда-то ты предлагала поджечь эту груду камней, чтобы она запылала до самого неба? Я думаю, час настал. Занавес!

Она взметнула рукой. Но ещё до этого жеста — до того, как последнее слово слетело с её окровавленных губ, — всё запылало. Монастырь исчез. Его слизнули огненные языки, его затопили реки густого чёрного дыма. Осталось только багровое зарево. И фигурка в рясе на раскалённом полу.

— Нет, — из-за рёва пожара Анабель не слышала собственного голоса. — Нет. Пощади его, Белинда. Не убивай.

— Убивать? — Белинда передёрнула плечами. Этот жест идеально подходил для такого момента. — Конечно же, нет, Анабель. Зачем мне его убивать? Он и так уже мёртв. У него была только вера. Теперь её нет, и никто и ничто её не вернёт. Оставь его, Анабель. Нам пора.

* * *

Он шёл. Ветер метался вокруг него. Ветер. Он налетал. Он то гнал его в спину, то бил наотмашь прямо в лицо. Или это он шёл то вперед, то снова назад?

Возможно. Возможно. Куда идти, когда нет дороги? Нет дороги. Нет ничего. Только ветер, и снег, осыпающий плечи. И земля под ледяной коростой. Земля чёрная, а снег белый. Белый, белый. Как крылья ангела. Ангела. Анабель.

Анабель. Он не знал, кричит это имя — или шепчет беззвучно, вместо молитвы. Он не знал.

Он ничего не знал.

Анабель. Я люблю тебя Анабель. Я ненавижу тебя, Анабель. Будь ты проклята, проклята.

Он не знал, сколько прошло часов. Сколько дней. Сколько ночей.

Он не знал, куда он идёт. Все дороги вели в никуда. Все дороги вели к Анабель.

Дьяволица. Её глаза. И Пречистая дева. Свет. Он потерял свою веру. Вера. Что с ним случилось? Искушение. Это было искушение. Он пал, он не устоял. Но в чём оно заключалось? В чём? Кто искушал? И кому он молился?

Он не знал. Ему казалось, что память его умирает, застывает, как эти деревья в тисках ледяного ветра. Кто он? Куда он идёт? Она сказала — он мёртв. Его нет. Нет.

Если бы только он мог понять. Она сказала — он никогда не поймёт. И её глаза. И огонь. Монастырь сгорел. Остался только огонь. Огонь вокруг, и она в огне. И рядом с ней Анабель.

Он падал на землю, лежал ничком. Он что-то кричал, захлёбываясь собственной слюной. Он не знал, кого он зовёт, кого умоляет, кому угрожает.

Вера. Он верил в бога, молился богу. Но теперь он не мог думать о боге. Он думал только об Анабель.

Он наткнулся на что-то. Дерево. Сухое. Серое, как мышиная шкурка.

Осина. Его разобрал безумный визгливый смех. Конечно. Осина. Почему бы нет? Разве он не предатель?

Но кого он предал? Бога? Или Анабель?

Он не знал. Не знал. Он ничего не знал.

Он не знал даже, получится ли крепкая веревка из его обгоревших лохмотьев.

11

Другой

Она сидела, глядя бесцельно вдаль. В её остывших, заледеневших глазах и в углах её рта — всё ещё мягкого, детского, — таилась уснувшая старая боль и… покой.

Белинда взбивала старательно щёткой рыжую пену её волос. И они оживали, они колыхались полупрозрачным искрящимся облаком, отливая всеми цветами осенних дней. Дней увядания, дней распада, дней, когда вся природа ликует и умирает, залитая душной багряной кровью. Да, Анабель. Это наши цвета. Наша судьба. Наша прекрасная и смертоносная суть. С нами холодные ветры и ночь, и пепел луны, и жала всевидящих звёзд. А ещё — могильные камни и чёрные свечи, пляски летучих мышей и то, что всегда настигает во тьме, из-за угла. Всё это наше, всё это мы. Посмотри во Тьму, открой ей себя — и она войдёт в твоё тело, она оплетёт тебя и напоит своим эликсиром, своим обжигающим ядом.

— Анабель.

Она подняла глаза.

— О чём ты думаешь?

— О себе.

— Прекрасно. — Белинда коснулась её лица. — Только об этом и стоит думать. На остальное, право же, жаль тратить время — хотя у нас впереди и вечность.

— Он умер? — спросила Анабель.

— Он? Анабель, не думай о нём. Тот мир закрыт. Закрыт навсегда. Огонь уничтожил дорогу. Всё кончено, всё позади.

— Но я виновата.

Белинда вздохнула.

— Какая вина, Анабель, о чём ты? Он был мёртвым, а ты дала ему жизнь. Ваши пути скрестились, но каждый из вас сделал свой выбор. Ты дала ему силу, дала любовь. Но ему это было не нужно. Он всё забыл из-за дешёвого спектакля — хотя, возможно, не такого и дешёвого.

— Он, — Анабель улыбнулась, — он правда поверил, что ты — Пресвятая дева?

— О, да. Конечно. Белые крылья, белые одежды — разве мог такой, как он не поверить.

Анабель стала снова серьёзной.

— Но не все же люди такие, Белинда. Не все делят мир на чёрное и белое. Ведь есть же те, которые… могут понять?

— Конечно, но… да что у тебя с волосами! Но они ближе к нам, чем к другим людям. И, Анабель, хватит об этом. Встань. Повернись. По-моему, просто прекрасно. Только не трогай причёску, она и так вот-вот расползётся.

— Зачем это всё? — Анабель равнодушно пожала плечами.

— Затем… — Белинда выдержала паузу, — Затем, моя радость, что тот, кого ты любишь, ждёт тебя.

Анабель отступила, её лицо потемнело.

— Он… он?

— Нет, Анабель, — простонала Белинда. — Во имя Тьмы, забудь ты об этом монашке! Я же сказало, что с ним всё кончено! И потом, сколько можно себя обманывать? Ты никогда не была влюблена в него, Анабель. Всё это время ты любила другого.

— Другого… — эхом отозвалась Анабель.

— Именно! — с готовностью кивнула Белинда. — Ты, твоё «Я», твоя сущность тянулись к нему. Вы — одной породы, Анабель, вы вспоены светом луны и чёрными силами бездны. Но ты испугалась себя, своей природы, своей любви. И бежала от себя самой в объятия этого монашка — лишь потому, что он человек. Но, Анабель, пора кончать с этой ложью. Ты любишь Люция, и он тоже любит тебя.

— Любит? Он… Люций меня любит?

— Да. — Белинда взметнула брови. — Я и сама не верила, что он на такое способен. Но, в конце концов — мы ведь действительно очень похожи.

Она наклонилась, взяла Анабель за плечи. Огонь её взгляда отразили озёра глаз Анабель.

— Да или нет, Анабель? Решай. Тот, кого ты любишь, ждёт тебя. Прими его и прими, наконец, всё, что таится в тебе. Он покажет тебе нашу любовь, любовь Чёрного рода. Да или нет, Анабель? Да или нет?

— Да. — Анабель поднялась, — Да!

Но тут же заколебалась.

— А как же… — спросила она, краснея, — Белинда, а как же Ульрика?

— О, Анабель! — Белинда закатила глаза, — Ты просто неисправима! Иди, Анабель, иди к нему и забудь обо всём! Ты поняла?! Ульрика! Подумать только — в такой момент вспоминать об Ульрике!


home | my bookshelf | | Алтарь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.3 из 5



Оцените эту книгу