Book: Чужая



Чужая

Дана Посадская

Чужая

"Тайны Черного рода — 4"

1

Утро

Наступило юное искрящееся утро.

Воздух стал медовым от кипящего солнечного света. Где-то высоко, среди прозрачных облаков загалдели и засуетились птицы.

Анабель проснулась, широко распахнула глаза, полной грудью вдохнула и воздух, и свет, и птичье пение. Миг — и она уже у окна. Всем телом подавшись вперёд, она готова то ли принять в себя целый мир, то ли быть без остатка захваченной им.

Анабель на секунду зажмурилась. Всё стало тёмным и тёплым, цвета охры. Она замурлыкала, снова открыла глаза. В свете солнца они были почти прозрачными. За годы жизни в Чёрном замке её кожа побелела, исчезли ненавистные веснушки. Но глаза остались всё теми же — широко расставленные, вечно удивлённые зелёные глаза маленького эльфа.

Её комната располагалась высоко, под самой крышей замка (выше разве что башня дядюшки Магуса). Крыша во многих местах совсем прохудилась, и по ночам Анабель отчётливо слышала шум полёта, гадая, кто это может быть — вороны или кузен Люций?

Но главное — простор, врывавшийся в окно. Бесконечный, бескрайний простор, от которого сердце кружилось волчком, на глазах выступали сладкие слёзы, а руки, ноги и даже ресницы охватывал мучительный трепет. Но не тот трепет, что томил её, когда она — заброшенное, горькое эльфийское дитя, — следила за дорогой, ловя каждый шорох и каждую тень. Тогда она просто ждала — ждала и молила дорогу послать ей какой-нибудь знак.

Теперь дорога уже не стелилась равнодушно мимо. Дорога была под её ногами — её дорога, — то широкая, как полноводная река, то незаметная, как паутина. Она может нестись по этой дороге, поднимая пыль и распевая гимны пылающему солнцу; может скользить по ней ночной тенью под бледной луной.

Вот только — куда?

Анабель тряхнула головой, отгоняя незваные мысли. Нет, нет, только не сегодня! Сегодня у неё великий день. Её совершеннолетие. Сегодня наконец-то она станет взрослой!

Почему именно сегодня — она не знала; но остальным, конечно, виднее. Правда, Ульрика сказала, что ещё рано; и добавила: «А, впрочем, ей всегда будет рано»; но кто же обращает внимание на Ульрику?

Сегодня в новолунье будет совершён обряд вступления в силу Чёрного рода. Первый серьёзный обряд в её жизни. И все соберутся — и дядюшка Магус, и Люций, и Ульрика (она-то, правда, совсем не нужна!). И даже Энедина, возможно, будет там…

И только Белинда…

Улыбка сбежала с лица Анабель. Белинда…

Воспоминания ворвались в комнату, и чистый утренний свет потускнел, уступая место кровавому свету огня.

Когда это было? Целую вечность назад. До — или после того, как Белинда сложила с себя Чёрную корону рода? После… да, кажется, после.

Они с Белиндой сидят возле горящего камина. Узорные тени и отсветы пламени пробегают по лицу Белинды, и оно преображается каждое мгновение.

Вот оно беспомощно юное, почти детское, с трогательной ямочкой на подбородке. У Анабель сжимается сердце; ей кажется, что Белинда — её младшая, а вовсе не старшая сестра, и совсем беззащитная. Но тени скользят, расплываются; и лицо Белинды становится мёртвым и древним, как лик Энедины. Её глаза совершенно пустые; в них нет ни мысли, ни чувства, ни жизни. Анабель замирает, не в силах вынести это. Но вот языки огня с треском вздымаются ввысь; Белинда смеётся, её глаза вновь загораются тёплым янтарным светом.

… Белинда с размаху бросает полено в огонь. Фейерверк обжигающих искр бьёт ей прямо в лицо, но она лишь щурится с улыбкой, как будто это — холодные брызги дождя.

— Белинда, ты счастлива? — спрашивает Анабель.

Белинда пристально смотрит на неё.

— Анабель, о чём ты? Сначала нужно понять — что такое счастье. Даже люди не всегда это знают.

— Даже люди? — недоумевает Анабель. — Но разве люди мудрее нас?

— Нет, конечно. — Белинда кладёт одну руку в огонь; в углах её рта дрожит то ли боль, то ли смех. — Но люди любят всё упрощать. Для них весь мир — как шахматная доска. Всё делится на чёрное и белое.

— А мы?

— Мы? — Белинда не сводит глаз с огня. Анабель она словно не замечает. — Мы не играем в шахматы, Анабель. И мы не знаем, что такое счастье.

2

После ритуала

Ночь незаметно скользила к рассвету. Новорождённая луна пронзительно светила сквозь чернильный ночной туман. В складках тяжёлых полуистлевших портьер из неизменного чёрного бархата глухо стонали непрошеные призраки. Слышался звон цепей, а иногда, очень смутно — исступлённый безудержный смех.

Свечи, шипя, оплывали, роняя раскалённый белый воск на пол, почти не видный в темноте, и на золочёные подсвечники в виде драконов, сфинксов и химер.

Анабель была страшно усталой и возбуждённой. Всё, что с ней произошло, смешалось в какой-то сверкающий живой клубок. Новые силы бродили по венам. Выпитая кровь кружила голову; в глазах то и дело всё расплывалось, мысли то взлетали к самой луне, то проваливались в глубь подземных лабиринтов.

Кроме Анабель в зале после ритуала осталась только Энедина. Остальные ускользнули праздновать это событие — каждый по-своему. Про неё, виновницу торжества, все как будто забыли. Вот и Энедина пребывала где-то бесконечно далеко. Её лицо казалось неподвижным, точно каменная маска с чёрными провалами глазниц. Рука непрерывно гладила лоснящуюся чёрную кошку. При этом движения Энедины были чётки и размеренны, как у маятника или прилива. Казалось, ничто не может заставить её вздрогнуть и остановиться. И рука, такая тонкая и белая, была словно вылеплена изо льда. Ещё немного — и сквозь неё будет видно умирающее пламя чадящей свечи и стена, покрытая обрывками парчи и полустёртыми магическими письменами…

На секунду Анабель почудилось, что у матери на белых точёных плечах — голова львицы с окровавленными чёрными клыками. Она протёрла глаза. Нет, это просто кровь. Она не привыкла пить так много. Всё дробится, всё перепуталось…

И тут Энедина заговорила.

— Итак, — произнесла она, точно обращаясь к себе самой. Её невыносимый взгляд был обращён в пустоту. — Итак, Анабель, ты стала полноправным членом Рода. Ты обрела всю свою силу.

— Да, — отозвалась Анабель с запинкой, не уверенная в том, что нужно что-то отвечать.

— Но, — продолжала Энедина, — надеюсь, ты понимаешь, что это на самом деле значит. Ритуал — не больше и не меньше. Старые слова и древние знаки… за которыми так просто утратить суть.

Да, — подумала Анабель, — да. Это так. Белинда бы сказала то же самое… но только ещё более резко. Белинда… Ну почему мне так её не хватает?!

— Потому что вы слишком похожи, — лениво протянула Энедина. Конечно, она прочла её мысли. — Ты ещё очень наивна, Анабель… и Белинда тоже.

— Белинда?! Наивна?!

— Разумеется. Белинда наивна хотя бы потому, что верит в любовь. И только я не верю ни во что, кроме себя.

Но в чём же тогда смысл — если ни во что не верить?! — вопросила мысленно Анабель и тут же покосилась испуганно на мать: та, конечно, тут же прочитала эту весьма непочтительную мысль.

Но Энедина по-прежнему сидела безучастная, как древний сфинкс, и рука её всё так же высекала электрические искры, почёсывая кошку под подбородком.

— У меня для тебя есть подарок, Анабель.

— Подарок? — одними губами повторила Анабель, и напряглась, всем существом ожидая продолжения.

Но Энедина не спешила продолжать — она вообще никогда и ни в чём не спешила. Она снова ушла в себя и в своё единственно важное занятие. Кошка урчала в беспробудной тишине, заглушая гулкий стук сердца Анабель, от которого было так больно и тесно в груди. Ну, мамочка, мамочка… ну, так что же?!

— Я хочу подарить тебе путешествие, — произнесла, наконец, Энедина. И добавила, слегка раздражённо, так как терпеть не могла хоть что-то разъяснять: — Ты уже давно умеешь быть в двух местах одновременно, Анабель. Как и я. Но ты знаешь, что я проживаю так тысячи жизней, лёжа в своём саркофаге. И я хочу, чтобы ты испытала это. Это и есть мой подарок — путешествие в иной мир и иное время. Иная жизнь.

Анабель захлебнулась, — её золотые ресницы заметались, как крылья пойманной бабочки.

— Когда?

— Сейчас, разумеется, — отрезала Энедина. — В первый раз ты не сможешь это сделать без меня. А я и так потратила слишком много времени здесь, в замке, из-за тебя и твоего совершеннолетия. Так что поспеши.

— Но какой я буду там… в этой жизни?

— Такой же, как и здесь, естественно. И у тебя будут все твои силы. Что ещё тебя интересует?.. Ах, да. Я так и знала, что что-нибудь забуду. Во сне ты сможешь общаться с нашим миром. Полагаю, тебе нужны будут советы. Но только не вздумай беспокоить меня. Скорее всего, ты сама предпочтешь беседовать со своей сестрой.

— Белинда? — обмерла Анабель. — Но ведь она… она… Разве она согласится?

— Думаю, да. — Энедина вновь замолчала, и было неясно, — забылась она, или о чём-то размышляет. — Она всегда питала к тебе слабость. Полагаю, тут замешана ещё и гордость, — это ведь она нашла тебя и вернула. Неважно. Итак, ты готова?

Она впервые подняла глаза на Анабель, и та ощутила себя пригвождённой этим холодным испепеляющим взглядом.

— Да, — сказала Анабель.

Энедина медленно встала. Кошка платком из чёрного шёлка слетела с её колен и растаяла среди теней и призраков.

Энедина чуть заметно поманила Анабель своей белой, пугающе белой рукой. И та подошла, не отрывая от этой руки широко распахнутых глаз.

Луна растаяла в чёрном небе; исчезли и звёзды, погасли чадящие свечи. Анабель окружила Тьма; в лицо ей пахнуло могильной сыростью.

Энедина положила ей руки на плечи, приблизила к ней лицо. Но лица не было, не было рук. Не было даже темноты. Ничего. И на краткий миг прикосновенья Анабель поняла — нет, ощутила, что такое Энедина.

Холод всех бесконечных пустынь, голубых от мёртвого лунного света. Холод всех глухих и слепых подземелий, из которых нет возврата. Холод всех одиноких горных вершин, покрытых снегом, который ничто никогда не растопит.

А за этим всем — пустота. Ничто. Ничто, в котором все надежды и мечты — лишь прах и тлен под ногами.

«Нет!» — подумала Анабель. «Нет!»

И в этот миг её не стало.

* * *

— Неужели это так необходимо?

— Ты меня, удивляешь, Белинда. Разве ты сама так не считала?

— Но, может быть, слишком рано?

— Для нас никогда бывает слишком рано, или слишком поздно. Настал её час. Тебе ведь известно, какие её стали мучить вопросы.

— Но разве она получит на них ответы?

— Ты знаешь сама, что нет.

— Тогда зачем? Зачем это всё?

— Она должна пройти через это сама, как ты когда-то. Иначе не сможет жить дальше.

— Но ей будет больно, слишком больно.

— Что с тобой, Белинда? Разве ты сама не предпочитала всегда свою боль моему покою?

3

Иная жизнь

Веки опущены. Всё фиолетово. Солнце расплывается рыжими кругами.

Запах. Запах влажной земли, сочной травы и тления опавших листьев.

Знакомый запах. Родной. Её собственный.

Она открыла глаза и яростно протёрла их кулаками, хотя руки были грязные, все в земле. Над головой тянулось безбрежное синее небо, в котором сплелись облака и верхушки деревьев. Лес…

Она зевнула и поднялась. В голове монотонно гудело, и всё тело было как деревянное. Босые подошвы ступили на острые камни. Она расправила плечи, раскинула руки, как крылья. Ну же, Анабель. Вот небо, вот солнце, вот лес.

В горле совсем пересохло. Стоило ей это понять, как она ощутила близость воды. Да, вот он — ручей. В двух шагах, не глубокий, но чистый. Она неуклюже опустилась на колени, нагнулась, опираясь ладонями о скользкий берег. И тут же испуганно вскрикнула.

Из воды на неё смотрело её лицо.

Она зажмурилась, перевела дыхание. Всё хорошо. Зачем так пугаться. В этом мире у неё есть отражение. И что тут такого?

Она посмотрела снова. Да, это она, Анабель, собственной персоной. Итак, как же она выглядит?

Молоденькая девушка, лет шестнадцати на вид, не больше (по человеческим меркам, конечно). Насмерть перепуганная, — а вот это глупо. Ресницы и губы дрожат. Стыдись, Анабель.

Да, это она. Никого сомнения. (Улыбнись немедленно, глупая девчонка!) Кожа белая, как надгробный мрамор — печать принадлежности к Чёрному роду. И уши… (она откинула назад пушистые золотисто-рыжие завитки) — такие же большие и заострённые кверху.

На губах — следы засохшей крови. Это её немного успокоило. Кровь была связью между этим миром и тем, что она только что покинула. Кровь… Золотая чаша стояла в самом центре зала. И постоянно кто-то, забавляясь, заставлял её подплывать по воздуху и даже наклоняться к самым губам. И одна Ульрика не пила из чаши, а только макала пальцы, а затем облизывала с хищной улыбкой. Ульрика…

Почему ей так грустно? Она решительно смыла кровь, нарочно причиняя боль губам. Теперь все нити разорваны. Она в этом мире. Она чужая — и никто её здесь не ждёт.

Нет, так нельзя. Что за мысли. Она может вернуться когда захочет, в любую минуту. А ночью она встретится с Белиндой. Белинда… Внутри у неё сладко защемило. Разве это не стоит чего угодно? Они снова будут вместе — как тогда, у того чудесного камина. Белинда будет греться в огне, как саламандра и говорить Анабель то, что она вовсе не хочет услышать.

Она в последний раз набрала воды из ручья, отпила, провела мокрыми ладонями по лбу. Нежная влага охладила лицо и успокоила смятение в мыслях.

Затем Анабель решительно встала. Ничего. Она сильная, очень сильная. А если ей станет совсем не по себе — тогда она будет думать о Белинде.

Она деловито огляделась вокруг. В конце концов, надо узнать, где она находится. Лес… но не такой дремучий, как тот, где прошло её одинокое эльфийское детство. Довольно маленький и редкий лесной островок… недалеко от обитания людей.

Она прислушалась. Многоголосье птиц… Скользит по песку и скачет по камням вода в ручье… И растут, скрипя и постанывая, деревья. Вековые грузные дубы и юные клёны с листами, словно гладкие зелёные ладони, доверчиво протянутые всем и каждому. Замшелые сосны и дерзкий колючий кустарник. Где-то рядом дрожит на незримой нити серебристый паучок. Неутомимый дятел долбит рыхлую упругую кору.

Эльфов тут нет — ну, кроме неё, конечно. А вот гномы… Анабель нахмурилась, напрягла весь свой магический слух и, наконец, обнаружила их. Они возились под землёй — как всегда, недовольно ворча и скандаля. Но их было немного, и все затаились очень глубоко. Ещё одно свидетельство того, что близко обитают люди.

Анабель поднесла к лицу ладони — влажные от пота и от воды ручья. Ладони пахли землёй и солнцем. Она их отёрла о ритуальное платье из чёрного бархата. Ну, что ж, ей пора. Пора идти… к людям.



4

Дом

Её вело безупречно точное эльфийское чутьё. Несколько уверенных шагов по узкой тропе, окаймлённой осинами. Тугой плетень шиповника — глянцевая россыпь листьев мерцает в полутьме. Арка из двух искорёженных сосен. И…

Всполох света ударил в лицо Анабель. За незримой чертой, отделяющей лес со всем его мраком и тайнами, начинался луг. Жгуче зелёный, мирный, открытый. Над ним царило золотисто-лиловое полуденное марево. Каждая травинка тянулась, как стрела, в раскалённое кобальтовое небо. Бархатистые бабочки томно парили над поникшими от духоты цветами.

Это был луг. А за лугом…

За лугом начинались жилища людей. К горизонту устремлялась широкая дорога, вдоль которой пестрели деревянные дома. Зелёный дом, коричневый, красный… снова зелёный…

Анабель не знала, что её больше влечёт — эти дома или луг перед ними. Как хорошо превратиться в сухую проворную змейку и заскользить по траве, по иссохшей горячей земле…

Но что-то её остановило. Что-то заставило оглянуться нехотя налево — туда, откуда дул, теребя её рыжие волосы, капризный западный ветер.

И тогда Анабель увидела дом.

Дом стоял на самой границе между лесом и лугом. Но принадлежал он лесу так же безраздельно, как ненароком покинувший чащу волк.

Дом был небольшим и казался ещё меньше рядом с соснами и елями, окружавшими его зелёным хороводом. Он утопал в мягком коричнево-зелёном полумраке. Но то тут, то там, между сосновых ветвей прорывался солнечный свет, распаляясь в этом тёмном уголке ненавязчивой полупрозрачной дымкой.

В доме никто не жил — Анабель поняла это сразу. Пустотой и тишиной веяло от тусклых запылённых стёкол, рассохшихся досок и равнодушно полуоткрытой двери. Пустотой, тишиной и… холодом? Холод и тьма… Энедина?

Солнце на миг вспыхнуло белым заревом в окнах, заметалось между ветвей и между ресниц Анабель. Белинда?

Дверь заскрипела от налетевшего ветра и приоткрылась.

Анабель подошла к этой двери по рыхлой земле, рыжеватой от тусклого солнца и опавших сосновых иголок.

Она поднялась по шатким ступенькам, (каждая скрипнула ей в ответ своим собственным голосом), и шагнула внутрь.

Внутри было пусто. Земляной пол и замшелые стены. Сладковатый запах сырости и тления. Тихо, только шорохи леса отзываются в каждом углу, как эхо.

И вдруг Анабель ощутила чьё-то присутствие.

Она моментально вскинула голову. Кто-то был наверху. Там, куда приглашала крутая лестница — небольшая и с виду весьма ненадёжная.

Анабель напружинилась и прикусила губу. Не эльф и не гном. Привидение? Только не днём. Неужели…

Человек?

Анабель, задержав дыхание, стала подниматься вверх по лестнице. Это было не так-то просто: ступеньки рассыпались на глазах, а распроклятое ритуальное одеяние путалось под ногами.

Наконец, Анабель достигла цели. Это чердак, и на нём абсолютно темно — вот и всё, что она успела понять; потому что в тот же самый момент раздался пронзительный дикий визг. У Анабель зазвенело в ушах, и она чуть не покатилась кубарем обратно.

К счастью, вопль быстро затих. И на Анабель из темноты уставилось два тревожно блестящих тёмных глаза.

Никаких сомнений быть не могло. Это был человек. Вернее, человеческий ребёнок.

* * *

— Ты кто? — спросил он сердито. Ему было не больше пяти- шести лет. Забавная чёлка на лбу, щёки, — возможно, излишне округлые, — и воинственно торчащий вперёд подбородок.

— Я? Анабель. — Вот незадача, она совершенно не умеет разговаривать с людьми.

— Анабель… — повторил он, словно пробуя имя на вкус. Похоже, оно ему не слишком понравилось. — А ты кто, мальчик или девчонка?

— Что? Ну, вообще-то девочка — хотя… — начала Анабель и тут же осеклась. Не хватало ещё посвящать ребёнка в путаницу эльфов в этой интимной сфере.

— А почему ты кричал? — задала она встречный вопрос.

Мальчик насупился.

— Испугался, — признался он, наконец. — Я ведь не знал, что это — ты. — Он смерил Анабель красноречивым взглядом, ясно давая понять, что уж её-то бояться не собирается. — А ты откуда?

— Из другого мира, — сообщила Анабель.

— А где ты живёшь?

— Здесь, — решительно сказала Анабель. Только сейчас она это поняла. — Я буду жить здесь. В этом доме.

— Ты что?! — мальчик возмущённо задохнулся. — Здесь жить нельзя! Здесь никто не живёт!

— Почему?

— Боятся. Когда-то, давным-давно здесь жила ведьма, старая и страшная. — Он состроил для наглядности жуткую гримасу. — А теперь тут никто не живёт, потому что здесь есть привидения. Все так говорят. А я всё равно полез на чердак проверить. А вот когда увидел, что кто-то вошёл… — он насупился.

— Но сейчас день. Чего же бояться днём?

— Ну и что?! — возмутился мальчик. — Тут всё равно темно.

— Да, наверное, — Анабель задумалась. — Ты прав, — похоже, это одно из тех мест, куда Тьма скрывается днём. Осколок ночи. А после заката, наверное, именно этот дом господствует над лугом…

— Ты глупости говоришь, — констатировал мальчик. — И вообще, ты очень странная. И имя у тебя дурацкое. Но ты мне нравишься.

— Ты мне тоже, — искренне призналась Анабель. — А тебя как зовут?

— Меня? — Он снова надулся. — Меня — Поросёнок.

— Поросёнок? — переспросила Анабель. — Но это ведь, кажется, животное? Или я что-то путаю, да?

— Нет, ты точно совсем — совсем странная. — Мальчик удручённо покачал головой. — Ты что, никогда поросёнка не видела?

— Никогда.

— Вот это да. Хочешь, покажу?

— Себя? — уточнила Анабель.

Поросёнок исподлобья взглянул на неё, явно собираясь разобидеться, но почему-то передумал и фыркнул. Через несколько секунд он уже безудержно смеялся, смешно оттопырив обветренные губы. Анабель рассмеялась тоже; и вот уже их дружный хохот разлетелся, раскатился и зазвенел по всему омертвевшему дому.

5

Ужин

Пышущее жаром июльское солнце медленно, но верно клонилось к закату. Ветер лениво пробегал по траве, гоняя упругие терпко пахнущие волны.

В одном из скромных домиков посёлка мерно постукивал маятник часов, скрипели половицы, и женщина в лёгком ситцевом платье готовила ужин на маленькой тесной кухне. Из окна, распахнутого настежь, был виден двор, ограждённый простым деревянным забором, и дорога бегущая к лугу и лесу. Густые вечерние тени от домов и деревьев лежали на сером песке, камнях и засохших лужах.

Женщина хмурилась, бросая озабоченные взгляды на дорогу. Наконец вдалеке показались две фигуры, держащиеся за руки. Брови женщины взметнулись в изумлении. Одной из фигур был её сын, Поросёнок, чумазый как всегда (собственно, за это он и получил своё прозвище). Выглядел он чрезвычайно гордо и вёл за собой какую-то девушку… или мальчика? Нет, всё-таки девушку. Вид у неё был весьма странный: по земле волочится то ли вечернее платье, то ли монашеская ряса; лицо белое, как мука, волосы огненно-рыжие, дыбом стоят вокруг головы. Глаза прозрачные, цвета крыжовника (парочка уже миновала калитку и двигалась к дому) и какие-то… безумные?

По телу женщины вдруг пробежал колючий озноб; на лбу выступил липкий пот. Да что это?..

— Мама, мама! — Поросёнок ворвался в кухню, сверкая глазами и облупившимся носом. — Мама, это моя подруга Анабель, мы с ней играли в том доме, где привидения, а теперь мы будем ужинать, ладно? Анабель, а это моя мама!

Анабель стояла, опустив золотые ресницы и смущённо улыбаясь.

— Здравствуйте, — произнесла она тихо, и от звука её певучего голоса мать вновь ощутила нездешний холод.

— Здравствуйте, — она попыталась в ответ улыбнуться (улыбка вышла немного кривая) и протянула руку. — Меня зовут Марта.

Несколько секунд Анабель смотрела на эту руку; затем подала свою, но тут же отдёрнула. И всё же Марта успела отметить, что рука, несмотря на жаркий и влажный вечер, сухая и холодная.

* * *

Густая сметана пузырилась в глубокой глиняной миске, стоявшей перед Анабель. Кусочки огурца блестели, как зелёное стекло. Поросёнок шумно пил молоко из керамической кружки с выщербленным краем. Допив до половины, он вытер ладошкой влажные губы и стал вертеть и раскачивать кружку. Молоко искрящейся голубоватой струйкой брызнуло на стол.

— Ах, ты… — Марта размахнулась, точно желая дать сыну подзатыльник, но вместо этого лишь потрепала по волосам.

Поросёнок удовлетворённо фыркнул и подмигнул Анабель.

Анабель тем временем почти не прикасалась к еде и смотрела вокруг во все глаза. В свете заката комната казалась карамельно-розовой. По стене проползала, гудя, зелёная с синим жирная муха. Лопоухий щенок — белый с рыжими подпалинами, мирно дремавший в углу, — поднял голову и заворчал, скаля зубы.

Часы на стене гулко забили. Из них вырвалась и затараторила кукушка. Медный маятник блеснул, как золотой.

Анабель до боли сжала в руке деревянную ложку. Ложка едва уловимо пахла можжевельником.

На какой-то миг Анабель показалось, что всё, что вокруг неё, и есть настоящее. Вечерний воздух, смешавшийся с запахами кухни. Пёстрый, заляпанный чем-то коврик на полу. Деревянный растрескавшийся стол, по которому Поросёнок гоняет перепачканными пальцами пушистые хлебные крошки. Щенок с выпуклыми синеватыми глазами и обрубленным хвостом, неуклюже ковыляющий к миске с объедками. Это — настоящее, это можно подержать и размять в ладонях как рыхлый ломоть свежего хлеба. А вся её прошлая жизнь — вся тьма и звёздные вихри — лишь сон… сон, от которого она наконец-то очнулась.

Сон? Но тогда…

Голос Марты вывел её из забытья.

— А где же твои родители? — спросила она, подливая Анабель молоко.

— Родители? Они… в ином мире, — честно призналась Анабель.

— Так ты сирота? Бедняжка. Но откуда ты пришла? Где твой дом?

— Это… сложно объяснить, — вздохнула Анабель, не изменяя своей политике честности.

Губы Марты еле заметно сжались.

— Но где же ты будешь жить?

— Представляешь, мама, — завопил в восторге Поросёнок, — Представляешь, она будет жить в том страшном доме с привидениями. Там, где все бояться жить. А она не боится. Вот!

— Ну, что ты! — всплеснула руками Марта. — Как же это можно? Привидения — это, конечно, сказки. Но там совершенно невозможно жить. Всё прогнило насквозь. И ни пола нет, ни мебели… Вот что, останься-ка этой ночью у нас, а там мы что-нибудь придумаем.

— У вас? — Анабель замерла. Больше всего ей хотелось остаться в этом доме, раствориться в нём, напитаться его теплом и уютом. Поросёнок сжал под столом кулаки и смотрел на неё почти умоляюще. У Анабель защемило в груди. Но тут…

Одна единственная мысль оборвала всё. Если она останется здесь, она не встретится ночью с Белиндой. Белинда никогда не придёт в этот дом — даже во сне. Никогда.

Глаза Анабель потемнели и сузились.

— Нет, — произнесла она, отодвигая незаметно тарелку. — Благодарю вас, но я буду жить в том доме. Мне всё равно, что там нет мебели, и… — Она запнулась, но не опустила глаз.

На лицо Марты набежала хмурая тень.

— Ну, что ж, — произнесла она отстранённо. — Как хочешь, конечно. Я вижу, ты… очень странная девушка.

«Странная». Она произнесла то же слово, что и Поросёнок. Но в её устах оно прозвучало как обвинение.

* * *

В багровых всполохах Анабель шла по лугу. Дом — её дом, — был виден издалека. Теперь, когда стремительно сгущалась тьма, он казался её сердцевиной. В сумрачной пропасти неба загорелись первые звёзды.

Вокруг стрекотали цикады и приторно пахло шиповником. Деревья шуршали, скрипели, молчали.

Оранжевые тёплые огни посёлка остались позади. Анабель не смотрела туда, она без оглядки шагала вперёд, к лесу, во тьму — в свою тьму. Непонятные ей самой редкие слёзы холодили и жгли лицо.

Вот её дом. Анабель отворила дверь. Внутри темно. Темно, холодно. Пусто.

Анабель отёрла ладонями влажные щёки, опустилась на землю в углу, обвила руками колени. Лунный свет просочился, как молоко, сквозь рассохшиеся доски. Как молоко… Поросёнок… Она закрыла глаза. Пора…

* * *

— Белинда, это удивительно. Люди… Они такие… хорошие. Как ты можешь их не любить?

— Именно поэтому, Анабель, глупышка. Ты же знаешь, — мне всегда не нравились хорошие.

— Ну, зачем ты так, Белинда? Зачем? Они … совсем не такие, как мы.

— И тебе это нравится?

— Я… нет… я не знаю. Они настоящие, Белинда, понимаешь? А мы только тени.

— Анабель, твоё настоящее скоро сгниёт и осыплется прахом. А тени будут всегда.

— Но солнце тоже будет всегда. Белинда, ты не представляешь… Здесь так много солнца — совсем не такого, как в нашем мире. И так тепло.

— Анабель, я тоже люблю солнце. Ты знаешь. Но силу нам даёт луна.

— Белинда, зачем нам наша сила?

— Анабель, этот твой ребёнок был прав. Ты говоришь ужасные глупости.

6

Чудо

На следующее утро, пока ещё было сумрачно и тихо, и между деревьев плыли обрывки тумана, Анабель, крадучись, вышла из дома. По узким тропкам, щедро посыпанным листьями и иглами, она углубилась в лесную чащу, куда утро ещё не проникло. В глухом месте, известном только животным и гномам, она отыскала глубокую чистую реку. Ледяная вода гулко и мерно гудела, струясь между крутых берегов, по которым карабкались корни деревьев, похожие на грязные длинные волосы.

Анабель скинула платье и, не разбегаясь, кинулась в самое сердце речного кипения. Тут же вода обхватила её, смяла в железных скользящих объятиях, разбила на бесчисленное множество кусочков и тут же, забавляясь, вылепила вновь — смеющуюся, мокрую — и такую же холодную, как тайные подводные течения.

Холодную, как всегда. Холодную — как в её мире.


Она возвращалась — задумчивая, тихая. Мокрые волосы падали ей на лицо тёмно-рыжей вуалью.

Солнце уже открыто светило. Деревья качали ветвями от лёгкого ветра. Клубнично-розовые облака румянили небо. Пахло хвоёй и влажной корой деревьев. Воздух казался хрустальным и чуть не звенел.

Позади своего молчаливо ждущего дома Анабель обнаружила куст малины. Не долго думая, она набрала самых крупных и сочных ягод и отправила прямо в рот. Упоительно сладко. И вдруг она услышала совсем близко чей-то звонкий возбуждённый голос. Знакомый голос. Голос Поросёнка.

Она вышла из-за дома и увидела, что Марта и Поросёнок идут по тропинке прямо к её дверям. Поросёнок то и дело вырывал свою ладошку из руки матери и вприпрыжку бежал вперёд, что-то приговаривая и распевая. Только строгий окрик заставлял его остановиться и, насупившись, вернуться.

Конечно, он первый заметил тёмную фигуру Анабель.

— А мы к тебе, а мы к тебе! — заверещал он, бросаясь к ней и скача козлёнком вокруг. — Мы — пришли — к тебе — в гости! Да — да — да! Ля- ля — ля!

— Доброе утро, — Март сдержанно кивнула Анабель, — Поросенок, как только проснулся, так, не умолкая, о тебе и говорит. Рвался посмотреть, как ты тут живёшь.

— Мам, пойдём! Ну, пойдём! — Поросёнок, сгорая от нетерпения, потянул мать за платье. — Пойдём, ты посмотришь, как там внутри!

— Можно? — Подчёркнуто вежливо обратилась Марта к Анабель.

— О… конечно…

Они вошли внутрь. Марта ахнула.

— Но… боже мой. Тут даже ужаснее, чем я думала! Как тут можно провести хотя бы одну ночь? Где ты спала?!

— На… полу, — честно призналась Анабель.

— Но, господи, ты же так заболеешь! Девочка! Ты просто сумасшедшая!

Анабель стояла молча, не зная, куда деваться. Марта, осуждающе сжав губы, качала головой. Поросёнок тем временем вскарабкался на лестницу.

— Мам, мам, смотри! — крикнул он. — Я сейчас залезу на чердак! Там ужасно темно, а я не боюсь!

— Осторожно! — крикнула Марта. И в ту же секунду послышался скрип и оглушительный грохот. Лестница рухнула — гнилые щепки и вековая пыль усыпали всё вокруг.

Поросёнок лежал на полу.

Сначала он был неподвижен; затем дёрнулся отчаянно всем телом и издал дикий исступлённый крик.

— Мама, мама, больно! — завизжал он, подвывая. — Ой, как больно! Мама!

Его круглое личико взмокло и побагровело. Он трясся всем телом, как в лихорадке. Марта бросилась к нему, опустилась рядом на пол.

— Где больно? Где? — торопливо спросила она.

— Нога! О-о-о! Больно! — рыдал Поросёнок.

Марта осторожно приподняла штанину (Поросёнок при этом завопил ещё громче), и увидела уродливый отёк… и неестественный угол, под которым лежала нога.

— О, нет. Господи, — прошептала она, серея. — Он сломал ногу. Что же теперь делать?!

Анабель стояла всё это время, не в силах даже вздохнуть. Её всю сковало неведомое прежде мучительное чувство. Никогда, никогда она не видела такого, не слышала таких чудовищных криков. Что это, ну что это? Боль? Она не понимала, её всю колотило. Каждый крик Поросёнка резал её, точно бритва. Внутри всё горело и обливалось кровью. Хороший, хороший, мой маленький. Я не хочу! Не надо, пусть ему не будет так больно! Больше всего на свете она хотела, чтобы боль Поросёнка прошла, прекратилась, исчезла. Довольно, довольно!

Анабель не заметила, как её зелёные глаза наполнились белым яростным светом. Она напряглась, как пантера перед прыжком.



— Больно! Мама, мне больно! — захлёбывался криком и слезами Поросёнок.

— Нет, — проговорила Анабель, — Нет! — Она и сама не вполне понимала, что говорит. — Хватит! Тебе сейчас не будет больно, не будет! Ты слышишь?! Это пройдёт, пройдёт. Сейчас это кончится. Тебе не будет больно.

Последние слова она уже прокричала. Лицо её потемнело, губы были закушены в кровь.

Поросёнок умолк. Несколько секунд он лежал, глотая слёзы и растерянно моргая. Затем встрепенулся, встал. Потопал ногой о землю.

— Не больно! Мне не больно, мамочка, — сообщил он Марте, уже улыбаясь.

Марта коснулась ноги, не веря своим глазам. С её лица сошли все краски, рот приоткрылся.

— Целая, — прошептала она, — Нога цела. Не может быть. Она же была… была сломана. Была! О, господи, это чудо.

Она медленно встала, прижимая к себе Поросёнка.

— Это чудо, чудо, — повторяла она. — И это сделала ты… ты… — Она замолчала и только смотрела на Анабель с безграничным благоговением.

* * *

— Белинда, это было так прекрасно. Не знаю, смогу ли я объяснить. Я исцелила его. Он кричал, ему было так больно. А мне было его так жалко. И тогда это случилось, Белинда, случилось! Я исцелила его, исцелила своим состраданием!

— Нет, Анабель. Сострадание тут не при чём. Ты исцелила его своей силой. Ты сделала это, потому что захотела. Захотела, чтобы он исцелился. А мы всегда получаем то, что хотим. Вот и всё.

— Нет, не говори так, Белинда. Это звучит так… грубо.

— Это звучит правдиво, Анабель.

— Неужели желание, воля… сильнее сострадания, Белинда?

— Воля сильнее всего, Анабель. Сострадание — это слабость. А воля, желание — это сила. Сила получать то, что ты хочешь.

— Я не хочу это слушать, Белинда! Это жестоко, жестоко, жестоко!

7

Больная

Анабель стояла посреди своей комнаты, придирчиво разглядывая изменившуюся обстановку. Теперь здесь стояли стол на трёх ножках, прислонённый к стене, чтобы не упасть, два свежевыструганных табурета (ну зачем ей два?) и кровать — продавленная посредине, но широкая.

Анабель совсем не была уверена, что комната стала лучше. Скорее, наоборот. Прежде здесь царила пустота — лоскуток земли, отсечённый от луга и леса четырьмя источенными временем стенами. Теперь же интерьер, увы, приобрёл какой-то нищенский оттенок. Анабель на секунду прикрыла глаза, вспоминая свой замок: факелы вдоль монолитных стен, дубовые двери, парча и вишнёвый бархат, блеск старого золота и позеленевшей бронзы…

Она открыла глаза, огляделась вокруг и удручённо покачала головой. И к тому же ей это всё абсолютно не нужно. Но что поделать? Эту мебель (ах, да, ещё подушку с тёплым одеялом) ей привезли из посёлка Марта и её муж… отец Поросёнка.

Мужчина Анабель не понравился. Нет, совсем не понравился. Даже кривя душой, она не назвала бы его хорошим. Если Марта казалась ей сухой и мягкой, как горячий свежий пирожок (этих пирожков она принесла Анабель целую корзину), то муж её был… каким-то склизким. Склизким был его мясистый нос «уточкой», склизким и дурно пахнущим — пятно пота на спине; склизкими до отвращения были ладони, в которые он взял руку Анабель, говоря какие-то слова благодарности. При этом глаза его косили почему-то в угол; но позже, стоило Марте отвернуться хотя бы на миг, его взгляд маслянисто скользил по лицу и телу Анабель, и та вся дрожала от неприязни.

Нет, это неправильно и некрасиво. Этот человек не сделал ей ничего плохого. И потом, он муж Марты. Он отец Поросёнка. Разве этого мало, чтобы считать его хорошим человеком?

В дверь постучали. Или, скорее, поскребли, — Анабель сначала решила, что это какое-то животное.

— Да? — отозвалась она.

Дверь отворилась. На пороге показалась, болезненно щурясь от полумрака, царившего в доме, какая-то женщина. Сухопарая, довольно высокая. Лицо желчное, с резкими скулами и впалыми щеками. Она замялась, глядя на Анабель — то ли сомневаясь в чём-то, то ли осуждая.

— Вам что-то нужно? — вежливо спросила Анабель, не уверенная, впрочем, что именно это нужно сказать.

— Вот что… — протянула женщина. Голос её скрипел, как ржавые петли на двери. — Говорят, ты ворожея. Можешь исцелять…

Анабель не понравилась эта женщина. Не понравился её грубый голос и почему-то очень не понравилось слово «ворожея». Она невольно ощетинилась, глаза блеснули колючим зелёным огнём.

— Вы, наверное, ошиблись. Никакая я не ворожея, — ответила она.

Женщина истолковала это по-своему. Лицо её вдруг посерело и обмякло; она запихнула руку за пазуху и стала там что-то лихорадочно искать.

— Ты не думай, доченька, не думай, — забормотала она. Голос её упал до глухого влажного шёпота и стал почти жалким. — Я за ценой не постою. Вот, у меня видишь сколько? Ты только вылечи меня, родная, вылечи.

— Вылечить? От чего? — переспросила Анабель, не совсем понимая, о чём идёт речь. У женщины всё было цело… ни переломов, ни ран. Разве может быть что-то ещё?

— Болезнь у меня. Семейная, — забормотала женщина. Она подошла совсем близко; изо рта у неё сладковато пахло. — Всю мою семью свела в могилу, а теперь вот и до меня добралась. Ни один врач мне не помог. Только на тебя надежда, доченька. Вылечи меня, а я уж не забуду. — Её выцветшие светлые глаза взглянули в лицо Анабель, как глаза побитой бездомной собаки.

Что мне делать? — в панике подумала Анабель, — Я не могу её исцелить, не могу! Мне не жалко её, ну совсем не жалко. Мне даже… противно. Как же мне быть?!

Она посмотрела в отчаянии на женщину — на набрякшие розовые веки, редкие волосы, сколотые на затылке. Но сухие руки с узелками твёрдых маленьких мозолей, в которых никак не унималась дрожь. И вдруг… что-то случилось. Неприглядная оболочка раскрылась перед Анабель, как створки замшелой раковины, обнажив иссохшую, измученную душу.

Анабель невыносимо ясно ощутила бесцельное, тусклое существование этой женщины. Унылая жизнь, разменянная на бесчисленные мелкие заботы. И затмевающий, всё, все вялые чувства и неумелые редкие мысли, страх смерти. Страх слепой, инстинктивный, животный, и от этого тем более мучительный.

Существо, так и не понявшее что значит жить, цеплялось за эту жизнь бездумно и отчаянно, как цепляется мышь, утопая в ведре с грязной водой.

И Анабель вновь ощутила… это. Как удар тока, как боль, выбивающая слёзы из глаз, её поразила жалость. Ей стало жалко, жалко эту женщину. Эта жалость открылась внутри как пустота, как жажда, требующая утоления. Она сжала зубы, сжала руки до боли в суставах — и захотела. Захотела, чтобы эта женщина была здорова. Чтобы у неё всё было хорошо. Она хотела этого, хотела!

… Анабель расцепила холодные руки и мягко взглянула на женщину. После взрыва силы её глаза потемнели и горели, как у сытого тигрёнка.

— Идите, — сказала она, — Теперь вы здоровы. И заберите деньги, они мне не нужны.

— Но как же?.. — залепетала женщина. — Как же… ты ведь ничего не делала… Не накладывала руки, не…

— Руки? — Анабель пожала плечами. — Причём тут руки. Разве дело в руках? Она была права — я просто захотела — и получила. Идите.

8

Целительница

С этого дня жизнь Анабель стала другой. Дни потекли стремительной и лёгкой вереницей, как песчинки в колбе песочных часов. И не было дня, когда в дверь Анабель не стучались больные, покалеченные, или просто несчастные.

И не было такого человека, который ушёл бы от неё ни с чем, — так пугающе бездонна и безгранична была сила Анабель, сила Чёрного рода.

Слепой старик, приведённый за руку дочерью, обрёл зрение, как только ступил на порог, — настолько острым и пронзительным было сострадание Анабель при виде его затянутых бельмами глаз.

Ко всему безразличная, вялая девочка, не ходившая с рождения, через полчаса после визита к Анабель бегала по лугу быстрее ветра и стрекотала громче всех цикад.

Безнадёжная старая дева, сухая, как воздух в пустыне, полная желчи и злобы на весь белый свет, засияла, помолодела и в мановение ока нашла себе мужа.

Все эти чудеса, как их неизменно называли в округе, давались Анабель без всякого труда. Она по-прежнему жалела всех и каждого, но эта жалость была уже не мучительной, как боль, а пьянящей и сладкой от сознания собственной неистощимой силы; оттого, что ей было так сказочно просто оборвать эти муки, высушить слёзы, вернуть надежду.

Очень скоро в посёлке уже не осталось ни больных, ни несчастных. Но слава о невиданной силе Анабель распространялась быстрее лесного пожара. Люди шли к ней отовсюду бесконечным живым потоком.

Все уже знали, что Анабель никогда не берёт денег, и платили ей, кто как мог. Исцелённые несли и едва ли не со слезами просили принять свежие овощи, фрукты, одежду, постельное бельё, посуду… Вскоре домик Анабель преобразился: благодарные мужчины выкрасили стены, починили прохудившуюся крышу и сломанную лестницу. Благодарные женщины плели для неё кружевные занавески и шили чудесные лёгкие платья.

Анабель всё это было не нужно; кое-что, например, перемены в доме, её даже раздражало. Но она не могла никого обидеть. На самом деле, единственно ценной наградой для неё была благодарность. Благодарность, от которой светились их растерянные, ещё не верящие чуду глаза; благодарность, которая звучала в каждом слабом, срывающемся голосе. Вот тогда Анабель ощущала, как внутри её распускается цветущий сад. Всё её существо ликовало и пело; на щеках проступал золотистый румянец, а губы расползались в глупой, но очень счастливой улыбке.

Страдальцы обычно навещали Анабель с утра, а после полудня она проводила всё время с Поросёнком. Они уходили вдвоём, скрывались ото всех и вся где-нибудь в самой чащобе леса, или среди бескрайних пустынных полей, или у берега дикой лесной реки.

Там, усевшись на пышной прохладной траве, они тесно прижимались друг к другу. Анабель обвивала тонкой холодной рукой плечи ребёнка, зарывалась лицом в его мягкие нечёсаные волосы и тихим таинственным голосом рассказывала сказки. На самом деле, это были вовсе не сказки, а истории из жизни Чёрного рода и эльфийские легенды, которые сама Анабель когда-то услышала от старой пифии.

Поросёнок обожал эти сказки и мог слушать их бесконечно. Но однажды Марта, смущаясь и пряча глаза, попросила Анабель:

— Анабель, не надо… не надо больше этих сказок, прошу тебя.

— Почему? — Анабель широко открыла глаза.

— Они слишком его возбуждают, и потом, они… такие странные. Они все про нечистую силу, и во всех она побеждает и выглядит такой… привлекательной, что ли. Прости, но ребёнку это не полезно.

— Хорошо, — подавленно сказала Анабель. «Странные». Ну вот, опять это слово.

Но обещание она, конечно, не сдержала. Слишком умилительно просил её Поросёнок: «Пожалуйста, Анабель! Анабель, ну, пожалуйста!» Сказки остались, но теперь они стали их общей тайной, — тайной, которая сблизила их ещё больше.

* * *

— Белинда, я хочу остаться здесь. В этом мире.

— Анабель, ты сошла с ума.

— Разве это невозможно?

— Анабель, для нас нет ничего невозможного. Но это безумие.

— Почему, Белинда? Почему?

— Это не твой мир. Ты здесь чужая.

— Неправда. Ты не понимаешь. Я здесь нужна. Я нужна этим людям.

— Анабель, ты ещё дитя. Ты во власти иллюзий.

— Неправда. Это не иллюзия. Это мы, весь наш мир, вся наша тьма — иллюзия. Но не это. Эти люди реальны, Белинда. Их страдания реальны.

— Страдания были и будут всегда, Анабель. Это жизнь.

— Ну и что? Я тоже буду всегда, разве нет? Я буду облегчать их страдания, сколько смогу. Я нашла наконец-то смысл, Белинда. Смысл своей жизни, смысл своей силы.

— Анабель, ты ничего не понимаешь.

— Да, я не понимаю. Не понимаю тебя. Не понимаю весь наш род. Но я понимаю людей и их боль.

— Анабель, твоя сила для них враждебна. Мы — нечисть, чудовища из страшных сказок. Вспомни, что говорила эта женщина.

— И она права, Белинда. Права. Мы чудовища, и знаешь, почему? Потому что, имея такую силу, мы храним её для себя, а не помогаем людям. Подумай, сколько добра мы могли бы сделать!

— Анабель, мы и люди — два разных мира. Нам не коснуться и не принять друг друга. Когда ты это поймёшь…

— Я уже поняла другое. Я коснулась и приняла их. И они меня тоже. Я живу с ними, я их понимаю. Я нужна, Белинда, нужна!

— А что будет потом, Анабель? Когда пройдут годы, и они увидят, что ты не стареешь и не меняешься? Они поймут, что ты другая, Анабель. И они не простят.

— Это не важно, Белинда. Я им нужна. А всё остальное — только слова.

— Анабель, это они тебе нужны. А ты не нужна им.

— Как ты можешь так говорить? Что с тобой, Белинда? Может быть, ты просто мне завидуешь? В моей жизни появился смысл — великий смысл. А что есть у тебя, кроме костра инквизиции в прошлом и любви к тому, кто дал тебе лишь пустоту и одиночество?

— Ты права, Анабель, у меня есть только пустота. Пустота и тени. Только пустота вечна и бесконечна. Но я не лгу себе. Я встречаю вечность лицом к лицу, не цепляясь за то, что рассыплется в прах. И в этой пустоте я знаю себя и знаю своё имя. А ты кто в этом мире, Анабель? Целительница? Ворожея? Блаженная, живущая в заброшенном доме, к которой идут, но над которой смеются и которую боятся?

— Это неправда, Белинда. Они меня любят, они благодарны. И мне не нужна твоя пустота. Я нашла себя, нашла свой мир, хотя ты и не хочешь это признать.

9

Насилие

Приближался август — удушливый и пышный. Анабель пребывала в блаженном покое. Жизнь уже не представлялась ей дорогой, по которой нужно без устали мчаться куда-то за упавшей призрачной звездой. Жизнь была тиха и неподвижна, как душистый луг, не тревожимый ветром, как озёрная гладь.

И Анабель наслаждалась каждой минутой, точно ягодой спелой лесной земляники.

Поросёнок становился ей всё родней. Анабель, бестелесный и бесполый эльф постепенно стала питать к нему жадную нежность матери. Она до смешного ревновала его к Марте и поэтому стала её избегать.

Да и сам Поросёнок стремился проводить с Анабель всё время и капризничал, когда им приходилось расставаться.

— Анабель, — сказал он однажды, глядя на неё блестящими вишнями тёмных глаз, — я не хочу жить здесь.

Анабель удивилась:

— А где же ты хочешь жить, дурачок?

— Не называй меня так, — тут же надулся он. — Я не дурачок. И я хочу жить там… ну, в твоей сказке. Хочу увидеть Белинду, и Мартина и…

— Поросёнок, ну что ты! — Анабель зажала ему рот рукой, — Не надо так говорить! Ты живёшь в прекрасном мире, в самом лучшем! А тот мир… — она запнулась.

Поросёнок вырвался и отвернулся.

— Там интересно, — упрямо сказал он, глядя в землю. — А тут — скучно. И все тут скучные. Кроме тебя. И я не хочу быть как папа. Хочу уметь летать, как Люций и учиться магии, как Мартин.

— А мама? — осторожно спросила Анабель.

— Мама? — он нахмурился и сморщил нос. — Мама, она тоже скучная. И всё время на меня кричит. Вот. И она не любит твои сказки. Говорит, что они плохие, и что ты — странная.

— Но ты тоже так говорил, — напомнила Анабель.

— Да, но мне нравится, что ты странная. А маме — нет. Она не понимает.

— Да, — отозвалась эхом Анабель. — Она не понимает. — И порывисто прижала Поросёнка к себе.

* * *

В этот день всё было как всегда. Густой дурманящий зной в неподвижном воздухе. Ленты слепящего жёлтого света на стенах и новом дощатом полу. В раскрытые окна дышал разомлевший от солнца лес.

Анабель была в доме и вертелась перед зеркалом — она всё никак не могла привыкнуть к своему отражению, тем более что оно постоянно менялось. Её кожа обветрилась и покрылась неровным загаром, не скрывавшим, тем не менее, пугающую бледность. От этого она, наверное, казалась ещё более… странной.

Дверь заскрипела и грубо хлопнула. Кто-то вошёл, не удосужившись даже постучать. Анабель обернулась. Посреди комнаты стоял отец Поросёнка.

Анабель напружинилась. Но тут же себя устыдила и заставила расслабиться. Наверное, этот человек пришёл к ней за помощью, как и все. Почему бы нет? Конечно, он ей неприятен, страшно неприятен… но ей удавалось исцелять и не таких.

— Вам что-то нужно? — спросила она. Странно, как глупо это прозвучало. И почему он молчит?

— Нужно, — ответил он, наконец. Голос его как-то странно звучал. Невнятно, как будто во рту ему что-то мешало.

Он шагнул к ней. От него чем-то пахло. Какой отвратительный, мерзкий запах. И почему он так нетвёрдо стоит на ногах? И глаза у него заплывшие, красные. Лицо распухло и побагровело. Похоже, он действительно болен.

Он вдруг полузакрыл глаза и закачался, готовый в любую секунду рухнуть на пол.

— Осторожно! — закричала Анабель и бросилась к нему, чтобы поддержать. И тут же тяжёлые твёрдые пальцы впились, что есть силы, в её плечо.

Как железные крючья, сочащиеся потом… Какой гнусный текучий пот… Он разъедал её кожу, как кислота.

Она рванулась, — он держал крепко. Его ногти вошли в её плоть, как ножи. Она вскрикнула. Он рассмеялся — хрипло и бессмысленно. Этот запах… нет, невозможно.

— Пожалуйста, — сказала она, стиснув зубы, — Оставьте меня. Уйдите. Я не хочу причинить вам вред.

— Вред? — он затрясся от тупого гоготанья. — Ну что ж, попробуй, попробуй…

Он наклонился. Его тёмное разбухшее лицо нависло над ней. От смрада, идущего у него изо рта, Анабель затошнило. В глазах у неё поплыло.

Она снова дёрнулась всем телом и импульсивно вцепилась рукой в его шею.

Утробный звериный рёв раскатился по дому. Он отшатнулся и закачался, завывая от нестерпимой боли. На его мясистой бычьей шее дымился багровый до черноты отпечаток.

Ожог. Ожог в виде чёткого следа её руки.

Он замычал и выбежал вон.

* * *

— Белинда, это было так ужасно! Ты и представить себе не можешь!

— Отлично могу, уверяю тебя. Мне и не такое доводилось испытать. Теперь ты знаешь, чего можно ждать от мужчин.

— Но не все же мужчины такие, Белинда!

— Конечно не все, но такие встречаются. Особенно в таких медвежьих углах, как тот, где тебя угораздило застрять. Итак, теперь ты понимаешь, почему так часто девушки предпочитают нашего изысканного Люция?

— Белинда, как ты можешь шутить?

— Я не шучу, Анабель. На самом деле, всё это очень серьёзно. И даже опасно.

— Опасно? Что именно?

— Анабель, ты впервые показала свою силу. Свою настоящую силу. Показала, что можешь не только исцелять, но и вредить.

— Но, Белинда, я же защищалась!

— А вот это, Анабель, уже не имеет значения. Вот если бы ты огрела его кочергой…

— Белинда, опять ты смеёшься!

— Нет-нет, я серьёзна, как никогда. Глупышка, и зачем ты повела себя так неразумно? Ты же могла своей силой убить его, развеять прах, и никто бы никогда ни о чём не узнал.

— Что ты говоришь?! Убить? Белинда, как ты можешь?! Я ведь даже не хотела… не хотела сделать ему больно. Я просто было так зла и испугана…

— Анабель, дорогая, будь осторожна. Люди очень опасны, когда боятся. А они теперь будут бояться. Вот увидишь.

— Это всё чепуха. Я не верю. Я сделала им столько добра… Это не может всё зачеркнуть. Не может!

— Анабель, ты совсем не знаешь людей. Полагаю, что очень скоро ты убедишься в моей правоте.

10

Злая ведьма

Она убедилась на следующий же день.

— У папы на шее ожог, — сообщил Поросёнок без малейшего сочувствия. Они сидели вдвоём на траве в мареве из солнечного света и гудения кузнечиков. — Просто ужасный ожог, он всю ночь орал, не давал мне спать. Он говорит, что это ты. — Тут Поросёнок вдруг замолчал, — всё его внимание переключилось на пчелу, севшую ему на руку.

— Ой, Анабель, пчела! Я боюсь!

Анабель машинально щёлкнула пальцами, и пчела исчезла.

— И что… твой папа? — напряжённо напомнила она. (Как странно, он ведь даже не спросил, правда ли… что это я).

— Он теперь всем говорит, что ты злая. Что все считали, что ты добрая ведьма, а ты оказалась злая. А на самом деле, какая ты ведьма, Анабель? Добрая или злая?

«Добрая»… «Злая»… Воспоминание пришло, как наваждение. Как давно это было. «Люди любят всё упрощать. Для них весь мир — как шахматная доска. Всё делится на чёрное и белое»…

— Не знаю… — она запнулась, — Ну… наверное, добрая. — Но в голосе её не хватало убеждённости.

— А Белинда? — Поросёнок завертелся. — Белинда из сказки — добрая или злая?

— Белинда? — Как не тягостно было Анабель, она рассмеялась, живо представив реакцию самой Белинды на этот вопрос. — О, Белинда…

Но Поросёнок уже вспомнил о другом.

— Ой, да! — он хлопнул ладонью по ободранной коленке. — Папа ходил к священнику, и тот сказал, что все, кто у тебя лечились, должны покаяться, потому что ты злая ведьма, и служишь нечистому, и сила твоя от нечистого, и это грех, вот. Анабель, а ты служишь нечистому?

— Нет, — честно ответила Анабель. — Я никому не служу. Мы все никому не служим. Я вообще не знаю, кто это такой.

* * *

Прошёл обильный августовский дождь. Небо было серым и низким. Анабель шла в никуда по заплаканной траве.

На тропинке, петлявшей вдоль луга, показалась скрюченная в три погибели грузная фигура. Какая-то старуха. Анабель её ни разу не видела. Странно.

Анабель приблизилась. Старуха шла сосредоточенно, опираясь на палку и осторожно ставя уродливые искорёженные ноги. Её глаза под тяжелыми веками древней черепахи упрямо смотрели на кончик обвисшего носа. На носу задрожала густая желтоватая капля. Анабель ощутила невольную брезгливость — и тут же жгучий хлещущий стыд, как будто упала в кусты крапивы.

Старуха вдруг оступилась, уронила палку. Удержалась на ногах, закряхтела, нагибаясь. Анабель бросилась к ней со всех ног.

— Вот… возьмите… — она подняла, подала; посмотрела в лицо старухи с тревогой и ожиданием. — Я могу вам чем-то помочь? Может быть…

Выцветшие серые глаза в сетке морщин вдруг гневно сверкнули, беззубый рот решительно сжался в узкую щель. Старуха распрямилась, оттолкнув Анабель своей палкой.

— Отойди от меня! — взвизгнула она пронзительно. — Отойди! Изыди! Изыди, сатана, изыди, сила нечистая! Проклятая ведьма… гореть тебе в геенне огненной во веки веков!

И она поспешно заковыляла прочь, что-то свирепо бормоча и одной рукой продолжая размахивать палкой, а другой непрерывно крестясь.

Анабель стояла не шелохнувшись. По её лицу медленно стекали холодные жесткие слёзы.

* * *

Солнце померкло и охладело. Из щедрого, терпко кипящего оно стало тусклым и каким-то сероватым, как яичный желток. А, может быть, это ей только казалось?

Дом, так великодушно обновлённый, вымер, затих, и стал ещё более мрачным и тёмным, чем когда в нём не было даже пола, а по стенам ютились пауки в липких грязно-серых коконах.

К Анабель никто не приходил.

Это случилось не сразу. Нет. Сначала было не так… но даже ещё тяжелее. Люди приходили. Всё реже и реже, но приходили. Но что-то изменилось, сломалось. И не было силы, которая могла бы повернуть время вспять и возродить покой и счастье Анабель.

Между Анабель и теми, кто к ней приходил, возникла стена — незримая, но монолитная. Или она была всегда?

Анабель не знала, ничего не знала. Она только билась об эту стену, как птица о стекло, но лишь разбивала сердце.

Она смотрела на них почти раболепно; почти молила подать ей хотя бы крупицу былого тепла. За что? — хотелось ей закричать. За что? Неужели один удар мог всё разрушить, один ожог — всё испепелить? Посмотрите на меня. Ведь это я, Анабель, я всё та же, я люблю вас. Это правда, Белинда была права, она всегда бывает права, вы нужны мне больше, чем я вам. Так посмотрите же на меня… верните мне то, что было. Я сделаю всё, всё, что вы хотите, я отдам вам всю себя, всю свою силу. Только посмотрите, улыбнитесь, поверьте!

Но всё было тщетно.

В глазах людей уже не было доверия, не было даже простой благодарности. Они были хитры, они были настороже, эти редкие смельчаки, которые решились обратиться за помощью к ведьме… к злой ведьме.

«Злая ведьма» — читала она на их лицах… и не было магии, способной стереть это клеймо.

Она видела страх; страх, сковавший их сердца ледяной хрустящей коркой. А под этой коркой — она ощущала это чётко до боли, — таилось нечто другое… глухое, слепое, жестокое. Она не знала, что. Не хотела знать.

Довольно. Уходите, уходите все, оставьте меня со своими страхами, со своими косыми взглядами, со своими слухами, ползущими из дома в дом. Я облегчала вашу боль… а теперь мне самой больно, как никогда.

Потом в её дверь стучался лишь ветер.

* * *

— Это жестоко. Несправедливо. В чём я виновата? Я так много сделала для них, Белинда.

— Слишком много, Анабель. Больше, чем им было нужно. В этом всё дело, в этом твоя вина.

— Белинда, я не понимаю. Я не понимаю!

— Анабель, пойми, они всегда тебя боялись. Ты слишком сильна и ты другая. Ты даже лечишь совсем не так, как их жалкие ведьмы. Не накладываешь руки, не сушишь травы, не бормочешь бессмысленные заговоры. Ты не взываешь униженно к чьей-то силе. Ты — сама эта сила.

— Но они были мне благодарны. Были, Белинда!

— Да, дорогая. Но в них жили и благодарность, и страх. Ты не давала повода страху, но он всё равно разрастался как снежный ком с каждым твоим чудом. А теперь этот повод возник и прорвал плотину. Анабель, берегись.

— Беречься чего? Разве они могут причинить мне вред?

— Только один, Анабель. Только один, и они уже его причиняют. Тебе больно, а будет ещё больнее.

11

Возвращение

Осень. Утро. Солёное тусклое солнце и обглоданные ветром тощие деревья. Луг потемнел, пожух и увял. Так же увял и цветущий сад в груди Анабель.

В этот день к ней снова никто не пришёл. Но это её уже не волновало. Она ждала лишь одного. Ждала Поросёнка. Ей больше никто не был нужен, никто. А он всё не шёл.

Анабель оставила свой пустой, уныло скрипевший от ветра дом. Неприкаянно, как тень, бродила она по лугу.

Поросёнка всё не было.

Липкая тревога расползалась, как плесень, внутри Анабель. Ну, куда же он делся? Он не мог не прийти, он должен прийти. Марта ему запретила? Отец? Но она же знает его, как никто другой. Он нашёл бы способ сбежать к ней, что бы ни случилось. Он должен прийти.

Но он не приходил.

Время тянулось так монотонно, что её хотелось кричать. Она ждала, ждала, ждала. Но напрасно. Только пустынный, развеянный всеми ветрами луг и тёмное безжалостное небо.

Наконец, солнце померкло; между мрачнеющих туч показалась тусклая прозрачная луна. У корней деревьев стала расползаться темнота. И эта темнота придала ей решимости. Нет. Она больше не будет бесцельно ждать. Она пойдёт туда, пойдёт к Поросёнку сама… и будь, что будет.

Она зашагала резко к посёлку, — содрогаясь от решимости и от ползучего недоброго предчувствия.

В посёлке было пустынно и мрачно. Ей встретились, впрочем, двое или трое (исцелённые ею когда-то). При виде Анабель они поспешно отводили глаза и убыстряли шаг. Затем за спиной она слышала жаркий торопливый шёпот.

Ей было уже всё равно.

Вот дом Поросёнка. Забор. Калитка. Дорожка, ведущая к двери. Дверь. Её сердце бешено билось, руки обмякли.

Она вошла.

… В комнате было темно. Задёрнуты шторы. Свечи. Много свечей. Нет, мало. Темно. И люди. Марта. Её муж. Другие. Все они столпились вокруг стола. На столе стоял гроб. Маленький детский гробик. И там лежал…

— Поросёнок. — Это она сказала? — Поросёнок.

Марта повернулась. Посмотрела на неё остекленевшими глазами.

— Он умер.

— Как? — Анабель не слышала собственный голос. — Когда?

— Сегодня. Днём. — Марта говорила вяло, как во сне. — От заражения крови. Вчера он поранил руку. Всю ночь у него был жар.

— Почему… почему меня не позвали? — (Лица людей и свечи сливались в бесформенное грязное пятно). — Я бы спасла его. Почему?

Никто не ответил.

Анабель подошла и наклонилась над гробом. Глаза Поросёнка были закрыты. Руки тщательно сложены. Нет.

Она не ощущала боли. Не ощущала потери. Ничего, ничего. Только чёрное ничто. Только пустота.

И из этой пустоты родилась ярость.

Анабель зарычала, схватила мёртвое тело за плечи и стала трясти. Голова застучала по краю гроба.

— Живи! — закричала Анабель. — Живи! Ты слышишь? Ты не смеешь умереть, не смеешь, будь ты проклят! Я не позволю! Ты будешь жить! Жить, потому что я так хочу! Я Анабель, я из Чёрного рода! Я вышла из Тьмы и вернусь во Тьму! И я приказываю! Во имя Тьмы, во имя Чёрного рода! Живи! Живи, потому что я так хочу! Как угодно, но только живи! Я хочу!

И она со всей силы ударила по мёртвому лицу. Потом ещё раз. И ещё.

Поросёнок шевельнулся. Открыл глаза.

Анабель схватила его и прижала к себе, хохоча и рыдая.

Все молчали. Никто не дышал. Раздался какой-то звук. Это Марта осела на пол, сжимая руками горло.

Поросёнок вырвался из тесных объятий Анабель. Сел в гробу. Посмотрел вокруг, изумлённо моргая.

Но это был уже не прежний Поросёнок.

Даже в жалком свете свечей было видно, как изменилось его лицо. Оно стало ещё белее, чем когда он лежал в гробу. В недоумённо округлившихся тёмных глазах заплясали кровавые блики. Он заметил Марту, заулыбался… и обнажил нечеловечески острые зубки.

Кто-то истошно вскрикнул.

— Во что ты его превратила?! — Это сказал отец Поросёнка. Он шагнул к Анабель и навис над ней, как в тот памятный день. Неизгладимый уродливый след от ожога. Её ожога. — Во что ты его превратила… проклятая ведьма?!

Анабель отступила. Её рука до боли сжимала мягкую кисть Поросёнка, на которой уже отрастали острые когти.

— Что с вами? Что с вами всеми? Я оживила его. Он жив. Я сделала это. Да посмотрите!

— Ты… превратила его… в исчадье ада, — дребезжащим голосом провозгласил священник. Старенький и близорукий священник, до этого молча стоявший в углу.

— Да… исчадие ада… поганая нечисть. — Отец Поросёнка в бешенстве сплюнул на пол. — И ты, ты сама — поганая нечисть. Не зря, значит, я не позволил Марте тебя позвать. Но ты, ты прилезла сама со своим колдовством… чтоб ты сдохла, вонючая ведьма.

— Но почему? За что?! — Анабель огляделась по сторонам. Все молчали. Молчали. И только смотрели.

— За что? Ведь я же его оживила!

Молчание.

— Марта!

Та отшатнулась.

— Почему? Почему?!

Они стояли плотным кольцом. Люди. Всех их она исцеляла. Каждого. Так вот они какие. Глухие. Слепые. Они не видели её, они не слышали. И только ненависть. Так вот что таилось под коркой страха. Ненависть. Ненависть в каждом взгляде.

— Энедина, — прошептала Анабель. — Мама. Мамочка. Забери меня отсюда. Забери нас обоих. Скорее.

12

Пустота

— Почему? — повторяла Анабель. — Почему? — Она повторяла снова и снова, не ожидая ответа, не веря уже в ответ. На её щеках засыхали тёмные пятна слёз. — Почему, Белинда. Скажи.

Лицо Белинды светилось безжизненным лунным светом. В глазах — жестокий жёлтый огонь, как у дикой рыси.

— Я говорила тебе, Анабель. Я тебя предупреждала.

Анабель молчала. Она смотрела вокруг. Всё тот же мир, такой же бесцельный и тёмный. Тени и призраки в каждом углу. Тьма, тьма, тьма… Под потолком копошились, пища, летучие мыши.

Анабель закрыла глаза, губы её чуть-чуть задрожали. Тепло шершавой человеческой кожи. Загрубевшие руки, никогда не чертившие чёрных магических знаков. Мягкие губы, не знающие крови и заклинаний на мёртвом языке. Глаза, никогда не встречавшие тьму.

Она вскинулась, как от удара.

— Белинда, скажи, отчего ты такая? Как это может быть тебе не нужно?!

— А тебе — тебе ещё нужно? — спросила в упор Белинда. — Тебе нужно — после всего, что случилось?

Анабель затихла, глядя в никуда опустевшими глазами.

— Да, — сказала она, наконец. — Белинда, я не могу иначе. Мне очень больно, но я не могу. И если бы только, я знала, за что…

Она что есть силы вцепилась руками в колени. Снова и снова… как дурной сон. Голоса, шипевшие, обвиняя. Глаза, смотрящие … нет, довольно.

— За что, Белинда. Они хотели чудес. Я любила их, я творила для них чудеса. Я оживила его. Разве это не чудо?

— Анабель, это был обман. С начала и до конца. Ты лгала и себе, и людям. Им — когда играла в обычную знахарку, живущую в старом доме на отшибе. Себе — когда верила, что это твоя жизнь, твоя судьба. Ты — не полусумасшедшая ведунья, Анабель, наделённая крупицами магической силы, чтобы сводить бородавки и заговаривать зубную боль. Ты для них — страшная сила из чужого тёмного мира. Они ощущали это всегда, и, в конце концов, ты это доказала. Оживить мертвеца — это было то, о чём они даже не смели мечтать. Ты взорвала их мир, сломала границы, смешала жизнь и смерть, как игральные кости. И ты превратила этого ребёнка в такого, как мы — чуждого им и враждебного. В нечисть, в чудовище. Разве такое можно простить?

— Белинда, но я так мечтала найти свой смысл. Смысл жизни, смысл своей силы. И он как будто упал с неба мне в руки. И всё стало так чудесно. Ты понимаешь?

— Анабель, ничто не падает с неба. Тем более смысл. Его ищут внутри себя, изнемогая от боли и пачкая руки по локоть в крови. А находят, в конце концов, лишь своё обезображенное сердце.

— Белинда, что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что смысла нет, Анабель. Неужели ты не понимаешь? Смысл только в том, что мы бессмертны.

— А люди?

— Люди? Анабель, не важно, конечна жизнь, или нет. Не нужно вечности, чтобы понять отсутствие смысла и принять пустоту. Но люди охвачены страхом перед смертью. Им кажется, что их жизнь — жалкий плот среди штормового моря. И они ищут смысл, как маяк, теряя при этом самих себя. И с тобой едва не случилось то же самое.

Она наклонилась вперёд. Из её зеркальных чёрных зрачков на Анабель смотрела Энедина.

— Анабель, смысла нет, мы сами смысл. А вокруг — пустота. Пустота и больше ничего.

— Белинда, но так же нельзя! — Анабель вскочила. — Не может быть… чтобы больше ничего. Неужели тебе никогда не хотелось коснуться кого-то? Не хотелось облегчить чью-то боль?

В глазах Белинды вспыхнул слепящий белый огонь и тут же погас.

— Конечно, хотелось, — сказала она, привлекая к себе Анабель. — Вот, например, сейчас. Анабель, какое ты ещё дитя. Какой долгий путь в пустоте тебе ещё предстоит.

— По крайней мере, — Анабель протёрла глаза и по-детски шмыгнула носом, — по крайней мере, у меня теперь есть Поросёнок.

— Да, — согласилась Белинда. — Теперь у тебя есть этот ребёнок. Но, Анабель, во имя Тьмы! Придумай ему другое имя!


home | my bookshelf | | Чужая |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.3 из 5



Оцените эту книгу