Book: Рассказы. Часть 3



Рассказы. Часть 3

Роберт Блох

РАССКАЗЫ

Часть 3

Составитель: igor14 Автор обложки: mikle_69

Проклятие дома

Robert Bloch. «The Curse of the House», 1939.

— Вы когда-нибудь слышали о домах с привидениями?

Я медленно кивнул.

— Ну, это другое. Я не боюсь домов с привидениями. Моя проблема в том, что дом сам преследует меня, словно призрак.

Я долго сидел в молчании, тупо глядя на Уилла Бэнкса. Он спокойно повернулся ко мне, его удлиненное худое лицо оставалось бесстрастным, а серые глаза блестели вполне рассудительным огоньком, когда он наугад фокусировал взгляд на разных предметах в моем кабинете. Однако незначительные, почти незаметные подергивания губ явно указывали на неврастенические изменения, скрывавшиеся за его спокойным внешним видом.

Тем не менее, думал я, у этого человека есть мужество. Жертвы галлюцинаций и навязчивых идей обычно совершенно расслаблены, и их шизоидные наклонности как правило проявляются бесконтрольно. Но у Уилла Бэнкса хватало смелости. Эта мысль пришла мне в голову прежде всего, но затем ее сменило любопытство, ведь он сказал: «Меня преследует дом».

Бэнкс произнес эти слова буднично и спокойно. Даже слишком спокойно. Если бы он впал в истерику или слезливый припадок, это означало бы, что он осознал свое положение жертвы навязчивой идеи и пытается бороться с ней. Но такое признание подразумевало безоговорочную веру в свое заблуждение. Дурной знак.

— Возможно, вам лучше рассказать мне все с самого начала, — предложил я, сам немного волнуясь. — Полагаю, за всем этим скрывается какая-то история?

На лице Бэнкса отразилось неподдельное волнение. Одна рука бессознательно поднялась, чтобы откинуть светлые прямые волосы со вспотевшего лба. Его губы дрогнули еще сильнее, когда он сказал:

— Да, доктор, такая история есть. Мне будет нелегко рассказывать ее, и вам будет трудно поверить во все. Но это правда. Боже мой! — воскликнул он. — неужели вы не понимаете? Вот почему это так ужасно. Это произошло в самом деле.

Я профессионально принял учтивый вид, проигнорировав его эмоции и предложив пациенту сигарету. Он принялся вертеть ее в нервных пальцах, не зажигая, и умоляюще посмотрел мне в глаза.

— Вы ведь не посмеетесь надо мной, доктор? В вашей работе… (он не мог заставить себя сказать «психиатрия») приходится выслушивать множество вещей, которые звучат своеобразно. Понимаете, о чем я, не так ли?

Я кивнул, предлагая ему прикурить.

Первая затяжка придала пациенту сил.

— И еще, доктор. У вашей братии есть какая-то медицинская клятва, верно? О нарушении конфиденциальности и тому подобном? Потому что есть определенные…

— Рассказывайте, мистер Бэнкс, — сказал я отрывисто. — Обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, но, чтобы достичь успеха, мне нужна ваша абсолютная искренность.

Бэнкс начал рассказ.

— Я уже сказал, что меня преследует дом. Что ж, это правда, как бы странно ни звучало. Но обстоятельства дела еще более странные. Для начала я попрошу вас поверить в колдовство. Поняли, доктор? Я хочу попросить вас поверить. Я не собираюсь спорить с вами, чтобы убедить в этом, хотя думаю, что можно. Просто прошу. Это само по себе должно убедить вас в моей искренности и здравомыслии. Если не ошибаюсь, верный признак психотической личности — это когда заблуждающийся выдвигает длинный, фантастический аргумент, чтобы убедить своего слушателя. Я прав?

Я кивнул. Это была правда.

— Что ж, я просто прошу вас поверить в колдовство на время моего рассказа. Так же, как верил я много лет назад, когда ездил в Эдинбург. Я изучал забытые науки, которые называют тёмными искусствами. Меня интересовало, как древние маги использовали математические символы в своих церемониях, я подозревал, что, возможно, они бессознательно использовали геометрические узоры, содержащие ключи к миру извне, даже к четвертому измерению, существование которого признается современными учеными.

Я провел годы в увлекательной погоне за древним культом поклонения дьяволу, путешествуя в Неаполь, Прагу, Будапешт, Кельн. Не буду говорить, во что я поверил, и не сделаю ничего, кроме намека на то, что в современном мире верования в демонов сохранились. Достаточно того, что через некоторое время я связался с обширным подпольем, контролирующим скрытые культы. Я изучал коды, сигналы, тайны. Меня приняли. Накапливался материал для будущей монографии.

Потом я отправился в Эдинбург — город, где когда-то все верили в колдовство. Кстати, о новоанглийских охотниках на ведьм!

Это ребячество по сравнению с шотландским городом, где когда-то жили и скрывались не двадцать или тридцать старых ведьм, а тридцать тысяч ведьм и колдунов. Только вдумайтесь: триста лет назад их было тридцать тысяч, они собирались в старых домах, крались по подземным туннелям, в которых были сокрыты черные тайны их кровавых культов. Макбет и Тэм О'Шантер намекают на это, но смутно.

Здесь, в старом Эдинбурге, я надеялся найти окончательное подтверждение своим теориям. Здесь, в истинном средоточии колдовства, я приступил к исследованиям. Мои связи с подпольем сослужили хорошую службу, и через некоторое время меня стали принимать в некоторых домах. Там я встречал людей, до сих пор живущих своей тайной жизнью под самой поверхностью тихого современного шотландского города. Некоторым из этих жилищ много сотен лет — они все еще используются — некоторые используются оттуда. Нет, не буду объяснять.

Потом я встретил Брайана Друма. Его называли Черным Брайаном Друмом, и на шабашах он носил другое имя. Это был гигант, бородатый и смуглый. Когда мы встретились, мне вспомнились описания, касающиеся Жиля де Рэ, — он во многих отношениях напоминал его. В нем действительно текла французская кровь, хотя предки поселились в Эдинбурге сотни лет назад. Они построили Дом Брайана, и именно этот Дом я особенно хотел увидеть.

Потому что предки Брайана Друма были колдунами. Я знал это. В печально известной тайной истории европейских культов клан Друма занимал особенно отвратительное положение. Во время великой охоты на ведьм триста лет назад, когда солдаты короля искали убежища, где прятались колдуны, Дом Друмов был одним из первых, кто подвергся гонениям.

Друмы возглавляли поистине ужасный культ, и в их огромных подвалах тридцать членов семьи погибли от мушкетов разъяренного ополчения. И все же сам дом уцелел. В то время как тысячи разграбленных жилищ сгорели в те ужасные ночи, Дом Друмов остался мрачным и заброшенным, но нетронутым. Некоторые из Друмов сбежали. И, выжившие, вернулись. Поклонение продолжалось, но теперь втайне; Друмы были родом фанатиков, и их нелегко было заставить отказаться от своих религиозных догматов.

Дом стоял, и стояла их вера. До сего дня.

Теперь из всей семьи остался только Брайан Друм. Он жил один в старом доме, известный знаток магии, который редко посещал собрания на холмах, где выжившие верующие все еще призывали Черного отца. Мои связи обеспечили мне знакомство с ним, так как мне очень хотелось увидеть древнее жилище и посмотреть на некоторые надписи и рисунки, которые, согласно легенде, были выгравированы на каменных стенах подвалов.

Брайан Друм. Смуглый, бородатый, с горящими глазами! Его личность была столь же притягательна, как взгляд змеи — и столь же зловеща. Поколения превратили его в воплощенного колдуна, волшебника, искателя запретного. Наследие четырехсот лет сделало Друма настоящим магом.

В детстве он читал черные книги в своем старом доме; в зрелом возрасте бродил по теням его залов в осязаемой атмосфере колдовства. И все же он не был молчаливым человеком, он умел говорить без умолку и был на удивление хорошо эрудирован и образован — словом, приобщен к культуре. Но он не был цивилизованным. Брайан Друм был язычником, и когда он говорил о своих убеждениях, то вел себя как бесстрашное дитя.

Я встречался с ним несколько раз на собраниях. Затем попросил разрешения навестить его у себя дома. Признаюсь, мне пришлось уговаривать его, потому что он чертовски сопротивлялся.

Под предлогом того, что покажу ему кое-какие свои записи, я, наконец, получил его неохотное согласие. Другие выразили искреннее изумление, когда я рассказал им об этом; похоже, Друм никогда не позволял чужакам находиться в большом доме в одиночестве, в том смысле, что он не принимал человеческого общества.

Поэтому я позвонил Брайану Друму. Когда я отправлялся на встречу, я, как уже говорил, верил в колдовство, верил, что это искусство практиковалось и имело научную основу, хотя и не признавал, что его достижения каким-либо образом связаны со сверхъестественным.

Но когда я увидел Дом Друмов, мое мнение изменилось. Только позже я осознал всю глубину перемены, но даже в тот момент первый взгляд на жилище Брайана Друма наполнил меня ужасом!


Последние слова, казалось, вырвались из Уилла Бэнкса. Он продолжал еще тише, чем прежде.

— Теперь вы должны запомнить следующее. Дом стоял на склоне холма на фоне кровоточащего закатного неба. Это был двухэтажный особняк с двумя фронтонами по обе стороны остроконечной крыши. Дом поднимался из холма, как гигантская голова из могилы. Фронтоны казались рогами на фоне неба. Два выступающих карниза смахивали на уши. Дверь была широка, как ухмыляющийся рот. По обе стороны двери виднелось по окну. Не скажу, что окна были похожи на глаза. Это и были глаза. Сквозь узкие щели они смотрели на меня, наблюдали за тем, как я приближаюсь. Я чувствовал это так, как никогда прежде ничего не ощущал, — что этот дом, это вековое жилище живет своей собственной жизнью, что оно знает обо мне, видит меня, слышит мои шаги. И все же я шел по тропинке, потому что не знал, что меня ждет. Я подошел, открылся рот — я имею в виду, открылась дверь — и Брайан впустил меня. Говорю вам, дверь открылась сама. Брайан ее не открывал. Это было ужасно.

Я словно вошел в голову чудовища, причем разумного. Я почти чувствовал, как вокруг меня гудит его мозг, пульсируя мыслями, такими же черными, как тени в длинном, узком, похожем на горло коридоре, по которому мы шли. Потерпите, я расскажу кое-какие подробности. Длинный коридор с лестницей в дальнем конце разветвлялся на боковые комнаты. Первая из них, левая боковая, была кабинетом, куда меня отвел Брайан. Как хорошо я знаю теперь структуру этого дома! Почему бы и не знать? Ведь это снится мне каждую ночь.

Мы разговаривали с Брайаном. Конечно, важно помнить, о чем шла беседа, но я и правда не могу вспомнить. Брайан, при всей его необычайной силе, побледнел под тяжестью этого ужасного дома.

Если Брайан Друм был продуктом двенадцати поколений, то этот дом был воплощением этих поколений.

Это было нечто, что простояло триста восемьдесят лет, все эти годы наполненное жизнью. Зловещей жизнью, сопровождаемой странными экспериментами, безумными криками, хриплыми молитвами и еще более хриплыми ответами. Сотни футов прошагали по его полу, сотни посетителей приходили и уходили. Некоторые, а их было много, не ушли. И легенда гласит, что некоторые из них не были людьми. Кровь текла в недрах этого дома медленным пульсирующим потоком.

И дом — не Брайан Друм, а именно Дом — был старым существом, которое видело рождение, жизнь, смерть и то, что простиралось за их пределами. Вот кто был настоящим колдуном, истинным хранителем всех тайн. Этот Дом видел все. Он жил и наблюдал с холма за миром.

Пока Брайан говорил, я автоматически отвечал, но продолжал думать о доме. Этот огромный кабинет, чудовищная комната, заставленная массивными книжными шкафами и длинными столами, отягощенными множеством томов, этот громадный кабинет со старинной дубовой мебелью вдруг показался мне лишенным всех посторонних предметов. Он снова превратился в пустую комнату — просто огромное обшитое деревом пространство с массивными балками, которые образовывали стропила над головой.

Я представлял себе его таким — пыльным и пустым, лишенным всяких признаков жизни. И все же эта проклятая печать жизни осталась. Пустая комната никогда не бывает полностью пустой.

Эта мысль взволновала меня, да так, что мне пришлось поделиться ею с Брайаном Друмом. Он медленно улыбнулся, когда я описал свои ощущения.

— Это дом гораздо старше, чем вы можете себе представить, — сказал он низким, хриплым голосом. — Я, проживший здесь всю свою жизнь, до сих пор не знаю, какими еще тайнами он может обладать. Первоначально он был возведен Корнаком Друмом в 1561 году. Возможно, вам будет интересно узнать, что в это время холм, на котором он стоял, поддерживали несколько камней друидов, первоначально составлявших часть круга.

Некоторые из них легли в основу фундамента. Другие все еще стоят в верхнем подвале. И еще одно, мой дорогой Бэнкс — этот дом не строился, он рос. Да, он был выстроен с двумя этажами.

Фронтоны, карнизы и крыша выглядели так же, как сейчас, да и второй этаж остался прежним. Но когда-то в доме имелся только один подвал. И только после того, как стал процветать ведьмовской культ, мы возобновили стройку. Мы строили внизу.

Подобно тому, как церковный шпиль возносится к небу, мы, верующие, должным образом углубляли свое собственное царство. Сначала второй подвал, потом третий; наконец, проходы под холмом для тайных вылазок, когда бывают облавы.

Когда власти ворвались в Дом Друмов, они так и не обнаружили нижних подвалов, и это было хорошо, потому что им не понравилось бы то, что они увидели, поскольку все были неверующими и святотатцами. С тех пор мы с опаской относимся к посетителям, и шабаши больше не устраиваем; нижние подвалы заброшены.

Тем не менее, мы провели много частных церемоний, потому что у Друмов были свои тайные соглашения, требующие определенных регулярных ритуалов. Но за последние триста лет мы с Домом Друмов жили в полном одиночестве.


Уилл Бэнкс замолчал и перевел дыхание. Его губы дрогнули, и он продолжил:

— Я с нетерпением выслушал его признания относительно подвалов, которые мне так хотелось осмотреть. Но что-то в его речи озадачило меня — он попеременно употреблял слово «мы», так что иногда оно означало семью, иногда его самого, а иногда, казалось, подразумевало сам дом!

Друм встал и подошел к стене, и я заметил, как его пальцы нежно поглаживают древнее дерево. Это была не ласка знатока, держащего в руках редкий гобелен, и не ласка хозяина, поглаживающего собаку. Это была нежность любовника — мягкое поглаживающее движение понимания и скрытого желания.

— Этот старый дом и я понимаем друг друга, — буркнул Друм, и в его улыбке не было веселья. — Мы заботимся друг о друге, хотя сегодня мы одни. Дом защищает меня, пока я храню его секреты.

Он нежно погладил деревянную панель.


Бэнкс снова помолчал, тяжело сглотнул и продолжил:

— К этому времени во мне проснулось отвращение. Либо я сошел с ума, либо Брайан Друм. Мне была необходима информация, а потом нужно было выбраться оттуда. Я понял это, потому что не хочу больше видеть этот дом. Я не хотел даже думать об этом снова. И это не являлось хорошо известной боязнью замкнутых мест — это не была клаустрофобия, доктор. Я просто не мог выносить это место, вернее, неестественные мысли, которые оно вызывало. Но упрямство еще жило внутри меня. Я не хотел уходить без информации, за которой явился.

Я все испортил из-за беспричинной паники, охватившей меня, поднявшейся в сердце, когда Друм зажег свечи в сумеречной комнате и наполнил дом живыми тенями. Я спросил его почти напрямую, могу ли я посетить подвалы. Объяснил ему почему, рассказал о том, как изучал некоторые символы на стенах. Он стоял у канделябра на стене и зажигал восковую свечу. Когда та вспыхнула, в его глазах отразилась такая же вспышка.

— Нет, Уилл Бэнкс, — сказал он. — Вы не можете видеть подвалы Дома Друмов.

— Только это мне нужно и ничего больше.

Все, что я получил — быстрый взгляд и категорический отказ.

Он не давал никаких объяснений, не намекал на тайны, которые я не имел права знать, не угрожал мне, если я буду настаивать. Нет, Брайан Друм ничего этого не делал. Но дом … дом! Дом намекал.

Дом угрожал. Тени, казалось, сгустились на стенах, и на меня навалилась давящая тяжесть, охватила неосязаемыми щупальцами, давящими душу. Я не могу выразить это иначе, как в столь мелодраматической манере — дом ненавидел меня.

Я молчал и больше ни о чем не спрашивал. Брайан Друм подергал себя за черную бороду. Его улыбка означала, что инцидент исчерпан.

— Вам пора уходить, — сказал он. — А перед этим выпейте со мной.

Он вышел из комнаты, чтобы приготовить напитки. В этот момент меня охватил безумный порыв. И все же у этого импульса были причины. В конце концов, я приехал в Эдинбург только ради этого. Много лет я учился, и вот ключ, в котором я отчаянно нуждался. Это был единственный шанс получить нужную мне информацию, и, если надписи были именно такими, как мне хотелось, я мог записать их в блокнот в одно мгновение. Такова была первая причина.



Со второй оказалось сложнее. Дом угрожал мне. Как мышь в лапах у кошки, я знал, что меня ждет, но не мог усидеть на месте.

Мне пришлось выворачиваться, извиваться. Лишившись общества Друма, даже на мгновение, я ощутил панику, как беспомощная мышь, на которую набросилась кошка. Я чувствовал, будто чьи-то глаза смотрели на меня, словно пронзали невидимыми когтями, торчащими со всех сторон. Я не мог оставаться в этой комнате, я должен был двигаться. Конечно, я мог бы последовать за Брайаном Друмом, но меня влекло совсем другое.

Я решил спуститься в подвал. Тихо поднялся на цыпочки и пошел по коридору. Было темно. Не поймите меня неправильно.

Там не было привидений. Это был не такой особняк, какие описывают в бульварном чтиве с паутиной, летучими мышами и зловещим скрипом. Было просто темно, и эта темнота была древней.

Уже триста лет это место не видело света, и его тишину не нарушал смех. Это была тьма, которая должна была быть мертвой, но она жила. И это угнетало и пугало в тысячу раз больше, чем вид призрака.

Я обнаружил, что дрожу, когда нашел дверь подвала с лестницей внизу. Свеча, которую я сунул в карман перед уходом из кабинета, оказалась у меня в руках, мокрая от пота. Я зажег ее и спустился по лестнице. Итак, я покинул голову дома и вошел в его сердце.

Буду краток. Подвал был огромен, там имелось много комнат, но без следов пыли. Не буду дальше описывать подробности.

Просто там находилось святилище с длинными стенами, покрытыми символами, которые я искал, и алтарь, который, несомненно, был одним из камней друидов, о которых говорил Брайан.

Но я этого не заметил. Я никогда не увидел того, ради чего пришел. Потому что все время смотрел на стропила во второй комнате. Длинные коричневые балки над головой на фоне крыши подвала, увешанные большими крюками. Огромные стальные крюки, на которых висели какие-то штуки! Белые болтающиеся штуки! Человеческие скелеты!

Скелеты, слегка колеблемые сквозняком, тянувшим из открытой двери. Человеческие скелеты, настолько свежие, что висели целиком на сухожилиях. Свежие скелеты, подвешенные на крюках к длинным коричневым стропилам. На полу виднелась кровь и лоскуты плоти, а на алтаре все еще лежало что-то эдакое. Крюк был свободен, но существо лежало на алтаре перед черной статуей дьявола.

Я вспомнил, как Брайан Друм упомянул о тайных обрядах, все еще проводимых его семьей. Я подумал о его не гостеприимности по отношению к посетителям и о том, что он не позволил мне войти в подвал. Подумал о дальних подвалах, расположенных внизу; если это сердце дома, то что может скрываться в его душе?

Потом я оглянулся на танцующие скелеты, которые топтались по воздуху костлявыми ногами и размахивали блестящими руками, насмешливо улыбаясь мне. Они висели на стропилах Дома Друмов, и он охранял их, как хранят тайну.

Дом Друмов пребывал со мной в подвале, наблюдал за мной, ожидая моей реакции. Я не осмеливался показать этого. Просто стоял, чувствуя, как вокруг меня колеблется сила, исходящая от окровавленных стен, сила, вырывающаяся из диковинных узоров, вырезанных на камнях. Сила, поднимающаяся из-под пола, из потаенных глубин. Потом я ощутил на себе чей-то взгляд. В дверях стоял Брайан Друм.


Бэнкс вскочил на ноги. Его глаза были широко раскрыты. Он заново переживал эту сцену.

— Я бросил свечу и попал её горящим концом прямо ему в лицо.

Затем схватил с алтаря таз и швырнул в голову Друма. Он упал. Я бросился на него, отчаянно вцепившись в горло. Я должен был атаковать первым, потому что, когда он стоял в дверях, я заметил в его руке нож для резки и разделывания мяса. И я вспомнил, о той окровавленной штуке, все еще лежавшей на алтаре. Вот почему я первым бросился на хозяина дома и теперь боролся с ним на каменном полу, пытаясь вырвать нож.

Но мне трудно было тягаться с Друмом. Он был великаном, легко поднял меня и потащил к центру комнаты, к свободному крюку, который блестел в ряду скелетов. Стальной наконечник торчал наружу, и я знал, что он собирается повесить меня на нем.

Я цеплялся руками за руку с ножом, когда Друм заставил меня пройти вдоль ухмыляющейся шеренги безглазых наблюдателей.

Он поднял меня так высоко, что моя голова оказалась на одном уровне с его безумно искаженным лицом.

Потом мои руки нашли его запястье. Отчаяние придало мне сил. Я отвел его вывернутую руку назад и вверх. Нож вошел Друму в живот одним мощным ударом. Инерция развернула его, и он упал. Его собственная шея зацепилась за стальной крюк, свисавший со стропил. Когда огромные руки отпустили меня, я снова и снова вонзал нож — кровь хлынула из его жилистого горла.

Умирая там, на крюке, он пробормотал: «Проклятие моего дома легло на тебя». Я слышал проклятие сквозь красный туман безумия. Тогда это не произвело на меня особого впечатления.

Вместо этого меня терзал ужас нашей борьбы и его смерти; страх, который заставил меня взбежать по ступеням, не оборачиваясь, пробраться сквозь темноту в кабинет и поджечь дом.

Да, я сжег Дом Друмов, как в старину сжигали ведьм или колдунов. Я сжег Дом Друмов, чтобы огонь мог очистить и поглотить зло, набросившееся на меня, когда я выбежал из пылающего дома. Клянусь, пламя чуть не поглотило меня на бегу, хотя оно едва только разгорелось. Клянусь, дверь чуть не расплющила меня, словно превратившись в живое существо, пытающееся схватить жертву.

Только когда я стоял у подножия холма и смотрел на красное зарево, мне вспомнились слова Брайана. «Проклятие моего дома на тебе». Я думал о них, когда дверь исчезла в алом пламени, а когда зеваки отошли на более безопасное расстояние, я все еще оставался на том же месте, не обращая внимания на опасность, пока не увидел, как стены этого проклятого особняка рассыпались в пылающий пепел, и зловещее место было разрушено навсегда. Потом я на какое-то время обрел покой.

Но теперь… доктор… меня преследует нечто.

Уилл Бэнкс перешел на шепот:

— Я сразу же уехал из Эдинбурга, бросив исследования. Конечно, мне пришлось это сделать. К счастью, меня не привлекли к ответственности, но нервы были сильно расшатаны. Я был на грани настоящего психоза. Мне посоветовали путешествовать, чтобы восстановить здоровье, силы и укрепить свой разум. Поэтому я стал путешествовать.

Впервые я увидел его в Англии. Неделю проводил с друзьями в Манчестере; у них был загородный дом недалеко от промышленного города. Как-то днем мы катались по поместью верхом, и я отстал, чтобы дать отдых лошади. Солнце уже клонилось к закату, когда я завернул за угол и увидел холм. Небо над ним было красным.

Сначала я увидел холм. А потом на нем что-то выросло. Вы читали о привидениях, доктор? О том, как они проявляют себя с эктоплазмой? Говорят, что это похоже на то, как картинка проступает при проявке фотографии. Оно проявляется, постепенно обретая форму и наполняясь цветом.

Именно это и проделал дом! Дом Друмов! По мере того как я узнавал отвратительную крышу, выглядывавшую из-за склона холма, от его очертаний медленно расплывались волнистые линии. Глаза-окна покраснели от косых солнечных лучей и смотрели прямо на меня. «Входи, Уилл Бэнкс», словно приглашали они. Я смотрел целую минуту, моргая и всем сердцем надеясь, что видение исчезнет. Но этого не произошло.

Тогда я пришпорил коня и, не оглядываясь, поскакал по дороге до конца.

— Кто жил на холме? — спросил я.

Бэнкс остановился, посмотрел на меня. Еще до того, как он заговорил, я понял.

— Никто, — ответил он.

— Пытаетесь меня разыграть?

— Я не стал дергаться. Но на следующий день уехал. Отправился в Альпы. Нет, я не видел Дом Друмов на Маттерхорне. Мне выпало шесть спокойных месяцев. Но в поезде, возвращавшемся в Марсель, я выглянул в окно на закатное небо и … «Входи, Уилл Бэнкс», приглашали глаза-окна. Я отвернулся. В тот же вечер я отправился в Неаполь. После этого началось преследование. Полгода, восемь месяцев я чувствовал себя в безопасности. Но если закат застигал меня на склоне холма, будь то в Норвегии или в Бирме, проклятое видение возвращалось. Я все зафиксировал. Это произошло двадцать один раз за последние десять лет.

Я достаточно разобрался во всем этом. После третьего или четвертого проявления понял, что это сочетание заката и склона холма было необходимо для создания образа — я не смог бы сказать «для призрака». С наступлением сумерек я старался не выходить на улицу. Но в последний год или около того, я потерял надежду. Путешествия не приносили плодов. Я не могу избежать этого. Естественно, все оставалось только во мне. Я не осмеливался никому говорить об этом и несколько раз убеждался, что никто, кроме меня, не видел призрака. Что меня напугало, так это дальнейшее развитие событий.

Разве вы не понимаете, что это значит? Рано или поздно я окажусь перед домом, у самой двери! И однажды на закате я могу оказаться внутри! Внутри, под длинными коричневыми стропилами с крюками, и снова возникнет Брайан весь в крови, и этот Дом все ждет меня. Он все ближе и ближе. И все же, видит Бог, я всегда стараюсь скрыться, когда вижу его там, на холме. Но каждый раз я оказываюсь чуточку ближе, и если я войду в это проклятое место, то что-то ожидает меня там; дух того Дома…

Уилл Бэнкс остановился не по своей воле — я остановил его.

— Хватит! — резко оборвал я.

— Что?

— Замолчите! — повторил я. — Послушайте меня, Уилл Бэнкс. Я выслушал вас и ни разу не прервал; теперь ожидаю такой же взаимности в ответ.

Он сразу успокоился, так как я знал, что так и произойдет — не зря же был психиатром, мы всегда знаем, когда дать пациентам высказаться, а когда заставить их замолчать.

— Я выслушал вас, — сказал я, — без всяких насмешек над колдовством или фантазиями. Теперь предположим, что вы выслушаете мои теории с тем же уважением. Начнем с того, что вы страдаете от общей одержимости. Ничего серьезного, просто обычная, будничная навязчивая идея — двоюродная сестра той, что заставляет пьяницу видеть розовых слонов, даже когда на самом деле он не страдает белой горячкой.

Я уставился на него.

— Это, несомненно, симптом комплекса вины, — сказал я небрежно. — Вы убили человека по имени Брайан Друм. Не трудитесь отрицать! Это факт. Мы не будем вдаваться в мотивы, и даже не будем задумываться над оправданиями. Вы убили Брайана Друма при очень странных обстоятельствах. Что-то в доме, где произошло убийство, произвело сильное впечатление на ваше восприимчивое подсознание. В состоянии стресса после убийства вы подожгли дом. В вашем подсознании разрушение дома представлялось большим преступлением, чем уничтожение человека.

Правильно?

— Оно сделало это, доктор, оно! — взвыл Бэнкс. — Дом жил своей собственной жизнью, особой жизнью, которая была больше, чем жизнь одного человека. Этим домом был Брайан Друм и все его предки-колдуны. Это было зло, и я уничтожил его. Теперь он жаждет мести.

— Минутку, — протянул я. — Подождите-ка минутку. Не вы сейчас говорите, я говорю. В результате вашего чувства вины возник этот комплекс. Эта галлюцинация — ментальная проекция вашей собственной вины; симптом давления, которое вы чувствовали, сохраняя историю в секрете. Понятно? В психоанализе мы привыкли говорить о исповеди как о методе катарсиса, с помощью которого пациент часто избавляется от душевных затруднений, просто откровенно рассказывая о своих проблемах. Исповедь полезна для души.

Может быть, все ваши проблемы можно решить тем, что вы просто откроете передо мной душу. Если нет, я попытаюсь проникнуть глубже. Я хочу кое-что узнать о вашей связи с культами колдовства; мне нужно будет выяснить некоторые детали вашего отношения к суевериям и тому подобному.

— Разве вы не понимаете? — пробормотал Бэнкс. — Нет, не понимаете. Это реально. Вы должны поверить в сверхъестественное, как и я…

— Нет ничего сверхъестественного, — заявил я. — Существует только естественное. Если говорить о сверхъестественном, то с таким же успехом можно говорить и о естественном как о явной нелепости. Я допускаю расширение физических законов, но подобные вашему случаю вещи берут свое начало в неупорядоченном разуме.

— Мне все равно, во что вы верите, — сказал Бэнкс. — Помогите мне, доктор, только помогите. Я больше не могу этого выносить.

Верить этому. Иначе я бы никогда не пришел к вам. Даже наркотики не спасут меня от сна. Куда бы я ни пошел, я вижу этот проклятый дом, вырастающий из холмов, улыбающийся мне и манящий. Он становится все ближе и ближе. На прошлой неделе я видел его здесь — в Америке. Четыреста лет назад он вырос в Эдинбурге, я сжег его десять лет назад. На прошлой неделе я его видел.

Очень близко. Я был всего в пятнадцати футах от двери, и дверь была открыта. Помогите мне. Доктор, вы должны!

— Обязательно. Собирайте вещи, Бэнкс. Мы идем на рыбалку.

— Что?

— Вы меня слышали. Будьте готовы завтра в полдень. Я подгоню машину. У меня есть небольшой домик в Беркшире, и мы можем провести там неделю или около того. А я тем временем попробую вам помочь. Вам, конечно, придется сотрудничать, но эти детали мы обсудим позже. А теперь делайте, что я говорю. И думаю, что, если вы примете ложку этого средства с бренди сегодня вечером перед сном, у вас больше не будет никаких домов-призраков во сне. Итак, завтра в полдень. До свидания.

И вот наступил полдень следующего дня. Бэнкс заявился в сером костюме и нервно хмурился. Ему явно не хотелось разговаривать. Я весело болтал, много смеялся над собственными историями и весь день вел машину через холмы.

Разумеется, я все спланировал заранее. У меня уже были первые намётки по этому случаю. Первые несколько дней я легко справлюсь с ним, понаблюдаю, не выдаст ли он себя, а потом займусь анализом. Сегодня я мог позволить себе успокоить его. Мы поехали дальше, Бэнкс сидел молча, пока не появились тени.

— Остановите машину.

— Что?

— Остановите ее — оно появляется на закате.

Я ехал, не обращая внимания. Он крикнул и стал угрожать. Я напевал под нос. На западе небо покраснело еще сильнее. Затем он начал умолять меня.

— Пожалуйста, прекратите. Я не хочу этого видеть. Вернитесь.

Возвращайтесь — мы только что проехали город. Давайте останемся там. Пожалуйста. Я не могу видеть это снова. Он близко!

Доктор, ради Бога…

— Мы приедем через полчаса, — сказал я. — Не будьте ребенком. Я же с вами.

Я вел машину между зелеными подножиями окружающих холмов. Мы направились на запад, навстречу заходящему солнцу.

Оно ярко освещало наши лица, но Бэнкс, съежившийся на сиденье рядом со мной, был белым, как простыня. Он бормотал себе под нос. Внезапно его тело напряглось, а пальцы с маниакальной силой впились в мое плечо.

— Остановите машину! — закричал он.

Я нажал на тормоза, те заскрежетали.

— Вот оно! — закричал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на торжество. Что-то мазохистское, как будто он радовался предстоящему испытанию. — Вон там, на холме, дом. Вы видите это? Вот!

Конечно, это был просто голый склон холма, примерно в пятидесяти футах от дороги.

— Оно ухмыляется! — плакал он. — Друм наблюдает за мной. Посмотрите на окна. Они ждут меня.

Я внимательно наблюдал, как он выходит из машины. Должен ли я остановить его? Нет, конечно, нет. Возможно, если на этот раз он сделает это, то избавится от своей навязчивой идеи. Во всяком случае, если бы я мог понаблюдать за этим инцидентом, то, возможно, получил бы ключ к разгадке его извращенной личности. И отпустить его.

Признаюсь, смотреть на это было тяжело. Поднимаясь по склону холма, он кричал о «Доме Друмов» и «проклятии». Потом я заметил, что он бродит как сомнамбула, словно загипнотизирован.

Другими словами, Бэнкс не знал, что он двигается. Он думал, что все еще находится в машине. Это объясняло его историю о том, что каждый раз воображаемый дом казался ближе. Он бессознательно приблизился к фокусу своей галлюцинации, вот и все.

Как автомат, он напряженно смотрел на зеленый склон.

— Я у двери! — крикнул он. — Оно близко… Боже, доктор — близко.

Проклятая тварь ползет ко мне, и дверь открыта. Что мне делать?

— Идите в дом, — крикнул я. Я не был уверен, что он слышит меня в таком состоянии, но он услышал. Я рассчитывал, что это разорвет порочный круг его навязчивой идеи, и внимательно следил за его реакцией.

Когда он шел, его высокая фигура вырисовывалась на фоне заката. Протянув руку, он поднял ноги, словно переступая порог.

Смотреть на это было, признаюсь, ужасно. Это была гротескная пантомима под алым небом, поведение сумасшедшего.

— Я уже внутри. Внутри! — в голосе Бэнкса послышался страх. — Я чувствую дом вокруг себя. Он живой. Я могу… видеть это!

Сам того не сознавая, я тоже вышел из машины, охваченный страхом, названия которому не знал. Я направился к холму.

— Не отвлекайтесь, Бэнкс, — крикнул я. — Я иду к вам.

— В холле пыльно, — пробормотал Бэнкс. — Пыльно — прошло десять лет запустения. Десять лет назад он сгорел. В холле пыльно.



Я должен увидеть кабинет.

Я с отвращением наблюдал, как Бэнкс прошел точно по вершине холма, повернулся, словно в дверном проеме, и вошел — да, я сказал, вошел — во что-то, чего там не было.

— Я здесь, — пробормотал он. — То же самое. Но сейчас темно.

Слишком темно. И я чувствую дом. Я хочу выбраться отсюда.

Он снова повернулся и направился к выходу.

— Он меня не отпустит!

Этот крик заставил меня вскарабкаться на холм.

— Я не могу найти дверь. Я не могу ее найти, говорю вам! Он запер меня! Я не могу выйти — Дом не позволяет. Он говорит, я должен сначала увидеть подвал. Говорит, я должен его увидеть.

Он повернулся и пошел до боли размеренным шагом. Повернул. Рука открыла воображаемую дверь. А потом … вы когда-нибудь видели человека, спускающегося по несуществующей лестнице? Я видел. Он остановил меня на склоне холма. Уилл Бэнкс стоял на холме на закате, спускаясь по лестнице в подвал, которой там не было. А потом он начал кричать.

— Я здесь, в подвале, и длинные коричневые балки все еще над головой. Скелеты тоже здесь. Они висят, ухмыляются. Но почему это ты, Брайан? На крючке. На крючке, где ты умер! Ты все еще истекаешь кровью, Брайан Друм, после всех этих лет! Кровь все еще на полу. Нельзя наступать на кровь. Кровь. Почему ты улыбаешься мне, Брайан? Ты улыбаешься, не так ли? Но тогда ты должен быть жив. Не может быть. Я убил тебя. Я сжег этот дом. Ты не можешь быть живым, и дом не может быть живым. Что ты собираешься делать?

Мне нужно было подняться на холм, я больше не мог слышать, как он выкрикивает подобные вещи в пустоту. Я должен был остановить его, немедленно!

— Брайан! — кричал он. — Ты слезаешь с крюка! Нет, это падает сама балка. Дом… я должен бежать… где лестница в подвал? Где она? Не трогай меня, Брайан, балка упала, и ты свободен, но держись от меня подальше. Я должен найти ступеньки. Где они? Дом движется. Нет, он рассыпается!

Задыхаясь, я добрался до вершины холма. Бэнкс продолжал кричать, а потом его руки опустились.

— Боже мой! Дом падает — он падает на меня. Помогите! Выпустите меня! Твари на коричневых балках держат меня — выпустите! Балки падают… помогите… выпустите меня!

Внезапно, как раз перед тем, как я мог дотянуться до него, Бэнкс вскинул руки, словно защищаясь от удара, и рухнул на траву.

Я опустился на колени рядом с ним. Конечно, я не вошел в дом для этого. Под заходящим солнцем я заглянул в его искаженное болью лицо и увидел, что он мертв. Под умирающим солнцем я поднял тело Уилла Бэнкса и увидел, что его грудь раздавлена, словно от тяжести упавшей балки.

Перевод: К. Луковкин

Музей восковых фигур

Robert Bloch. «Waxworks», 1939.


1

До открытия музея восковых фигур у Бертрана выдался скучный день — темный и туманный, и он провел его, бесцельно бродя по грязным улицам набережной района, который любил. Это был обычный день, но, тем не менее, такие дни нравились Бертрану больше всего. Он находил угрюмое удовольствие в жгучем ощущении мокрого снега на своем лице; ему нравилось также ощущение полуслепоты, вызванное туманом.

Из-за тумана грязные здания и узкие улочки, извивающиеся между ними, казались нереальными и гротескными; обычные каменные дома прижались в синеве к земле, словно огромные бездушные монстры, высеченные из циклопического камня.

По крайней мере, так думал Бертран в своей меланхоличной манере. Ибо Бертран был поэтом — очень плохим, с сентиментально-эзотерической натурой, свойственной подобным личностям. Он жил на чердаке в районе доков, питался хлебными корками и воображал, что мир ему очень дорог. В минуты жалости к себе, что случалось довольно часто, он мысленно сравнивал свое состояние с состоянием покойного Франсуа Вийона. Эти оценки не слишком льстили последнему, потому что, в конце концов, Вийон был сутенером и вором, а Бертран — личностью более нравственной.

Бертран был всего лишь очень честным молодым человеком, которого люди еще не научились ценить, и, если он сейчас умрет с голоду, потомки устроят прекрасный пир в его честь. Так что большую часть времени он размышлял о чем-то своем, и туманные дни, подобные этому, были идеальны для таких вот личных переживаний. На чердаке у Бертрана было достаточно тепло, и там можно было поесть; в конце концов, родители в Марселе регулярно присылали ему деньги, полагая, что он студент колледжа. Да, мансарда была прекрасным убежищем в такой унылый день, и Бертран мог бы усердно работать над одним из тех благородных сонетов, которые всегда стремился сочинить. Но нет, он должен бродить в тумане и размышлять. Это было так… романтично, неохотно признал он про себя, потому что ненавидел использовать «банальные» выражения.

Эта «романтическая» фаза начала надоедать молодому человеку после часовой прогулки по пристани; мокрый снег и моросящий дождь охладили его пыл. Кроме того, он только что обнаружил, что совершенно неэтично сопит.

В результате его более чем обрадовал вид тусклой лампы, светившей сквозь мрак из сумрачной подвальной двери между двумя домами на этой темной боковой улице. Фонарь освещал вывеску музея восковых фигур.

Прочитав ее, Бертран почувствовал легкое разочарование. Он надеялся, что табличка украшает дверь таверны, потому что в редкие минуты денежного достатка наш поэт предавался выпивке. Тем не менее, свет означал тепло и убежище, и, возможно, восковые фигуры ему понравятся.

Он спустился по ступенькам, открыл темную дверь и, слегка дрожа от внезапного перепада температур, вошел в теплый, тускло освещенный коридор. Из-за боковой двери, шаркая, вышел толстый человечек в засаленной фуражке и, пожав плечами, взял свои три франка, как бы безмолвно выражая удивление по поводу того, что ему удалось заполучить клиента в такое время.

Снимая мокрую куртку, Бертран бросил взгляд в коридор. Его брезгливый нос слегка сморщился от затхлого запаха, царившего вокруг; это в сочетании со специфической едкостью, свойственной только мокрой одежде, попавшей в теплую комнату, придавало воздуху настоящий «музейный запах».

Проходя по коридору к широкой двери, ведущей к экспозиции, он почувствовал, как меланхолия, которой так способствовал туман, усилилась еще больше. Здесь, в этой убогой темноте, молодой человек ощутил глубокую душевную депрессию. Сам того не сознавая, он перешел от самосострадания к реальности. Его разум жаждал болезненности, а мысли были погружены в коричневую тишину… в тишину цвета умбры… он должен это запомнить и записать.

В сущности, он находился в совершенно подходящем настроении для посещения музея восковых фигур, ведь его ждал настоящий карнавал жути и ужаса.

Однажды, будучи при деньгах, Бертран и его подруга посетили музей великой мадам Тюссо. Его воспоминания об этом событии были смутными и касались скорее прелестей юной леди, чем неодушевленной привлекательности скульптур. Но, насколько он помнил, восковые фигуры, изображавшие генералов, государственных деятелей и кинозвезд, были исторически достоверны и соответствовали газетным фотографиям. Это был единственный опыт Бертрана в созерцании подобных объектов, если не считать отвратительных представлений Панча и Джуди в бродячих карнавальных труппах, на которые он ходил в далеком детстве.

(Сейчас ему было двадцать три.)

Беглый взгляд показал, что эти восковые фигуры имели совершенно иную природу. Перед ним простиралось длинное обширное помещение — удивительно большое для такого темного заведения, подумал он. Потолок был низким, а туман за узкими окнами создавал эффектный полумрак при без того скудном освещении, так что атмосфера была очень мрачной и соответствовала обстановке.

Армия еще белых фигур маршировала в застывшей процессии у грязных стен — армия замерших трупов — воинство мумифицированных, забальзамированных, окаменевших, окостеневших… у него кончились слова, чтобы описать это, и он виновато осознал, что даже названные слова довольно ошибочны для описания впечатлений от этих безмолвных восковых фигур. Те застыли в неподвижности, и это вызывало странное чувство зловещего ожидания. Казалось, прототипы только что умерли или, скорее, были заморожены в каком-то воздушном, невидимом льду, который вот-вот растает и выпустит их в любой момент из плена.

Потому что они были реалистичны. И световые эффекты в комнате скрывали существовавшие грубости и пятна. Бертран пошел вдоль левой стены, пристально вглядываясь в каждую отдельную фигуру или их группу. Сюжет этих экспонатов был мучителен до крайности. Причиной было преступление — извращенное и ужасное. Чудовище Лэндру подкрадывалось ночью к спящей жене; вот маньяк Толур с окровавленным ножом прячется за бочками, а его маленький сын спускается по лестнице в подвал. Три человека сидят в открытой лодке, один безрукий, безногий, безголовый, а остальные пируют… Жиль де Рец стоит перед алтарем, высоко подняв чашу, и его борода в красных пятнах, а у ног лежит растерзанная жертва… Женщина корчится на колесе, а крысы с острыми клыками бегают по полу подземелья… С того, кто висит на виселице, живьем сдирают кожу, и гигантский Дессалин приближается с освинцованным хлыстом… Убийца Вардак предстал перед обвинением, а из его чемодана сочится красная жидкость, образовывая пятно… Толстый монах Омели роется в своем склепе среди бочек с костями… Здесь спящее зло поднималось из скрытых глубин человеческих душ и лукаво ухмылялось зрителю.

Бертран смотрел и содрогался. В этой упорядоченной экспозиции была пугающе искусная правдоподобность, от которой ему стало не по себе. Все было так хитро и изящно задумано! Детали фона и декораций казались подлинными, а сами фигуры — произведениями искусства мастера. Их имитация жизни поражала; формы придавали подлинность позам и положениям тел, так что каждое изображенное движение казалось настоящим. И головы с выражениями лиц тоже были удивительно реальны. Они смотрели и корчились от ярости, похоти, гнева; или наоборот, были искажены и побледнели от страха, шока, агонии. Взгляд глаз был остекленевшим, с бородатых щек достоверно свисали настоящие волосы, губы приоткрылись, словно от дыхания.

Так и стояли эти восковые фигуры, и каждая из них непрерывно переживала высший миг того ужаса, который оправдывал их существование в качестве наглядных картин и проклинал их души, словно у живых людей. Бертран видел их всех. Маленькие таблички сообщали, что персонажи в каждом сюжете изображены в подобающем высокопарном стиле, а карточки перечисляли кровавые истории знаменитых злодеяний.

Бертран в смущении читал их. Он знал, что увиденное было самой дешевой театральностью, сенсационным жёлтожурнальным материалом в худшем его проявлении; типом зловещего кровавого парада, которым наслаждаются разве что полоумные. Но ему казалось, что во всей этой безумной мелодраматике есть что-то величественное; казалось, в ней есть какая-то напряженность, которую обыкновенная жизнь избегает выражать в повседневных поступках. Он удивился, глядя на экспозицию. Было ли это яркое чувство ожидаемым для обычных глупых охотников за ощущениями; независимо от того, чувствовали они это или нет, и смутно завидовали этому контрасту с их скучной, лишенной событий жизнью. И он чуть не рассмеялся, когда понял, что изображенные сцены были реальны; что их двойники действительно существовали — более того, все еще существовали сегодня, в сотне потаенных мест. Да, неизвестные убийцы, насильники и безумные дьяволы где-то притаились даже сейчас, готовые напасть.

Некоторые из них будут разоблачены, другие умрут в безвестности, но их деяния продолжатся — их кровавые, но и мелодраматические деяния.

Молодой поэт пошел дальше. Он был совсем один в этом зале, и вид голубого тумана, все еще цеплявшегося за оконные стекла, воодушевил его. Он потратил много времени, отмечая совершенство фигур. Постепенно Бертран приблизился к правой стене зала, которая, казалось, была отдана кровавым сценам реальной истории: поджогам, грабежам, пыткам и убийствам древних времен. Здесь он также был вынужден признать, что восхищен дизайном экспозиций; исторические костюмы были великолепны во всем. Должно быть, в этом ремесле с созданием восковых фигур много мелочей, подумал он, рассматривая в камере пыток особенно примечательную фигуру императора Тиберия.

И тут увидел ее. Она стояла неподвижно, как статуя, прямая, уравновешенная и прекрасная. Она была девушкой, женщиной, богиней, с царственной осанкой, с восхитительными изгибами тела, как у суккуба, порожденного сном.

Поэтический взгляд Бертрана все же приметил реальные физические детали, хотя его ошеломленный мозг должен был снова перевести их в сложные образы. Поэтому ее великолепные рыжие волосы казались алым облаком, улыбающееся, тонко очерченное лицо — волшебной маской, а голубые глаза — двумя озерами, в которых тонула душа. Ее полуоткрытые губы изогнулись, словно в сладострастном восторге, а язык высунулся из них, как маленький красный кинжальчик, чей укол дарил счастье. На ней было что-то вроде полупрозрачного, украшенного драгоценными камнями платья, которое только подчеркивало красивую белизну тела, наполовину скрытого под ним.

На самом деле это была очень хорошенькая рыжеволосая женщина, и она была выполнена из воска — самого обыкновенного воска, очень похожего на тот, что придавал форму Джеку Потрошителю. Она стояла на цыпочках, протянув руки с серебряным подносом перед царем Иродом на троне. Ибо она была Саломеей, распутницей, танцующей с семью покрывалами, белой ведьмой и поклонницей всего зла. Бертран уставился в ее зловещее овальное лицо, в глазах которого, казалось, мелькнуло веселье. И подумал, что она самое прекрасное создание, которое ему когда-либо приходилось видеть, и одновременно — самое страшное. Ее тонкие руки держали серебряное блюдо, на котором лежала отрубленная голова… окровавленная, обезглавленная голова Иоанна Крестителя, с каменными глазами, мертвенно-яркая в луже крови.

Бертран не шелохнулся. Он просто смотрел на женщину. Его охватило странное желание обратиться к ней. Та словно насмехалась над его выпученными глазами, считая это грубоватой пошлостью: «Говори же, человек!». Он хотел сказать, что любит ее.

Бертран понял это с болью, граничащей с ужасом. Он действительно полюбил ее, полюбил так сильно, как и не снилось. Он хотел ее — эту женщину, которая была всего лишь воском. Смотреть на нее было пыткой, боль от ее красоты становилась невыносимой, когда он понимал, что она недостижима. Какая ирония судьбы — влюбиться в восковую фигуру! — он сошел с ума. Но как поэтично, подумал Бертран. И не так уж оригинально.

Он читал о подобных случаях, видел несколько нелепых драматизаций темы, столь же древней, как Пигмалион и его статуя.

Разум ему не поможет, понял он с отчаянием. Он всегда любил ее красоту и угрозу. Он так поэтичен. Удивительно, наконец, поднять глаза и увидеть солнце, угрюмо светящее в окна, из которых улетучился туман. Как долго он стоял здесь, разинув рот? Бертран отвернулся, бросив последний душераздирающий взгляд на предмет своего обожания.

— Я вернусь, — прошептал он.

Затем виновато покраснел и побежал по коридору к двери.

2

Он вернулся на следующий день. И на следующий. Он изучил пухлые серые черты маленького толстяка, который, казалось, был единственным слугой у двери; досконально исследовал пыльный музей и его содержимое. Он узнал, что в эти дни посетителей было мало, и обнаружил, что поздний вечер — идеальное время для сеансов поклонения.

Это и правда было поклонением. Он молча стоял перед загадочно улыбающейся статуей и восхищенно смотрел в ее безумно жестокие глаза. Иногда молодой поэт бормотал обрывки стихов, над которыми корпел по ночам, или мольбы безумного влюбленного, предназначенные для восковых ушей. Но рыжеволосая Саломея только смотрела на него в ответ с застывшей загадочной улыбкой.

Странно, что он никогда не спрашивал ни об этой статуе, ни о других фигурах у маленького толстого хранителя. Наконец поговорил с тем, после чего однажды в сумерках к нему подошел коренастый седовласый человек и вступил в беседу, закончившуюся очень неприятно для влюбленного Бертрана.

— Хорошенькая, да? — спросил седовласый человек грубым, вульгарным голосом, каким обычно говорят бесчувственные болваны. — Знаешь, я изготовил ее по образцу своей жены.

Его жена?! Какая-то жалкая старая дура? Бертран почувствовал, что сходит с ума, но следующие слова спутника развеяли его сомнения.

— Много лет назад, конечно.

Но она была жива — по-настоящему жива! Его сердце подпрыгнуло.

— Да. Конечно, она уже давно мертва.

Мертва! Исчезла, как и прежде, осталась только эта дразнящая восковая оболочка. Бертран должен поговорить с этим дурачком, выяснить у его все. Ему так много нужно было узнать. Но через мгновение он понял, что нет нужды «раскручивать» своего спутника; одиночество, очевидно, вызывало болтливость у коротышки. Он продолжал бормотать в своей грубой, неприветливой манере.

— Искусная работа, не правда ли?

Седовласый болван рассматривал восковую фигуру с выражением, которое показалось Бертрану особенно отталкивающим. В его глазах не было обожания, только бесчувственная оценка ремесленника, комментирующего свою работу. Он восхищался воском, а не женщиной.

— Лучшая вещь, — задумчиво произнес человечек.

И подумать только, когда-то он обладал ею!.. Бертрана тошнило от его бессердечия. Но человек не замечал это. Он то и дело переводил взгляд со статуи на Бертрана и обратно, не переставая обмениваться репликами и информацией.

Месье, должно быть, интересуется музеем? Похоже, он стал частым гостем. Хорошая работа, правда? Он, Пьер Жаклен, сделал все это. Да, за последние восемь лет он хорошо изучил дело создания восковых фигур. Нанять помощников стоило немалых денег, так что, за исключением редких групповых композиций, Жаклен сам делал все фигуры. Люди оказали ему честь, сравнив его работы с работами Тюссо. Без сомнения, он мог бы получить там место в штате, но предпочитал вести собственное небольшое дело. Кроме того, здесь было меньше публичности. Но фигуры … они были хороши, не так ли? Вот где ему пригодились его медицинские познания. Да, в прежние времена он был доктором Жакленом. Месье восхищается его женой, не так ли? Что ж, это странно — ведь были и другие. Они тоже приходили регулярно.

Нет-нет, не надо обижаться. Было бы глупо ревновать к восковому изваянию. Но странным было то, что люди все еще приходили; некоторые из них даже не знали о преступлении.

Преступлении?

Что-то в сером лице маленького человека, когда он отметил это, заставило Бертрана навострить уши, чтобы задать вопросы.

Старик ответил без колебаний:

— Неужели вы не знаете? — спросил он. — Ну, время идет, а газеты быстро забывают обо всём. Это было довольно неприятно — не удивительно, что я захотел побыть один, и дурная слава заставила меня отказаться от практики. Вот как я начал работу здесь, чтобы уйти от всего этого. Она сама виновата.

Он указал на статую.

— Дело Жаклин, так его называли — из-за моей жены. Я ничего не знал до суда. Она была молода, одна в Париже, когда я женился на ней. Ничего не знал о ее прошлом. У меня была практика, я был занят, большую часть времени отсутствовал. Я и не подозревал ни о чем. У нее оказалась патология, месье. По ее поведению я догадывался о некоторых вещах, но любил ее и никогда не предполагал ничего совсем плохого.

Однажды я привел в дом пациента-старика. Он был очень болен, и она преданно ухаживала за ним. Однажды ночью я пришел довольно поздно и нашел его мертвым. Она перерезала ему горло хирургическим ножом — как вы понимаете, я подошел к ней бесшумно — и пыталась продолжить дальше.

Ее забрала полиция. На суде все выяснилось: и о молодом человеке в Бресте, которого она прикончила, и о двух мужьях, от которых избавилась в Лионе и Льеже. И она призналась в других преступлениях, всего в пяти. В обезглавливаниях.

О, поверьте мне, я был очень расстроен! Это случилось много лет назад, тогда я был моложе. Я любил ее, и когда она призналась, что собирается прикончить меня следующим, я почувствовал … впрочем, неважно. Она была хорошей супругой, тихой, нежной и любящей. Вы сами видите, насколько она была красива.

И обнаружить, что любимая сошла с ума! Такая убийца … это было ужасно.

Я сделал все, что мог. Я все еще хотел ее, после всего этого. Это трудно объяснить. Мы пытались сослаться на невменяемость. Но она была осуждена, и ее отправили на гильотину.

«Как нескладно он рассказывает эту историю!», — подумал Бертран. — «Материал для трагедии, а он превращает его в фарс! Когда жизнь будет соответствовать искусству?»

— Разумеется, моя медицинская практика была уничтожена. Газеты, реклама — все это фатально сказалось на работе. Я потерял все. Потом начал новое дело. Делал гипсовые бюсты, медицинские скульптуры, чтобы немного подзаработать за эти годы. Я взял свои сбережения и открыл музей. Должен сказать, все эти несчастья расстроили меня, и я был в плохом состоянии, когда начинал. А преступлениями заинтересовался по очевидным причинам. Вот почему я специализируюсь на таких вещах.

Коротышка снисходительно улыбнулся, словно вспоминая давно умершие и забытые чувства. Он похлопал Бертрана по груди с весёлым дружелюбием, которое тот счел отвратительным.

— То, что я сделал, было отличной шуткой, а? Я получил разрешение от властей спуститься в морг. Казнь уже состоялась, а я хорошо знал свое дело — даже выработал свою технологию. Отправившись в морг, я сделал модель своей жены. Прижизненную — вернее, посмертную. Да, я сделал модель, и это отличная шутка.

Она обезглавливала жертв, а теперь была обезглавлена сама. Так почему бы не сделать ее Саломеей? Иоанн Креститель тоже был обезглавлен, не так ли? Вот такая шутка!

Лицо коротышки вытянулось, светло-серые глаза заблестели.

— Возможно, это была не совсем шутка, месье. По правде говоря, тогда я сделал это из мести. Я ненавидел ее за то, что она сломала мне жизнь, за то, что все еще любил ее, несмотря на все совершённые злодеяния. И в моих поступках было больше иронии, чем юмора. Я хотел, чтобы она была в воске, стояла здесь и напоминала мне о моей жизни, о моей любви и ее преступлении. Но это было много лет назад. Мир позабыл про это, и я тоже. Теперь она просто красивая фигура — моя лучшая скульптура.

— Почему-то я никогда больше не занимался этим искусством, и думаю, вы согласитесь со мной, что это искусство. Я никогда не достигал такого совершенства, хотя с годами научился большему мастерству. Знаете, мужчины приходят и пялятся на нее, как вы.

Я не думаю, что многие из них знают эту историю, но, если бы они узнали, то все равно бы пришли. И вы придете снова, не так ли, хотя теперь всё знаете?

Бертран резко кивнул, повернулся и поспешил прочь. Убегая, он вёл себя как дурак, как ребёнок. Он знал это и молча проклинал себя, убегая от музея и ненавистного маленького старичка.

Молодой поэт обзывал себя дураком. В голове пульсировала боль. Почему он ненавидит этого человека — ее мужа? Почему ненавидит ее за то, что она когда-то жила и убивала? Если история правдива — так оно и было. Бертран вспомнил кое-что о деле Жаклен: смутные заголовки, потускневшие с годами. Вероятно, он устрашился версии из дешевой газетенки как мальчишка. Почему же теперь чувствует себя так, словно его мучают? Восковая статуя мертвой убийцы, сделанная ее глупым, бесчувственным мужем. Другие мужчины подходили и глазели — он тоже их ненавидел. Он сходил с ума. Это было хуже, чем глупость, это было безумие. Он никогда не должен возвращаться туда; должен забыть все о мертвых и потерянных, которые никогда не смогут принадлежать ему. Ведь ее муж тоже почти забыл, а из памяти людей всё стёрлось.

Да. Он принял решение. Больше никогда…

На следующий день, когда Бертран снова молился молчаливой рыжеволосой красавице Саломее, он был очень рад, что место опустело.

3

Через несколько дней к нему домой заявился полковник Бертру. Это был невыносимый грубиян и близкий друг семьи — отставной офицер и прирожденный совратитель. Бертрану не потребовалось много времени, чтобы понять, что обеспокоенные родители послали полковника «урезонить» его.

Только так они и могли поступить, и такой напыщенный осел, как старый полковник, получил бы от этого удовольствие. Он был резок, высокомерен, педантичен. Он назвал Бертрана «мой дорогой мальчик» и, не теряя времени, перешел к делу. Старикан хотел, чтобы Бертран оставил свою «глупость» и вернулся домой, чтобы остепениться. Семейная мясная лавка — его место там, а не на чердаках Парижа.

Нет, полковника не интересовала эта «поэтическая писанина».

Он пришел «образумить» Бертрана. Повторял об этом, пока Бертран не впал в отчаяние. Он не мог оскорбить старого болвана, как ни старался. Этот человек был слишком глуп, чтобы понять его сатирические намеки. Когда Бертран отправлялся поесть, полковник считал само собой разумеющимся, чтобы его пригласили и сопровождал его по улицам. Он «остановился» в ближайшей гостинице и провел первую ночь в беседах с Бертраном. Он был до смешного уверен, что «милый мальчик» прислушается к его мудрости.

После того вечера Бертран сдался. Полковник снова появился в полдень, когда Бертран уже собирался уходить в музей. Несмотря на резкие намеки, полковник Бертру был только рад сопровождать его в музей восковых фигур. Так и произошло. Оказавшись внутри, Бертран погрузился в странное состояние таинственного возбуждения, которого он теперь ожидал — нет, жаждал. Ослиные комментарии полковника по поводу криминальных случаев он смог пропустить мимо ушей. Его грезы заглушили разговорный фон. Они подошли к статуе Саломеи. Бертран ничего не сказал — стоял молча, хотя глаза его выкатились из орбит. Он смотрел, пожирал ее глазами. Она усмехалась. Оба застыли в молчаливом противостоянии, а минуты бежали по тропе вечности.

Внезапно Бертран пришел в себя, моргая, словно только что пробудился от захватывающего и экстатического сна. Полковник все еще стоял рядом с ним, изумленно уставившись на статую Саломеи. На его лице появилось выражение удивления, столь чуждое и в то же время юное, что Бертран был поражен. Мужчина был очарован — так же, как и он!

Полковник? Это было невозможно! Он не мог … не мог. Но он это сделал. Он попал под ее чары. Почувствовал это, тоже полюбил ее! Сначала Бертрану захотелось рассмеяться. Но когда он снова посмотрел в это полностью поглощенное созерцанием старое лицо, то почувствовал, что более уместны здесь были бы слезы. Он все понял. Было что-то в этой женщине, что вызывало мечты, похороненные в душе каждого мужчины, старого или молодого. Она была так великолепно холодна, так порочно распутна. Бертран снова ощутил ее зловещую нежность, отметил изящество, с которым Саломея держала на подносе ужасную голову.

Эта ужасная голова на подносе — сегодня все обстояло по-другому. На подносе лежала не та черноволосая, голубоглазая, остекленевшая голова, которую он видел во время предыдущих визитов. Что случилось? Кто-то тронул его за плечо. Маленький седой владелец восковых фигур, до ужаса угодливый.

— Заметили? — пробормотал он. — Прискорбная случайность: старую голову случайно сломали. Один из давних посетителей попытался ткнуть в нее зонтиком, и она упала. Я заменил это, ремонтируя оригинал. Но эта вполне сойдет.

Полковник Бертру оторвался от своих раздумий. Седовласый человечек заискивающе заговорил с ним.

— Хорошенькая, да? — начал он. — Знаете, я сделал ее по образцу своей жены.

И он принялся рассказывать всю эту мрачную историю так же, как ее услышал от него неделю назад Бертран. Изложение событий было все так же плохо и практически теми же словами. Бертран наблюдал за болезненным выражением лица полковника и с удивлением подумал, не выглядел ли он точно так же, когда слушал его в первый раз.

Как ни странно, но именно полковник повернулся на каблуках и ушел, когда закончился рассказ. Бертран последовал за ним, чувствуя на себе насмешливый взгляд маленького серого человечка.

Они вышли на улицу и двинулись дальше молча. На лице полковника все еще блуждало ошеломленное выражение. В дверях своего жилища полковник повернулся к Бертрану. Его голос звучал странно приглушенно.

— Я… мне кажется, я начинаю понимать, мой мальчик. Больше я вас не побеспокою. Я возвращаюсь.

Он зашагал по улице, странно расправив плечи, оставив Бертрана размышлять. Ни слова об инциденте с восковыми фигурами. Ничего! Но он тоже полюбил Саломею. Странно — все это было очень странно. Полковник уходил или убегал? Коротышка с такой занятной готовностью пересказал свою историю, словно отрепетировал ее заранее.

Неужели все это было какой-то мистификацией? Возможно, все это было выдумкой, хитрой уловкой со стороны хранителя музея. Да, вот в чем, должно быть кроется объяснение. Какой-то художник продал коротышке восковую фигуру; тот заметил, что ее реалистическая красота привлекает одиноких мужчин, и состряпал байку о печально известной убийце, чтобы она соответствовала истории статуи. История, может быть, и основывалась на реальных событиях, но маленький человек не выглядел так, будто когда-то был мужем убийцы. Не мог быть ее мужем! Эта история была просто приманкой, западней, чтобы мужчины продолжали приходить, чтобы их деньги продолжали поступать в кассу музея. Для начала Бертран подсчитал, сколько франков он потратил на посещение музея за последние недели. Сумма было значительной. Хитрый делец!

И все же самое интересное заключалось в самой статуе. Фигура была так прекрасна, так похожа на живую в своей прелести, сквозь которую проступала какая-то манящая злоба. Саломея была красной ведьмой, и Бертран чувствовал, что скоро проникнет в ее тайну. Он должен понять эту улыбку и ее очарование.

С этими мыслями молодой человек уединился. И следующие несколько дней писал. Он начал удивительно многообещающую эпическую поэму и трудился над ней без перерыва. Бертран был благодарен полковнику за то, что тот ушел, благодарен хоть за такую помощь. Может быть, Саломея все-таки понимала, может быть, она была настоящей; может быть, она слышала его дикое бормотание в ночи, его одинокие мольбы, обращенные к звездам.

Может быть, она ждала поэтов в каком-нибудь далеком Авалоне или в пылающем аду для стихотворцев. Он найдет ее…

Бертран сказал ей об этом на следующий день, поблагодарив за то, что она отпугнула полковника Бертру. Он собирался прочесть ей строфу из своего сонета, когда заметил, что смотритель музея смотрит на него издали. Молодой человек перестал бормотать, покраснев от стыда. Шпионить за ним? Как часто смотритель злорадствовал над страданиями несчастных, опутанных ее красотой? Сморщенный мелкий зверек!

Бертран попытался отвести взгляд. Он уставился на новую голову Иоанна Крестителя. Заменена? Интересно, при каких обстоятельствах оригинал был сломан? «Какой-то дурак с зонтиком», — сказал маленький человечек. Пытаться прикоснуться к ней — как будто такое желание дано простому смертному! Но эта подставная голова была хороша, так же реалистична, как и первая. Закрытые глаза светловолосого молодого человека придавали болезненную нотку, которой не хватало в бледном взгляде его предшественника. И все же это был не совсем Иоанн Креститель.

Хм.

Маленький человек все еще смотрел на него. Бертран тихо выругался и отвернулся. Сегодня больше не будет покоя. Он поспешил по коридору, стараясь казаться рассеянным. Подойдя к двери, наклонил голову, стараясь не встречаться взглядом со смотрителем. При этом он чуть не налетел на приближающуюся фигуру посетителя. Торопливо пробормотал:

— Прошу прощения, — и вышел.

Обернувшись, молодой поэт с ужасом увидел удаляющуюся спину человека, которого толкнул. Он сошел с ума или узнал плечи полковника Бертру? Но ведь тот уехал — или нет? Может быть, его снова заманили для потаенного поклонения, как поклонялся Бертран, и как это делали другие? Будет ли старичок пялиться на него? Неужели Саломея заманила в ловушку другого мужчину?

Бертран удивился. Следующие несколько дней он приходил в неурочное время, надеясь встретиться с полковником. Хотел расспросить старика, узнать, не повлияла ли и на него эта загадочная страсть к восковой фигуре. Бертран мог бы расспросить маленького серого хранителя музея о своем знакомом, но почувствовал смутную неприязнь к этому человеку. Если история хранителя была мистификацией, он ненавидел обман; если правдой, он не мог простить хранителя за знание, за то, что тот обладал красавицей, за которую Бертран отдал бы жизнь. Поэт покинул музей в состоянии душевной тоски. Он возненавидел это место и его хранителя, возненавидел Саломею, потому что любовь сковала его. Неужели он навсегда останется в этой темной старой темнице, безмолвно отдавая свою жизнь за то, чтобы увидеть красоту, в которой ему навсегда отказано? Должен ли он пройти мимо насмешливых убийц, чтобы взглянуть в глаза своей восковой мучительницы? Как долго это будет продолжаться? Тайна выводила его из себя. Как долго это продлится?

4

Он устало поднялся в свою комнату. Ключ повернулся в замке, дверь открылась, яркий свет резанул глаза, и он удивленно шагнул вперед, чтобы встретить полковника Бертру.

Старик сидел в кресле, облокотившись на стол и глядя на поэта.

— Извини за вторжение, мальчик, — сказал полковник. — Я воспользовался отмычкой, чтобы войти. Я мог бы подождать тебя снаружи, но предпочитаю оставаться там, где меня заперли.

Его голос и лицо были так серьезны, когда он произносил эти последние слова, что Бертран принял их без вопросов. Ему хотелось узнать, почему Бертру не уехал из города, он ведь действительно видел, как тот выходил из музея несколько часов назад.

Но старик устало поднял руку и жестом пригласил Бертрана сесть на диван. Его тусклые голубые глаза смотрели с изможденного лица.

— Позволь мне объяснить свой визит, — начал он. — Но сначала несколько вопросов. Прошу тебя, мой мальчик, ответь мне честно.

Знаешь ли, многое зависит от твоей откровенности.

Бертран кивнул, пораженный серьезностью посетителя.

— Во-первых, — сказал полковник, — я хочу знать, как долго ты посещаешь музей восковых фигур.

— Около месяца. На самом деле, месяц назад я сделал свой первый визит.

— И как же ты оказался именно там?

Бертран рассказал о тумане, о случайном блеске таблички музея, означавшей убежище от непогоды. Полковник внимательно слушал.

— Хранитель говорил с тобой во время первого визита? — спросил он.

— Нет.

Старик вздрогнул и озадаченно заморгал. Он что-то пробормотал себе под нос.

— Странно… уничтожение гипнозом… в статуе скрытая сила… никогда не принимал всерьез эту чушь о демонологии.

Он поспешно одернул себя и снова встретился взглядом с Бертраном. Очень медленно снова заговорил:

— Значит, это она — та, что заставила тебя возвращаться?

В его голосе было что-то такое, что заставило Бертрана подтвердить правду; заставило его излить свою историю в непрерывном потоке слов, не тронутых никакими попытками скрыть или приукрасить эту странную историю. Когда рассказ закончился, старик тяжело вздохнул. Он долго смотрел в пол.

— Я так и думал, мой мальчик, — сказал полковник Бертру. — Твоя семья послала меня сюда, подозревая, что что-то — или, скорее, кто-то — удерживает тебя здесь. Я догадался, что это женщина, но мне и в голову не приходило, что она восковая. Но когда ты привел меня в музей, и я увидел, как ты смотрел на статую, я понял.

Посмотрев на нее, я узнал и понял гораздо больше. А потом я услышал историю хранителя музея. Это заставило меня задуматься о том, как прекрасна эта проклятая фигура.

Сначала, когда я прощался с тобой, то собирался уйти. Не столько ради тебя, сколько ради себя. Да, признаюсь честно, я боялся за себя. Бертран, ты понимаешь, какую власть имеет над тобой и над другими людьми этот странный образ, если верить хранителю? Под этой властью оказался и я. Меня пугало чувство, которое я, старик, давно покинутый мыслями о любви, испытал, увидев эту красную ведьму.

Бертран уставился на полковника, который продолжал, не обращая на него внимания:

— Но я не вернулся сразу. Я пришел в музей утром на следующий день, чтобы посмотреть на статую, как смотрел ты, в одиночестве. И после часа, проведенного перед этим странным симулякром, ушел в изумлении, смешанном с тревогой. Какой бы силой ни обладала эта статуя, она не была ни хорошей, ни правильной, ни порожденной здравым смыслом. Я действовал импульсивно.

Вспомнил историю хранителя музея, этого Жаклена, и отправился в редакцию газеты на поиски информации. Наконец я нашел кое-что. Жаклен сказал, что это произошло много лет назад, но не уточнил, сколько именно. Мой дорогой мальчик, это дело было закрыто более тридцати лет назад!

У Бертрана перехватило дыхание, когда он бросился вперед.

— Это правда, чистая правда, — продолжал полковник. — Произошло убийство, и жена доктора Жаклена была осуждена за него. Выяснилось, что она совершила пять подобных преступлений под разными именами, и газеты того времени сделали капитал, опубликовав некоторые свидетельства, официально не признанные. Эти показания говорили о колдовстве и намекали на то, что госпожа Жаклен была ведьмой, чьи безумные убийства вызваны своего рода жертвенным безумием. Был упомянут культ древней богини Гекаты, и обвинение намекнуло, что рыжеволосая женщина служила жрицей, чьи деяния представляли собой форму чудовищного поклонения. Это приношение мужской крови в честь полузабытого языческого божества было, естественно, отвергнуто как объяснение, но имелось достаточно доказательств, чтобы обвинить женщину в реальных убийствах.

Не забывай, это были факты. И я обнаружил в старых газетах то, о чем Жаклен не говорил. Теория колдовства формально не была признана, но из-за нее самого доктора отстранили от медицинской практики. Это более чем доказывало, что он, поощряемый женой, начал заниматься кое-какими практиками: похищать кровь и плоть, а иногда и жизненно важные органы у трупов в моргах. Похоже, именно по этой причине он отказался от своей практики после суда и казни. Рассказ о том, как тело его жены было извлечено из морга для скульптурных целей, не упоминается, но есть пункт об украденном теле. А Жаклен уехал из Парижа после казни, тридцать семь лет назад!

Голос полковника сделался резким.

— Можешь себе представить, что это открытие сделало со мной.

Я рылся в архивах, перебирая их год за годом, пытаясь проследить путь этого человека. Но так и не нашел имени Жаклен. Тем не менее, время от времени всплывали тревожные подробности о передвижных экспонатах восковых фигур. В 1916 году по баскским провинциям прокатилась выставка фургонов под названием «Паллиди», а после того, как она покинула один из городов, под тем местом, где был разбит выставочный шатер, обнаружили тела двух молодых людей. Они были обезглавлены.

Некий Джордж Балто какое-то время работал в Антверпене примерно при тех же обстоятельствах, что и в 1924 году. Его вызвали для дачи показаний по делу об изуродованном теле, найденном однажды утром на улице возле его музея, но оправдали. Есть и другие случаи исчезновений, связанные с восковыми фигурами, но имена и даты различаются. Однако в двух более поздних сообщениях в прессе отчетливо описывается «невысокий седовласый владелец».

— Что все это значит? — удивился я.

Первым побуждением было связаться с Управлением национальной безопасности, но долгая пауза в преступлениях убедила меня, что эти дикие теории не заинтересуют полицию. Нужно было многое изучить. Настоящая загадка заключалась в том, почему люди продолжают смотреть на эту статую. Какова ее сила? Я размышлял в поисках объяснения; какое-то время мне казалось, что хозяин может загипнотизировать своих одиноких посетителей мужского пола, используя статую в качестве медиума. Но почему? С какой целью? И ни ты, ни я не были настолько загипнотизированы. Нет, что-то есть только в этом образе; какая-то тайная сила, связанная с ним, от которой веет, должен признать, колдовством. Она похожа на одну из тех древних ламий, о которых читаешь в сказках. От такой не убежишь.

Я не смог. В тот же день, выйдя из редакции, вернулся в музей.

Я сказал себе, что собираюсь взять интервью у маленького серого человечка, чтобы разгадать тайну. Но в глубине души знал, что это не так. Я оттолкнул его в сторону, когда вошел в помещение и стал искать статую. Снова взглянул ей в лицо, и меня охватило ужасное очарование зловещей красоты. Я пытался разгадать ее тайну, но она разгадала мою. Я чувствовал, что она знает о моих чувствах к ней, что она радуется и использует свою холодную силу, чтобы управлять моим разумом.

Я ушел в оцепенении. В тот вечер в отеле, пока я пытался все обдумать, наметить план действий, меня охватило странное желание вернуться. Оно прервало мои размышления, и прежде чем я осознал это, уже был на улице, направляясь к музею. Было темно, и я вернулся домой. Желание не проходило. Прежде чем заснуть, я был вынужден запереть дверь.

Полковник повернул к Бертрану серьезное лицо и прошептал:

— Ты, мой друг, ходил к ней охотно каждый день. Твое страдание от ее отчужденности было ничтожно по сравнению с моим, боровшимся с ее чарами. Потому что я бы не пошел добровольно, а по принуждению статуи. Мучительные воспоминания о ней преследовали меня. Сегодня утром, когда я пришел к тебе, она заставила меня пойти в музей. Вот почему люди идут туда — как и ты, они поклоняются. Если она желает, то приказывает, и они приходят. Я и сегодня ходил туда. Когда ты пришел, мне было стыдно, и пришлось уйти. Потом я пришел сюда, чтобы подождать, и открыл твою дверь, чтобы запереть ее изнутри и бороться с желанием вернуться в музей, пока не увижу тебя. Я должен был сказать тебе это, чтобы мы могли действовать вместе.

— Что вы предлагаете? — нетерпеливо спросил Бертран. Странно, как искренне он поверил рассказу собеседника; он слишком легко мог понять, что его возлюбленная — зло, не переставая обожать. Молодой человек знал, что должен бороться с этой магией сирены, даже когда его сердце стремилось к ней. Полковник, как он понял, разделял его чувства.

— Завтра вместе пойдем в музей, — сказал полковник. — Вместе мы будем достаточно сильны, чтобы бороться с этой силой, внушением, чем бы оно ни было. Мы сможем откровенно поговорить с Жакленом, выслушать его. Если он откажется говорить, пойдем в полицию. Я убежден, что во всем этом есть что-то неестественное: убийство, гипноз, магия или просто воображение, мы должны быстро разобраться в этом. Я боюсь за тебя, и за себя. Эта проклятая статуя приковывает меня к месту и всегда пытается вернуть назад. Давай проясним это дело завтра, пока не поздно.

— Да, — тупо согласился Бертран.

— Хорошо. Я зайду за тобой около часа дня. Будешь готов?

Бертран кивнул в знак согласия, и полковник удалился.

5

Поэт трудился весь вечер над своим стихотворением, вопервых, чтобы забыть странную историю полковника Бертру, а во-вторых, потому, что чувствовал, что не может успокоиться, пока не закончит свою эпопею. Где-то в глубине души у него шевельнулось странное подозрение, что он должен действовать быстро, что дело принимает серьезный оборот, и требует спешки.

К рассвету он был измучен и радовался, что заснет усталым сном без сновидений. Молодой человек хотел освободиться от этого огненноволосого образа, преследовавшего его по ночам, забыть свою ужасную связь с восковой женщиной. Он крепко заснул, а солнце переползало от окна к окну его мансарды. Когда же поднялся, было ощущение, что полдень уже миновал, хотя к этому времени солнечный свет постепенно растворился в желтом тумане, который становился все гуще за оконными стеклами.

Взглянув на часы, он с удивлением заметил, что уже далеко за три. Где полковник? Бертран был уверен, что консьерж разбудил бы его с помощью стука, приди к нему дневной посетитель. Нет, полковник не появлялся. И это означало только одно. Его призвали, заманили. Бертран вскочил и бросился к двери. Он поспешно запихнул оконченную рукопись своего стихотворения в пальто, выбранное из-за надвигающегося тумана, спустился по лестнице и побежал по мрачным, затянутым сумраком улицам.

Это было как в первый день, месяц назад. И все же он бежал в музей, чтобы продолжить неизбежное, мучительное свидание.

Само движение, казалось, заставило его забыть о неотложном деле — о том, чтобы найти полковника. Вместо этого он мог думать только о ней, мчась сквозь серый туман в серую комнату, о сером человеке и алом великолепии ее волос…

Впереди из тумана проступило здание. Молодой человек поспешил вниз по лестнице и вошел. Музей был пуст, маленький хранитель исчез. Странное предчувствие шевельнулось в сердце Бертрана, но тут же отступило перед непреодолимым желанием снова увидеться с Саломеей. Воздух был напряжен от чувства надвигающейся ярости, как будто кристаллизировался какой-то космический страх. Восковые убийцы злобно смотрели на него, пока он шагал по коридору. Бертру здесь не было.

Молодой поэт стоял перед изваянием в пустой темноте. Никогда еще Саломея не казалась такой сияющей, как сегодня. В полумраке она заколебалась, прищуренные глаза сияли диким огнем, приглашающим к запретному. Ее губы изголодались. Бертран наклонился вперед, вглядываясь в непроницаемое, нестареющее злое лицо. Что-то в ее понимающей улыбке умиротворения заставило его опустить взгляд — на серебряный поднос с головой Иоанна Крестителя. Неподвижно уставившись широко раскрытыми глазами, он разинул рот.

На подносе лежала голова полковника Бертру!

6

Затем он все понял, взглянув на насмешливую гримасу страдания, на кровь, хлынувшую из рассеченной шеи полковника. Реалистичное искусство! Первая голова месяц назад, вторая на прошлой неделе, а теперь полковник, которого захлестнуло желание вернуться. Молодые люди вечно приходят поклониться ее красоте — вот откуда газетные заметки о случаях обезглавливания.

Красота убийцы, обнаженной в заброшенном музее восковых фигур — той, что обезглавила своих любовников за колдовство. Как часто меняли голову?

Маленький серый человечек скорчился за его спиной, его глаза наполнились свинцовым огнем. В руке он держал хирургический нож. Он улыбнулся Саломее и пробормотал.

— А почему бы и нет? Ты любишь ее. Я тоже люблю ее. Она не была похожа на смертную женщину — она была ведьмой. Да, она убивала при жизни, ей нравилась кровь мужчин и вид глаз, навеки застывших в поклонении ее красоте. Мы вместе поклонялись ее госпоже Гекате. Потом ее обезглавили. И вот — я украл тело, чтобы воссоздать этот образ. Стал ее служителем. Мужчины приходят и желают ее, и я делаю им подарок, который сделаю и тебе.

Поскольку они любят ее, я даю им то, что могу — возможность положить их измученные головы в ее руки, пусть и восковые, но ее дух рядом. Они все чувствуют ее дух, и поэтому приходят, и поклоняются. Ее дух говорит со мной по ночам и просит привести новых любовников. Мы много лет путешествовали вместе, она и я, а теперь вернулись в Париж за новыми поклонниками. Они должны лежать в ее руках, окровавленные и яркие, и вечно смотреть ей в лицо своим любящим взглядом. Когда она желает, я даю ей нового поклонника.

Полковник приходил сегодня утром, и когда я сказал ему то, что говорю вам, он согласился. Как и все они. И ты согласишься, мой друг, я знаю, что согласишься. Подумай об этом: лежать в ее бледных руках и смотреть в вечность; умереть с благословением ее красоты в своих глазах! Ты принесешь себя в жертву, не так ли? Никто не узнает, никто ничего не заподозрит. Ты будешь играть Иоанна Крестителя? Хочешь, чтобы я помог тебе, прямо сейчас, не так ли? Ты хочешь, чтобы я…

Гипноз. Вот и гипноз. Бертран попытался пошевелиться, но голос монотонно гудел, а глаза смотрели на него с мольбой. И холодное лезвие ножа коснулось его горла. Лезвие начало резать.

Он слышал слова сквозь серый и алый туман, когда смотрел ей в лицо. Она была ведьмой, Медузой — лежать в ее объятиях и поклоняться ей, как поклонялись другие! Романтическая смерть?

Через мгновение его голова будет лежать на подносе, и он сможет видеть ее, погружаясь в темноту. Он никогда не сможет обладать ею — зачем жить дальше? Почему бы не умереть и не познать ее сияние навечно? Хранитель знал, что это наслаждение, и был добр к Бертрану. Добр. Нож резанул по шее. Бертран вскинул руку. Внезапный ужас промелькнул в его душе. Он схватился с вопящим маленьким безумцем, и клинок со звоном упал на пол. Они бросились друг на друга, и Бертран вцепился в пухлое серое лицо, глубоко погрузив пальцы в горящие глаза маньяка.

Убийца! Колдун! Безумец!

Что-то глубоко внутри у него воскресло. Молодость, рассудок, воля к жизни. Его пальцы сжались, когда он прижал голову серого человечка к полу. Он сжимал, душил, пока время не растворилось в хаосе красного гнева. Когда руки наконец разжались, маленький маньяк лежал неподвижным и мертвым. Бертран встал и повернулся к своей бесстрастной богине. Ее улыбка не изменилась. Он снова взглянул на эту адскую красоту, и душа снова дрогнула. Затем его руки нащупали на груди пальто, и он преисполнился храбрости.

Молодой человек вытащил из кармана смятую рукопись-свое стихотворение Саломее.

Нашел спички.

Зажег рукопись. Она вспыхнула, когда он поднес к пылающим волосам изваяния. Огонь смешивался с огнем, а она продолжала смотреть на него так, как Бертран еще не мог понять; ужасным образом, очаровывавшим его и всех людей, манившим их к гибели. Порыв овладел им даже в самом конце. Он обнял Саломею — обнял ее, когда она горела, извиваясь и двигаясь в огне. Он на мгновение прижал ее к себе, когда пламя разгорелось, затем снова усадил на скамью. Она горела ужасно быстро.

Ведьма должна сгореть…

И, как у ведьмы, ее умирающее лицо изменилось. Они смялось в отвратительную массу, превратившись в ужасное рыло горгульи, в тающий бесформенный желтый комок, из которого, словно голубые слезы, выпали два стеклянных глаза. Ее тело извивалось в агонии, а восковые конечности опадали. Вот теперь она стала настоящей — и кара настигла её. Пламя истязало это адское порождение точно так же, как Бертрана мучили ее восковые чары. Страдающая от огня, но очищаемая им.

Потом все закончилось. Бертран уставился на лежащего на полу человека; тот лежал без движения, мертвый, а пламя костра медленно ползло в тумане. Скоро огонь навсегда уничтожит музей, и тот ужас, что влечет людей к трагическому повторению древнего преступления. Огонь очистит все. Бертран снова уставился на маленькую кучку расплавленной желтой жидкости, которая пузырилась и кипела, словно в каком-то стремительном процессе разложения. Уставился на нее, и взмолился, чтобы огонь разгорелся быстро. Ибо теперь, задохнувшись от ужаса, он понял, осознал тайну ее очарования, которая ускользала от него.

Маньяк-убийца на полу создал статую из тела своей жены, найденного в морге. Об этом он сказал Бертрану. Но теперь Бертран увидел больше, понял и разгадал тайну зловещей силы статуи. Мертвое тело ведьмы источало миазмы зла…

Бертран повернулся и, всхлипывая, выбежал из красной опустошенной комнаты, выбежал, всхлипывая, подальше от желтой пузырящейся кучи расплавленного воска, из которой торчал обугленный костлявый скелет женщины, служивший когда-то каркасом статуи.

Перевод: К. Луковкин

Тотемный столб

Robert Bloch. «The Totem-Pole», 1939.

Артур Шурм принадлежал к огромной армии неизвестных — к этому могучей громаде незаметных людей, в которую входят кондукторы трамваев, ресторанные бармены, лифтеры, посыльные, театральные билетеры и другие государственные служащие в униформах своих профессий, лица которых, кажется, никогда не замечаешь; их одежда — признак служебного положения, а внешность никак не запоминается.

Артур Шурм был одним из таких людей. Если быть точнее, он работал в музее, и, конечно, не существует такой работы, которая делала бы человека менее заметным. Можно было бы обратить внимание на голос бармена, когда он ревет «Две глазуньи и чашку кофе!»; можно наблюдать за поведением посыльного, когда он задерживается за чаевыми; можно, пожалуй, отметить особенно откровенное подхалимство отдельного швейцара, когда он ведет своего клиента по коридору. Но смотритель музея, кажется, вообще никогда не разговаривает. В его поведении и манерах нет ничего, что могло бы произвести впечатление на посетителя.

Кроме того, его личность полностью затенена фоном, в котором он движется — огромным дворцом смерти и разложения, каким является музей. Из всей этой неопознанной армии смотритель музея, без сомнения, самый скромный образец. И все же факт остается фактом: я никогда не забуду Артура Шурма. Хотя мог бы.

1

Я стоял в таверне у стойки бара. Неважно, что я там делал — скажем, искал местный колорит. По правде говоря, я ждал девушку, а она меня бросила. Это случается со всеми. Во всяком случае, я стоял там, когда в комнату ворвался Артур Шурм. Я уставился на него, что вполне естественно. В конце концов, смотрителя музея ни с кем не спутаешь. Это маленький человечек в синем мундире-совершенно неописуемом, лишенном кричащей пестроты полицейского мундира или величавых пуговиц, украшающих пожарного. Смотритель музея в своем неприметном одеянии неподвижно стоит в тени перед мумиями или геологическими образцами. Он может быть старым или молодым, его просто никогда не замечают. Он всегда двигается медленно, тихо, с видом абстрактной задумчивости и полного пренебрежения времени, которое кажется неотъемлемой частью музейного фона.

Поэтому, когда Артур Шурм вбежал в таверну, я, естественно, обернулся и уставился на него. Я никогда раньше не видел такого. Однако были и другие поразительные детали, которые подчеркивали его появление. Например, то, как дергалось его бледное лицо, как закатывались налитые кровью глаза, — все это невозможно было не заметить. И его хриплый голос, жадно хватающий ртом воздух, наэлектризовал меня.

Бармен, учтивый, как все слуги Бахуса, и бровью не повел, наливая виски. Артур Шурм залпом осушил свой бокал, и по выражению его глаз сразу стало понятно, что нужен второй. Его налили и так же быстро выпили. Тогда Артур Шурм положил голову на стойку и заплакал. Бармен вежливо отвернулся. Ничто не может удивить трактирщика. Но я был единственным посетителем, и спустившись по перилам, решил подставить ему жилетку.

— Налейте еще, — сказал я, жестом приказав прислужнику Силена наполнить наши бокалы. — В чем дело, приятель?

Артур Шурм смотрел на меня сквозь слезы, но не с печалью, а с мучительным воспоминанием. Я чувствовал этот взгляд, устремленный из налитых кровью глаз, которые повидали слишком много. Знал, что этот человек не может сдерживать подобные воспоминания в себе. Сейчас он поведает свою историю. И когда Шурм выпил третью порцию, так и случилось.

— Благодарю. Спасибо, мне это было нужно. Наверное, я очень расстроен. Извините.

Я ободряюще улыбнулся его бессвязному лепету. Он взял себя в руки.

— Смотрите сюда, мистер. Давайте поговорим. Мне надо с кемто поговорить. Потом я пойду и найду полицейского.

— У вас какие-нибудь неприятности?

— Да… Нет… Это не то, что вы думаете. Не та проблема. Понимаете, о чем я? Сначала мне нужно кое с кем поговорить. Потом я вызову полицию.

Я снова наполнил бокалы и отвел Шурма в кабинку, где бармен не мог подслушать. Шурм сидел и дрожал, пока я не потерял терпение.

— Итак, — сказал я отрывисто. Твердость моего голоса была именно тем, в чем он нуждался. Ему нужна была ярко выраженная уверенность в своих силах, так как не терпелось выговориться.

— Я скажу вам прямо. Ровно так, как все и произошло. Тогда вы можете судить о том, что из всего этого выходит. Расскажу вам все с самого начала, мистер.

Господи, как он испугался!

— Меня зовут Артур Шурм. Я смотритель общественного музея на этой улице, вы наверняка знаете это место. Я работаю там уже шесть лет, и у меня никогда не было проблем. Спросите любого, бывали ли из-за меня проблемы. Я не сумасшедший, мистер. Они думали, что я спятил, но это не так. После сегодняшнего вечера я смогу доказать, что со мной все в порядке, но есть еще кое-что, сводящее с ума. Вот что меня беспокоит. Это и способно свести с ума.

Я ждал продолжения, и Шурм зачастил:

— Как я уже сказал, оно находилось здесь с самого начала. Я шесть лет работаю на втором этаже в отделе этнологии американских индейцев. Зал номер 12. Все было хорошо до прошлой недели. Тогда-то и принесли тотемный столб. Да, столб!

У него не было причин кричать, и я сказал ему об этом.

— Простите. Но я должен рассказать тебе о нем. Это шошунакский индийский тотемный столб с Аляски. Доктор Бейли привез его на прошлой неделе. Он был в экспедиции где-то в горах, где живут индейцы шошунаки. Это вновь открытое племя или что-то в этом роде; я мало что о них знаю. Итак, доктор Бейли отправился туда с доктором Фиском, чтобы приобрести кое-что для музея.

А на прошлой неделе доктор Бейли вернулся домой с тотемным столбом. Доктор Фиске умер в экспедиции. Умер, понимаете?

Я не понял, но заказал еще выпивки.

— Этот тотемный столб, который привез, он сразу же установил в зале американских индейцев. Столб был новый, вырезанный специально для него шаманами племени. Высотой около десяти футов, с лицами по всей поверхности — вы знаете, как выглядят такие столбы. Ужасная вещь.

Но Бейли гордился этой штукой. Гордился тем, чем занимался в стране шошунаков, вернувшись с грудой керамики, рисунков и прочих редкостей, новых для исследователей и крупных профессоров. Он собрал всех специалистов, чтобы они посмотрели на это, и, я думаю, он написал статью о обычаях шошунаков для какого-то официального отчета. Бейли такой человек, очень гордый, и я всегда его ненавидел за эту черту характера. Жирный, заплывший салом мужик, вечно ругал меня за то, что я не вытирал пыль. Правда, он был без ума от своей работы.

Как бы то ни было, Бейли страшно озаботился своими открытиями и, похоже, даже не сожалел о смерти доктора Фиске на Аляске. Кажется, через несколько дней у Фиске началась какая-то лихорадка. Бейли никогда не говорил об этом, но я точно знаю, что Фиске выполнил большую часть работы. Видите ли, он был первым, кто узнал об индейцах шошунаках, и отчего-то попытался сбежать из экспедиции. Бейли прибыл недавно и пользуясь случаем, стал трезвонить, заявляя, что якобы все достижения экспедиции — целиком его заслуга. Он приводил посетителей, чтобы показать этот уродливый тотемный столб и рассказать, как его сделали специально для него благодарные индейцы и подарили ему перед отъездом домой. О, он был очень самоуверен!

Я никогда не забуду тот день, когда мы впервые установили тотемный столб и я хорошо его рассмотрел. Я достаточно привык к диковинным вещам в силу специфики своей работы. Но, мистер, одного взгляда на этот тотемный столб было достаточно. Меня от него коробило.

Вы вообще видели эти столбы? Ну, по крайней мере ничего подобного этому. Вы знаете, что значит столб — это символ племени, что-то вроде герба, состоящего из изображений медвежьих богов, бобров и совиных духов, одно поверх другого. Этот тотемный столб был другим. Это были просто лица; шесть человеческих лиц, одно поверх другого, с руками, торчащими по бокам.

И эти лица были ужасны. Большие красные глаза, оскаленные желтые зубы, похожие на клыки; все лица оскаленные и коричневые, глядящие так, что казалось, будто они смотрят прямо на тебя. Когда около полудня тени падали на столб, все еще можно было видеть глаза, светящиеся в темноте. Говорю вам, в первый раз я так испугался.

После установки вошел доктор Бейли, толстый и щеголеватый, в новом костюме, и привел с собой кучу профессоров и разных шишек, и они стояли вокруг столба, а Бейли тараторил, как обезьяна, только что нашедшая новый кокос. Он вытащил увеличительное стекло и стал возиться с ним, пытаясь определить дерево и вид используемой краски, и хвастался, что шаман, Шоуги, сделал это в качестве особого прощального подарка и заставил людей племени работать день и ночь, чтобы вырезать столб.

Я слонялся вокруг и слушал его болтовню. Все равно в музее было безлюдно. Бейли рассказывал, как индейцы вырезали эту штуку в большой хижине шамана, работая только по ночам, с семью кострами вокруг, чтобы никто не мог войти. Они жгли травы в огне, чтобы призвать духов, и все время, пока они работали, люди в хижине молились вслух длинными песнопениями. Бейли утверждал, что тотемные столбы — самое священное, что есть у шошунаков; они думали, что души их умерших вождей уходят в столбы, и каждый раз, когда вождь умирал, перед хижиной его семьи ставили такой столб. Шаман Шоуги должен был вызвать дух мертвого вождя, чтобы тот поселился на столбе, и для этого требовалось много песнопений и молитв.

О, это было интересно. Бейли выложил многое из того, что знал, и все были впечатлены. Но никто из них не мог понять, как был сделан столб, был ли это единый кусок дерева или цепь из кусков. Они также не выяснили, что это было за дерево, и какой краской, использованной для украшения этих уродливых голов, оно покрыто. Один из профессоров спросил Бейли, что означают лица на этом шесте, и Бейли признался, что не знает — это была просто особая работа, выполненная шаманом, чтобы сделать ему прощальный подарок перед отъездом. Но все это заставило меня задуматься, и после того, как толпа ушла, я еще раз взглянул на столб. Я тоже хорошенько осмотрел его, потому что кое-что заметил.

Он помолчал.

— Дальнейшее может показаться вам долгим и глупым, мистер, но у меня есть веская причина рассказать все. Я хочу объяснить, что я заметил на этих лицах. Они не выглядели искусственными, понимаете, о чем я? Как правило, техника индийской резьбы довольно угловатая и жесткая. Но эти лица были вырезаны очень тщательно, и все были разными, как скульптуры человеческих голов. Идеально были вырезаны и руки, с ладонями на концах.

Это просто невообразимо. Мне не понравилось, когда я узнал об этом, тем более что уже темнело, а глаза смотрели на меня так, словно это были настоящие, живые головы, которые могли меня заметить. Странно было об этом думать, но именно так я себя и чувствовал.

А на следующий день я задумался еще больше. Весь день бродил по залу и не мог удержаться, чтобы не взглянуть на столб каждый раз, когда проходил мимо. Мне показалось, что лица стали яснее — теперь я мог узнать каждое из четырех нижних лиц, точно таких же, как лица людей, которых знал. Верхние были чуть выше, для лучшего обзора, и я не беспокоился об этих двоих.

Но нижние четыре выглядели как человеческие лица, причем злые, жуткие лица. Они так ухмылялись, оскаливая зубы, а когда уходил, мне казалось, что их красные глаза следят за мной так же, как люди смотрят тебе в спину.

Дня через два я к этому привык, но в прошлую пятницу, как и сегодня, допоздна убирал зал. И в прошлую пятницу вечером я услышал кое-что. Было около девяти часов, и я остался в здании один, если не считать Бейли. Он вообще остается в своем кабинете и работает допоздна. Но я был там один, и, конечно, только на втором этаже. Я убирался в 11-м зале, как раз перед комнатой американских индейцев, когда услышала голоса.

Нет, я не был озадачен, подобно персонажу из какой-нибудь книги. Я не мог думать ни о чем другом. Мне сразу показалось, что разговаривают индейцы на тотемном столбе — низкими, бормочущими голосами. Говорили они почти шепотом или словно издалека. Говорили на тарабарщине, которую я не понимал, — на индейском языке. Я тихонько подошёл к двери и, клянусь, не знаю, хотел ли я подкрасться поближе или убежать. Но я слышал только шепот в темной комнате — не один, не два, не три голоса, а все сразу. Индейская речь. А потом высокий голос — совершенно другой. Это произошло так быстро, что я не успел разобрать слов, но услышал их. «Бейли», сказал голос в конце.

Потом я подумал, что сошел с ума, и вдобавок до смерти перепугался. Пробежал по коридору, спустился в кабинет и потащил Бейли за собой. Заставил его молчать, ничего не говорить. Мы добрались до зала 11, и я просто удерживал Бейли, пока продолжался монотонный разговор.

Бейли побледнел как полотно. Я включил свет, и мы вошли в зал. Бейли не сводил глаз с тотемного столба. Конечно, все было в порядке, и теперь оттуда не доносилось никаких звуков. Но, как ни крути, все это было неправильно. Теперь мне было слишком легко узнать эти индейские лица. Они смотрели то на меня, то на Бейли и с каждой секундой рычали все громче и громче. Я не мог больше смотреть на них, поэтому смотрел на Бейли.

Видели когда-нибудь испуганного толстяка? Бейли едва не потерял сознание. Он все пялился на столб, а потом глаза его почернели в зрачках, и он начал что-то бормотать себе под нос. Он сделал забавную вещь — посмотрел на подножие столба, а затем очень медленно поднял голову, от одного лица к другому. Я знал, что он смотрит на каждое лицо по очереди. И он пробормотал:

«Коуи, Умса, Випи, Сигач, Молкви». Он повторил это три раза, вот почему я вспомнил все точно. Он произнес это, пять отдельных слов, как будто называл имена. Потом он начал дрожать и стонать. «Это они, — сказал он. — Это точно они. Все пятеро. Но кто наверху? Все пять из них, что шли над обрывом. Но откуда Шоуги мог это знать? И что он собирался сделать, дав мне этот столб?

Это безумие — но они здесь. Коуи, Умса, Випи, Сигач, Молкви и… боже мой!»

Бейли выбежал из комнаты, словно за ним гнался сам дьявол.

Я быстро выключил свет и последовал за ним. Не стал дожидаться, когда снова начнется шепот, и мне надоело смотреть на эти лица. Могу вам сказать, что в тот вечер я здорово надрался. О, спасибо, мистер, большое спасибо. Я могу воспользоваться вашим угощением, потому как должен еще кое-что сказать. Я буду краток. Мы должны найти полицейского.

Итак, в понедельник Бейли забрал меня перед дежурством. Он выглядел очень бледным, и я видел, что спал он не лучше меня.

«Думаю, будет лучше, если мы забудем о прошлой пятнице, Шурм, — сказал он. — Мы оба были немного расстроены». «Все не так просто. Что по-вашему, произошло, доктор?» — спросил я его.

Он знал достаточно, чтобы не тянуть время. «Не знаю, — сказал он. — Все, что я могу сказать, это то, что лица на тотемном столбе принадлежат индейцам, которых я знал в Шошунаке, индейцам, которые погибли в результате несчастного случая, упав со скалы в собачьих упряжках». Он выглядел больным, когда говорил это.

«Только никому ничего не говори, Шурм. Даю тебе слово, — продолжал он, — я все это тщательно расследую и, когда выясню факты, дам тебе знать».

С этими словами он сунул мне пять долларов.

— Я работал дальше, но без прежнего удовольствия. Заходил в этот зал со столбом не чаще, чем в понедельник или вторник, и все равно не мог выкинуть из головы ни одной мысли. Меня посещали странные мысли. Например, о том, как шаман, Шоуги призывал души, чтобы заключить их в тотемный столб, который сделал. Мысли о том, что доктор Бейли мог солгать насчет несчастного случая, в котором, по его словам, погибли индейцы.

Мысли о том, как Шоуги отдал тотемный столб Бейли, зная, что тот будет преследовать его. Вот такие мысли, а еще эти ужасные ухмыляющиеся лица и тихий шепот в темноте.

В среду я увидел, как Бейли вошел в комнату. На улице лил дождь, в помещении было почти пусто. Он не знал, что я наблюдаю за ним, а мне стало достаточно любопытно, настолько, что я спрятался за ящик и увидел, как он стоит на коленях перед тотемным столбом и молится.

«Спаси меня, — бормотал он. — Пощади меня. Я не знал. Я не хотел этого делать. Я убил тебя — перерезал ремни на упряжи, и когда сани обогнули поворот, они перевернулись. Вот что я сделал.

Но вы ведь присутствовали, когда я … другой … я не мог оставить вас в качестве свидетелей. Я не мог». Он казался сумасшедшим, но я догадался, что он имел в виду. Как я и подозревал, он убил индейцев, чтобы замять какое-то дело. И вот Шоуги соорудил тотемный столб, чтобы преследовать его.

Потом Бейли заговорил очень тихо, и я услышал, как он сказал что-то о докторе Фиске и о том, как он умер; как Шоуги был другом Фиске и как Фиске с Бейли поссорились. И тут до меня дошла правда. Я понял, что Фиске не умер от лихорадки, как предполагалось, а Бейли убил его. Вероятно, они отправились с индейцами на охоту за артефактами. Бейли убил Фиске, чтобы украсть его трофеи и присвоить себе открытия экспедиции. Индейцы узнали об этом. Значит, Бейли испортил сани и на обратном пути скинул индейцев с утеса. Шоуги изобразил их лица на тотеме и отдал его Бейли, чтобы тот сошел с ума.

Ну, выглядело так, как будто он почти достиг помешательства.

Бейли скулил, как собака, ползая по полу перед этими шестью ухмыляющимися лицами во мраке, и было очень больно видеть это. Я тоже мучился, слыша голоса и глядя на улыбки на деревянных лицах. Я вышел, не возвращаясь в тот зал.

К счастью, в четверг у меня был выходной. Сегодня я вернулся.

Первым, кого я увидел, был Бэйли. Он выглядел так, словно умирал. «Что с вами, доктор?» — спросил я.

Он только покачал на это головой. Потом прошептал: «Прошлой ночью опять звучали голоса, Шурм. И я мог понять, о чем они говорили». Я посмотрел, не шутит ли он, но нет. Он наклонился ближе. «Голоса доносились до меня ночью, но меня не было в музее. Я был дома. Они явились. Они могут явиться куда угодно.

Теперь я их слышу. Они звали меня в музей, очень хотели, чтобы я пришел вчера вечером. Они все знали-и остальные тоже. Я чуть не пошел в музей. Скажи, Шурм, ради Бога, ты тоже слышал голоса?»

Я покачал головой.

«Я собираюсь убрать тотемный столб, как только смогу, — продолжал он. — Хочу унести его и сжечь. Сегодня я получу разрешение от вождя, он должен мне позволить. Если нет, то нам с тобой придется рассказать ему все, что мы знаем. Я полагаюсь на тебя.

Мы должны победить этого дьявола Шоуги — он ненавидел меня, я знаю, вот почему он это сделал; по его приказу били в барабаны и вызывали демонов своим колдовством, в то время как он вырезал лица, чтобы скрыть души, которые ждут».

Потом кто-то пришел, и Бейли скрылся.

В тот день я ничего не мог с собой поделать — вошел в зал и еще раз посмотрел на тотемный столб. Забавно, проходя мимо двери, я тоже дрожал. Теперь, когда я догадался об убитых индейцах, то мог убедиться, что лица были взяты из реальной жизни. Я посмотрел на них всех — даже на верхнее. Шестого я все еще не мог узнать — это могло быть лицо шамана, самого Шоуги. Но хуже всего были улыбающиеся злые лица с белыми зубами, сквозь которые они шептались по ночам.

Ночами!

Сегодня мне придется остаться и осмотреть музей, чтобы прибраться. Я не хотел. Мне нужно было о многом подумать. Придется ли мне снова слышать голоса? А внизу работает доктор Бейли — человек, которого я подозреваю в шести убийствах. Но я ничего не мог поделать. Никто бы мне не поверил, и у меня не было доказательств ни существования голосов, ни вины Бейли. Я волновался, а с течением времени становилось все темнее и темнее, и музей закрывался, и я начал осматривать зал за залом на втором этаже. Бейли был внизу, в офисе, работал. Полтора часа назад я был в десятом зале и услышал голоса через две комнаты. Сегодня они были громкими, будто звали. Я слышал хрюканье индейцев. А затем высокий голос. «Бейли! Бейли! Иди сюда, Бейли! Я жду, Бейли — я жду!»

Когда через минуту пришел Бейли, я сильно перепугался. Он шел медленно, как будто не видел меня, и его глаза потемнели. В руке он держал спичечный коробок, а под мышкой — фляжку с керосином. Я знал, что он собирается сделать.

Голоса бормотали все громче, но мне пришлось последовать за Бейли. Я не посмел включить свет. Бейли вошел первым, и тут я услышал смех. Это был смех, который заставил меня остановиться. Я не могу передать вам всего, кроме того, что это было ужасающе — тот смех пронзил меня насквозь. И кто-то или то-то сказал:

«Привет, Бейли». Тогда я понял, что сошел с ума, потому что узнал голос. На минуту я остолбенел. Потом вбежал в комнату.

Как только я миновал дверь, раздались крики. Бейли кричал, и вопли смешивались с ужасным смехом, и я услышал скребущий звук и грохот, когда фляжка с керосином упала. Я вытащил фонарик и увидел его. Господи!

Я больше не стал ждать. Выбежал оттуда и пришел сюда. Мне нужен полицейский. Я не вернусь туда один и хочу, чтобы вы нашли полицейского, и все вместе мы бы пошли туда. Я хочу, чтобы вы поверили мне и увидели то, что видел я. Ох…

2

Мы нашли полицейского и проследовали в музей вместе с Шурмом. Хотел бы я пропустить эту часть истории.

Мы поднялись на лифте на второй этаж, и Шурм чуть не потерял сознание, прежде чем мы вытащили его оттуда. Мы взяли у него ключи и заставили зажечь свет — мы настояли на этом. Затем прошли по коридору в зал 11. В дверях у Шурма опять началась истерика, но мы втащили его внутрь.

Сначала ни я, ни полицейский ничего не заметили. Шурм схватил нас за руки и закричал.

— Прежде чем вы увидите, я хочу кое-что сказать. Помните, я сказал, что узнал голос, который звал Бейли? Голос принадлежал шестой голове-той, которую я не так хорошо видел, той, которую Бейли испугался больше всего. Вы ведь понимаете, чья это была голова?

Тут я догадался.

— Это была голова доктора Фиске, — простонал Шурм. — Шоуги был его другом, и когда Бейли обманул и убил Фиске, шаман включил его в число индейцев. Шоуги вырезал лицо Фиске на тотемном столбе, перенеся туда душу доктора точно так же, как он сделал это с пятью мертвыми индейцами. Фиске призывал Бейли сегодня вечером!

Мы потянули Шурма вперед, обходя ящики. И вскоре очутились перед тотемным столбом. Деревянную колонну было не такто легко разглядеть, потому что возле нее стоял человек, совсем близко, словно его руки обнимали столб. Приглядевшись, мы наконец увидели, как все было на самом деле. Руки тотема обнимали Бейли!

Деревянные руки тотемного столба сжимали тело Бэйли в крепких объятиях. Они схватили его, когда он наклонился, чтобы поджечь столб, и теперь прижимали к пяти извивающимся головам, к острым деревянным зубам пяти ртов. И каждый рот вцепился в какую-то часть тела: один в ноги, другой в бедра, третий в живот, четвертый в грудь, пятый — в горло. Пять ртов глубоко вцепились в туловище Бейли, и на деревянных губах виднелась кровь.

Бейли смотрел вверх тем, что осталось от его лица, вместо которого теперь было просто растерзанное красное месиво, обращенное к другой маске — шестой, самой верхней на тотемном столбе. Шестое лицо, как и сказал Шурм, несомненно, принадлежало белому человеку и было лицом доктора Фиске. И на его окровавленных губах застыла не улыбка, а сардоническая ухмылка.

Перевод: К. Луковкин

Розовые слоны

Robert Bloch. «Pink Elephants», 1939.

Психи не подпрыгивают. В противном случае Грегори Митре взлетал бы к потолку на каждом шагу. А так он метался по комнате, как обезумевший от хлороформа павиан.

Это действительно не представлялось смешным — было просто жалко иметь дело с подобным случаем всерьез. Грег Митре когда-то был отличным парнем, до того, как начал путешествовать. А теперь он стал профессиональным виноградарем.

Конечно, он пригласил нас всех на вечеринку по случаю возвращения домой; в тот вечер в его квартире собралось не меньше дюжины человек, и мы твердо намеревались воспользоваться гостеприимством, на которое рассчитывали. Тем не менее, все были немного выбиты из колеи, когда вошли и обнаружили хозяина берлоги, заранее нагруженного по самые жабры. Хуже всего было то, что Грег Митре оказался не просто пьяницей. Он напился до плаксивого, почти беспомощного состояния.

Фостер и я прибыли первыми, примерно в одно и то же время.

Нам пришлось подождать несколько минут, прежде чем Митре открыл дверь и чуть не свалился на нас. Оказавшись внутри, хорошенько разглядев красное, потное лицо с неестественно закатившимися глазами, мы оба были немного шокированы.

Конечно, никто из нас этого не показал, хотя бессвязное бормотание Митре еще больше расстроило нас. Он указал нам на стулья и на напитки, подойдя к столу и вытащив из внушительного ряда на нем бутылку. Он отхлебнул из горлышка и предложил нам выпить. Мы молча повиновались. Я знаю, что мысли Фостера совпадали с моими.

Что, черт возьми, случилось с Митре? До поездки он никогда не был пьяницей. Два года — хороший срок, но, если допустить, что за это время он подхватил дипсоманию[1], факт остается фактом: за два года мужчина тоже должен повзрослеть на столько же.

А Митре, судя по всему, прожил с тех пор, как мы видели его в последний раз, дюжину лет. Он похудел, его волосы поседели. Он загорел, но вокруг глаз и рта залегли неприятные морщинки. И его улыбка стала вымученной, трагической. Мы быстро взглянули на него, и я поймал взгляд Фостера.

Митре, казалось, ничего не замечал. Он просто лакал выпивку, один шот за другим. Через десять минут мы увидели, как он сделал большой глоток ржаного виски, два хайбола, неразбавленный скотч и бренди. За это время он не проронил ни слова. Я начал подбирать первый вопрос.

В дверь позвонили. С тех пор непрерывно звонили весь вечер.

Квартира заполнилась. Я наблюдал за другими гостями. Все они, казалось, были искренне озадачены явным опьянением Митре; очевидно, никто не знал больше, чем мы сами.

Митре ничего не объяснил. Он продолжал пить. Несколько смущенные, остальные присоединились к нему, хотя, естественно, гораздо медленнее, что делало выходки Митре менее заметными. Но я не спускал с него глаз, удивляясь тому, как непрерывно человек может пить, не потеряв сознания.

Еще меня беспокоило эта недоговорённость. Митре много смеялся, болтал с парнями, но ни разу не упомянул о своей поездке.

Естественно, ему задали несколько дружеских вопросов, но он проигнорировал их. Это было не похоже на Грега Митре. Я немного расстроился из-за его отношения к окружающим. В конце концов, мы были друзьями. Теперь он превратил свои интересы в игрушечный кораблик и засунул его в бутылку.

Я не спускал с Митре глаз и наблюдал за ним, когда около одиннадцати в дверь позвонили. Митре, спотыкаясь, пробрался сквозь смеющуюся и болтающую толпу к двери, и я увидел, как он открыл ее. В коридоре стоял щеголеватый черноволосый мужчина с лицом латиноамериканца; увидев Митре, он поклонился и улыбнулся, показав ровные белые зубы, резко контрастировавшие со смуглостью его лица. Я наблюдал за Митре, и показалось, что я заметил в его глазах узнавание. Сквозь гул разговоров вокруг я уловил несколько слов из быстрого обмена репликами.

— Простите за беспокойство, но я подумал, что, возможно, вы захотите расстаться с предметом сейчас.

Незнакомец говорил со странным акцентом, раздражающим шипящим голосом. Внезапный гневный ответ Митре встревожил меня.

— Нет, нет, говорю вам! Я дал вам свой окончательный ответ на корабле, и он остается в силе. Вы не можете меня запугать, не можете этого сделать! Звонить больше не имело смысла.

Мужчина невозмутимо улыбнулся, хотя в его темных глазах вспыхнул огонек.

— Но я подумал, что, возможно, мое последнее сообщение заставило вас передумать.

— Вы имеете в виду вчерашний звонок?

— Нет. — В шипящем голосе слышалась насмешка. — Я имею в виду вчерашнее сообщение. Вчера вечером, после того, как вы легли спать. Прошлой ночью, когда вы хотели спать, Митре. Вы, конечно, помните сообщение, которое слышали, — игру и то, что за ней последовало?

— Нет! — крик Митре заставил зал замолчать. — Нет! Ничего не было. Ты не можешь меня так шантажировать!

— Мое сообщение будет приходить каждую ночь, Митре. Оно будет все сильнее и сильнее. Не хочу быть резким, но, если послания не сработают, мне вскоре придется отправить нечто более сильное. Я попрошу ЕГО передать последнее послание, Митре.

Митре будто бы хватил апоплексический удар.

— Убирайся! — закричал он, — Убирайся!

Улыбающийся незнакомец сделал один-единственный жест.

Мне показалось, что в его рукаве блеснуло серебро, как будто он вытащил кинжал — нет, это был какой-то стальной стержень. При виде этого Митре дико замахал руками, и незнакомец пригнулся, затем повернулся и поспешил вниз по коридору.

Мы все замерли, глядя на открытую дверь и удаляющуюся фигуру человека. Побагровевший Митре дрожал в дверях; он, казалось, совершенно не замечал нашего присутствия и отчаянно хватал ртом воздух.

А потом, в тишине, мы услышали из коридора звук. Ошибки быть не могло, мы все это слышали. В воздухе раздался тонкий, воющий свист — издалека, словно играли жуткие флейты. Митре тоже услышал.

— Танец! — потрясенно пробормотал он.

Вой усилился, и внезапно внутренним взором я заново увидел, как незнакомец вытаскивает из рукава что-то длинное и серебристое. Может, это была какая-то флейта? И не об этом ли «послании» так таинственно говорили те двое?

Музыка достигла ужасающей высоты, нечеловеческой пронзительности, она заставила озадаченных гостей вскочить на ноги.

Мы стояли, уставившись друг на друга, как дураки, а потом музыка, казалось, отозвалась в каждом из нас — аккордом абсолютного страха. Как будто холодный воздух из какой-то космической бездны пронесся через комнату. Музыка вгрызалась в мой мозг, удаляясь по коридору, все возвышаясь и возвышаясь.

Вздохи Митры привели нас в чувство. Он повернулся и дико уставился на гостей. И тут к нему вернулась речь.

— Вам лучше уйти, — пробормотал он. — Быстро. Не могу объяснить, почему. Просто разберусь с этим позже. Убирайтесь все — ради Бога, убирайтесь!

Фостер направился к обезумевшей фигуре нашего хозяина.

— В чем дело, старик? — начал он.

— Не трогай меня! Иди, иди, прошу, уходи! Я должен вернуться, вернуться и посмотреть, не разбудила ли его музыка. Его нельзя оставлять одного, когда играет музыка. За ним нужно следить, потому что, если он когда-либо…

Митра поспешно остановился, пребывая на грани истерики. С огромным усилием, которое не обмануло меня, хотя остальные, возможно, ничего и не поняли, он выпрямился.

— Мне очень жаль, — предельно четко сказал он. — Я не в порядке — наверно, нервы на пределе. Не о чем беспокоиться. И я слишком много выпил. Вы не примете мои извинения? И забудете о том, что только что произошло? Я все объясню — кстати, я загляну к тебе завтра, Боб. — Он кивнул мне. — Но, если вы будете так любезны уйти сейчас, я буду очень обязан.

Так было лучше. По крайней мере, теперь он был в здравом уме. Гости надели верхнюю одежду и удалились. Приглушенно говоря, с любопытством поглядывали на Митре, но в целом все улеглось. Я задержался. Митре стоял в дверях, нервно прощаясь.

— Зайдешь ко мне в офис, Грег? — пробормотал я.

— Да, я имел в виду ровно то, что сказал при объяснении. Увидимся завтра.

— Хочешь, составлю тебе компанию? — рискнул спросить я, стараясь сделать это небрежно.

В конце концов, я был не только его другом, но и доктором, а значит, нес двойную ответственность. На его лице вспыхнул страх.

— Нет-нет, только не сегодня!

Я резко сменил тактику.

— Может тогда выписать успокоительное?

— Нет. Это не поможет — Боже, я знаю! Увидимся завтра — тогда объясню…

Он вытолкнул меня и закрыл дверь. Выйдя, я быстро огляделся, но не увидел ни незнакомца, ни его трубки…

Наступило следующее утро.

— Есть выпить, док?

Так все и обстояло, и я дал ему то, что он хотел, несмотря на угрызения совести. У Митры был такой вид, словно ему чертовски хотелось выпить. Он приложился к бутылке и перестал трястись. Потом посмотрел на меня и, видимо, хотел улыбнуться, но передумал.

— Послушай, док. Помоги мне! Они у меня плохие.

— Кто они? — я подумал, не удивиться ли мне.

— Галлюцинации. Что-то, не знаю, что. Но я вижу вещи.

— Какие вещи, Митре?

— А ты как думаешь? В основном розовых слонов.

Именно тогда я должен был заподозрить подвох. У меня и раньше бывали случаи белой горячки, но за всю мою жизнь только в смешных газетах подобные пациенты видели розовых слонов. Суть в том, что Митре явно говорил серьезно.

— Продолжайте, — поторопил я, но в этом не было никакой необходимости, потому что Митре уже начал. Его челюсть отвисла, глаза были полузакрыты, когда он забормотал монотонно, с характерными истерическими нотками.

— Я вижу их по ночам. Каждую ночь они маршируют в мою комнату — они выходят из Ганеши и маршируют вокруг кровати. Когда горит свет, они уходят, но потом становится еще хуже, потому что я их слышу. Никто их не видит и не слышит, кроме меня. Вот почему я знаю, что они не настоящие, эти маленькие розовые слоны.

Но даже если я знаю, что это сон, почему я их так боюсь? Я не могу видеть, как они ходят вокруг, уставившись на меня своими крошечными красными глазками и подняв сверкающие желтые бивни, а потом трубят на меня и подходят все ближе и ближе, и я не могу спать, иначе они набросились бы на меня!

Они являются из Ганеши, говорю вам, каждую ночь, и мне приходиться пить, пока потеряю сознание. Потом я больше не слышу их пронзительных трубных звуков в темноте, как в тот первый раз в храме. Нет, я знаю, что вы скажете, но это неправда. Это не алкогольный бред! Я не пил, когда вошел в храм в тот день, и когда услышал их. Я услышал их, когда украл идола — идола Ганеши.

Митре вздрогнул.

— Я был один в большой темной комнате с ужасными каменными фресками на стенах. Глупый монах вышел позвонить в колокола, а я оказался один, и в нише стояла маленькая статуэтка. Я не посчитал ее ценной, потому что она не казалась таковой. Это не было похоже на кражу драгоценного камня из глаза идола и последующего проклятия — ничего из этих популярных сюжетов.

Мне нужна была грязная статуэтка на память, вот и все.

— Положив ее в свой тропический шлем, я просто понес его в руке. Но когда я взял статуэтку, то услышал трубу, и с тех пор слышу ее регулярно. Я видел, как они маршировали по моей комнате ночами. Они выходят из Ганеши и маршируют, и их красные глаза смотрят, и…

Он снова задрожал, и я налил ему еще.

— Пойдем посмотрим на твою статую, — предложил я.

Мне хотелось осмотреть его комнату и статуэтку, о которой шла речь. Индусы — великие гипнотизеры, и я видел некоторые их отвратительные трюки: статуи с полированными поверхностями, которые отражают свет, так что, когда на них смотрят, они вызывают состояние самогипноза. Митре мог стать жертвой подобной уловки, отсюда и мое предположение.

По дороге я расспросил друга и получил более подробные сведения. Митре украл статую Ганеши, индийского божества в виде слона, из маленького храма в Серингапатаме. Затем начались фантазии, Митре быстро пьянел. Ни один священник не выкрикивал истерических проклятий, ни один смуглый человек с ножами не преследовал его по пятам. Просто от вида храма его бросило в дрожь, а статуя казалась настолько зловещей и такой злобной, что он решил, будто кража навлекла на него проклятие.

Маленькие розовые слоны, бегающие вокруг, — я попытался понять происхождение этого образа. В храме было несколько живых, священных белых слонов. Они на самом деле розового цвета, а не белого. Я понял, что галлюцинации могли возникнуть именно на этой почве. И на основании того факта, что Ганеша является богом-покровителем слонов. Более того, Митре сказал, что после того, как это начались эти «видения», он изучил индуистскую мифологию. Очевидно, здесь были задействованы мощные силы воображения. О, у бедного Митре и вправду были галлюцинации.

Я хотел сейчас же посмотреть его комнату.

И сделал это. Конечно, я ничего не увидел. Я осмотрел статую, она была тускло-черной. У нее не было ни отражающей поверхности, ни драгоценного камня. Фигурка была не более восьми дюймов в высоту, вырезанная из базальта, и, хотя была выполнена грубо, но эффектно. Я не осознавал, насколько эффектно, пока не понял, что смотрю на нее в течение нескольких минут. Потом статуя воздействовала на меня в полную силу.

Это был сидящий человек со слишком большим количеством рук. Фигура человека, но голова слона. Гротескно? Да, и к тому же страшно. У существа были глаза, которые словно смотрели из камня, и его хобот не казался застывшим — словно был наготове!

Как бы просто это ни было, эффект производил не мертвый образ, а замершее существо, чьи руки и ноги могли двинуться в любую секунду. Наблюдая за статуей, я стал ждать, когда же она начнет двигаться.

Тогда я понял, что случилось с Митре. Он тоже наблюдал за статуей, со множеством бутылок возле себя и ждал этого движения, так дьявольски запечатленного в камне. И фантазии стали преследовать его; возник комплекс вины. Теперь слоны действительно двинулись в путь. Розовые слоны, по правде говоря.

— Но почему вы не избавились от статуи? — спросил я, наконец.

Это был вполне логичный вопрос.

— Я испугался, — просто ответил Митра.

Это был вполне логичный ответ. Чем больше я смотрел на эту штуку, тем более разумным становился ответ. Я бы тоже испугался — признаюсь честно. Я не бросил бы статуэтку в море, не разбил бы ее, не запер, если бы не мог полностью уничтожить зло, заключённое в ней. Митре пронес свой крест через полмира, и, увидев это, я все понял. Но должно быть что-то одно, логично это или нет.

Мы стояли в его спальне, глядя на этого ужасного маленького черного идола с человеческим телом, множеством рук настолько дьявольски изящной работы, что крошечные пальчики казались настоящими; стояли, глядя на ужасный слоновий хобот и острые бивни; смотрели на маленькие хитиновые наросты на ступнях из слоновой кости. Маленькие темные глазки, казалось, смотрели на нас в ответ, словно сардонически сверкая. В сумерках тускло поблескивающая статуэтка лишила меня присутствия духа, и я стал ждать, когда она сдвинется с места…

А потом из окна донесся звук. Он ворвался, как будто со двора, и я узнал его, почувствовав холодок в спине.

Это была музыка — жуткие звуки флейты, которая играла в коридоре прошлой ночью после того, как Митре прогнал незнакомца. Это была высокая, пронзительная, истерическая музыка, которая, казалось, исходила из неведомых, чуждых миров, принося весть о каком-то нечеловеческом безумии. Я узнал ее со страхом, который не мог ни назвать, ни скрыть. Митра тоже узнал ее. Он побледнел и дико уставился на меня.

— Музыка, — прошептал он. — Снова! Это танец Ганеши!

Эти слова разрушили чары. Во время того таинственного разговора прошлой ночью он сказал что-то о «танце». Так вот значит, это он имел ввиду?

Я схватил друга за дрожащие плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Скажи мне правду, парень, — сказал я. — Выкладывай. Кто был тот незнакомец, и что именно он хочет от тебя?

Митре затрясся всем телом.

— Я скажу тебе, но заставь его прекратить играть, заставь его остановиться, пока не поздно!

Я распахнул окно и выглянул во двор. Как только я это сделал, музыка резко оборвалась! Мои глаза скользнули вниз за окно.

Мне показалось, что я вижу фигуру, быстро удаляющуюся в тени рядом со зданием, но я не был уверен. Мерцает ли умирающее солнце на серебряном тростнике?

Нет, там ничего не было! Ничего, кроме последнего навязчивого эха этой странно оборвавшейся музыки. Я снова повернулся к Митре. Он с облегчением вздохнул.

— Он исчез. И не сделал того, чем угрожал. Слава Богу!

Мое терпение лопнуло.

— Кто этот парень и что все это значит? Говори правду, Митре, если тебе действительно нужна моя помощь!

Митре отвернулся и быстро заговорил.

— Я не все тебе рассказал, док. Но тебе следует знать это сейчас.

С тех пор за мной следили из храма. Поначалу я этого не заметил: мужчина был одет как европеец и выражался по-европейски. Он не носил театрального наряда в виде бороды и тюрбана, и не приходил ко мне с угрозами или проклятиями.

Однажды на судне он подошел ко мне и спросил, не нашел ли я на востоке каких-нибудь диковинок. Мы разговорились, и я повел его в каюту и показал ему несколько ваз, другие безделушки, которые купил. Когда мы закончили, он ничего не сказал, но улыбнулся. А потом попросил меня показать ему статуэтку Ганеши. Я разволновался, спросил, откуда он про нее знает. Он ничего не сказал — просто намекнул, что слышал. И он очень хотел бы ее купить. Предложил мне тысячу, там на корабле, незаметно, наличными. Я коротко отказался и проводил его до двери. Он снова улыбнулся и сказал, что свяжется со мной.

Митре вытер лицо.

— В Париже, на обратном пути, он явился ко мне в отель. Как нашел меня, не знаю. На этот раз предложил десять тысяч. Я снова отказался. И уже начал беспокоиться. Как он узнал о краже?

Если знал он, то кто еще мог знать? Кто мог послать за мной агентов в отместку?

На следующем корабле все началось сначала. Он появился; я почти ожидал этого. Я расспросил о нем стюарда и интенданта — те ничего не могли мне сказать. Они не назвали его имени, но сказали, что он из Индии. И тут до меня дошло — это агент, посланный храмом!

Глаза Митре смотрели затравленно.

Он не размахивал ножом и не посылал ко мне через фрамугу кобр, и даже не угрожал, как полагается таким людям. Он просто улыбался, появляясь в самых неожиданных местах и предлагал мне деньги. Иногда он просто возникал на пути — и одно это действовало мне на нервы, скажу я вам! Куда бы я ни пошел, он стоял в стороне, улыбаясь и наблюдая за мной. Я тогда я начал пить. На вторую ночь в Нью-Йорке он пришел ко мне и зашептал, потому что я его не впустил его; тогда он произнес свою единственную угрозу. Он сказал, что если я не верну статую, он заставит статую прийти к нему!

Теперь я видел пот на лице Митре.

— Это было чистое безумие. Я спросил его, священник ли он. И он сказал «Да», он был в храме, когда я украл идола, и он был священником, который знал много тайн и имел власть над богом-слоном. Ему хватит могущества приказать, чтобы статуя пришла, когда он позовет, если понадобится.

Митра помолчал, глядя на меня измученными глазами.

— Док, это безумие и дикость, но это правда! Он сказал, что может сыграть танец Ганеши на своих свирелях — сыграть священную музыку, используемую в тайных храмовых обрядах, и оживить идола. Он сказал, что они делали это в храме, что камень содержит дух воплощенного бога — и что дух может быть освобожден при игре священной музыки. Или я сошел с ума?

— Нет, Грег, — тихо сказал я. — Продолжай.

— Ну, я усмехнулся. Так он и играл. Играл тихо, пронзительно. В моей комнате зазвучала музыка. И тогда я впервые увидел этих тварей — проклятых розовых слонов, которые, как … как маленькие бледные призраки, выходили из статуи! Они были розовыми, туманными, но они маршировали по комнате у моих ног и пронзительно трубили в ответ на эту воющую музыку. Мне почти показалось, что идол шевельнулся, злобные маленькие глазки уставились на меня, и я начал кричать и кричать…

Я видел, как Митре вздрогнул:

— И он тихо ушел, пока никого не разбудили. Я выпил, лег в постель и увидел сны. Сны о Ганеше. На следующее утро какое-то дурацкое упрямство помешало мне пойти к нему. Я не могла признаться, что боялся … не мог признаться, что у него были эти видения, разве ты не понимаешь? Если бы это было правдой, тогда этот мир — чудовищное, немыслимое место, в котором мы живем, не замечая невообразимые ужасы. Я не мог поверить в это и остаться в здравом уме!

Митре беспомощно пожал плечами.

— Поэтому я охранял статую, думая, что он может украсть ее. Но он никогда не опустится до такой мелкой проделки. Но в тот же вечер он снова заиграл. И я пил, снова и снова, и слоны маршировали вокруг меня, и статуя почти двигалась. Я думаю, что да, я имею в виду… Потом мы высадились на берег. Я прятался в отеле три дня и думал, что сбил его со следа. Поэтому я вернулся домой.

Я должен был это сделать; дело шло к тому, что я сидел перед этим проклятым идолом весь день, смотрел на него и пил, когда в голове прояснялось. Вчера вечером я устроил вечеринку, чтобы собрать здесь людей, чтобы отвлечься от этого ужасного слона.

Глаза моего друга были полны горечи.

— Ты видел, что произошло, док. Он появился и угрожал мне.

Сказал, что сыграет еще раз — это последний шанс, которым я могу воспользоваться! Он хочет забрать эту штуку в храм для совершения обрядов. Сказал, что теперь зверь злится, и если он оживет, то, прежде чем идти к нему, причинит мне вред. И статуя оживет, если он снова сыграет — я знаю это! Это могло бы случиться сегодня, если бы тебя здесь не было.

Тогда я повернулся к нему.

— Грег, не двигайся.

— Что…

— Я сказал, помолчи. Послушай меня, сейчас. Сначала я подумал, что статуя тебя гипнотизирует. Твое пьянство и устоявшиеся взгляды могли вызвать у тебя галлюцинации.

— Это неправда! — Митре вспыхнул.

Гнев — обнадеживающий признак!

— Я знаю это. Тебя загипнотизировала не статуя, а неземная музыка.

Митре уставился на меня.

— Музыка?

— Да, эти дудочки. Я слышал их — они коварны, Грег. Они обладают определенными тонами, которые взывают к первобытным инстинктам; парализуют определенные нервные центры, а в некоторых случаях притупляют мозг, как это делает опиум. И ты представляешь себе розовых слонов, марширующих из статуи, воображаешь, что эта штука вот-вот сдвинется с места. В статуе абсолютно ничего нет. Ты меня понимаешь, Грег? Он не полый — он твердый. Конечно, я мог бы его разбить. Но я не буду. Ты будешь бороться с этим как мужчина, и я буду бороться вместе с тобой. Вот мой план, Грег. Этого человека нужно остановить, и прямо сейчас.

Митре начало трясти.

— Нет, не трогай его! Он священник, у него есть силы…

Я покачал головой.

— Никаких сил, Грег, он просто опасный фанатик. А теперь я собираюсь устроить засаду на улице. В аптеке. Я подожду. Когда ты услышишь музыку, я вернусь. И на этот раз мистер флейтист никуда не денется. Поверь мне, Грег — это единственный способ остановить твою болезнь. Разрушение статуи не поможет твоему психическому состоянию. Нам нужен этот человек. Он источник всех твоих проблем.

Митре все еще сомневался.

— Да, но опасность … если он снова сыграет, статуя сдвинется.

— Ерунда! Ты должен держать себя в руках. Делай, как я говорю.

Оставайся здесь, индус вернется, я знаю. Тогда позвони мне немедленно. И не волнуйся. Мы еще победим этого парня!

Я пожал его плечо, повернулся и ушел. Митре все еще трясло, но он сумел взять себя в руки и слабо улыбнулся на прощание. Я спустился по лестнице и вошел в аптеку, договорившись с продавцом, что, когда я завершу разговор по телефону, он немедленно позвонит в полицию и отправит их прямо к Митре.

Потом я сел обедать в кабинку. В углу магазина было темно, и, пока я вглядывался в темноту, в моем мозгу возник непрошеный образ.

Черная слоновья морда Ганеши расплылась в ухмылке, хобот начал раскачиваться, бивни двинулись вперед, жуткие ноги злобно гарцевали.

Подавляя страх, я продолжал есть. Этот проклятый идол, эта хитрая музыка меня тоже достала.

Наступила ночь, и, хотя по аптечному радио передавали пронзительный джаз, мой мозг слушал другую музыку — странную, жуткую м далекую музыку, которая проникала в мои чувства и терзала рассудок. Я услышал ужасную музыку, словно в тумане, а затем…

Раздался резкий звонок телефона!

В кабине было темно, когда я дрожащей рукой снял трубку. И по проводам до меня донесся пронзительный крик Митре:

— Док! Он здесь, во дворе! Я закрыл окно, а музыка все звучит, все громче и громче. В спальне темно, но я вижу статую! Она смотрит на меня, и ее глаза двигаются — останови музыку, док!

— Грег, держи себя в руках! — рявкнул я.

— Док, скорее, — она начинает махать хоботом, — в такт музыке!

Послушай, док, ты слышишь музыку — они выходят из статуи! Я вижу, как они блестят на свету — док, давай же — музыка громче, ближе…

— Грег, ради Бога!

— Док — он спускается с пьедестала … он идет за мной … я вижу бивни … он движется … док!

Раздался неописуемый крик, эхо чистого безумия. А потом по гудящему телефону я услышал эту проклятую, эту леденящую душу музыку флейты, поднимающуюся и поднимающуюся пузырящимися волнами ужаса.

Я бросил трубку и выскочил из аптеки. Мои ноги загрохотали по улице, по вестибюлю, вверх по лестнице. В руке у меня был ключ Грега, и я рывком распахнул дверь в кромешную тьму. Промчался через гостиную, а музыка обрушивалась на меня со всех сторон — торжествующие, кудахтающие ноты, которые, казалось, издевались и вопили.

Потом я оказался в спальне. Митре лежал на полу, а я зажег лампу. Музыка все еще звенела в воздухе вокруг меня, и я дико смотрел на пьедестал. Он был … пуст!

Мои глаза обратились к двери со страхом, который я не осмеливаюсь назвать, и музыка завизжала в ужасном ликовании. Я не видел марширующих розовых слонов. Их не было. Не было никаких зверей с крошечными лапами и блестящими бивнями. Но в окне…

Что-то черное двигалось в тени. Что-то темное, каменное, около восьми дюймов высотой. Что-то блеснуло в свете лампы, неуклюже проковыляло по полу, взобралось на подоконник и замерло там, словно направляемое неземной музыкой.

С улицы завизжала полицейская машина, но я едва расслышал ее из-за адской музыки, звеневшей у меня в ушах. Я едва слышал его, потому что мог только смотреть и наблюдать…

Смотреть, как это невероятное, гротескное маленькое чудовище карабкается на подоконник и одной каменной рукой поднимает окно, чтобы выбраться наружу. Видеть в свете лампы миниатюрную слоновью голову с покачивающимся каменным хоботом, маленькие красные глазки, глядящие вниз, крошечные руки, цепляющиеся за что-то, ноги, неуклюже переступающие с места на место, готовясь выпрыгнуть из окна к ожидающему внизу флейтисту.

А потом со двора донесся револьверный выстрел, и музыка резко оборвалась…

Но тут из комнаты донесся другой звук. Не от меня и не от Митры. Не знаю откуда, но это был тоненький, пронзительный звук дудочки!

Внезапно существо прыгнуло. Как только выстрел затих, оно выпрыгнуло из окна. Секунду спустя оно с грохотом упало на каменные плиты.

Я бросился к окну и непонимающим взглядом уставился на крошечную статуэтку, разбитую на сотни мелких осколков — кусочков простого камня.

Рядом лежало темное тело странного человека, чьи мертвые руки все еще сжимали серебряную дудочку. И полицейские склонились над ним и над маленькой разбитой статуэткой, которая, слава Богу, оказалась всего лишь камнем.

Я обернулась, всхлипнув от облегчения. Это была музыка — ужасные звуки, которые загипнотизировали Митре и в конце концов загипнотизировали меня. Статуэтка, должно быть, все это время стояла на подоконнике, и просто вывалилась. Галлюцинации, вызванные музыкой, заставили меня увидеть то, чего не могло быть.

Но как каменная фигурка добралась до окна?

Может быть, Митре положил ее туда, а потом она упала?

Митре лежал на полу. Что этот жестокий гипноз сделал с ним, с его безумной одержимостью живыми статуями, розовыми слонами и индуистской местью?

Я склонился над телом Грега Митре — его мертвым раскинувшимся телом.

А потом я встал и стал кричать, вопить без остановки, глядя на тело Грега Митре — на это отвратительное, изуродованное тело, покрытое синяками от каменных ног и красными отметинами от бивней маленького слона!

Перевод: К. Луковкин

Красный пловец

Robert Bloch. «The Red Swimmer», 1939.


1

Капитан Люк Трич поклонился и ухмыльнулся в лучах испанского солнца, когда его высокопоставленные пассажиры поднялись по трапу. Вьющиеся надушенные волосы капитана изящно развевались на карибском ветру, теребившем изящные оборки на запястьях и у горловины его дорогого бархатного камзола.

У него была прекрасная фигура, делавшая англичанина Люка Трича в то веселое утро испанским джентльменом, когда он стоял, поглаживая окладистую бороду, чтобы скрыть злорадную улыбку, которую ему удалось стереть с худого загорелого лица, но все еще не сходившую с его жестоких тонких губ.

Люк Трич поклонился, когда старый вельможа и его дочь поднялись наверх, и сделал еще один поклон, когда седобородый джентльмен обратился к нему «капитан Обиспо». Трич украдкой взглянул на пожилое аристократическое лицо своего пассажира, затем перевел взгляд на женскую фигуру. Внезапно он вздрогнул и резко выпрямился.

Да, капитан Трич знавал прекрасных дам старой Англии, а также пухленьких розовощеких официанток; он повидал смуглых женщин на Карибах, любящих завлекательно танцевать на пляже; на Кубе, Барбадосе и Антильских островах встречались темноглазые испанские девушки, с соблазнительным лукавым смехом; он знал также мулаток и метисок, очаровательных в своей дикой простоте. Капитан Трич знавал многих женщин, но ни одна из них не могла сравниться с той, что стояла сейчас перед ним.

Ее волосы цвета эбенового дерева обрамляли лоб цвета слоновой кости, глаза сверкали как темные бриллианты, а губы отливали рубиново-красным огнем. Эти сравнения были естественны для капитана, так как его властная натура всегда была алчной. Но никогда еще она не проявлялась так, как в эту минуту; он хотел эту девушку, с ее девичьей красотой лица и стройным, молодым, необученным телом, сладостно изящным и гибким. Молода, смугла, мила — тело Христово! Капитан мысленно выругался, тогда как его губы сложились в вежливую приветственную улыбку.

Он почтительно поприветствовал сеньора Монтелупе и его дочь. Да, их каюты были готовы, и он надеялся, что им будет удобно. Но, конечно, они немедленно отчалят, и пусть наш благословенный спаситель ускорит их благополучное, безмятежное путешествие в родную Испанию. Есть ли на борту оружие и люди?

Да, потому что пираты — проклятые негодяи, и если они нападут, лучше быть наготове — хотя упаси милостивый боже!

Капитан Трич проводил сеньора Монтелупе и его дочь в каюты, а затем вернулся, чтобы проследить, как его головорезы поднимают сундуки и сумки, привезенные пассажирами; шелковые, атласные, украшенные золотом, очень дорогие сундуки и сумки.

Это заставило Трича улыбнуться. Он снова улыбнулся, подумав о пиратах, и эта вторая улыбка придала его волчьему лицу почти благодушное выражение, ибо была умиротворяющей улыбкой человека, очень довольного собой. А капитан Люк Трич, ныне именуемый как капитан Обиспо, но известный более как «Англичанин Люк», имел все основания уважать свой ум.

Сначала он взял галеон. Потери были минимальны, зато добычи оказалось много. Успешно расправившись с командой и капитаном, он натолкнулся на блестящую идею. Вместо того чтобы свернуть в какую-нибудь бухту и ждать, пока к нему явятся посредники, чтобы перепродать добычу, он направится в обычный порт. И галеон «Золотой гребень» направлялся в Веракрус. Именно так: он поплывет в Веракрус, переоденется капитаном и оденет своих людей по-испански. Он и его товарищи хорошо говорили на этом языке — если быть осторожными, они могли сойти за испанцев. Добравшись до порта, можно избавиться от груза, обналичить добычу и быстро уплыть, и никто ничего не узнает. Более того, появление корабля предотвратит любой шум, который может возникнуть из-за его исчезновения; не будет ни проклятий, ни прочесывания морей испанскими флотами в поисках пирата Англичанина Люка.

Шикарная идея, подумал тогда Люк Трич. И это сработало.

Вместе с простыми моряками, которых держали на борту, чтобы не возбудить каких-нибудь подозрений, он и его лейтенанты вошли в порт. Чиновникам даже разрешили подняться на корабль и осмотреть его. Торговля шла без подозрений, и Люк был готов к отплытию.

Потом комендант порта попросил его взять пассажиров. Сначала Люк возражал, но потом узнал, что сеньор Монтелупе и его дочь возвращаются в Испанию со всем своим богатством. Они хотели отплыть немедленно; Монтелупе был чиновником, и поучаствовал в скандальной истории.

Богатство? Скандал означал деньги — их доставят на корабль.

Люк Трич согласился, и дело было улажено. Теперь они приготовились к отплытию, и удача улыбнулась хитроумному капитану, ведь дочь Монтелупе оказалась новым сокровищем, еще одним призом. Поэтому Трич снисходительно улыбнулся, подумав о своём лукавстве и о том, как ловко он все обставил. Но, как у всех деловых людей, его размышления внезапно прекратились, и мысли вернулись к более насущным проблемам. Громким голосом, которым был по праву знаменит, он отдал приказ поднять якорь.

Мгновение спустя он доказал свою английскую эрудицию, обрушив град изощренных ругательств на полуголых матросов, натягивавших канаты на палубе.

Затем капитан Трич неторопливо, по-джентльменски спустился вниз, задержавшись лишь для того, чтобы отшвырнуть в сторону матроса, случайно попавшегося на пути с рангоутом. Он осторожно постучал в дверь каюты Монтелупе, украдкой выплюнул табак и вошел внутрь.

Старик поздоровался с ним, но внимание капитана Трича привлекло только одно: груды парчи и драгоценных предметов, вынутых из сундуков и сложенных у стены; шкатулки с бриллиантами и золотые слитки в грубых морских мешках. А потом с той же жадностью пират уставился на Инес Монтелупе. Все это время он довольно любезно разговаривал со старым дураком, но его взгляд обжег щеки девушки румянцем, и он подумал о ночи — не сегодняшней, а следующей, когда не будет ни ненастья, ни погони.

Они проболтали, наверное, целый час. Да, он отлично провел время.

Нет, его маршрут был свободен от штормов и от пиратов, хотя этот проклятый мерзавец Черная борода, по слухам, плавал в этих водах. Он сочинил новости из Испании, бойко объяснив гибель в море корабельного падре. Люк был вынужден говорить в основном сам, потому что глуповатый старик просто смотрел на него своими влажными, удивительно молодыми карими глазами. Тричу не понравился этот взгляд, в нем был легкий оттенок презрения или веселья, но, с другой стороны, ему не придется долго с этим мириться. С этой мыслью он удалился, любезно пригласив пассажиров к обеду в свою каюту.

Наверху джентльменское настроение покинуло его, и он потребовал рома и своего лейтенанта Роджера Грота. Грот ввалился в каюту, бормоча ругательства и проклятия, потому что пока он пил, кружевная мишура на его запястьях побывала в кружке. Рыжебородый лейтенант дал понять, что ему осточертело носить эти трижды проклятые испанские блестки, и люди тоже устали от маскарада. Они ворчали, потому что их высадили на берег не для того, чтобы весело проматывать добычу.

Капитан Трич выслушал эти жалобы, время от времени хмурясь. Затем он сказал Гроту, что они отплывут только через день, избавятся от старого дурака и направятся к ближайшему острову, находящемуся в нескольких часах пути от их нынешнего места пребывания.

— Они богаты, не так ли? — пробормотал Грот. — Блэки и Том клялись, что у них в мешках были слитки.

Он хмыкнул, потом захохотал и опустил волосатую лапу на стол, за которым они сидели.

— А девчонка — красавица. Ей-Богу, красотка, и начнется редкостное состязание за нее.

Капитан Трич поднял руку. Легкий жест, но хмурого взгляда было достаточно, чтобы заставить великана замолчать.

— Девушка моя, — отрезал он. — Только моя. Добычу мы поделим по чести, но девушка моя. Ты и остальные получите свое, когда мы войдем, но она моя.

Грот не смог сдержать хриплого смешка.

— К тому же я ей не завидую. Вспомни Люси, которую захватили на том английском корабле? Когда ты закончил с ней и Сальваторе попытался взять ее, ты содрал с девушки кожу. И я ручаюсь, что она предпочла бы состязание экипажа такому концу.

Капитан Трич улыбнулся.

— Скажи Сальваторе, что я хочу вина на ужин. Амонтильядо. Я хочу, чтобы мои гости ели, пили и веселились сегодня вечером.

Оба рассмеялись.

2

Оба рассмеялись. Этот капитан Обиспо, несомненно, был остроумен. А сейчас он был занят чем-то другим. Сеньорита Инес обнаружила, что ее первая инстинктивная неприязнь исчезает, хотя она все еще чувствовала странный приступ паники всякий раз, когда его глаза-бусинки слишком назойливо останавливались на ее лице или груди. Что касается сеньора Монтелупе, то его молчание исчезло под воздействием бренди и мягкого амонтильядо.

Позабыв про сдержанность, он позволил хозяину перевести разговор в личное русло.

Капитан Трич расспросил его о работе в Веракрусе, узнал, что старик много лет проработал помощником коменданта и владеет несколькими прибыльными шахтами. Произошел какой-то скандал…

Деньги, предположил капитан. Нет, не совсем деньги. Сдержанность старика на мгновение заставила его замолчать, но вино, вежливость, настроение подтолкнули его. Пока он говорил, его светлые глаза мрачно сверкнули. Был… был ли капитан верующим?

Что-то во мрачном взгляде заставило Трича оставить привычную ложь и говорить правду. Нет, он не был примерным сыном матери-церкви.

Это хорошо, сказал сеньор Монтелупе. Против него было выдвинуто обвинение, обвинение в колдовстве. Да, тёмные искусства, как называли их невежественные дураки, — мантические искусства. В юности он учился у мавританских мастеров в Испании: не волшебству и колдовству, а истинной магии природы; аэромантии — управлению ветрами; гидромантии — гаданию и управлению водой; пиромантии — власти над огнем. Он стремился к научному знанию, а не к колдовству, и древние мавры хранили секреты природной мудрости, известные провидцам еще до Соломона. Здесь, в этом новом мире, он воспользовался своим правительственным положением, чтобы изучить некоторые вещи; было бы мудро для такого старого человека обратить внимание на Elixir Vitae — Эликсир жизни.

А туземная кровь была дешевой; рабы и пеоны умирали дюжинами в шахтах каждый день, погибая от порки и пыток. Он не хотел никого убивать, просто хотел изучить кровь нескольких рабов, поэкспериментировать с оживлением мертвых-это не повредило бы никому, и он открыл бы удивительные тайны, почерпнутые из мудрости египтян, Востока, арабских мудрецов. В своих руках он будет использовать знания во благо, а не во зло.

Но туземцы жаловались, люди перешептывались, и алькальд[2] рассказал об этом падре, который, в свою очередь, принес весть комманданте. Итак, сеньор Монтелупе оставил свой пост, взял дочь — увы, его жена умерла много лет назад! — и отправился домой.

Люк слушал с вежливым интересом. Не надо ссориться со старым болваном. Он и его разговоры о магии — но чего можно ожидать от проклятого испанца? — все эти дураки были одинаковы со своей инквизицией, сожжением ведьм и алхимией.

Алхимия! Эта мысль пришла ему в голову, когда он вежливо кивнул в знак согласия со словами гранда. «Алхимия» — превращение неблагородных металлов в золото, не так ли? Возможно, этот глупый южный пес знал что-то дельное. Лучше всего разговорить его.

Люк так и поступил, с помощью новых порций вина. Он вежливо намекнул, что человек с мудростью сеньора Монтелупе, должно быть, раскрыл многие тайны в своем стремлении к зловещему знанию. Сеньор Монтелупе погладил седую бороду и ответил, что раскрыл такую тайну. Его глаза горели фанатизмом, когда он перегнулся через большой стол в каюте.

Он, Монтелупе, преуспел в своих экспериментах. Люди веками искали Эликсир жизни в древних землях, но безуспешно. Обаяние, заклинания, призывы — все методы потерпели неудачу. Но он попал в новый мир, и тут его усилия увенчались триумфом. Это было великое открытие; в него было вложено много труда и знаний, и немало крови. Об этом не стало известно, но его жена умерла от инъекции неправильного эликсира, который он приготовил в предыдущих исследованиях. С тех пор трагическая неудача подстегнула его к новым изысканиям, и многие рабы были принесены в жертву ради достижения совершенства препарата. Но он сделал это — там был пузырек, наполненный золотой жидкостью; не мифической водой из источника молодости бедняги Понсе де Леона, а настоящим Эликсиром жизни. Это стоило сеньору Монтелупе многих лет жизни, но теперь, по возвращении в Испанию со своим богатством, он и его дочь будут застрахованы на вечность — вечную жизнь, которую можно потратить на достижение мудрости и поиски истины.

Люк Трич нахмурился и выругался про себя. Проклятый идиот сошел с ума! Ни алхимических секретов, ни Философского камня, ничего реального — только эта несусветная тарабарщина о каком-то безумном плане вечной жизни. Испанский пес наскучил ему; за это он заплатит завтра. И она тоже заплатит — Инес слушала беседу с загадочной улыбкой, которая подразумевала веру в слова отца, и скрытым блеском в глазах, который говорил, что она считает капитана невежественным дураком, неспособным понять величие секретов ее отца.

Да, он заплатит, и она заплатит — хотя и более сладкой валютой.

С этой мыслью, скрытой в вежливом прощании, Люк Трич поднялся на палубу подышать свежим воздухом, не испорченным этой дурацкой болтовней о тайнах и колдовстве. Он проверил курс, проследил за сменой вахты у штурвала и улегся спать, готовясь к завтрашнему действу.

Перед рассветом по небу пронеслись тёмно-серые облака, и, прежде чем он проснулся, в лазурных южных небесах уже воцарилось солнце. Окно каюты открывало красоту моря и неба, но до его ушей доносились самые неприятные звуки.

Был уже день, и матросы были пьяны. Грот, очевидно, раскупорил ром.

Выругавшись, Трич выбежал на палубу и обнаружил там бардак. «Золотой гребень» дрейфовал без управления. Смеющиеся, ликующие люди заполонили корабль, самовольно бродя вокруг или толпясь перед бочками, стоявшими на кормовой палубе. Английские морские псы отказались от своих испанских костюмов в пользу пиратских регалий или полной наготы. Трич увидел, как его стюард Сальваторе расплескивает ром на бордовый сюртук с белой окантовкой и вытирает побагровевший рот кружевным рукавом, некогда украшавшим руку португальского военного адмирала. Он увидел, как Роджер Грот, приплясывая, хлопает себя по голым татуированным бедрам плоской стороной сабли.

«Одноглазый» Сэмюэл Слу, чья черная повязка на глазу была единственной неуместной нотой в его наряде — гротескном шёлковом облачении какой-то дамы, чье обнаженное тело давно уже отдали на милость акул. Остальные ревели и выкрикивали грубые насмешки или поднимали тосты с кружками.

Трич помолчал. Солдаты нарушили дисциплину, но были в хорошем настроении, и порядок можно было восстановить. Но какое это имеет значение? Их пьянство могло бы подождать до ночи, как и планировалось, но несколько часов сейчас не имели значения.

Пусть развлекаются. А он … теперь он может спуститься вниз и найти Инес. Пират ушел, улыбаясь. Инес и ее отец смотрели в окно каюты, их глаза были затуманены недоумением.

— Что это значит, капитан? — спросил старик, когда вошел Трич.

Затем по его лицу стало ясно, что он знает ответ. Потому что Трич вошел без стука, и не как капитан Обиспо, а как Англичанин Люк — с самодовольной ухмылкой.

— Что это значит? — повторила Инес слабым голосом, который затих под пристальным взглядом Трича.

Трич рассмеялся.

— Что значит? Думаю, многое. Во-первых, вы совершили ошибку, став нашими пассажирами. Видите ли, мы сменили флаг — ибо являемся английской командой, а не испанской, и сегодня, как мне кажется, вывесим третий флаг. Вы слышали о «веселом Роджере»?

Он усмехнулся. Его поклон был насмешкой над прежней учтивостью.

— Итак, друзья мои, сегодня к вашим услугам Англичанин Люк Трич.

— Пират!

Старый испанец нахмурился и привлек Инес к себе. Она дрожала в объятиях отца, но ужас придавал ей странную красоту — прелесть испуганного олененка. Люк смотрел на нежность ее черных глаз, видел дрожь ее напряженного от страха тела. Он смотрел так пристально, что не заметил внезапного жеста старика — того, как его рука вынула из кармана крошечный золотой пузырек и поднесла к корсажу дочери.

Он посмотрел на девушку и рассмеялся. Смех сказал все. Сеньор Монтелупе понял, что не стоит тратить слова на угрозы и мольбы. Он сказал Инес Монтелупе то, что заставило ее покраснеть от стыда.

Смеясь, пират двинулся вперед. На этот раз он увидел второй жест старика — как серебряный кинжал выскользнул из рукава и высоко поднялся. Но его смех не прекратился, когда корсар выхватил саблю из ножен. Клинок полоснул испанца по запястью.

Когда он ударил, казалось, что сталь рассыпала искры, но это была всего лишь кровь, брызнувшая крошечными струйками, когда рука упала на пол каюты.

Старик вскрикнул; Люк бросился на него, поднял седобородого испанца и вытащил из каюты. Выйдя на палубу, он схватил Роджера Грота за шиворот и пнул ногой обмякшего гранда, показывая, что это его добыча.

— Развлекайся, — сказал он лейтенанту. — Я снова спускаюсь вниз.

— Повеселимся, — плотоядно повторил Грот.

Трич добродушно ударил его плашмя по лицу мокрым клинком и снова спустился по лестнице. Он вошел в каюту и увидел, что Инес все еще стоит там. Теперь она смотрела ему в лицо без дрожи. На ее лице не было страха, потому что оно застыло в смертельной неподвижности. Только глаза были живыми — настолько ужасно, напряженно живыми, что Люк Трич в ужасе уставился в их черные глубины. Его собственное лицо исказилось, словно его обожгло черное пламя, вырвавшееся из ее горящих глаз. Затем он овладел собой и двинулся вперед.

— Тебе лучше не шутить со мной, девочка, — пробормотал он.

Ее мертвое лицо озарилось мертвой улыбкой — безрадостной улыбкой трупа, который крадется ради того, чтобы сожрать жертву. И заговорила она приглушенным голосом, словно из-под земли.

— Я тебя не боюсь, — ответила Инес. — Я не боюсь никого и ничего. Это тебе лучше бояться меня.

В её голосе проявилось железо, и слова тяжело отдавались в ушах Люка Трича. Он поморщился и повел плечами в браваде, которой не чувствовал.

— Хватит об этом! — зарычал он. — Иди сюда, девочка…

— Подожди.

Люк остановился.

— Ты будешь иметь надо мной власть, если захочешь. Но хоть ты и собака, предупреждаю тебя. Мой отец дал мне это.

Она подняла маленький золотой пузырек. Тот был пуст.

— Ты слышал, что в нем содержалось — драгоценный дистиллят, который дает вечную жизнь. Я выпила его, и предупреждаю тебя: я не могу умереть, и ненависть во мне тоже. Используй меня, как хочешь; да, если хочешь, брось меня в море, — ее глаза вспыхнули, — но я вернусь, Люк Трич. Вернусь и наступит расплата.

На мгновение пират задрожал от ужаса. Затем вино ударило ему в голову, и когда свет в глазах девушки погас, он с хриплым смехом пересек каюту. Инес швырнула пустой пузырек ему в лицо, но он только усмехнулся.

3

Люк Трич, выругавшись, вывалился из каюты — с телом лежащей в обмороке девушки на плече. Шатающиеся фигуры двигались в сумерках, рыча и смеясь в пьяном возбуждении. Трич яростно выругался, обозревая палубу и направляясь к группе людей, сгрудившихся вокруг мачты.

Он был несколько удивлен, увидев, что старый сеньор Монтелупе все еще жив, учитывая то, что с ним сделали. Старый вельможа был пригвожден к мачте за самую болезненной часть оставшейся руки.

Пираты повернулись к Тричу и уставились на него мутными глазами.

— Что будем делать, капитан? — спросил Грот, подходя к главарю. — Этот стервятник — крепкая старая птица. Он все не умирает и никак не успокоится. Он висит там, ругается и молится по-испански.

Трич хищно улыбнулся.

— Возможно, я смогу придумать новое развлечение, — сказал он.

Послышалось хихиканье, потому что пираты знали своего капитана. Они смотрели, как тот швырнул упавшую в обморок Инес на палубу, и искалеченная голова Монтелупе повернулась, чтобы проследить за действиями Трича.

Сверкнул нож, и старик громко застонал, когда за борт сбросили чудовищно изувеченное тело. Затем Трич повернулся к отцу.

Посеревший испанец смотрел на него измученными глазами, пока лицо Люка не исказилось от стыда.

— Дурак! — голос звучал слабо, но дрожал от ненависти. — Дурак!

Люк хотел отвернуться, но эти глаза и этот голос жертвы удерживали его.

— Есть возмездие для дураков, — прошипел старик. — Я молился стихиям, пока твои собаки мучили меня, молился силам ветра и воды. Ты и твоя банда подонков обречены. Клянусь — твои мучения только начинаются.

Неужели этот истерзанный смертью ужас действительно улыбался?

Люк вздрогнул. Он шагнул вперед, побледнев на глазах у безумца. Старик что-то бормотал.

Матросам показалось, что Монтелупе шепчет что-то на ухо Тричу, потому что капитан наклонил голову к изуродованному лицу, и губы испанца зашевелились. Трудно было расслышать, что он говорит.

— Месть… моя дочь… эликсир… ничто не может остановить жизнь, которая будет вечно течь по венам… ничто не может остановить ненависть… отомстить за себя… возвращение.

В сгущающихся сумерках трудно было разглядеть выражение лица капитана. Может быть, это страх от шепота умирающего? Но мгновение спустя все стали свидетелями ярости капитана. Внезапно ужасная голова дернулась, когда старый испанец плюнул прямо в лицо Тричу.

Затем сверкнула сабля, и по палубе покатилась покрытая красными пятнами голова. В этот момент небо окрасилось кровью, и на фоне заката забурлили алые воды. Когда искалеченное тело свалилось за борт, вода вспенилась с новой силой, и с пылающего западного неба поднялся ветер. Трич вздрогнул и выругался, заметив молчание своих спутников, их взгляды и жесты.

Этот идиот внушил им благоговейный трепет своими проклятиями, но, к счастью, они не слышали, что старый дьявол произнес последним.

С усилием Люк успокоился и овладел собой. Он крикнул, чтобы принесли свежего рома, отвесил пощечины ближайшим членам команды и с важным видом двинулся вперед.

Через некоторое время его товарищи последовали за ним, и теплые укусы спиртного скоро прогнали болезненную меланхолию. Они пили, пока закат тлел в сумерках, пили, пока уносились ночные тучи, прежде чем поднялись завывающие порывы ветра; пили, даже когда вода хлестала корабль по бортам и палубе. А пока белые волны набегали и вздымались, и море начинало кипеть и пузыриться, словно раскаленное в каком-то дьявольском котле.

Около полуночи разразилась буря, и дождь хлестал пьяных гуляк на палубе. Тогда-то несколько человек и очнулись от своего замешательства, но было уже слишком поздно.

«Золотой гребень» кружился в бушующем море под порывами ветра, рвавшего паруса и рангоут. Трич проревел бесполезные приказы дюжине своих людей, но они не помогли. Никто не осмеливался подняться наверх или бросить вызов шторму над палубой. Даже когда мачта упала, обезумевшие от паники люди были бессильны предотвратить дальнейшее бедствие. Черная ночь завыла вокруг них, и море хлынуло на палубу, когда корабль накренился от шторма.

Барахтающиеся фигуры с криками улетали за борт, когда вода отступала; ругающиеся матросы спотыкались в темноте, когда реи с грохотом разбивали палубу и каюты в щепки.

Были те, кто смог перепрыгнуть на лодки. Пятеро или шестеро спустили одну с правого борта и забрались внутрь, как раз, когда ударила новая волна. Они разбились насмерть о борт судна, когда лодка разломилась на куски под напором воды. Корабль бешено накренился. Он дал течь, и тонул — без сомнений. Трич схватил за шиворот Роджера Грота, Сальваторе, Сэмюэля Слу и еще некоторых, кого смог привести в сознание. Его приказы были краткими и взвешенными. Пираты бросились вниз, возвращаясь с пайками и кувшинами с водой. Огромный гребень волны обрушился на палубу, затем опал, и люди тут же бросились к другой лодке.

Они добрались до нее, спустили канаты и, барахтаясь в воде, отплыли как раз вовремя, чтобы спастись от ярости, хлынувшей на борт судна. Грести в этих бурлящих водах было безумием, но они вовремя оттолкнулись.

Огромный корабль уже встал на дыбы и погружался в агонию окончательного разрушения. Он поднимался и опускался, и над бурей раздавались слабые крики, когда те, кто остался позади, осознали неизбежность своей гибели. Затем, взорвавшись гейзером, вода вскипела над кораблем, ударившись о обломки мачт, прежде чем обрушиться вниз и разбить судно в щепки.

Море с грохотом обрушилось на корабль, неумолимое в своей власти. Судно поднялось, накренилось на нос и упало в гигантскую впадину, когда волна накрыла его. Корабль соскользнул в море с громким торжествующим ревом, затем вокруг него сомкнулась пенистая вода, и на том месте, где он исчез, образовалась ужасная воронка.

Трич и его люди испытали шок, хотя две последние вопящие фигуры исчезли под потоком воды и были поглощены голодными глубинами.

Потом они в полном молчании ринулись в черную бурю под оглушительный смех, и гулкий ветер насмехался над ними всю ночь.

4

На следующее утро было тихо, как в могиле, и волны с мурлыканьем бились о борт лодки, словно утолили свой голод. Усталые люди заснули с восходом солнца; Трич склонился над провизией, Роджер Грот сидел на веслах, Сальваторе растянулся на сиденье, Сэм Слу и Горлак лежали навзничь на сыром дне лодки.

Первым проснулся Горлак, либериец-гигант. Его грубое негритянское лицо сморщилось, когда он оглядел своих спящих товарищей и пустое море, в котором они дрейфовали. Затем его взгляд упал на два бочонка с водой и промасленный мешок с провизией, стоявший рядом с капитаном. Он вытянул вперед черные обезьяньи руки, шумно поел и выпил.

Трич выбрал именно этот момент, чтобы проснуться, и секунду смотрел на гиганта-негра, который сидел, рассеянно жуя кусок говядины. Затем он выругался и вытащил нож. В мгновение ока капитан бросился вперед на испуганного негра и вонзил клинок в блестящую черную колонну его жилистой шеи.

Горлак застонал от боли и сжал тело капитана в страшных объятиях. Его руки напряглись, когда Трич вырвал нож из раны на шее и снова и снова вонзал его в темную спину. Негр, гримасничая от безумной боли, сомкнул свои огромные руки на шее пирата и сомкнул их — сжал с ужасными рыданиями, пытаясь задушить врага. Затем Трич провел ножом по ребрам, сделал им серебристый взмах по дуге и выпотрошил противника. Обезьяньи лапы ослабили хватку, и капитан спихнул дергающееся тело за борт.

Оно с плеском упало и исчезло. Капитан пополз на свое место, ощупывая горло, чтобы убедиться, что все в порядке, затем тщательно вытер нож о штаны. Он поднял голову и встретился взглядом с проснувшимися товарищами. Драка произошла так быстро, что мужчины все еще терли глаза и ворчали от изумления.

— Горлаку конец, — объявил Трич резким голосом. — И черт бы побрал мои глаза и печень, но вы, псы, кончите также, если я поймаю вас на том, что вы копаетесь в провизии.

Он вынул из-за пазухи маленький камешек и принялся точить нож, многозначительно глядя на собравшихся. Они сидели неподвижно, каждый смотрел в пустое море и думал о своем.

Люк задумался вместе со всеми. В голове у него царил хаос.

Первыми его мыслями были муки сожаления, когда он вспомнил о прекрасном корабле и отличной команде, которую потерял, и, что еще более трагично, о груде слитков золота и серебра, о сундуках с драгоценностями, собранными в обмен на золотые дублоны и песо. Кроме того, два пассажира оставили ему небольшое состояние в шелках, драгоценностях и деньгах. Все было потеряно.

Он еще раз поразмыслил над своей участью: плыть по течению в бескрайнем море с тремя людьми, в открытой лодке, с водой и провизией дня на два. От этих размышлений его мысли перешли к более мрачным размышлениям. Люк Трич был практичным человеком и в придачу прожжёным материалистом, но не мог не вспомнить странные предсмертные слова испанца — того, кто претендовал на мантическое искусство. Может, этот негодяй и бредил, но он говорил об аэромантии, о власти над ветром и водой и о том, как вызвать бурю. И буря разразилась. А ведь испанец послал ему и другие проклятия…

Но довольно! Немного еды, немного воды, несколько попыток составить план — вот что ему нужно, чтобы выбросить из головы все эти глупости. Он выделил мизерные пайки говядины с жестким расчетом на трех оставшихся в живых из его экипажа, определил смены для гребли на веслах и дежурство в ночные часы.

Мрачно ухмыляющийся Сальваторе, большой Грот и тощий зловещий «Одноглазый» Слу флегматично выслушали его команды и принялись за работу. Но скитания тягостны, а палящее солнце срединного Карибского моря не слишком-то ласково светит. Море — пустынное место, и прошлой ночью эти люди видели распахнутые челюсти смерти. Теперь они боялись, что эти челюсти сомкнутся вокруг них снова, но не для того, чтобы поглотить, а чтобы медленно загрызть острыми зубами жажды и голода.

День прошел в угрюмом, тревожном молчании; Грот и Слу, потом Трич и Сальваторе взялись за весла, а вторая пара отдыхала и пыталась прикрыть глаза от палящего света.

Но куда грести? Компаса не было, и пока звезды не засияли, ориентироваться не на что. Трич надеялся отправиться на юг, к островам, и обманчивое мерцание солнца не слишком хорошо указывало ему путь.

Тем не менее работа не давала людям слишком много думать, не давала им вспоминать о тех вещах, которые теперь стали терзать Трича. Там был маленький золотой пузырек, и колдун поклялся отомстить. Что он болтал насчет вечной жизни? Его нельзя убить пыткой? Что это значит?

Снова наступил закат — пылающий, похожий на тот, при котором погиб Монтелупе. Он умер, а мертвые никому не навредят.

Теперь и его дочь тоже никому не могла причинить вреда. Наступила ночь. Капитан Трич распределил в темноте еду, наблюдая за своими спутниками, чтобы убедиться, что они те не слишком налегают на воду.

Трич отдавал команды, прокладывая курс по звездам. Люди молча взялись за весла, и лодка заскользила по черной воде. Грот и Слу налегали на весла. Сальваторе заснул, спрятав смуглое лицо в ладонях и съежившись на переднем сиденье. Трич бодрствовал, волей-неволей проклиная гребцов, чтобы звук его голоса заглушил более сильный звук тишины — пустое молчание бурлящих вод. Даже шорох и плеск волн, казалось, стали частью сводящей с ума тишины, которая иссушала разум. Ночное море казалось сущностью, простиравшейся вокруг них. Трич почувствовал это, хотя и смутно. Но инстинкт пробудил в нем страх, который теперь олицетворяло безмолвное море.

Здесь, дрейфуя в пустоте, в черной бесконечности, силы, о которых говорил мертвый колдун, обрели новую реальность. Усталому воображению легко было представить себе огромные пульсирующие формы, воплощения ночи, ветра и воды. Трич пощупал пылающий лоб, провел тыльной стороной ладони по потрескавшимся от лихорадки губам.

Он заснул, а вода все журчала. Она шептала в его снах. Откуда-то издалека, за бортом лодки, донесся шепот. Шепот становился все громче. Теперь он слышался прямо за лодкой. Люк почти различал слова, всплывающие из воды. Шепот пытался сказать ему что-то о мести и проклятии — прямо за бортами лодки…

Раздался крик ужасной агонии. Трич выдернул себя из сна и резко сел, когда в темноте крик перешел в булькающий звук.

— Что это? — крикнул он своим товарищам.

Мгновение ответа не было. Лицо Грота закрывали дрожащие руки. Сальваторе услышал капитана, но, когда открыл рот, то так и застыл, не произнося ни слова. Слу исчез.

— Где Сэм? — крикнул Трич.

Сальваторе удалось частично вернуть контроль над ртом.

— Он… ушел, — пробормотал смуглый. — Оно перелезло через борт и схватило его… оно целовало его, а потом потянуло в воду — схватило его… Санто Диос…

Затем Трич набросился на Сальваторе, тряся его за плечи и крича прямо в лицо.

— Что его забрало, черт возьми? Говори громче, ради всего святого!

— Не знаю, — захныкал тот. — Я не знаю. Мы гребли, а потом Слу перестал грести. Я приналёг на весло. Он просто сел на корму лодки, и вдруг говорит: «Послушай». Я прислушался, но ничего не услышал. «Послушай, — повторяет он. — Я слышу шепот». Я сказал ему, что он спятил. Но он просто сидел, смотрел на воду и говорил: «Шепот стал громче». Только он наклонился, как — Сакраменто! — две руки вырвались из воды и обняли его за шею. Он только один раз вскрикнул, а потом свалился за борт. Ни всплеска, ни пузырей. Он исчез, а я увидел руки — красные руки. Целиком!

Когда великан рухнул на дно лодки, Трич дико уставился в черные воды океана. Они были спокойны и невозмутимы. Ни тела, ни ряби.

— Ты сумасшедший, парень, — прошептал он, но в его голосе не было убедительности.

— Эти красные руки, — пробормотал Грот сзади. — Я никогда не верил в русалок и морских чудовищ, но …

— Заткнитесь, вы оба, вы с ума сошли! Безумец упал за борт, вот и все. Тебя лихорадит. В воде нет ничего, кроме акул. И у них нет рук.

— Ты бросил кое-что с руками в воду, — пробормотал Сальваторе.

Трич ударил его по губам.

— Заткнись! — закричал он. — Оставь меня в покое.

Он сидел молча, пока не забрезжил рассвет, и, увидев, как покраснело небо, содрогнулся.


Они все сошли с ума, еда и вода закончились. Исчез Слу. И солнце, опаляя, выжигало в их мозгах безумие, пока мысли не начинали корчиться и извиваться как языки пламени. Сальваторе перестал грести. Он продолжал смотреть на воду позади лодки, пока Трич и Грот работали веслами. Трич наблюдал за ним. Ближе к полудню Сальваторе обернулся.

— Вот, — прошептал он. — Я понял. Знаю, что оно придет. Я вижу это. Там в воде. Оно преследует нас, оно плывет в воде. О, капитан, посмотрите туда.

— Заткнись!

Но Трич посмотрел. Только солнечный свет отражался в волнах позади.

— Смотрите. Оно снова двигается!

Что-то двигалось в отдалении.

— Это акулы, дурак!

— Акулы не бывают красными.

— Заткнись!

Они взялись за весла, но Сальваторе смотрел, как закат кропит кровью волны. Он дрожал, и лицо его было мокрым не только от жары, но и от пота.

— Давайте сегодня не будем спать, — прошептал он. — Может быть, мы помолимся, и все пройдет. Иначе…

— Тише! — Трич отдал приказ с прежней властностью, которая теперь звучала только в его голосе. Люк Трич был глубоко напуган. Когда солнце село, он сразу услышал шепот. Звуки поднимались из черной воды, и он молился, чтобы луна взошла немедленно. Слышать этот шепот в темноте было невыносимо. Он повернулся к корме. Он поговорит с Сальваторе, о чем угодно, только бы заглушить этот нарастающий шепот. Он обернулся — и увидел.

Здоровяк стоял на коленях, перегнувшись через планшир. Его руки были вытянуты, и он смотрел в черную воду, а лицо побелело от ужаса. Из воды поднимались две руки — две длинные красные руки. Они розово фосфоресцировали в темноте. Они светились, как… как обнаженная плоть. Руки вытянулись, словно две змеи, обнимающие друг друга. Трич попытался крикнуть, сделать движение, позвать Грота. Но он застыл, замер, когда руки сомкнулись, обнимая Сальваторе. И великан бесшумно свалился за борт. Всплеск разрушил чары.

— Быстрее! — закричал Трич. Грот ползал за ним на четвереньках, пока они били веслами по темным волнам. Ничто не двигалось.

— Акулы очень изворотливы, — хрипло пробормотал Грот. — Акулы и осьминоги. Но это — вы видели это?

— Я ничего не видел, — солгал Трич. — Сальваторе сошел с ума.

Бросился вниз.

— Утопленники движутся, — прохрипел Грот.

Трич овладел собой.

— Греби, — приказал он. — Ради Бога, греби, парень! Мы должны достичь суши до завтрашней ночи.

Они гребли так, словно за ними гналась смерть. В глубине души они боялись именно этого. Они гребли после полуночи, усталые, лихорадочные, сгорая от жажды и голода. Но страх заставлял грести, и страх гнал лодку через чернильно-черные, шепчущие воды. Теперь Трич почти сошел с ума. Там что-то было! Он не мог больше не думать о проклятии — о том, что Инес сказала о невозможности умереть. Но он убил ее, то, что он сделал, убьет любого.

Она, должно быть, умерла.

— Что это? — Грот перестал грести.

— Где?

— Там, в воде, видите, лунный свет падает на волну?

— Я не понимаю … — Трич остановился, широко раскрыв глаза от ужаса.

— Нет, понимаете. Вы видите это. Эта голова, она плывет сюда.

Они сидели, пока приближалась покачивающаяся тварь. И с новой силой вокруг них поднялся шепот, как ветер, поднимающийся из океанских глубин, и на этот раз шепот был настолько четким, что они услышали…

— Где ты, Люк Трич? Я пришла за тобой. Ты забрал мои глаза, Люк Трич, и я ничего не вижу. Но ты здесь, и я пришла за тобой.

Грот начал смеяться. Низкий смешок вырвался из его горла и заглушил шепот. Грош поднял голову к луне и расхохотался. Он сидел, содрогаясь от смеха. А Трич наблюдал за ним, потом за покачивающейся головой, кружащей над лодкой. Она покачнулась один раз, второй. На мгновение остановилась, и он увидел темный, похожий на тюленя силуэт, который мог быть или не быть человеком. Силуэт заколебался в воде, и Трич вытащил нож. Затем пловец снова обогнул лодку и остановился у того борта, где смеялся Грот. Две руки поднялись из воды в лунном свете — две красные руки, блестящие и мокрые. И Грот, все еще смеясь, потянулся к ним. Он расхохотался, но тут же захлебнулся, когда руки потащили его вниз. От вида этого зрелища начал смеяться сам Трич. Он сидел в лодке совсем один и смеялся, глядя на луну. Он смеялся, потому что знал, что сошел с ума, — то, что он видел, не могло быть правдой. Он сошел с ума, и все же он сбежит. Люк Трич схватил весло и начал грести с безумной яростью. Солнце стояло высоко, когда он замер.

Безумие прошло, и события ночи стали казаться сном. Трич откинулся назад, протер глаза и в изумлении огляделся.

— Грот? Сальваторе? Слу? Где вы?

Они пропали — но они не могли исчезнуть, иначе это было бы правдой.

— Грот? Сальваторе? Слу?

А потом волны вокруг лодки расступились, и в воде появились три головы. Одноглазое лицо Сэма Слу было синим и опухшим.

Глаза Сальваторе были закрыты, рот залеплен водорослями.

Мертвое лицо Грота, улыбающееся сквозь куски водорослей, жутко покачивалось на волнах. Все три головы склонились к борту лодки. Они мерцали в дымке солнечного жара. Трич долго кричал высоким пронзительным голосом, когда они исчезли.

— Лихорадка, — пробормотал он. — Еще один день.

Он вцепился в весла.

Но теперь он не мог оторвать глаз от воды. С приближением полудня капитан начал различать пловца — далеко позади, скользящего по волнам. Оно держалось на расстоянии, но несколько движений — и настигнет его.

Обезумевший пират удвоил усилия, собрав их остатки в последнем рывке. И все же расстояние между лодкой и пловцом сокращалось. Теперь Трич мог видеть длинные красные руки в воде. Он не мог разглядеть ни лица, ни головы, но видел руки.

Вспомнив, что он сделал, он содрогнулся. Красные руки! Но ветер менялся. Шельф? Он смотрел на закат. Черная громада вырисовывалась из воды к западу от него. Доминикана, догадался он.

Если он успеет до наступления ночи, то будет в безопасности.

Он греб быстрее. Пловец тоже двигался быстро. Расстояние между ними сократилось, как сузилась красная полоса заката.

— Как она может следовать за мной? — пробормотал Трич. — Она же слепая. Я это знаю. Она взяла остальных, ища меня. Как она может следовать? Волшебные фокусы — все из-за пузырька! Почему я не верил, что это сохранит ей жизнь, даже после смерти! Я должен грести быстрее.

Тяжело дыша, Люк Трич налег на весла. Его налитые кровью глаза уставились на покачивающуюся голову прямо за лодкой. В ушах у него звенело, но он слышал шепот.

— Я поклялась, Люк Трич. Теперь я пришла за тобой.

Грести бесполезно, но Трич греб; кричать бесполезно, но Трич кричал; кричал и греб, пока красная тварь проплывала возле лодки. Затем она перегнулась через борт, и Люк Трич уклонился от розовато-красных рук. Смеясь, он вытащил нож. Но потом тварь заползла в лодку, и Трич увидел ее, утонувшую, но багрово-красную. Он выставил перед собой нож, но безглазая тварь двинулась вперед наощупь. Одной рукой она схватила нож, а другой обхватила Люка Трича, так что тот упал на спину. Рука, сжимавшая нож, опустилась, и голос, который не был голосом, прошептал:

— Я прошла долгий путь — от самой смерти. А теперь я сделаю с тобой то, что ты сделал со мной, прежде чем сбросить меня за борт. Ты будешь такой же красный, как я.

И нож запел так же, как пел нож Люка Трича, когда он убил Инес перед ее отцом и бросил тело в море. Он запел, а когда смолк, красный пловец перелетел через борт дрейфующей лодки и исчез. Наступила ночь, а лодка все плыла. На рассвете она ударилась о берег. Два человека нашли лодку несколько часов спустя.

Они заглянули внутрь и вздрогнули при виде фигуры, лежащей на дне лодки.

— Мертв? — прошептал один.

— Конечно, мертв.

— Несомненно, разбился в открытой лодке.

— Да, — Голос человека дрожал от ужаса. — Но что могло произойти с ним?

— Что именно произошло? Пока не могу понять.

Первый человек снова уставился на красное существо в лодке.

— Дурак, — сказал он, — разве ты не видишь, что с этого человека содрали кожу заживо?

Перевод: К. Луковкин

Ритуальное вино

Robert Bloch. «Wine of the Sabbat», 1940.

Очень жаль, что у этой истории нет подходящих декораций.

Думаю, подошли бы Прага или Будапешт — те иностранные города, о которых никто ничего не знает, но смутно ассоциирует с Белой Лугоши или Питером Лорре. Вот что нужно этой истории: обстановка и атмосфера, то, что в книгах называется «нарастание», а критиками фантастики — «страсть к эпитетам». Но мне просто не повезло, что это оказалось правдой, и я не могу представить себе ничего иного, кроме того, как это произошло. Вот в таком ключе и пойдет мой рассказ.

Может, оно и к лучшему. Я заметил, что в том, что мы с юмором называем «реальной жизнью» значительные события происходят внезапно. Когда делаешь предложение девушке, на заднем плане оркестр студии Парамаунт не играет «Liebestraum». Не бывает трех страниц описания дурных предчувствий, предшествующих настоящей железнодорожной катастрофе, в которой вам перерезает горло. В реальной жизни подобные редкие моменты ледяного ужаса наступают внезапно, без предупреждения. Иногда они происходят при ярком солнечном свете утра, среди рутины дней.

И вот тогда образуется контраст, необычность жутких вещей при обычных обстоятельствах, порождающая истинный ужас.

Так оно и произошло — ни замков с привидениями, ни безумных гипнотизеров, ни воронов, кружащих и каркающих над головой, ни проклятой, окровавленной Луны. Но каким бы простым и внезапным это ни было, я все равно просыпаюсь посреди ночи в холодном поту при воспоминании о вечеринке Мейбл Фиске. Я жил в Лос-Анджелесе, когда встретил Мейбл. Это было до того, как я стал коммерсантом. У меня имелась комнатка в ночлежке, где я питался крекерами с молоком и писал Великий американский роман.

Уж извините за эту автобиографию, но необходимо объяснить мои отношения с Мейбл Фиске. Она владела домом недалеко от Лагуна-Бич, чувством юмора и широким кругом знакомых. Вот почему она мне нравилась. У нее был дом, и раз в неделю я мог заскочить к ней на ужин. Голод не знает совести. К тому же у нее было всё в порядке с чувством юмора, а мне такие люди нравятся.

Само по себе одиночество — вид голода. Широкий круг знакомых Мейбл позволял мне встречать у нее интересных людей. Для такого болтуна, как я, это божья милость. Признаюсь, я боготворил Мейбл Фиске. Не в романтическом смысле, а в социальном.

Мейбл была маленькой брюнеткой мышиного типа лет тридцати пяти. После смерти мужа, весьма состоятельного сценариста, она жила в каком-то тумане — мороке, в котором вращались ее старые друзья из светского общества, являвшиеся в дом в любое время дня и ночи. Ее дом, бар и усадьба были постоянно открыты.

В этой толпе, таскавшей салаты из холодильника, обжигавшей сигаретами клавиши пианино до коричневого цвета и умножавшей кучу пустых бутылок в ванне, попадалось немало интересных людей. Преобладали киношники, но бывали и приезжие бизнесмены, профессора колледжей, ковбои с ранчо, авиаторы, таксисты, отшельники, художники-кубисты, комики с радио, мессии, свами[3]] и адмиралы Тихоокеанского флота. Но иногда попадалась оккультная публика. Мейбл и ее покойный муж, казалось, были в близких отношениях со всеми йогами, прорицателями, метафизиками и сумасбродами на побережье. Обычно те приезжали сюда на выходные, размахивая кристаллами, гороскопами и талисманами, бормоча о Парацельсе, Сведенборге, Гермесе и божественном отце. В развевающихся одеждах, с бородами как у царя Давида, в вечерних нарядах и париках, в хламидах и босиком — все они гарцевали под добродушным воздействием джина.

Честно говоря, это казалось мне увлекательным. Я был достаточно впечатлителен, чтобы с удовольствием обращаться к киношной шишке по имени; достаточно жаден, чтобы мечтать о встрече с каким-нибудь одурманенным издателем, способным подарить мою книгу миру; достаточно человечен, чтобы наслаждаться этими фантастическими вечеринками. Вот как это было.

Вот каким был я.

Я был там в субботу вечером 30 апреля 1940 года. В тот день я добрался автостопом до дома около пяти. Время близилось к обеду, а у меня появился очень хороший аппетит. Я вошел — по субботам к Мейбл не стучали — и оглядел гостиную. Комната вполне заслуживала такого названия. Погостили в ней изрядно. Никогда еще я не видел комнаты, которая выглядела бы настолько заму соренной. Стены почернели от дыма, на каминной полке красовались фрески с губной помадой, на полу лежало то, что когда-то было восточным ковром, а теперь превратилось в нечто вроде тегеранской пепельной урны. Мебель стояла (покореженная и расшатанная) парадом изуродованных войной стульев — без подлокотников и ножек, кое-что даже без сидений. Диваны превратились в груды выпотрошенной набивки. Стрелки дедушкиных часов на каминной полке были опущены вниз, образуя рот, а циферблат перекрашен в карикатуру на Граучо Маркса. В камине стоял переносной холодильник для тех, кто был слишком слаб, чтобы искать пищу на кухне.

Оглядевшись, я заметил лица нескольких старых друзей. Любой, с кем ты когда-либо выпивал у Мейбл, становился «старым другом». Там был Сирил Брюс, киноактер, кумир утренних шоу, чей пик карьеры почти закончился. Высокий светловолосый мужчина лет сорока; его глаза были опустошены светом прожекторов и солнца в равных долях.

Брюс увлеченно беседовал с Энсенадой Эдди, смуглым маленьким филиппинцем, чьи ноги никогда не сковывала обувь.

Энсенада был таинственным бродягой, который все свое время проводил за сочинением бесплатных стихов — он не мог их продать. Брюс и Эдди заметили меня одновременно и подошли. Брюс пожал мне руку, и Эдди предложил бокал, что для него было равнозначно приветствию.

— Добро пожаловать в Либерти-Холл, — усмехнулся Брюс.

— Я бы назвала его «зал распутников», — раздался голос у меня за спиной. Заговорила Лавиния Хирн, статная блондинка, утверждавшая, что она художница, но не предъявлявшая никаких своих работ, кроме густо нарумяненного лица.

— Не обращайте внимания на Лавинию, у нее кружится голова, — сказал Арчи Блейн, агент писателя, появившийся рядом с ней.

Мне нравился Блейн, он обычно спасал меня от внимания шизоидных гостей.

— Наслаждаешься? — спросил он меня.

За меня ответила Лавиния.

— Он всегда получает удовольствие! Но редко наслаждается кем-то еще.

— Ну и толпа, — заметил я Блейну, когда Лавиния, Брюс и Энсенада Эдди удалились. Это была настоящая шайка. В дополнение к тем, кого уже встретил, я узнал нескольких человек, бродивших из гостиной на кухню и обратно. Там были ковбой, плейбой и помощник официанта, композитор, домохозяйка, пожилая женщина-психиатр и бурлескная хористка. Все они (а) шли на кухню выпить, (б) выходили из кухни с напитком или (в) оставались на кухне и пили. Разговор бурлил, как фальшивое шампанское.

— Послушай, Занук, если ты хочешь, чтобы я добавил, в картину генерала Гранта, тебе придется вырезать братьев Ритц…

— …а у этого Жиля де Рэ был обычай доставать маленьких детей…

— …а он, видишь ли, заигрывает со мной, так что я спрашиваю, что ты хочешь за два пива, представление?

— …ладно, я радикалка. Но я беспристрастна — ненавижу всех одинаково…

— …он так наивен в своей утонченности…

— …я смешаю их сразу…

— …иногда любопытно, как же люди возвышаются и падают…

— …хотите знать, когда в этом зоопарке настанет время кормежки?

Последняя фраза задела чувствительную струну в моей груди и ниже, в животе. Я повернулся к Арчи Блейну.

— Когда мы будем есть? — спросил я.

— Когда вернется Мейбл, — ответил он.

Лавиния, войдя, услышала его.

— Когда Мейбл что? — она хихикнула. — Блейн, ты преступник, ты же не хочешь сказать, что наша Мейбл ушла?

Блейн кивнул.

— Но Мейбл никогда не выходит из дому, — простонала Лавиния.

— Это конец света.

— Она поехала в Лос-Анджелес за важными гостями, — предположил Блейн. Лавиния выглядела ошеломленной.

— Она не прошла бы и десяти кварталов, чтобы встретиться с Рузвельтом. Или Чарли Маккарти.

— Должно быть, намечается большой вечер, — заметил я. — Интересно, что случилось, каких гостей она привезет?

— Иди на кухню, — посоветовал Блейн. — Тамошняя публика тебе подскажет. Они никогда не появляются здесь просто так.

Я пошел. Кухня стала темным святилищем Вакха, но сегодня в ней находились странные поклонники. Там были смуглые люди в тюрбанах, бледные мужчины в тогах, изможденные женщины в развевающихся платьях. Бороды яростно тряслись, тонкие пальцы жестикулировали, губы казались красными пятнами. Такая странно одетая болтливая толпа означала только одно — оккультисты. Это было собрание «измов» и «ософий», сборище «ологий» и «абристов». Лица в целом были мне незнакомы, но интересны.

Мешанина звуков: низкие мужские голоса, пронзительные женские и диковинные иностранные интонации сливались в гам, из которого я постепенно извлекал информацию. Сегодня было 30 апреля. Завтра настанет первый майский день, украсят майские деревья, пройдут коммунистические парады и все такое. Но дело было не в этом. Сегодня настает Вальпургиева ночь. Вальпургиева ночь, вечная ночь шабаша — сходки ведьм. Канун Черной Мессы.

В канун Вальпургиевой ночи демонические звезды образовывали темную комбинацию. В Вальпургиеву ночь существа, которые должны ползать, ходили; существа, которые должны были лежать и гнить, начинали ползать. В Вальпургиеву ночь собирались шабаши и пили в честь Мастера всех тайн. В Вальпургиеву ночь оживало все древнее зло. Христиане соблюдали свои святые дни, а дьяволопоклонники — свои нечестивые ночи.

Но где была Мэйбл Фиске в Вальпургиеву ночь? Мейбл узнала, что на побережье ожидается доктор Войдин, сатанист. Она собиралась обработать его, отсюда и ее поездка. Этот доктор Войдин, кто он? Сказочная фигура, богатый европейский манихей. Некоторые говорили, что он любитель некромантии. Что он делал на побережье? О, это был секрет. Конечно, ходили слухи о подпольном поклонении дьяволу, о довольно крупном культе, приверженцами которого были многие богатые чудаки, горстка киношников и несколько серьезных студентов. Ходили слухи, что доктор должен был отслужить мессу — черную мессу шабаша, всегда проводимую на ведьминой горе.

Шабаш. Где и когда? Кто знает? Естественно, это был секрет.

Сатанисты не раскрывали свою веру и ее тайны. Но на самом деле никто не шутил, и ходили удивительные толки о дьяволопоклонстве, о том, как проводились обряды, и почему, и кто на них присутствовал. И где, черт возьми, еще одна бутылка джина? Я стоял в дверях и слушал, как толпа дилетантов бормочет о тайнах, более древних, чем Сфинкс, и вдруг меня в полной мере поразило это несоответствие публики и темы разговора. Я начал смеяться.

Потом вошел и выпил.

Ко мне присоединились Арчи Блейн, Лавиния и Сирил Брюс.

Мы говорили о «Золотой ветви», двойном скотче, Квонгфу-Цзе, Торне Смите, Тиле Уленшпигеле, новой картине Брюса, трезвости Блейна и пьянстве Лавинии, и я как раз ловко перевел разговор на книгу и начал допивать пятый бокал, когда появилась Мэйбл Фиске. Она вошла, и это произошло необычно. Мэйбл была из тех женщин, которые не просто появляются, а вплывают. Но сегодня, несмотря на легкое замешательство, я увидел, что она вошла. Ее хрупкая фигурка на мгновение замерла в дверях. Я так и не смог переварить фразу «на мгновение застыла», когда читал эти строчки, но именно это и сделала Мейбл. Она оглядела толпу, а затем решительно двинулась вперед. Мейбл была трезва.

Ее карие глаза сверкнули.

— Привет, Боб, — поздоровалась она. — Брюс, Блейн — займитесь выпивкой, Лавиния, помогите мне вытащить отсюда этих тупоголовых.

Мы ходили, толкали, вели, убеждали уйти большинство пьющих эстетов в другую комнату. Затем Мейбл поманила к себе людей, ожидавших в дверях.

— Входите, доктор, — пригласила она.

Теперь я подумал, что это шутка. Я пил с Блейном, подтрунивал над ним по поводу шабаша и представлял себе длинноволосого старикашку, каким окажется доктор Войдин. Лавиния назвала его «французским пуделем с примесью Зигмунда Фрейда в части бороды». Но высокая, тощая, как труп, фигура в черном пальто оказалась настоящей. У него было бледное лицо аскета, глаза — древние, черные, как забытые ночи. Нет, во мне не говорил ни скотч, ни второй Бен Хект. Взгляд доктора Войдина стал серьезным и предостерегающим. Он убрал выбившуюся серебряную прядь к своим черным вьющимся волосам и протянул коготь — клянусь небом, на мгновение мне показалось, что это коготь! — поздороваться за руку.

Его голос походил на мурлыканье черной, мудрой, зловещей кошки.

— Очень приятно. Вы писали о колдовстве, не так ли? Нам надо поговорить. А это мой коллега Дюбуа.

Я бы не удивился, услышав «Хассим». Но это был «Дюбуа», как когда-то «Кристоф». Огромный негр, несомненно гаитянин, словно черное дерево в вечернем костюме.

— И преподобный мистер Орсак.

В том, как доктор Войдин произнес это имя, угадывалась насмешка, и насмешка была в глазах маленького лысого Орсака, который сжал мою руку холодной, пухлой хваткой, как труп в морге. Мне не нравился этот маленький иностранец с рыбьими глазками и не нравился столь же насмешливый негр-великан. Это касалось и высокого худощавого человека, словно появившегося из рассказов По…

— Мы еще встретимся за обедом, — промурлыкал доктор Войдин.

Он повернулся и вместе с негром и священником вышел из комнаты в сопровождении Мейбл. Лавиния изумленно ухмыльнулась.

— Какое трио, — заметила она про себя. — Дракула, Дядя Том и епископ Шапиро.

— Этот человек … беспокоит меня, — прокомментировал Блейн.

Он посмотрел мне в глаза, и я медленно кивнул, угадав его мысли.

— Интересно, знает ли Мейбл, что происходит, — продолжал Блейн.

— Он не из любителей-оккультистов. Я довольно скептически отношусь к этому, но если когда-либо и видел, как ходит живое, воплощенное в человеке зло, то оно заключено именно в этом субъекте. Я беспокоюсь о сегодняшнем вечере.

— Смерть, — хихикнула Лавиния, — взяла отпуск.

И сколько времени она проведет на этой вечеринке! Ни Блейн, ни я не могли смеяться над этой шуткой, потому что в ней угадывалась зловещая доля правды. Даже в звонке к ужину слышалось что-то зловещее. Мейбл открыла малую столовую, и мы повернулись, чтобы войти. За столом сидело всего двадцать человек. Может быть, человек десять или около того ушли по настоянию Мейбл. У нее появился дух целеустремленности, который удивил меня; она решительно выпроваживала гостей. Мэйбл сидела во главе стола вместе с доктором Войдином. черный Дюбуа и преподобный Орсак восседали рядом. Лавиния, Сирил Брюс, Блейн и команда эзотериков составляли остальную часть компании.

Для дома Мейбл обед получился очень хорош. На этот раз длинный стол оказался безупречно чист. Еду, очевидно, доставили из ресторана и прилично подали. Но никто не произнес ни слова. В воздухе повисло напряжение. Изменившиеся манеры Мейбл, казалось, удивили ее друзей. Оккультисты нервно смотрели на мрачную фигуру доктора Войдина. Им показалось, что он играет роль скелета на пиру. Во время обеда мы с Блейном наблюдали за невозмутимой маской смерти на месте его лица.

Никто не ел много. Мэйбл шептала что-то Войдину, тот шептал что-то Орсаку и Дюбуа. Я вспомнил те мерзкие слухи, которые недавно ходили по кухне, и задумался. Сами распространители слухов тоже удивлялись. Я понял это, потому что они начали пить.

Лавиния, конечно, задавала темп.

— Бррр, — хихикнула она, встала и пошла на кухню за бутылкой.

Остальные последовали за ней. С этого момента за столом стали пить постоянно и серьезно. Не слышалось ни смеха, ни разговоров — только трепещущие взгляды на мертвое лицо доктора и торопливые глотки из бокалов. Настроение компании упало — одно из тех стадных импульсивных явлений, которые временами, кажется, загоняют общество в тупик.

— Приговоренный к смерти плотно позавтракал, — прошептала Лавиния. Она налила нам с Блейном. Эта сцена все больше напоминала мне По — его историю о короле Чума и о пьяницахматросах, забравшихся в лавку гробовщика. Пьянка обреченных, так сказать. Мы выпили. Блейн уставился на меня. Мейбл что-то пробормотала, обращаясь к Войдину. Оккультисты снова наполнили бокалы. И все же, не происходило ничего по-настоящему неправильного или неуместного. При этом в зале царила паника.

Я чувствовал, как она растет с каждым учащенным вдохом. То, как Войдин смотрел на стол, злорадство в глазах Орсака, насмешка на лице Дюбуа. Выражение решимости на лице Мейбл изменилось. Что-то было не так. Неужели это действительно дом Мейбл, ее беззаботные друзья? Что-то чужое прокралось внутрь и притаилось в ожидании. Ожидании чего? Мейбл поднялась со стула.

— Послушайте, друзья. У меня для вас сюрприз.

Я сразу уловил напряженные нотки в ее голосе, который утратил естественность. Что-то случилось.

Она продолжала:

— Доктор Войдин только что вернулся из поездки по Европе и утверждает, что ему удалось раздобыть настоящего вина. Он привез с собой полдюжины бутылок на моей машине. Давайте попробуем?

— Да. Почему бы и нет?

И так продолжалось дальше, с разными оттенками и интонациями. Гости были просто подготовлены к этому психологическому внушению. Я как-то странно посмотрел на Блейна, и он подмигнул. Да, за всем этим стояла некая цель. Дюбуа вышел из комнаты. Вскоре негр вернулся, помогая слуге расставлять бокалы на столе. Затем он достал несколько высоких зеленых бутылок без этикеток.

— Послушайте, что это за штука? — спросил Брюс. Доктор Войдин улыбнулся.

— Это специальный урожай с моих виноградников, — ответил он.

— Священное вино.

Дюбуа разлил напиток.

Слова доктора должны были щелкнуть в голове, но я чувствовал себя ошеломленным. Ранее выпитое заставило мои мысли блуждать по темным тропам болезненных фантазий. Минут десять я сидел в каком-то рассеянном трансе. Думаю, я понял, что происходит, только когда начался разговор. Потому что внезапно — казалось, внезапно — все заговорили. Я поднял голову. На лицах отразилось странное оживление. Я посмотрел вниз. Мои пальцы вцепились в бокал, наполненный темно-красной жидкостью. Я огляделся. Двадцать рук повторили мой жест; сжимая в руке бокалы с рубиновой жидкостью, они подняли их, чтобы осушить до дна.

Словно черная тень, гигантский молчаливый истукан, Дюбуа ходил по кругу, наливая вино из длинных зеленых бутылок и наполняя бокалы. Я поднес бокал к губам и вдохнул аромат. Он был горьким, но соблазнительным, и будоражил не физические чувства, а воображение. Это напоминало поцелуй холодной женщины по имени Тайна, это была прохладная ласка змеи, это были объятия каменного Сфинкса. Я стряхнул с себя эти мысли. Откуда, черт возьми, они взялись? Подняв глаза, я увидел Войдина. Он тоже держал бокал, но, пока я смотрел, осторожно сунул его под стол и поднял пустым. Войдин не пил. Я толкнул локтем Блейна, который проследил за моим взглядом. Вместе мы очень осторожно последовали примеру доктора. Дюбуа не заметил этого. Он снова наполнил бокалы Блейна, мой и Войдина. Сильный аромат вина разнесся снова, и мне пришлось бороться со странным одуряющим запахом.

Я быстро огляделся. Шум разговоров звучал неправильно. Слева я наткнулся на стеклянные глаза Сирила Брюса. Он посмотрел сквозь меня и сказал:

— Много лун плывет в ночи, когда павлин взмывает в тень Кемета и Темный владыка восходит на трон своего восторга.

Он так и сказал. Брюс, актер, произнес это так, что не слышалось ни интонации, ни ударений, ни ритма в монотонности его холодного, мертвого голоса. Я восторженно смотрел в его мертвое лицо, пока он пил второй бокал.

— И над могилами сплетаются мандрагоры, ибо это ночь их желания, когда вся страсть выползает из темных мест, чтобы править людьми, которые разделяют шабаш.

Я повернулся к Лавинии и посмотрел в ее фиолетовые зрачки, когда коралловые губы девицы приоткрылись.

— Да здравствует Черный козел лесов! Гарцуй по звездам, о Принц, и твои копыта будут омыты красным сиянием! Черный козел идет…

Я тихонько сунул бокал под стол и вылил его содержимое на ковер. Сделав это, я снова почувствовал отвратительный запах вина, исходящий из бокала. Это был запах гашиша, мускуса, афродизиака, аромат теплой крови на алтаре непристойности. Вино Войдина из его личных виноградников походило на дьявольское варево! Это было вино для шабаша. Догадка вспыхнула в моем мозгу. Зловещее вино — напиток, преображающее человеческую природу, как дьявольская мазь преображает тела колдунов и ведьм. Вот с какой целью его использовали.

Вино Цирцеи. Я смотрел на лица — когда-то знакомые лица — окружавшие меня. Да, вино Цирцеи. Ибо я наблюдал не людей, а животных. Свиные рыла, собачьи морды, кошачьи глаза, волчьи зубы, уши нетопыря и красные слюнявые рты прорывались сквозь искаженную плоть. Свет ловил каждое затененное выражение лиц и заставлял их имитировать чью-нибудь звериную морду. А из глоток доносилось рычание зверей. Еда была обильна, и красное вино лилось рекой. Когтистые лапы хватали бокалы, наполняемые молчаливым Дюбуа. Лапы дрожали, поднося бокалы к оскаленным ртам, чтобы длинные красные языки могли коснуться их. Бокалы были выпиты до дна, а потом хлынула потоками неописуемая путаница слов.

Во главе стола сидел преподобный Орсак с нетронутым бокалом и закрытыми рыбьими глазками. Мэйбл Фиске посмеивалась.

Доктор Войдин огляделся и тоже улыбнулся. Его улыбка казалась отчего-то хуже, чем любая из звериных гримас на окружавших меня лицах. Это была улыбка, которой не могло, не должно было быть — оскал трупа, ухмылка мертвеца. Он все знал. И знала Мейбл. Я впервые слышал подобный смех у Мэйбл Фиске. В ее безумном поведении угадывалась какая-то логика, определенная цель. Происходящее было кульминацией и завершением чего-то.

Все было заранее спланировано и подготовлено. Пир продолжался, и какой! Мяукающие и вопящие, хихикающие и стонущие как звери люди, которых я когда-то знал, пили красное вино, превращаясь в бестий. А потом, когда вопли достигли крещендо, бестии превратились в демонов. Войдин поднялся на ноги и сказал:

— Час настал!

Они последовали за ним в другую комнату, ползая на четвереньках, прыгая, разрывая на себе одежду. Сирил Брюс, словно пес из преисподней, повернулся в дверях и яростно укусил Лавинию за ногу. Преподобный Орсак, Дюбуа, Мейбл и доктор Войдин остановились у порога, о чем-то шепчась. И, словно в мелодраме, я в нелепом положении съежился под столом, куда меня затащил Блейн. Мы слушали торжествующее мурлыканье Войдина.

— Вы хорошо поработали, миссис Фиске. Лучше, чем я ожидал. С вином у этих подхалимов не было никаких проблем.

— Три года, — пробормотала Мэйбл тихим голосом, который я едва различил. — Три года ушло на то, чтобы пройти этот путь, терпя всяких дураков, чтобы заслужить репутацию эксцентричного человека, снять дом и прикинуться одной из них, дабы претворить план в жизнь. Когда произойдет Изменение?

Это слово прозвучало в ее устах с особым ударением. Какое еще Изменение? Я в отчаянии подумал, что в ее словах скрывается намек. Неужели она специально все это спланировала? В сговоре с Войдином она заманила нас сюда, чтобы мы попали под влияние этого проклятого вина. Но почему?

Раздался голос Войдина.

— Оно произойдет немедленно. Ты поставила алтарь? Очень хорошо. Я готов к службе. У меня есть жертва и хозяин.

Алтарь. Служитель. Жертва. Хозяин. Вальпургиева Ночь. Черная месса. А теперь из соседней комнаты донеслись звуки органа.

Дюбуа играл на нем, мучил инструмент, обдирая клавиши массивными, похожими на когти пальцами, и заставляя орган издавать вопли, рыдания и стоны, словно возносившиеся из ада. Это был «Судный день проклятых», который он играл при желтом свете свечи в комнате, явно преображенной безмолвными слугами за время нашей трапезы. Из жаровен за недавно задернутыми черными бархатными портьерами струился фимиам. В центре комнаты возвышался алтарь. Я видел это со своего наблюдательного пункта под столом, через щель в портьерах. Теперь вид был скрыт движущимися ногами Войдина, Мейбл и преподобного Орсака. Блейн толкнул меня локтем и прошептал:

— Никогда бы не поверил. Скрытная сатанистка, заманивающая возбужденных гостей, чтобы опоить их вином…

Гости? Эта мысль пронеслась у меня в голове. Где в другой комнате были гости?

— А что будет на шабаше?

— Ведьмы и колдуны, которые летают по воздуху. Люди в разных и причудливых формах странных зверей.

Почему-то эти слова, воскресшие в памяти из какой-то старой монографии по демонологии, теперь шепотом звучали в голове.

Часть моего разума боролась с признаками ужаса. Отравленное вино, вино Цирцеи, превращающее людей в зверей. Я знал, что существует субботнее вино, которое пьют из винограда, сорванного под полной луной, винограда, питающегося кровью. Я читал о таких вещах. И я процитировал фразу, которая сейчас звучала в моей голове — «Люди в разных и чудных обличьях странных зверей».

Теперь эти две мысли встретились и соединились, породив чудовищную догадку. Дьяволу поклоняются с помощью насмешек и издевательств, человеческое же жилище свято, потому что в нем есть душа. Если человеческое тело может быть осквернено, то что может быть лучшей шуткой? Отравленное вино. Звери посетили шабаш…

Я заглянул в другую комнату и увидел, что кошмар стал явью.

Ибо они хлынули с противоположной стороны зала, как непристойная орда. Прежде, чем я их увидел, гигантские тени поползли вдоль стены — тени, которых не должно было быть, не могло существовать. А потом — трупы, гнусные, ползающие трупы! Черная собака с высунутым языком сидела на корточках и мучительно ухмылялась. Черный пес с измученными глазами Сирила Брюса!

Вошла огромная серая кошка, семеня от ужаса, но величественная даже в страхе. У меня в голове промелькнул образ Лавинии. Вошли крысы и свинья с человеческими глазами; впрыгнула маленькая зеленая жаба, квакая от страха и стыда. Войдин поддерживал огонь в жаровне, установленной сбоку от алтаря. Теперь на нем была черная сутана, а на Орсаке — красный капюшон, из-под которого выглядывало его бледное лицо. Он ухмыльнулся зверям, и его смех стал громче.

Конечно, я этого не вынес. Мэйбл была просто эксцентричной алкоголичкой, Лавиния — пьяницей-позёркой, Брюс — довольно заурядным человеком, и все происходило в обычном доме в Калифорнии. Мы живем в двадцатом веке; меньше чем в пяти милях от нас в кинотеатре играла Ширли Темпл, а в припаркованной неподалеку машине кто-то слушал квинтет Раймонда Скотта.

Мой разум боролся с тем, что видели глаза. Наверно, странные гости Мейбл привели стаю животных для своих сумасшедших церемоний, а мои друзья просто уехали. Этот любительский спектакль в гостиной был устроен именно так.

Так я рассуждал в отчаянии. Но при этом перебирал в уме план Мейбл: как она планировала провести эту ночь и угостить своих гостей вином шабаша, чтобы они могли превратиться в зверей и поклоняться силе дьявола. Я снова услышал ужасные крики из человеческих глоток, снова увидел ужасную перемену в лицах, когда-то знакомых. Я увидел черную собаку с глазами Сирила Брюса и серую кошку, с походкой, как у Лавинии. Я боролся, но не мог забыть это зрелище. А из соседней комнаты гремел орган, я слышал скулеж зверей и вдыхал резкий животный запах, смешанный с запахом ладана. Я боролся и проиграл.

— Боже, дай мне выпить! — выдохнул я. Блейн, присевший под столом рядом со мной, протянул руку и нащупал бутылку. Я схватил ее и жадно выпил в темноте. Спиртное согрело мои чувства. — Сейчас же! Мы должны что-то сделать. — В моем голосе звучала команда.

Блейн схватил меня за плечо.

— У меня в машине револьвер, — прошептал он. — Если смогу, достану его.

Я вцепился в его руку.

— Скорее!

Он убежал, пробрался сквозь портьеры, сквозь толпу. Я напряг зрение, чтобы увидеть его пригнувшуюся фигуру, когда он достиг холла и исчез. Потом откинулся на спинку стула и сделал еще глоток. И, заглядывая в гостиную в ожидании, я увидел входящую Мейбл.

Она была одета в белое и несла пастуший посох, форму которого трудно описать. Она была Цирцеей, лицо ее горело белым огнем, исходящим словно из тьмы. Музыка смолкла, мяукающие звери поклонились, а перед алтарем стоял Войдин с жертвенным ножом в руках. Послышалось пение, и животные застонали, подгоняемые посохом Мейбл. Приближался шабаш! Я присел на корточки, наблюдая, и внезапно оцепенев. Мне стало холодно. Когда нога немеет, возникает покалывание, и теперь это ощущение охватило все мое тело. Эти мысли пришли мне в голову каким-то странным путем. Казалось, по моему мозгу струились тени, отгоняя все мысли. Я почувствовал это и попытался сопротивляться.

Мне казалось, что я могу очистить свой разум, но онемение тела продолжалось. А потом я резко выпрямился. Снова появился Блейн. Он стоял в дверном проеме, когда раздалось пение, и его лицо излучало мрачную мстительность. В одной руке он держал револьвер, и я видел, как он поднял его и направил в грудь Войдину. Я видел его. И они увидели его.

— Убейте его! — голос с хрипом вырвался из горла Войдина. И орда зверей быстро обернулась. Блейн этого не ожидал. Стая была уже рядом, когда он выстрелил. Выстрел прозвучал громоподобно, а потом они обхватили его тело и рванулись к горлу. Дюжина мохнатых тварей вцепилась в плоть Блейна, и он упал, рухнул со стоном и в борьбе. Он закричал.

Я тоже закричал. Я вцепился в портьеры, чтобы не упасть в дверном проеме, потому что меня охватило оцепенение. Мои колени подогнулись. Я отчаянно пытался выпрямиться, но тело горело, и бутылка, которую я держал в руке, начала выскальзывать из пальцев. Я отчаянно пытался действовать, и сделал это. Пробежав вперед, пошатываясь, я обрушил бутылку вниз, колотя по мохнатым спинам зверей. На меня защелкали клыки, только что окрасившиеся кровью на ужасном пиру. Мои ободранные пальцы щупали пол. Я схватил револьвер и поднял его с места, куда тот упал. Меня словно охватило пламя, звери лаяли у ног, но я не смел расслабиться. Я развернулся и выстрелил, но не в эту кошмарную орду, а сквозь портьеры. Вспышка пламени оказалась кстати, вызвав возгорание ткани у дверного проема. Толпа обернулась и завыла. Войдин спрыгнул с алтаря, Мейбл и Дюбуа последовали за ним. Но револьвер удержал их. Пламя быстро распространялось — я молился, чтобы так все и продолжалось.

Пламя очищает. Я держал их на прицеле, в клубах дыма и нарастающем жаре. Они поняли моё намерение — уничтожить их в огне. Затем сквозь стену света я увидел, что они смотрят на меня как-то странно. И я ощутил дрожь ужаса от стрелы пламени, пронзившей мое тело, но пылающей не обычным огнем. Я почувствовал, как у меня ломаются кости, а потом, казалось, упал на колени. Я стал меньше ростом, покачиваясь на укороченных ногах и руках. Должен признаться, я стоял на четвереньках. Они рассмеялись, как будто что-то случилось приятное, и попытались перепрыгнуть через растущий барьер пламени. Но милостивая судьба была со мной, потому что внезапно огонь вспыхнул, когда дерево загорелось, и закружился по комнате, питаясь маслом, пролитым из жаровни.

Когда я повернулся, вопли ужаса потонули в трескучем море огня. Я развернулся на четвереньках и уставился на бутылку, все еще лежавшую у меня в ладони, бутылку, которую Блейн искал под столом, бутылку, из которой я пил. Бутылка с вином для шабаша! И ее сжимала не моя ладонь, а звериная лапа. Оккультисты смеялись, а я в онемении стоял на четвереньках. Я выпил ритуальное вино! Потом на четвереньках я пополз в зал, где увидел большое зеркало в холле, ярко освещенное пламенем позади меня, и посмотрел на свое отражение. Именно тогда я закричал — хотя то, что вырвалось из моего горла, не походило на крик.

Ужасный звук был подтверждением того, что показало мне в отражении зеркало. Я выпрыгнул из горящего дома и отдался кошмару.

После Вальпургиевой ночи я не возвращался в дом Мейбл. Не знаю, как добрался до дома. От лагуны до Лос-Анджелеса далеко, но я смог это сделать. Человек не способен так далеко ни убежать, ни проползти на четвереньках. Я мог быть пьян или одурманен этим вином, но я сделал это. Потому что на следующее утро проснулся в своей каморке. Я оказался голым, усталым и потрясенно прочитал в газетах о доме, сгоревшем прошлой ночью в Лагуна-Бич. Но я был в человеческом обличье, и за это цеплялся мой рассудок. Хотел бы я убедить себя, что то вино было обычным.

Я бы смог забыть все, если бы не был таким грязнулей. В последние дни я не делал уборку и не подметал чердак. И жестокий солнечный свет этого утра слишком ясно высветил открытый участок пола, протянувшийся от открытой двери и до моей кровати. Пол без ковра был покрыт пылью, которую недавно потревожили.

От двери к кровати в пыли тянулась цепочка огромных следов; следы вели только внутрь — безошибочно узнаваемые, проклятые, сводящие с ума следы лап гигантского волка!

Я лег на кровать и натянул одеяло на голову.

Перевод: К. Луковкин

Писатель-призрак

Robert Bloch. «The Ghost-Writer», 1940.

Старая китайская пословица гласит, что когда два чокнутых собираются вместе, они быстро находят общий язык. Это объясняет странную дружбу Лютера Хокинса и Стивена Айреса.

Возможно, вы не знаете Лютера Хокинса, и не захотите встретиться с ним сейчас, потому что он мертв, а Стивен Айрес в данный момент также персона недосягаемая. Но я уверен, что все любители фэнтези знают и Хокинса, и Айреса под их псевдонимами, поскольку оба написали достойные фантастические романы. Хокинс создал бестселлер, и многие из его рассказов были перепечатаны (под его псевдонимом, естественно) в антологиях ужасных историй. Стивен Айрес, молодой человек, также много трудился в этом направлении и недавно написал удивительную серию рассказов в стиле своего покойного друга. Как писатели, оба заслуживают признания в своей области.

Но они были сумасшедшими. Хокинс — и какое жалкое, скучное имя для писателя-фантаста! — думал что он Эдгар Уоллес, персонаж Э. Филлипса Оппенгейма, саксофонист Ромер. Он относился к себе очень серьезно, Лютер Хокинс, деревенщина из Южной Дакоты с кривыми зубами и дурацкой копной соломенных волос.

Какая странная сила рождала в нем необычные истории и диковатые стихи, сделавшие его знаменитым? У этого человека, с его происхождением и внешностью фермера, было что-то, что заставляло его стремиться к образованию, эрудиции; что-то, что привело в Нью-Йорк, заставило сесть за пишущую машинку, ради создания уникального мира литературной фантазии. Гений и деревенщина в одном лице, он был чужд своему окружению и своей внешности; словно Свенгали в теле крестьянского болвана; словно дьявол, глядящий глазами дяди Эзры.

Конечно, я преувеличиваю. Но Лютер Хокинс тоже преувеличивал. Он был, как я уже сказал, персонажем Эдгара Уоллеса. Сознательно, я имею в виду. Когда он добился успеха, когда его рассказы принесли ему определенный гарантированный доход и признание, Хокинс начал оправдывать свою репутацию. Он, должно быть, придал голосу басовые нотки, а потом посмотрел в зеркало. Там был Лютер Хокинс, писатель ужасов. И он был похож на свинопаса Лютера Хокинса. Его веснушчатые руки, державшие экземпляр «De Masticatione Mortuorum in Tumulis» Ранфта[4], выглядели более подходящими для того, чтобы схватить экземпляр каталога Сирса-Робака. Поэтому Хокинс решил кое-что предпринять.

Хокинс, деревенский увалень, купил костюм и переехал в «холостяцкую квартиру», обставив ее в стиле до Бердсли: черные бархатные шторы, потайные светильники, бронзовые статуэтки с рогами, Сетом и Тифоном, японские курильницы — словом, все нужные атрибуты, похожие на декорации к одной из сцен соблазнения Лью Коди. Но для Хокинса это были признаки гламура и тайны.

Понимаете ли, сам я никогда не встречал этого человека, но слышал, что он носил длинный черный фрак, хмурился, как Борис Карлофф от несварения желудка, и расхаживал по комнате, словно налитый свинцовой меланхолией. Один наш общий друг уверяет меня, что Хокинс в последнее время начал шепелявить а-ля Питер Лорре, но я думаю, что он шутит. Как бы то ни было, Лютер Хокинс стал позером, персонажем мелодрамы с амплуа «писатель ужасов».

Во всяком случае, он не был дураком. Разжившись деньгами, покупал книги — редкие старые трактаты по демонологии, за которые я бы отдал все свои зубы. Он учился также у настоящих мастеров-оккультистов и прорицателей с международной репутацией в кругах поклонников культов. Ведь кое-кто из них жив до сих пор: это прямые потомки Апполония, не коммерческие шарлатаны, но серьезные знатоки черной магии.

Поговаривают, что под конец Хокинс увлекся сатанизмом и ритуалами Черной мессы. Говорят, что в некоторых тайных местах в сердце современных городов все еще поклоняются Люциферу. Правда это или нет, и действительно ли Хокинс участвовал в богохульных церемониях, я не могу сказать. Но я знаю одно — он искренне познавал все это и верил в колдовство, а значит вполне мог наткнуться на некоторые странные вещи. Под маской фермера и позера скрывался неизвестный; темная личность, которая ничего не говорила, но создавала ужасные, неотразимые истории о чудовищных мирах и жутких существах; некто, изъяснявшийся языком пламени, чьи слова сползали со страниц в вашу душу с отвратительной, пугающей искренностью.

Вот вам и загадка Лютера Хокинса. Прочтите его рассказы, и, возможно, вы поймете то, что я не в состоянии объяснить.

Личность Стивена Айреса — еще один важный вопрос. Я могу охарактеризовать Стивена одним словом — пиявка.

Айрес был паразитом в мире литературы. Он представлял из себя лентяя, мечтателя, фантазера. Он писал мне длинные бессвязные письма, описывая ещё более длинные и бессвязные истории, которые хотел, чтобы я «покритиковал». В его понимании под «критикой» подразумевалось восхваление собственной отвратительной халтуры в комплекте с полным ее переписыванием за него и для него. Как писатель, по переписке я знакомился только с интересными людьми, но Стивен Айрес стал в этом списке досадным исключением. Некоторое время я терпел его абсурдные требования, но однажды толерантность покинула меня. Как-то раз я проснулся с головной болью и четырьмя редакторскими отказами в адрес собственных произведений, а потому ответил на его последнее письмо, приложив к нему самые ничтожные правки и посоветовав переделать рукопись в фантастическом ключе. И это было очевидно.

Но Лютер Хокинс так не думал. Должно быть, Айресу надоело докучать мелкой сошке вроде меня, и он решил попробовать сыграть по-крупному. Он написал Лютеру Хокинсу почти то же, что и мне. Он «восхищался» работой Хокинса. Он был «поклонником» Хокинса. Между прочим, он и сам был «писателем», но никогда еще «ничего не продал». И так далее, до тошноты.

Хокинс клюнул на это. Стивен Айрес был умен — он быстро узнавал увлечения и интересы своих жертв, копировал их манеру письма и проявлял большой энтузиазм к предметам, которые они почитали. Айрес, должно быть, излил из себя целый поток слов, проявив «глубокий интерес к оккультизму», и побежал в Публичную библиотеку, нахватался «верхушек» по демонологии и колдовству, чтобы цитировать отрывки в своих письмах. Во всяком случае, он поладил с Хокинсом. Они стали постоянными корреспондентами друг друга. Хокинс читал прогорклые рукописи Айреса — он был добрым и щедрым человеком — и критиковал их.

Хокинс правил для Айреса его тексты. Он давал советы, помогал и, что еще важнее, хорошо ладил с редакторами. Должно быть, Айреса раздражало откровенное препарирование текстов его знаменитым другом, но через некоторое время он сдался. В течение года Стивен Айрес стал известен в печати под кричащим псевдонимом. Он регулярно продавал свои рукописи и стал писателем.

Ну, вы же знаете, как бывает с блефующими людьми. Назовите игру такого человека блефом, и в девяти случаях из десяти он будет работать головой, чтобы сделать это лучше, а не признать поражение. Так было и с Айресом. Он начал продавать ужасные истории; поэтому действительно начал интересоваться сверхъестественными знаниями. Он изучал драматургию и литературу.

Причём зашел так далеко, что даже попытался научиться писать.

Сначала, я думаю, ему было трудно на этой колее, но он продвигался вперед. Еще один год, и Стивен Айрес действительно стал публиковать довольно неплохие истории. Их хорошо читали, сюжет был цельным, а фактическая основа из настоящего оккультизма была подлинной.

Но вы же знаете, как бывает с блефующими, когда они хорошо блефуют. Как сказал великий поэт Джордж С. Кауфман: «по секрету, он воняет». Боюсь, это было ровно про Стивена Айреса. Там, где Хокинс в результате успеха превратился в настоящего мистика, Айрес стал большой шишкой. Его голова распухла от успеха.

Теперь он раздавал «советы» молодым писателям. Он был «знатоком колдовства», ведь в своих собственных глазах писал так же хорошо, как и его учитель, Лютер Хокинс.

Не забывайте, я все это наблюдал. Новости быстро разлетаются в маленьком сообществе фантастов. Я все еще переписывался с Хокинсом и кое-что выяснил. Через некоторое время Айрес начал нагнетать давление. Теперь он был не только равен Хокинсу, но и превосходил его! В последние месяцы позволял себе критиковать работы Хокинса, указывая с иллюстрациями из своих собственных материалов, где именно ученик превосходит учителя. Он сказал, что Хокинс — «старая шляпа», и зашел так далеко, что высмеял эксцентричные привычки старика.

«Вы претенциозная подделка… ваша так называемая студия — не что иное, как цирковая арена для клоунов Гринвич-Виллидж… сбросьте свой черный фрак, ваши руки заплетаются в нем, когда вы пытаетесь писать… Черная месса — это не что иное, как название темного облака над вашим мозгом… продажа души дьяволу вышла из моды вместе с покойным доктором Фаустом».

Стивен Айрес был достаточно прозорлив в своих обвинениях.

Я не мог не восхищаться, когда читал их, — восхищаться и мечтать о том, чтобы выбить ему зубы. Хокинс тоже не выдержал. Думаю, он не возражал, чтобы его собственную работу критиковал даже такой дурак, но не мог допустить, чтобы его серьезный интерес к магии подвергался сомнению. Нося фрак и хмурясь, он был искренен. Я знаю это слишком хорошо. Лютер Хокинс, изучая и исследуя, пришел к вере в некоторые вещи, о которых я предпочел бы умолчать, но он знал достаточно, чтобы разозлиться на этих жалких невежд, насмехавшихся над силами, о которых они не могли даже помыслить, не говоря уже о том, чтобы понять их.

Итак, Хокинс отчитал Айреса, спокойно и деловито. Нет, он не наложил на него проклятие. Не угрожал Айресу местью сверхъестественных существ. Не перерезал себе горло, а потом не выползал из-за двери Айреса с кровью, капающей на ковер. Он не посылал маленьких зеленых человечков в трубу юного Стивена.

Он просто прекратил общение. Хватит писать, хватит критиковать и помогать. Он даже не послал Айреса к черту — потому что Хокинс питал к рогатому определенное уважение.

Однако то, что он сделал, было очень тонко. Хокинс сел и написал статью для журнала. Это была короткая, не очень глубокая статья, в которой он рассказывал о своем опыте общения с «поклонником». Понятное дело, «поклонником» являлся Стивен Айрес, и вся история была рассказана довольно просто, с убийственным, ироничным юмором. Он был саркастичным, едким и безошибочно узнаваемым. Все причастные сразу узнали «поклонника», и редакторы сразу же сделали правильные выводы.

Стивен Айрес больше не продаст рассказов. Он больше не получал «писем от поклонников» и похвал. Он вылетел из игры из-за своей ослиной натуры.

Этого хватило. Произошел простой инцидент, возможно, бессмысленный. Ссора между писателями, не представляющая интереса ни для кого, кроме других писателей. Небольшая «производственная» история, без особого смысла или эффекта. Но на этом история не заканчивается, а только начинается.

Потому что Лютер Хокинс умер. Просто так. Он звонил мне во вторник. В четверг утром он уже был мертв. Сердечный приступ.

Тело нашли в его экзотической комнате, на полу. Ни дьявольских следов копыт на лице, ни синих отпечатков лап какой-то чудовищной обезьяны на шее, ни даже кинжала в спине. Сердечный приступ. Простой, сердечный приступ пожилого человека. Лютер Хокинс, писатель-фантаст и исследователь тайн, был мертв.

И Стивен Айрес приехал в город. Да, в мой город, на жительство. Не прошло и двух недель, как он переехал приехал и сразу же позвонил мне. Я все еще очень хотел ударить его — причем сильно. Но был очень расстроен смертью Хокинса, умиротворён жалкими стонами Айреса, его мучительными и, по-видимому, искренними воплями и обвинениями в свой адрес. Я смягчился, пригласил его к себе, поговорил с ним.

Стивен Айрес выглядел просто развалиной. Что-то проникло под его крысиную шкуру и коснулось сердца, каким бы оно ни было. Запоздалая совесть жгла его яростно. Он был сломлен смертью своего бывшего благодетеля, раскаиваясь в собственной подлости. Вполне, казалось бы, искренне: он целый час просидел на моем диване и рыдал.

— Я думал, Лютер меня ненавидит, — наконец выдавил Айрес. — Я не хотел, чтобы он умер. Но он прислал мне кое-что. Свою пишущую машинку.

— Что?

— Да, его личная пишущая машинка и записка.

— Хочешь сказать, что он знал, что умрет? — начал я.

Но Стивен Айрес порылся в кармане пиджака и протянул мне смятый листок. Я стал читать.

«Дорогой Стивен!

Теперь я понимаю. То, над чем ты всегда смеялся, приказало мне. Прежде чем я подчинюсь этому приказу, позвольте мне сыграть роль пишущей машинки, которую я посылаю тебе как наиболее подходящий символ нашей прошлой дружбы. Если моя работа не всегда нравилась тебе, возможно, твоя работа при помощи этого же инструмента окажется более подходящей. Как бы то ни было, мне нравится этот жест, и пусть он всегда будет напоминанием о том, что произошло между нами.

Мы прошли через многое вместе — этот простой старый ящик и я. Именно с этим чувством я и предлагаю ее тебе. Используй машинку так же хорошо, как ты использовал меня.

Прощай.

Лютер Хокинс».

Стыдно признаться, но я улыбнулся. Это был стиль Лютера — мрачная мелодрама. «То, над чем ты всегда смеялся, сказало мне.

Прежде чем я подчинюсь тому, что должно произойти» и так далее. Мелодрама, так тщательно выписанная в его рассказах, перешла в его личную переписку. Это письмо было типичным. Последний подарок. Прощение, с оттенком насмешливого злорадства — «используй ее также, как вы пользовался мной». Действительно, стиль Лютера.

Однако это ужасно расстроило Айреса. Его неблагодарность была так велика, и все же Хокинс подставил другую щеку. Попросил его «продолжить», выбрал его в качестве получателя самого заветного имущества. Айрес не мог вымолвить ни слова. Он просто выл.

— Заткнись, — мягко сказал я.

Нужно быть мягким, когда обращаешься к начинающему истерику. Я рывком поднял Стивена Айреса на ноги и взял его за плечи, встав с ним «лицом к лицу», словно в фильме.

— А теперь послушай меня. Я знаю, что ты чувствуешь, но мой совет — возьми себя в руки. Лютер мертв. Ты жив. Вместо того чтобы ныть о том, как тебе жаль, лучшее, что ты можешь сделать, это начать работу над ошибками.

— Как?

— У тебя его пишущая машинка. Как насчет того, чтобы использовать ее по назначению, писать хорошие истории, которые будут прославлять творчество Хокинса, чтить его память? Используй ее, чтобы писать достойные истории, а не дешевые критические замечания о тех, кто лучше тебя, или сентиментальные детские триллеры. Займись работой.

Смуглое лицо Айреса расплылось в странной улыбке, когда он стряхнул с себя скорбную гримасу. Он повернулся ко мне, его худое тело все еще было вялым, но в серых глазах светилась жизнь.

— Да, — тихо сказал он. — Да, именно так. Спасибо, что сказал это.

Я ценю это. Так я и сделаю.

— Дай мне знать, как идут дела, — сказал я, подталкивая Айреса к двери.

Он кивнул. Я посмотрел ему вслед, а потом вздохнул с облегчением. «Сцены» всегда смущают меня, и эта роль вроде «ступай и больше не греши», которую я только что сыграл, не моя сильная сторона. Я сел и закурил сигарету, но она не помогла.

Какого черта Хокинс отдал Айресу свою пишущую машинку? И откуда он знал, что умрет? Неужели этот деревенщина с душой колдуна действительно предвидел конец? Действительно ли он обладал ключом к неким тайным силам, о которых постоянно упоминал в своих рассказах? Возможно. Лютер Хокинс был удивительным человеком, сложной личностью. Мне показалось, что в его подарке Айресу был насмешливый намек. Вместо того чтобы сломать свое орудие, он презрительно швырнул его в безрукого. Пишущая машинка в его руках была инструментом странной магии — ведь, в конце концов, это и есть магия, описывание образов, особенно таких образов из снов, которые вызывал Хокинс.

Это Кейбл сравнивал писательство с волшебством? Хокинс, обладал ли он оккультными способностями или нет, был истинным волшебником со своей пишущей машинкой. Он сардонически предпочел сдать ее внаем — иронический жест, точно такой же, как ведьма вуду могла бы подарить одну из своих восковых кукол смерти ребенку, который невинно играл бы с ней и никогда не понял бы ее ужасной силы.

Так я размышлял, покуривая. В тот день я много размышлял — почти как философ-любитель, вроде Спинозы. Три месяца спустя мне пришлось подавиться своими словами, и они были действительно горькими. Стивен Айрес сделал невозможное. Он снова начал писать и продавать. Он не мог не продать то, что написал.

Когда появилась первая история, я прочитал ее. Я боялся признаться себе в догадке. Но следующий месяц принес другую историю, и еще одну. Я больше не мог этого отрицать. Стивен Айрес превратился в мастера.

Он пришел ко мне вскоре после публикации третьего рассказа.

Я приветствовал Айреса с искренним удовольствием, хотя, признаюсь, был несколько шокирован его изможденностью. Он больше не был худым, он выглядел аскетом. Его длинные руки висели не вяло, а словно налитые свинцом. Его яркие глаза стали слишком яркими. Три вещи могут сделать это — наркотики, страх или интенсивные творческие усилия. Я заподозрил последнее.

— Отличная работа, Стивен, — прокомментировал я. — Особенно последний рассказ.

Айрес улыбнулся.

— Сейчас у меня на столе еще шесть, и они гораздо лучше.

— Это все тот же старый Айрес, вечно съеживающаяся фиалка в саду фантазии. — Я предпочел вставить шпильку. Вернее, целый стилет; я не очень-то хитро-мудрён.

— У тебя такой вид, словно ты много работал, — сказал я. — Должно быть, трудно копировать стиль Хокинса.

— Что?

— Не рычи на меня.

— Что ты имеешь в виду. Я копирую стиль Хокинса?

— Ну а разве нет? Используя его мифологию, его теории — да, и его выбор слов, его структуру предложений и ритмику слога. Я читал книги по искусству письма, мой друг, и произведения Хокинса тоже. Сейчас ты пишешь рассказы как Хокинс, хотя, должен признать, делаешь это превосходно. Эти истории звучат… признаю это — даже лучше, чем его обычные тексты.

Сказано было справедливо. Никакой лишней горечи. Немного фактов, но никаких угроз, никакого запугивания. И я не хмурился, когда говорил это; не скалил зубы, словно обезьяна. Но видимо что-то напугало его. Стивен Айрес задрожал всем телом. Никогда я такого не видел. Его тонкие руки дрожали, лицо передернулось, и он быстро проглотил ком.

— Как ты смеешь так говорить?

— А почему бы и нет? Ведь это правда, не так ли?

Стивен Айрес вдруг снова разревелся. Мне становилось скучно на этом празднике слез. Я так ему и сказал.

— Ты не понимаешь. Я получаю письма — от редакторов, фанатов. И ты, так хорошо знавший Хокинса, говоришь то же самое.

Что это его истории. Его!

— Я говорю, что ты копируешь его стиль, вот и все.

— Все? Я сажусь за его пишущую машинку и пишу свои рассказы. Неужели ты не понимаешь? Выходит неправильно. Я думаю о том, что собираюсь сказать, и оно пишет себя по-другому. Пишет само.

В этот раз я не попросил его заткнуться. Вместо этого замолчал сам. Его выпученные глаза уставились на меня.

— Клянусь тебе, я не виноват. Это не я пишу — это машинка. Машинка Хокинса! Она пишет рассказы, говорю тебе. Я пытался скрыть это от себя, даже когда начали приходить письма. А теперь и ты говоришь… о, какой же я был дурак! Почему я вообще принял эту чертову штуку? Лютер, должно быть, знал, когда посылал ее; он так и не простил меня. В его записке этого не было, помнишь? Он передал мне эту машинку из чистой мести. Он хотел, чтобы она была у меня, чтобы меня преследовал его призрак.

И это сводит меня с ума.

— Сводит с ума, — передразнил я. — Полагаю, ты как марионетка в истории ужасов. Теперь прислушайся к голосу разума, Айрес. Во-первых, Хокинс не призрак. Его пишущая машинка тоже не призрак. Мне кажется, ты страдаешь симптомами обычного комплекса вины. Ты обидел Хокинса, и твоя нечистая совесть была глубоко удручена его неожиданным подарком. Глупая болтовня о том, что он ждет смерти, расстроила тебя. Теперь, подсознательно, всякий раз, когда ты садишься за эту пишущую машинку, все это возвращается тебе в голову. Твое подсознание направляет тебя на путь искупления вины. Поэтому ты бессознательно стремишься воспроизвести его почерк и стиль. Возможно, Хокинс невзлюбил тебя. Я бы не стал винить его за это. Возможно, он был достаточно проницательным психологом, чтобы понять твои реакции именно таким образом. Возможно, он хотел, чтобы это произошло. Но все же не стоит расстраиваться.

Ты делаешь хорошую, отличную работу. И пока будешь продолжать в том же духе, твои истории будут продаваться. Ты заработаешь большие деньги. Будь благодарен Лютеру Хокинсу, Айрес, благодарен за его дар или за его месть. Это будет твоим творением.

— Но я боюсь. Я каждый день сижу рядом с призраком, который направляет мои пальцы. Говорю тебе, я почти чувствую, как его руки двигаются по клавишам! Когда я пишу, это похоже на сон.

Потом я читаю и не помню, как записал эти слова. Я знаю, что материал хорош, поэтому предоставляю его, и он продается. Но это не я, это Хокинс выполняет работу.

Я начал фыркать, но Айрес продолжал:

— Это сводит меня с ума, особенно когда начинаю размышлять об этом. Хокинс был странным человеком — ты это знаешь. Он родился в маленьком городке — но Салем тоже был маленьким городком, и там рождались ведьмы. Он был обыкновенным фермером — но дьявол рядится в странные одежды. Он был довольно вульгарным позером, но под этой оболочкой скрывался человек, или существо, или нечто, писавшее эти его чертовски пугающие истории. Да, я называю это тем, что подтолкнуло его к изучению демонологии. В конце концов, он изучал странные культы и мог узнать какие-то тайны. Твой психоанализ может сработать, если применить его к Хокинсу. Он был двойственной личностью; с одной стороны, деревенский парень, пытающийся жить в образе успешного странного писателя. Как таковой он был гротеском, клоуном. Но другая сторона, та, что внутри него! Другая, которая писала его рассказы, выражалась в погружении в темные тайны — это была часть Лютера Хокинса, которую мы никогда не узнаем.

Именно эта часть управляла им, когда он прислал мне свою пишущую машинку. Его пишущая машинка! Когда он писал, то превращался в кого-то другого. Руки другого «я» нажимали клавиши.

Мысли этого другого «я» лились потоком из диких бездн воображения. Пишущая машинка имеет ауру, она пронизана чуждой личностью. У нее есть душа.

— У тебя… разболелся живот, — грубо отрезал я. — В это невозможно поверить!

— Я знаю. — Айрес уже был на ногах. — И я знаю больше. О, гораздо больше! Хокинс был колдуном, по крайней мере, он знал секреты, которые мы бы назвали темной магией. Он знал, что умрет, и послал мне пишущую машинку из ненависти. Должно быть, он что-то с ней сделал. Знаешь, как его нашли мертвым? Не на полу — над машинкой. Его последний вздох, уходящий в клавиши — и записка на валике, которую он прислал мне, последнее, что он написал! Разве ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать?

Неужели ты не понимаешь? Лютер Хокинс мертв, но его душа заключена в пишущей машинке!

Это показалось мне настолько смешным, что захотелось расхохотаться. Гротескность этой фразы была убийственной. Я подумал: «Тело Джона Брауна гниет в могиле, но его душа продолжает идти вперед». Это было очень, очень смешно. Только Стивен Айрес смешным не казался. Когда он выкрикнул последние слова, то упал в обморок, и мне потребовалось пять минут, чтобы привести его в чувство, — пять минут и остатки моего драгоценного бренди.

В течение этих пяти минут у меня было немного времени на размышления, и мысли мои были не из приятных.

На этот раз я сыграл роль Фрейда-любителя и оказался не прав. Предположим, Айрес изрекает истину. В конце концов, в этом мире существуют странные вещи, необъяснимые тайны. Каталепсия, телепатия и странные трансы, навязчивые идеи, ликантропия и безымянные страхи признанной психопатологии. В 1600 году все это сошло бы за колдовство, но сегодня было научными фактами. Гипноз и все остальное, ведущее в царство скрытых, неведомых, ментальных сил. Предположим, Хокинс вложил свою личность в пишущую машинку, которая представляла собой столь значительную его часть, как раз перед смертью, последним желанием он влился в то, что было такой же частью его самого, когда он писал, как и его руки. Конечно, Айрес верил и боялся. Но чего? Почему он так уверен, что Хокинс ненавидит его достаточно сильно, чтобы сделать это? Почему он так беспокоится? Здесь скрывалось больше, чем казалось на первый взгляд.

Я много думал и волновался, пока не привел Айреса в чувство.

Когда он сел, мы оба притихли.

— Послушай, Стивен. Ты немного дрожишь. Давай я отвезу тебя домой.

— Да… Нет. Нет! Не приходи! Я в порядке, пожалуйста…

Но я вытащил его за дверь и посадил в машину. Он что-то пробормотал, слабо протестуя, но я настаивал. Мы приехали, я помог ему выйти и вошел с ним в холл его дома. А потом началось. Я услышал это. Стивен жил на втором этаже. Но я услышал это, доносящееся сверху сквозь стену. Щелк-щелк-щелк — от пишущей машинки. Щелк-щелк-щелк. На клавиши нажимали. Тинг! Звякнул колокольчик. Заскользил рычаг каретки. Щелк-щелк-щелк.

Стивен тоже услышал. Он начал стонать.

— Да, да, да! Я предупреждал тебя, пытался держать подальше.

Теперь ты знаешь, почему я боюсь, почему не понимаю, как я это делаю. Это моя пишущая машинка, ты слышишь? Это пишущая машинка Лютера Хокинса. И теперь ты знаешь, что я не столько боюсь, а скорее злюсь, понимая, что нахожусь в здравом уме! Я полностью сохранил рассудок, и все же слышу это.

Я был уже на середине лестницы, и Стивен нашел в себе силы бежать за мной по пятам, все еще бормоча.

— Видишь? Понял? Я сказал, что Лютер пишет мои рассказы. Но я не хотел рассказывать все. Я вообще не пишу. Даже не сажусь за стол. Я заправляю бумагу — ты знаешь, что я использую рулоны облигаций вместо отдельных листов — и машинка запускается.

Она начинает работать! А я сижу и смотрю, как опускаются литеры, как возвращается каретка, как нажимается клавиша пробела, а человеческие руки к ней не прикасаются. И теперь, когда все это закончится, появится новая история. Рассказ Лютера на пишущей машинке, напечатанный его мертвыми руками!

Он снова чуть не потерял сознание. Я взял ключи и открыл дверь. Признаюсь, был ошеломлен, но не настолько, чтобы не пойти в гостиную; не настолько, чтобы не ошибиться в направлении звуков, которых не должно было быть. Я ворвался в комнату, Айрес был рядом. Так все и обстояло. На столе стояла пишущая машинка Лютера Хокинса и бешено стучала, стучала, стучала у меня в голове. Маленькие щелчки с ужасом отдавались в моей голове; маленькие колокольчики звенели, когда строчки заканчивались.

— Это длится уже несколько месяцев, — прошептал Айрес. — Я боюсь выбросить ее или разбить, ведь Хокинс может сотворить что-нибудь похуже. Я знаю, что это не все, что он планировал — он, должно быть, знал с самого начала и разработал какой-то дьявольский план, частью которого является это. Но я не смею вмешиваться. Я испробовал все, все.

Его голос перекрыл стук машинки в одинокой комнате. Почему-то, понаблюдав за ней некоторое время, он не показался мне таким уж страшным. Механическое устройство, автоматически нажимающее на клавиши, вот и все. Мои глаза искали электропровод связи, его не было, и было глупо даже допускать подобное. Айрес испугался, и на мгновение я почувствовал то же самое.

Но сейчас настало время для здравомыслия.

— Что ты испробовал?

— О, многое. Я заправил первый рулон бумаги; ты в курсе, что они бывают тридцатифутовой длины. Машинка завелась еще до того, как я сел за нее, в тот первый раз. Я не поверил, пока не увидел, как история выплеснулась наружу. Его рассказ. С обратным интервалом по ошибкам. Линии перечеркнуты, как в рукописях.

Машинка остановилась примерно в футе от конца рулона, потому что история была закончена. Я вынул бумагу, вырезал, прочитал.

Заправил еще одну пачку, наверное, чтобы не сойти с ума, потом сел печатать. Литеры не сработали. Слышишь меня? Когда я печатаю, клавиши не работают! Я никогда не напечатал ни строчки на этой машинке, клянусь!

Щелк-щелк-щелк, стучала призрачная пишущая машинка, там, в этой комнате, щелкая над словами Айреса в ужасной насмешке.

— Я решил поэкспериментировать. Заправил еще рулон бумаги.

Появилась другая история, покороче. Машинка не печатала, когда в ней не было бумаги — я хотел оставить так навсегда, но не осмеливался, как не смел уничтожить машинку. Потому что если бы Хокинс мог так поступить со мной, то сделал бы еще хуже, если бы я вмешался. Понимаешь?

Щелк-щелк-щелк. Да, я понял. И содрогнулся.

— Однажды я попытался перекрыть каретку. Это не сработало.

Я попытался запутать литеры. И не смог сдвинуть их с места. Несколько раз я вставлял обычные листы бумаги. Машинка щелкала, но останавливалась в нижней части страницы. Машинка разумна. В других случаях я заправлял новые рулоны, и ничего не происходило; сначала ничего. Машинка не была готова писать.

Это было… размышление! А потом, нередко, посреди ночи я просыпался и слышал ее щелканье. Слышал, как машинка работает в темноте, призрачные руки клацали по клавишам в непроглядной тьме. Из каких непостижимых глубин рождалось это творчество?

В какие черные бездны попадает разум, сочиняющий эти истории? Истории, написанные из могилы, мысли из мозга, уже гниющего и разъеденного червями!

Щелк-щелк-щелк. Я не мог этого вынести и подошел к столу.

Машинка печатала на середине рулона, и я прочитал три предложения, как раз, когда они появились. Предложения Лютера Хокинса. Его стиль, его набор слов. Я провел рукой по клавишам.

Они не двигались. Я не чувствовал, что ими что-то руководит. Печать литер работала, и я ошарашенно посмотрел на метку стандартной модели машинки Л. С. Смита. Это был не призрачный инструмент из человеческих костей, а старая пишущая машинка Лютера Хокинса. Сбоку я прочел дату, печать и серийный номер устройства.

Она щелкала, понимаете, о чем я? Солнечная комната, обычная пишущая машинка на обычном столе, печатающая рассказ-ужастик без человеческих рук. Каждый щелчок отдавался болью в моем мозгу. Айрес уставился на меня остекленевшими глазами.

Я начал шептать, сам того не зная.

— Но почему? Почему? Почему Хокинс так ненавидит тебя и мучает? С какой целью, если бы он каким-то странным образом догадался, что умирает, он проклял тебя? Что он может надеяться получить, оживляя пишущую машинку своим духом и делая это?

Почему, Айрес?

«На то есть причина! — это был почти крик. — Я не осмеливался рассказать, но я был ему как сын. Он знал, что умрет и как. Я не рассказал тебе, как жутко мы поссорились перед его кончиной. У него были причины ненавидеть меня, а потом он узнал о своей смерти. У него была причина, поверь мне, и я не знаю, что он собирается делать, но ты должен остановить его, ради бога, останови его».


Я не сводил с машинки глаз. В конце последней строки прописными буквами было написано:

КОНЕЦ

Как всегда писал Хокинс. В машинке оставалось футов шесть бумаги. Я машинально выдернул ее — и саму историю. Не знаю почему. Наверное, я был немного не в себе, когда на меня кричал Айрес, а мой разум отвечал ему тем же. Знаю только, что без всякой причины заправил в пишущую машинку чистый лист обычной белой бумаги. Просто чтобы посмотреть, что произойдет, полагаю. Затем я повернулся к Айресу, думая о его последних словах.

— В чем дело, Айрес? Почему он так тебя ненавидел? Что ты такого сделал с Лютером Хокинсом, что так боишься?

Айрес побелел, как лист бумаги, который я только что вставил в пишущую машинку. Глаза у него были черные, как уголь. Его зубы блестели, как ключи.

— Я тебе скажу! Я украл два его рассказа — первые экземпляры, которые он прислал мне, когда мы были друзьями. Украл их, а он угрожал разоблачить меня. И он грозил мне еще, в безумном порыве своей силы. Он рассказал мне часть того, что узнал о демонологии, и я испугался. Так что я… я… о, нет!

О да. Пишущая машинка щелкнула снова. Поршень ходил вверх-вниз, щелкали клавиши. Это оборвало Айреса на полуслове и заставило меня опустить глаза. И я прочитал… это…

«Дорогой Блох!»

Да, мое имя! Мое имя, напечатанное на пишущей машинке, которая двигалась без помощи человеческих пальцев. Двигалась вперед.

«Дорогой Блох!

То, что пытается сказать вам Айрес, очень просто. Он убил меня. Это все объясняет. Молодой дурак испугался меня и прибегнул к очень простому трюку, который я должен был заподозрить, зная его талант к дешевой мелодраме. Он прислал мне отравленное письмо. Очень просто, как я уже сказал; я открыл его, уколол палец и умер. Детская хитрость, которая сработала с Борджиа — только такой дурак, как Айрес, был настолько безумен, чтобы придумать подобный план. Его нездоровая ненависть ко мне, должно быть, исказила его суждения; забавно, однако, что абсурдный план удался. Но не полностью.

У меня есть сила. Скорее, я обладал силой, поскольку меня больше не существует. С помощью прорицания я смог предсказать свою приближающуюся смерть и имя того, кто ее вызвал, хотя по законам чародейства не мог определить точный способ смерти и таким образом предотвратить ее. Все, что я знал, — это то, что я должен умереть, и Айрес каким-то образом убьет меня.

Поэтому я все спланировал. Отправил свою пишущую машинку, после того как сделал все необходимое, к Айресу. Он не посмеет уничтожить ее после того, что я ему сказал. Я хотел, чтобы он хранил ее, пока не сойдет с ума. Но теперь ты здесь, и я знаю лучший способ.

Эта записка, которую я сейчас пишу, разоблачит его как убийцу.

Спроси его о письме от 19 ноября, которое все еще заперто в моем столе. Телеграфируй в нью-йоркскую полицию, чтобы его доставили — крошечный кусочек отравленного дерева, застрявший в конверте, все еще виден. Задержи Айреса для полиции; не разглашай источник информации.

Итак, мой друг, задача выполнена. Не сомневайся в моих силах, но помни, что за пределами жизни существуют темные тайны, и тот, кто осмелится заплатить за них, может направить перст судьбы — и даже нажимать клавиши пишущей машинки.

Твой, Лютер Хокинс.»

Я пишу по памяти, в которой эти слова горят. Жгучий ужас последнего щелчка, которым была окончена подпись мертвеца, почти парализовал мои чувства. Я и не заметил, что Айрес стоит передо мной, глядя безумными глазами на обвиняющие слова, которые прозвучали в призрачном ритме мести. Тут он закричал во весь голос, опустил руки и выдернул бумагу из машинки.

— Да, да, это правда… я сделал это… но вы не можете обмануть меня, Хокинс… вы не можете… — Он разорвал бумагу, его безумные руки сжимали пишущую машинку, когда он поднял ее, чтобы швырнуть проклятую вещь на пол.

Потом Стивен Айрес упал. Нет, буду честен. Он не упал. Его толкнула пишущая машинка. Он держал ее в руках, и она рухнула прямо на него. Он упал на пол под ее напором; пишущая машинка врезалась ему в грудь, Стивен Айрес перестал кричать, и ее поверхность окрасилась кровью. В аппарате остался крошечный клочок бумаги. Теперь, на застывшем навеки теле, щелчки возобновились. Слабо, но верно, была напечатана последняя строчка. А потом — последний удар. Машина подпрыгнула и раскололась от взрыва. Литеры, клавиши, внутренние детали разлетелись по всей комнате в беспорядочных обломках того, что когда-то было пишущей машинкой Лютера Хокинса.

Прежде чем выбежать, я подобрал клочок бумаги, поднял его и прочел последнюю эпитафию:

«Здесь покоится тело Стивена Айреса и душа Лютера Хокинса».

Я пишу все свои рассказы авторучкой.

Перевод: К. Луковкин

Награда скрипача

Robert Bloch. «The Fiddler's Fee», 1940.


1

Дверь гостиницы распахнулась, и вошел Дьявол. Он был тощ, как покойник, и белее савана, в котором тот обычно лежит. Глаза его были глубокими и темными, как могила. Рот багровел сильнее, чем врата ада, а волосы казались чернее, чем пропасть. Хоть он выглядел как денди и выбрался из прекрасной кареты, это был, несомненно, он: Сатана, Отец Лжи.

Трактирщик съежился. У него не было ни малейшего желания принимать у себя эмиссара Тьмы. Трактирщик задрожал от улыбки дьявола, в то время как его глаза обшаривали тело нечистого в поисках хвоста или раздвоенных копыт. Тут он заметил, что дьявол несет скрипичный футляр.

Значит, это не он! Трактирщик прошептал про себя молитву.

Это длилось лишь мгновение. Через минуту он уже дрожал от страха. Если этот человек, похожий на дьявола и несущий футляр для скрипки, не Сатана, тогда он, должно быть…

— Синьор Паганини! — прошептал хозяин.

Незнакомец склонил темноволосую голову и медленно улыбнулся.

— Добро пожаловать, — дрожащим голосом продолжал трактирщик, но на его лице не нашлось места улыбке, как будто он предпочитал этому человеку воплощение своего первого страха. Ведь с дьяволом, вероятно, и можно иметь дела, но чего ждать от его отпрыска?

Все знали, что Паганини — сын самого дьявола. Он был похож на него, и о его нечестивой жизни ходило множество зловещих легенд. Говорили, что скрипач-виртуоз пьет, играет и любит, как Князь Тьмы, и питает одинаковую ненависть ко всем людям. Конечно, он играл как Люцифер — в такие моменты под мышкой у него был инструмент адской силы, скрипка, чье возвышенное звучание сводило с ума всю Европу. Да, даже здесь, в этой крошечной деревушке, люди знали и боялись странной и ужасной легенды о судьбе самого знаменитого скрипача в мире. Из Милана, Флоренции, Рима — да из половины столиц континента — непрерывно приходили всё новые фантастические истории. «Паганини убил свою жену и продал ее тело дьяволу». «Паганини создал Общество против всех богобоязненных людей». «Любовниц Паганини предлагают на Черной мессе». «Музыка Паганини написана самими демонами из ада». «Паганини — сын дьявола».

Возможно, то и были легенды, но жестокое поведение, приписываемое маэстро, оказалось правдой. Его скандальные любовные похождения, презрительное отношение к знати подтверждались снова и снова. Сплетни, клевета, злоба — всему этому было подтверждение. Но оставалась одна сияющая истина.

Никто никогда не играл на скрипке Никколо Паганини. Поэтому трактирщик поклонился, несмотря на страх. Он послал конюха сменить лошадей и обслужить кучера, проводил синьора в лучшую комнату и ожидал его в гостиной с тщательно накрытым столом. Его ждал еще один человек — сын трактирщика, которого тоже звали Никколо.

Юный Никколо знал о великом человеке даже больше своего отца. Парень знал о скрипке больше, чем кто-либо в деревне, за исключением Карло, сына виноторговца. Оба мальчика с раннего детства учились в местной консерватории, и между ними существовало острое соперничество; равно и между их семьями, каждая из которых воспитывала подающий надежды гений своих наследников.

Теперь Никколо ожидал увидеть великого человека. Какой триумф над Карло! Есть о чем говорить в ближайшие недели!

Может быть, он, Никколо, даже поговорит со знаменитым музыкантом — если святые будут добры, — и получит ответное слово.

Но надеяться на это было почти невозможно. Паганини не интересовался мальчиками. И все же Никколо был полон решимости увидеть его; он не боялся легенд. Мальчик ждал, готовя еду на кухне, прислушиваясь к звуку шагов на лестнице наверху.

Они раздались.


Паганини сидел в одиночестве за большим обеденным столом.

Никто из посетителей не смотрел на великого человека, и тот, казалось, был доволен одиночеством — он, любивший аплодисменты, лесть, почтение. Его худое, ястребиное лицо, удивительно зловещее в свете лампы, отбрасывало черную размытую тень на стену. Тщательно завитые волосы торчали двумя роговыми прядями на фоне этой тени, и когда входивший трактирщик заметил это, то чуть не пролил вино.

Паганини ел и пил мало, как и подобает злодеям. Он не произнес ни слова, не улыбнулся и не нахмурился.

Закончив, маэстро откинулся на спинку стула и уставился на пламя свечи. Казалось, его глаза рассматривали ад. Трактирщик вышел из комнаты, крестясь. Этот молчаливый гость действительно был сыном дьявола! В коридоре он наткнулся на Никколо, подглядывающего за бледным скрипачом.

— Нет, уходи! — прошептал отец. — Ты не должен это делать.

Но Никколо, двигаясь как зачарованный, вошел в гостиную.

Голос, не похожий ни на один из тех, что слышал его отец, почти машинально вырвался из его горла.

— Добрый вечер, синьор Паганини.

Глаза отвлеклись от пламени, вобрав в себя частичку огня.

Долгий, пристальный взгляд пронзил лицо Никколо, словно темное копье.

— Щенок знает мое имя. Ну и ну!

— Я много слышал о вас, синьор. Кто в Италии не знает имени Паганини?

— И бойся его, — серьезно сказал скрипач.

— Я не боюсь вас, — медленно ответил мальчик.

Его глаза не опустились, когда маэстро ответил на это волчьей улыбкой.

— Да? — замурлыкал скрипач. — Да, это так. Ты не боишься меня.

Я чувствую это. И-почему?

— Потому что я люблю музыку.

— Потому что он любит музыку, — повторил Паганини, жестоко подражая интонациям, пока фраза не стала дразнящей. Затем, медленно, когда его взгляд снова вернулся к мальчишке, добавил: — Но музыка любит и тебя, мальчик. Я чувствую, и это странно.

Протянулась рука — бледным призраком с выступающими жилами, указывавшими на нежную силу, какой бы удивительной она ни казалась. Рука указала Никколо на стул. Она же налила вина в бокал. И она же медленно забарабанила по столу.

— Ты играешь?

— Д-да, маэстро.

— Тогда сыграй для меня.

Никколо бросился в свою комнату. Любимая скрипка прижималась к его сердцу, когда он бежал назад.

— Это такая беда, маэстро. Скрипка не поет.

— Играй.

Никколо заиграл. Он никогда не помнил, что именно играл в ту ночь; только знал, что это само пришло к нему, и играл так, как никогда прежде. И лицо дьявола улыбалось музыке. Никколо остановился. Паганини спросил, как его зовут. Он ответил. Паганини расспрашивал мальчика о его учителе, его практике, его планах. Никколо ответил на все вопросы. И тут Паганини рассмеялся. В свою очередь трактирщик, подслушивавший в коридоре, вздрогнул, услышав этот смех. Этот смех словно прорвался из-под земли прямиком из ада. Это был смех рыдающей скрипки, которую играл падший ангел в пропасти.

— Дураки! — крикнул маэстро. Потом посмотрел на Никколо.

Что-то внутри мальчика умоляло его отвернуться. Но, как и прежде, мальчик не сводил с него глаз, пока мастер-музыкант не заговорил.

— Что я могу сказать? Должен ли я посоветовать тебе пойти к хорошему учителю и купить лучшую скрипку? Должен ли я вообще давать тебе деньги на эти цели? Да, но зачем? У тебя есть дар, но ты никогда им не воспользуешься.

Паганини усмехнулся.

— Возможно, ты талантлив, и сможешь даже добиться некоторой славы, определенного успеха. Но истинного величия с помощью учителя, инструмента или тренировки ты не достигнешь. У тебя должно быть вдохновение — как у меня.

Никколо стоял, дрожа, сам не зная почему. В словах, которые он услышал, была роковая убедительность. Этот намек на некую власть, на окончательное знание пугал его.

— Человек должен сочинять свою собственную музыку, и играть ее, — продолжал голос. — И ни один смертный учитель не сможет дать тебе это.

Внезапно Паганини встал.

— Прошу прощения. Я забыл. Я пришел сюда, потому что у меня назначена встреча неподалеку. Я не могу заставлять ждать моего… того, кого я должен увидеть. А теперь я пойду. Но спасибо за твою игру.

Лицо Никколо вытянулось. Он был уверен, что через минуту-другую маэстро откроет то, что ему очень хотелось узнать. Никколо чувствовал то же, что и Паганини. Он знал, что в нем заложен великий талант; знал, что любое обычное обучение направит этот талант по стезе чисто механического совершенства. Существует связь между его скромными попытками и величием этого человека. И если бы Паганини заговорил! Теперь уже слишком поздно! Черный плащ взметнулся, когда скрипач направился к двери. Затем в темном порыве Паганини сорвал с себя одежду и повернулся.

— Жди.

Он смотрел, и Никколо чувствовал, как глаза Паганини словно раскаленные щипцы открывают, изучают, разрывают и исследуют его душу.

— Пойдем со мной. Будем вместе на нашей встрече.

Из коридора в конце комнаты донесся едва слышный вздох.

Никколо знал, что это голос отца, но ему было все равно. Когда дверь в темноте распахнулась, он подошел к музыканту. Они ушли вместе.

— Этой ночью я отдам тебя в ученики к истинному мастеру, — прошептал Паганини.

2

Это была долгая прогулка вверх по склону к Пещере дураков. В полночь дорога была пустынна, но она всегда была пустынна, потому что здешние боялись пещеры. Говорили, что дьявол обитает в ее туманных окрестностях, а в саму пещеру никогда не заходили — считалось, что ее глубины ведут в сам Тартар. Это была долгая и одинокая прогулка, странная среди извилистых тропинок и извилистых каменных проходов, но Паганини не останавливался.

Он уже проходил этим путем.

Теперь костлявая рука сжала смуглые пальцы Никколо ледяной хваткой, наполненной такой холодной нечеловеческой силой, что мальчик вздрогнул. Но он последовал за ней сквозь морок, мглу и туман, скрывавшие чистый свет звезд; последовал ко входу в пещеру, словно побуждаемый магией голоса Паганини. Потому что маэстро говорил все это, и говорил без стеснения. Почувствовав родственную душу, он открылся мальчику.

— Они говорят, что я отродье дьявола, но это ложь. Всю жизнь мне так твердили, даже отец, проклятый дурак! В академии мои однокурсники делали мне знаки рогами, а девочки с криками убегали от меня. Они кричали на меня, живущего ради музыки и гармонии! Но сначала мне было все равно. Я жил ради своего призвания и много трудился. Я всегда чувствовал в себе эту искру, пылающую пламенем. А потом, с первыми выступлениями, я снова пришел в мир людей. Мою музыку приветствовали, но меня ненавидели, называли «дитя дьявола», потому что я был уродлив и с дурным характером. Я снова попытался погрузиться в работу, но на этот раз этого оказалось недостаточно, потому что я знал, что моя игра несовершенна. У меня был талант, но я не мог его выразить. Через некоторое время я начал размышлять на эту тему. Мое творчество было несовершенно, и мир ненавидел меня.

Дитя дьявола? Почему бы и нет? Я узнал нужный способ и учился.

Я читал старые запрещенные книги, которые нашел в больших библиотеках Флоренции. И явился сюда. Ты ведь знаешь, что существует легенда о Фаусте. Есть способы встретиться с силами, которые способны наделить людей чем-то в обмен на что-то.

Они вошли в пещеру, и когда руки Никколо задрожали при этих словах, хватка музыканта усилилась.

— Не бойся, парень. Оно того стоит. В такой же вечер, тринадцать лет назад, я был мальчиком вроде тебя, может, чуть старше.

Я шел сюда один и с теми же страхами. И это было хорошо. Когда я вышел из пещеры, у меня был дар, которого я жаждал. С тех пор, меня знает весь мир. Слава, богатство, красивые женщины — весь земной успех был в моих руках. Но еще больше и важнее — это моя музыка. Я научился сочинять и играть. Говорили, «его песни» доносятся до ангелов и звезд. У меня есть этот дар. И ты, тот кто знает об этом, любишь то, что родилось внутри тебя. Музыка — этой ночью ты примешь тот же дар.

Никколо хотелось бежать, выбраться из этой глубокой пещеры, где пар клубился фантастическими узорами. Он хотел перекреститься, когда услышал бульканье и гул из глубины впереди.

И тут ему в голову пришла любопытная картина-Карло Зуттио, сын виноторговца. Карло тоже ходил в консерваторию, и он был дураком. Но у него была лучшая скрипка и частные уроки, так что он играл лучше, чем Никколо. И его родители были богаты, и они хвастались перед отцом Никколо своим сыном и его музыкой.

Весь город знал, что Карло пойдет в большую школу в Милане.

Он, Никколо, не сможет учиться дальше — останется работать в гостинице, а когда-нибудь, когда станет старым и толстым, будет играть на деревенских свадьбах за выпивку.

Карло будет богат и знаменит, когда вернется, весь в шелках.

Значит, Никколо больше ему не ровня, простой трактирщик.

Именно это видение, а не любовь к музыке посетило Никколо в недрах земли. Именно это видение заставило его улыбнуться и последовать за Паганини, когда они вошли в самое сердце горячего тумана и опустились в темноте на колени на камни. Затем Паганини произнес тайное имя, и земля загремела. Он сотворил не крестное знамение и стал молиться голосом черным и ползучим. Затем туман стал красным, грохот усилился, и Никколо был официально представлен учителю.

3

Паганини проявил хитрость. Это была сделка. Для него полагалось три года, не больше, но Паганини выиграл тринадцать.

Остальные десять лет достались маэстро в качестве платы за руководство. Это было честное, деловое соглашение. Именно это потрясло Никколо больше всего, когда он вернулся домой. Все обстояло так по-деловому. За этим скрывался ужасный намек на цель; сила знала, что делает — не было ни тщеты, ни слепого зла.

Все было устроено именно так.

Три года. Но в сердце Никколо звучало пение, которое заглушало дрожащие молитвы отца, пение, которое достигло триумфальных высот, когда на следующий день он играл в консерватории.

— Паганини научил меня, — вот все, что сказал Никколо, когда от удивления воскликнули преподаватели. — Меня научил Паганини, — улыбнулся Никколо.

С каждой неделей его игра становилась все искуснее. Никколо, который плохо читал ноты, просто сочинял. Он импровизировал.

Преподаватели купили ему новую скрипку, и в день фестиваля именно Никколо выступил в качестве солиста с венецианским оркестром, хотя Карло был вторым в конкурсе на эту должность.

Никколо получил стипендию и уехал в Милан. Отец молился, но ничего не говорил. Паганини не писал, но о его триумфах во Франции стало известно.

В Милане Никколо произвел в школе сенсацию. Карло тоже приехал сюда, родители платили за его обучение, и Карло добился успеха. Он усердно учился и работал, умело играл. Но возвышенный голос Никколо был рожден внутренним вдохновением.

Он овладевал техникой, с которой простая практика не могла соперничать. В течение года длилось постоянное противостояние между двумя деревенскими мальчиками — Никколо и Карло. Вся школа знала, что у Никколо есть талант. У Карло были амбиции.

Битва за совершенство была смертельной.

Никколо взрослел. Его лицо уже оформилось в четкие линии, и яркий свет делал их жесткими и резкими. Ходили слухи, что ночи он проводил в учебе, опустошавшей его. Правда заключалась в том, что ночи Никколо проводил в страхе. Он вспоминал свидание в Пещере дураков и предвкушал грядущие дни. Всего два года — и столько дел!

Он был глупцом. Но личность Паганини затмевала его собственную, доминировала над ней, это он был лидером. Теперь юноша это знал. Паганини хотел, чтобы его одурачили, чтобы он мог заключить такую сделку и продлить свою жизнь за счет другой. Вот почему он забрал Никколо. Никколо часто задавался вопросом, что могло бы случиться, если бы Паганини пошел один к своему деловому партнеру. Он задумался, потому что через два года предстояло уехать — и его не одурачат.

Два года! Никколо ворочался на подушке и содрогался от этой мысли. Он не мог надеяться повторить то, что сделал Паганини в тринадцать лет. Он не мог добиться многого, кроме первоначального признания; ни слава, ни богатство не будут принадлежать ему в столь короткое время. Но одно он мог сделать — победить соперника. Карло. Теперь Никколо ненавидел Карло. Раньше такого не было. Мальчики соперничали, но по-дружески. С той самой ночи в Пещере дураков Никколо играл и на виолончели. Карло не отставал. Никколо обнаружил, что работа дается ему почти без усилий. Его руки бездумно двигали смычком, а пальцы, казалось, не слушались. В его музыке не было ни торжествующего трепета, ни ощущения мастерства от легкой игры.

У Карло это было, потому что он работал и старался, чтобы добиться мастерства, и когда он делал это, то чувствовал удовлетворение. Более того, без помощи сверхъестественного дара Карло слишком рьяно боролся за признание. И школа любила Карло.

Учителя признавали его работу и хвалили за нее. Они не хвалили Никколо, потому что не понимали его методов. Он озадачивал их.

Другие ученики любили Карло. У него были деньги, и он был щедр. Он покупал сладости своим друзьям, смеялся вместе с ними на совместных вечеринках. У Никколо не было ни денег на сладости, ни хорошей одежды для вечеринок. Ученики благоговели перед ним и пугались его лица. Карло тоже был красив. Девочки любили Карло. Даже Элиссе он нравился. И это делало ночи Никколо еще мучительнее.

4

Волосы Элиссы горели на подушке желтым пламенем. Глаза Элиссы страстно сверкали драгоценными камнями. Губы Элиссы напоминали красные врата наслаждения. Руки Элиссы были…

Бесполезно. Никколо не мог придумать ничего поэтичнее. Все, что он знал, — это то, что Элисса всегда горела в нем. Ее красота хлестала его по обнаженному сердцу.

На самом деле Элисса Роббиа была очень хорошенькой блондинкой, но Никколо был влюблен, а юность знает только обожествление. Элисса гуляла с Карло, ходила с ним на вечеринки, и они вместе танцевали на фестивале. Весь второй год они пробыли вместе. Никколо всегда наблюдал за ними из-за угла. Раз или два он заговаривал с объектом своего обожания, но она, казалось, не замечала его, несмотря на все его попытки заинтересовать ее.

Она предпочитала красивого Карло. Итак, Никколо работал. Он переигрывал Карло, хотя теперь это было нелегко. Несмотря на тайную силу Никколо, Карло, казалось, был вдохновлен любовью.

Карло играл свои самые трудные пассажи, овладевая каждым элементом почти безупречной техники, которой уже владел Никколо.

И все же в конечном счете Никколо всегда побеждал. Лучшие учителя были теперь смущены представлением, устроенным двумя своими выдающимися учениками. Часто зрителями выступали посторонние люди. Опера посылала дирижеров послушать учеников, и знатные люди со всего юга посещали салоны в местных аристократических домах, когда играли знаменитые ученики. Официально ничего обсуждалось, но предполагалось, что в течение года кого-то из мальчиков ждет концертный дебют.

Оба знали это, хотя больше не разговаривали друг с другом.

Оба неистово работали. Они подозревали, что решающим будет финальный концерт сезона. Обоим было предложено исполнить какую-нибудь сольную композицию. Никколо окончил свою работу на месяц раньше. То, что произошло в его темной комнате, останется в тайне, но он вышел оттуда с тем, что считал настоящим шедевром. Он работал, как никогда раньше. Он победит, он опозорит Карло перед всеми, опозорит его перед Элиссой.

Юноша не мог дождаться вечера. Сцена школы была освещена, и дом был заполнен теми, чьи драгоценности отражали этот свет.

Об учениках прошел слух, и в зале собрались музыкальные знаменитости со всей Италии. И мастер тоже был там — да, это был сам Паганини! Они сказали, что пришли посмотреть на Никколо, его бывшего ученика. Какой триумф! Никколо дрожал от восторга, поглаживая свою скрипку и дожидаясь конца соло за кулисами. Сегодня он предстанет перед самим Паганини, когда одержит победу над соперником.

Ничто не могло сделать его счастье более полным! Кстати, где Карло? Он еще не появился за кулисами. Он сидел там — в аудитории! С Элиссой. Что все это значит? Номер закончился. Директор объявлял его имя.

— К сожалению, солист, который должен был состязаться с синьором Никколо сегодня вечером, Карло Зуттио…

Что это было?

— Уволился из школы…

Да? — …из-за женитьбы.

Женитьбы на Элиссе!

Он сделал это, зная, что проиграет сегодня, бросил музыку, занялся ремеслом отца и женился на Элиссе. А теперь он устроил так, чтобы об этом объявили, чтобы лишить Никколо победы! В сердце Никколо поднялось горькое отчаяние и черный гнев. Но когда прозвучало его имя, он выступил вперед и заиграл. Он сыграл свой номер, но не тот, который планировал. Сейчас он импровизировал, вернее, импровизировала ненависть, полыхавшая в нем. Он сорвал свой гнев на инструменте, неистово терзая и обдирая ее. И по залу поползли волны ужаса.

Сквозь красный туман блеснули черные глаза Паганини, улыбка сползла с лица Карло, губы Элиссы побледнели. Никколо увидел, как ее глаза стали пустыми, и вложил в них свою музыку.

Раньше она его не замечала, да? Что ж, теперь она его не забудет — не это, а вот это. Проваливаясь в ад, возносясь по спирали к небесам, крича и шепча о проклятии и славе, скрипка аккомпанировала темным голосам, которые звенели в мозгу Никколо.

У Никколо не было ни рук, ни пальцев. Он весь состоял из скрипки. Его тело было частью инструмента, а разум — частью композиции. В обоих играл некто другой.

Он закончил.

Тишина.

Потом гром аплодисментов.

И пока он кланялся и улыбался, а звук разрывал барабанные перепонки, его глаза сквозь толпу вонзились в пустое лицо Элиссы. Никколо сегодня выиграл и проиграл. Но он снова победит.

5

Они пришли к нему после концерта. Они предлагали ему деньги за частное обучение. Через год, сказали они, он вернется и выступит в школе с сольным концертом.

Никколо с серьезным видом принял деньги. Предполагалось, что он потратит их на то, чтобы провести год в Риме, работая под началом великих мастеров в качестве эксклюзивного ученика. Но у Никколо были другие планы. Он знал, что Карло и Элисса вернутся в деревню, и собирался последовать за ними. Он поблагодарил директоров школы и собрался уходить. В коридоре стояла фигура в плаще. Это был Паганини.

Не говоря ни слова, бледный гений взял Никколо за руку, как и в ту ночь два года назад. Они вместе пошли по темным улицам.

— Ты хорошо играл сегодня, сын мой. Они сказали, что твоя музыка похожа на музыку Паганини — он улыбнулся. — Может быть, и так, ведь мы учимся у одного учителя.

Никколо вздрогнул.

— Не бойся. Через год ты обретешь всю славу, какую только пожелаешь. Мир склонится перед твоей силой. Ты ведь этого хотел, не так ли?

— Нет. — Никколо покачал головой. — Я не буду учиться и не поеду в Рим. Мои желания лежат в другой области.

Он рассказал Паганини о Карло и Элиссе. Маэстро выслушал.

— Значит, ты возвращаешься в деревню? Ну, если это то, что ты ищешь, я уверен, тебе помогут в поисках. Не отчаивайся.

Никколо вздохнул.

— Я боюсь этой помощи. Эта музыка — эта игра — это не часть меня. Она исходит из других источников, и я не испытываю удовлетворения, возбуждая своих слушателей. Сегодня вечером Карло и Элисса были взволнованы, но не мной, а музыкой. Неужели вы не понимаете?

Холодный шепот прорезал темноту, когда Паганини заговорил.

— Да, прекрасно понимаю, но ты — нет. Сегодня ты играл с ненавистью, и ненависть была в зале. Но когда ты пойдешь к Элиссе, ты будешь играть с любовью. Она будет взволнована. Ибо наш учитель в высшей степени преуспевает в любовных делах. Пусть твоя скрипка заговорит, и девушка станет твоей.

— А как же Карло?

— И снова пусть говорит скрипка. Ее голос сводит людей с ума.

Пусть же Карло услышит этот голос.

Медленный смешок сорвался с губ Паганини.

— Я знаю, как это будет. Ах, я знаю! Много лет назад я открыл эту тайну и хорошо ею воспользовался. Сведи с ума рогоносца и ухаживай за возлюбленной, радуясь подарку учителя! Я завидую твоим годам, мой друг. Это будет великим триумфом для тебя.

Сердце Никколо бешено колотилось.

— Вы действительно верите, что я могу это сделать? — спросил он.

— Конечно. Тебе дана сила, пусть она ведет тебя к вожделенной цели. — Голос Паганини стал серьезным. — Но я не об этом собирался говорить, когда ждал тебя сегодня вечером. Нужно сказать еще кое-что. Я хочу напомнить тебе, что через год у тебя назначена встреча в Пещере дураков.

— Я боюсь.

— Это условия сделки, и ты должен явиться.

— А если я не пойду?

— Об этом я не могу говорить. Он придет за тобой, я знаю. И жестоко отомстит.

— Я бы хотел, — голос Никколо был полон ненависти, — чтобы мы никогда не встречались. Вы довели меня до этого — втянули в эту дьявольскую сделку! Я был дураком и должен бы убить вас за это.

Паганини остановился и посмотрел на юношу. В его глазах блеснул лед.

— Возможно. Но подумай про грядущий год. Ты завоюешь Элиссу и сведешь Карло с ума. Добейся Элиссы и сведи Карло с ума.

Добейся Элиссы и сведи Карло с ума…

Его голос был похож на скрипку, играющую и проигрывающую одну и ту же проклятую льстивую трель, пока она не пронзила мозг Никколо.

— Не думай о мести. Отправляйся в Пещеру дураков через год, но сначала завоюй Элиссу и сведи Карло с ума.

Все еще шепча эти слова, Паганини повернулся и исчез в темноте. И Никколо шел по улицам, бормоча себе под нос:

— Я завоюю Элиссу и сведу Карло с ума.

6

Вернувшись домой, Никколо не остановился в гостинице отца.

Теперь у него были деньги, и он снял комнаты в городе, под квартирой молодоженов, за которыми следил. Он не видел их целый месяц, пребывая в своей темной комнате со скрипкой. Теперь он играл в темноте, так как не нуждался в нотах. Он разрабатывал только две темы. Одна была мягкой, сладкой и нежной, волнующей и страстной красотой.

Когда Никколо играл, его лицо пылало в экстазе, и тепло наполняло все его существо. Вторая тема выскользнула из темноты. Потом становилась мягче. Потом начинала бегать, прыгать и танцевать. Сначала она пищала, как крыса, потом лаяла, как собака, и, наконец, завывала, как черный волк. Это был дьявольский вой чудовищной силы, и когда Никколо сыграл его, руки его задрожали, и он закрыл глаза. В течение месяца Никколо снова и снова проигрывал эти две темы в своей крошечной комнате — в одиночку. Вернее, не совсем один, потому что в его мозгу звучал шепот, подсказывающий каждый звук, и невидимая рука вела смычок по струнам. Никколо играл без остановки, он похудел и осунулся. Через месяц музыка стала частью его самого, и он был готов…

Потребовалась неделя, чтобы снова подружиться с соседями.

Ещё через неделю он уже изучил их привычки, узнал, когда Карло работал в винном погребе и оставлял Элиссу одну. Затем, однажды днем, Никколо посетил Элиссу. Пока они разговаривали, она величественно восседала в облачении своей белокурой красоты, и через некоторое время Никколо предложил ей что-нибудь сыграть. Он достал скрипку и провел смычком по струнам, не сводя глаз с ее лица. Пока он играл, его глаза не отрывались от ее лица.

Его глаза наслаждались ее лицом, как музыкой наслаждалась ее душа. Мелодия звучала снова и снова; в бесконечных вариациях она поднималась в парящей рапсодии. И Элисса тоже поднялась и подошла к нему, ее глаза были пусты, если не считать наполняющего душу величия музыки. Потом Никколо отложил скрипку и обнял ее.

Он пришел на следующий день и на следующий. Он всегда приносил скрипку и играл, и она всегда отдавалась музыке. Несколько месяцев Никколо был счастлив. В течение многих месяцев он играл каждый день, и его ночи наконец, обрели покой.

Карло ничего не подозревал.

Никколо начал строить планы. Скоро он вернется в Милан на сольный концерт. После этого прославится — и отбудет в турне.

Под влиянием своей любви он написал достаточно, чтобы обеспечить себе успех в дебюте. Он возьмет Элиссу с собой, и вместе они достигнут невиданных высот. И тут он вспомнил. Он не мог поехать ни в Милан, ни на концерт. В тот вечер у него была назначена встреча в Пещере дураков.

Никколо не хотел умирать. Он не хотел отдавать свою душу.

Проклятая сделка! Но выхода не было. Каждый день, видя Элиссу, он с еще большим рвением мечтал о жизни. Зная, что конец близок, он приходил все чаще, рисковал все больше и больше. Он считал часы, минуты. За три дня до назначенного времени он пришел туда вечером. Карло опаздывал, поэтому Никколо играл.

Элисса сидела, ее лицо было пустым, как всегда, когда он играл.

Иногда Никколо ловил себя на том, что жалеет, что у него нет обольстительной музыки, что сам по себе он не вызывает такого обожания у любимой женщины. Но это было слишком много, чтобы надеяться; Элисса любила Карло, и только музыка отдавала ее Никколо. Этого было достаточно. Чары оказались сильны.

Никколо играл сегодня так, как никогда не играл раньше, и, когда музыка стала громче, она заглушила звук шагов на лестнице.

Карло был здесь.

Никколо перестал играть. Элисса открыла глаза, словно очнувшись от глубокого сна. И Карло повернулся к ним обоим. Он стал крупным мужчиной, его сильные руки судорожно сжимались и разжимались. Тяжелое тело Карло метнулось через комнату, и руки потянулись к горлу Никколо, но так и не добрались до него.

Тонкие руки Никколо лежали на скрипке, и он начал играть. На этот раз он играл не любовную мелодию. Эта музыка была другой — песня безумия. При звуке крысиного писка Карло остановился.

Никколо наблюдал за тем, как вопли скрипки нарастают. Глаза Карло расширились. Визг перешел в стон. Широко раскрытые глаза Карло покраснели. Стон превратился в нарастающий лай, в вопль агонии. Карло схватился за голову. Он отступил назад и опустился на колени.

Никколо продолжал играть. Скрипка взвизгнула, смычок задвигался вверх и вниз, как раскаленная докрасна кочерга, опускающаяся на человеческую плоть. Никколо играл до тех пор, пока Карло не покатился по полу, лая в такт, с пеной на губах. Никколо играл до тех пор, пока комната не наполнилась ужасными звуками, пока стекло не задрожало от вибрации, а пламя свечи не заколебалось в агонии. Никколо доиграл и остановился.

Карло лежал и стонал, потом поднялся на колени и посмотрел на Никколо. Потом взглянул на Элиссу. Никколо проследил за его взглядом. Элисса… он забыл Элиссу! Он заиграл музыку безумия и забыл, что она по-прежнему в комнате. Элисса лежала там, где упала, и лицо ее было белым, как у мертвеца. Карло посмотрел на нее и рассмеялся. Никколо всхлипнул. Слезы катились по его щекам.

Муж и любовник смеялись и рыдали вместе. Все было кончено.

Она умерла, а он сошел с ума. А через две ночи Никколо должен отправиться на свидание в Пещеру дураков. Так вот каков был дар Сатаны! Эта ужасная насмешка и привела его сюда. Мертвая женщина лежала на полу, а безумец ползал подле нее, хихикая.

Никколо поднялся, чтобы уйти. Смычок случайно задел струны.

Безумный Карло со смехом поднялся и схватил скрипку. Он разбил ее об угол и выбросил из окна. Все еще смеясь, он обернулся, но в его глазах не было ненависти. И тут Никколо осенило.

— Карло, — прошептал он. — Карло.

Свихнувшийся муж рассмеялся.

— Карло, твоя жена умерла. Но я не убивал ее, клянусь. Это был дьявол, Карло. Дьявол, обитающий в Пещере дураков. Ты хочешь отомстить за смерть жены, не так ли? Карло? Тогда найди дьявола через две ночи в Пещере дураков. Запомни, Карло, через две ночи в Пещере дураков. Я останусь с тобой до тех пор и скажу, куда идти.

Безумец рассмеялся. Никколо тихо повторил свое предложение. Он шептал это всю ночь, пока безумный Карло спал. Он шептал и на следующий день, когда они сидели рядом с телом мертвой женщины. Наконец, когда Никколо поднялся, чтобы ехать в Милан, он почувствовал, что Карло все понял и пойдет куда нужно. Скрипач с улыбкой удалился, оставив хихикающего сумасшедшего и его мертвую жену в темной комнате.

7

В ночь путешествия Никколо горько, но часто улыбался. В конце концов, все получилось! Он обманет дьявола, отправив вместо него Карло. Теперь он может играть на концерте и прославиться. Бедная Элисса, конечно, умерла, но были и другие женщины, которые услышат песню любви. Это было хорошо.

Было приятно слышать похвалы в Милане. Его старые учителя обсуждали, а однокашники собирались вокруг него и шептались о знаменитостях, которые придут на концерт сегодня вечером.

Никколо был так занят в тот день, что забыл одну очень важную вещь. В самом деле, он только что поужинал в своей гардеробной, когда вспомнил про это. Карло сломал скрипку! Сбитый с толку трагедией, недосыпанием и грандиозными планами, Никколо упустил из виду этот факт. Его скрипка не имела для него особенной ценности, так как Никколо знал, что может сыграть на любом инструменте. И все же инструмент был необходим. Он поднялся, чтобы позвать директора, когда дверь открылась. Вошел Карло. Карло был вне себя. Глаза его блестели, зубы были оскалены, но он держался прямо. Похоже, безумец сумел взять себя в руки и остаться незамеченным.

Никколо, увидев его, замер на месте. Волна страха подступила к горлу.

— Карло, почему ты здесь? Ты забыл про Пещеру дураков?

Карло усмехнулся.

— Я ходил туда вчера вечером, Никколо, — прошептал он. — И сегодня я здесь, чтобы посмотреть, как ты играешь. Ты скоро будешь играть, Никколо.

Николло дико заикался.

— Но… но что ты нашел в пещере? Я имею в виду, был ли там Тот, кто ждет и что он хотел от тебя?

Карло улыбнулся еще шире.

— Не беспокойся. Я дал ему то, что он хотел. Все было улажено вчера вечером.

— Ты серьезно? — прошептал Никколо. — Ты заложил свою душу?

— Так и было. Мы заключили сделку.

Карло усмехнулся.

— Тогда почему ты здесь?

— Чтобы принести тебе это. Я сломал твою скрипку, а сегодня ты должен играть.

Карло сунул сверток в руки Никколо. В этот момент вошел суфлер.

— Маэстро! Концерт начинается. Вас ждут на сцене. О, какая толпа собралась на ваш дебют! Ах, никогда не было такого ажиотажа — вы играли всего один раз, год назад, но они вспомнили и вернулись. Это замечательно! Но скорее же, скорее!

Никколо ушел, и ухмыляющийся Карло последовал за ним, стоя за кулисами, пока скрипач выходил на сцену. В замешательстве Никколо развернул сверток, бросил бумагу за кулисы, взял скрипку и смычок и повернулся лицом к аплодирующей публике.

Глаза Никколо блестели. Это был триумф! На сердце у него было легко. Вот она слава, и бедный Карло уладил дела с повелителем тьмы. Он заключил сделку, и это не касалось Никколо. Его заботила лишь личная свобода, и это был величайший вечер в его жизни, и он будет играть так, как никогда раньше.

Он машинально схватил скрипку и поднес к подбородку. Та казалась тяжелой, не как обычный инструмент. Но этого будет достаточно. Бедный Карло сошел с ума, принес скрипку человеку, убившему его жену! Теперь надо играть. Да, играть с дьявольским даром, играть дьявольскую песню любви, которая покорила Элиссу. Пусть эта музыка покорит аудиторию сегодня вечером.

Какая разница, скрипка или Карло, хихикающий за кулисами?

Играй!

Никколо заиграл. Его смычок выдал начальные аккорды мелодии. Но тут раздался гул. Что случилось? Никколо попытался исправить это, но пальцы двигались автоматически. Он попытался остановиться, однако его пальцы, запястье, рука двигались дальше. Он не мог остановиться. Сила внутри него не дрогнула. И гудение усилилось.

Это была песня безумия! Пальцы Никколо порхали, рука взмахивала. Он боролся, пытаясь сдержаться. Но звуки усиливались.

Крысы суетились и пищали, а потом залаяли гончие ада. Демоны завопили в его мозгу. Он смутно понимал, что зрители ухают и глумятся. Музыка не сводила их с ума.

Это прошло!

Николо закрыл глаза, стиснул зубы, чтобы скрипка не заскрипела. Он хотел думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, только не о музыке, которая теперь звенела у него в голове. Видение сатанинского лица Паганини, мертвого лица Элиссы, безумных красных глаз Карло, черной Пещеры дураков, где он должен быть сегодня вечером — все это пронеслось в его мозгу на крыльях ужаса. А потом музыка прорвалась, и Никколо заиграл как сумасшедший. Глаза распахнулись и уставились на скрипку-на грубое дерево, странные струны, жуткий мостик, сверкающий жемчужным блеском.

И тогда голос музыки выкрикнул ему правду. Безумный Карло отправился в Пещеру дураков прошлой ночью, чтобы заключить сделку. Он сказал это, и Никколо поверил, что это значит, будто он свободен. Но о чем была та сделка?

Карло продал душу ради мести. Что за месть? Та самая, что повелела ему сделать эту скрипку! И теперь Никколо смотрел на скрипку, на которой он беспомощно играл, но которая сводила его с ума. Никколо уставился на грубое дерево. Он уже видел такое дерево. Где? Почему это напомнило ему Элиссу? Дерево было в жутких красных пятнах. Почему красные пятна напомнили ему Элиссу? Музыка гремела в ушах Никколо, а он все играл и смотрел. Сверкающий мостик скрипки был жемчужным. Почему этот мостик напоминает ему Элиссу? Мостик ухмыльнулся Никколо, так безумно, как ухмылялась Элисса, когда ее сводила с ума музыка. Звуки скрипки достигли оглушительного крещендо, и Никколо пошатнулся. Его затуманенные глаза смотрели на золотые струны скрипки, поющей его судьбу. В приступе ужасного страха он, казалось, узнал их.

Почему эти струны напоминают ему об Элиссе? И тут он понял.

Музыка, которую он играл, довела ее до безумия, до смерти. Каким-то образом эта скрипка удерживала теперь ее душу, он не играл на скрипке, он играл на ее душе, и ее безумие изливалось наружу, сводя его с ума!

Он снова посмотрел вниз, когда в ушах зазвучала пронзительная музыка, и увидел. В руках он держал не скрипку, а мертвое тело женщины — тело Элиссы. Он играл на ее теле, играл на сером призраке ее тела, проводя смычком по длинным золотым прядям, которые узнал в последнем приступе страха, разорвавшем его мозг в клочья. Никколо играл на ее теле, как на скрипке, вбирая безумие в себя, а потом узнал дерево, пятно, мостик и ужасно знакомые струны.

Вот почему душа Элиссы была в скрипке!

Никколо вдруг расхохотался, и музыка заглушила его смех, когда он держал в руках эту ужасную вещь. Никколо упал, лицо его почернело от боли. Занавес опустился, истеричный управляющий подбежал к мертвому телу скрипача.

И тогда сумасшедший Карло выполз из-за кулис и склонился над телом, пронзительно хихикая. Он взял скрипку с груди мертвого Никколо и рассмеялся.

Его пальцы любовно ласкали дерево, вырезанное им из гроба Элиссы, пятно крови, которое он вытянул из тела Элиссы, жемчужные зубы на мостике, которые он вынул изо рта Элиссы.

Наконец пальцы Карло коснулись длинных гладких золотых струн, на которых играла музыка безумия, — длинных золотых прядей волос мертвой Элиссы.

Перевод: К. Луковкин

Чудовище у красавицы

Robert Bloch. «Beauty's Beast», 1941.

Мы с Пег напоминали братьев Смит — только были лучше, потому что ни у кого из нас не было бороды. Мы настолько расходились во мнениях, что стали неотразимой парой. Конечно, Пег всегда позволяла мне доминировать, если я делал то, что она мне говорила. И когда она пригласила меня на обед к Леонарду Меррилу, которого терпеть не могу, я, естественно, поспорил и согласился.

Итак, мы шли по улице, потому что Пег была девушкой спортивной, а я предпочитал такси. Я шел быстро, а Пег медлила, поэтому она первая заметила это место.

— Смотри, какой милый щенок! — воскликнула она. Мой взгляд быстро скользнул по окружающим фонарным столбам.

— Нет, вон там, в окне.

Пег подвела меня к оконному стеклу заведения, которое я принял за зоомагазин Марду. Конечно, в окне был обычный черно-белый щенок, сидящий на корточках в опилках, и Пег начала издавать те отвратительные звуки, которые женщины всегда издают, сталкиваясь со щенками, детьми или Тайроном Пауэром.

Не люблю собак, и это еще мягко сказано. Если бы я погиб в альпийском снегу, а какой-нибудь сенбернар подбежал бы ко мне с бутылкой бренди под шеей, я мог бы обнять его в знак благодарности, но уверен, что пес укусил бы меня за ногу.

Почему-то мне никогда не верилось, что собака — лучший друг человека; знаю по крайней мере троих людей, которые стоят выше любой собаки. После того, как Пег перестала сюсюкать над этой собачонкой, я сказал ей об этом, добавив, что если мы застрянем здесь, то опоздаем на вечеринку.

— О, давай зайдем внутрь и осмотримся, — возразила она.

Пег всегда была покладистой.

— Я не люблю животных, — мягко сказал я. — На самом деле я бы не сунулся в это вонючее заведение, даже чтобы поглядеть на Кинг-Конга в купальнике. Терпеть не могу муравьедов, динго, эму, панд, яков, антилоп, оцелотов, стенбоков, дюгоней и лосей…

— Мой дядюшка лось, — сказала Пег.

— А ты, моя дорогая, лошадиная шея, — пробормотал я, следуя за Пегги в зоомагазин в ответ на очаровательный рывок за лацкан, сорвавший пуговицу.

— Мне просто необходим этот щенок, — лепетала она. — Он такой милый, и я могла бы купить ему маленькое красное одеяло с его именем, а ты мог бы гулять с ним по кварталу каждую ночь…

Да, сестричка, но я также могу и упасть замертво, только это вредно для моего здоровья. Как и зоомагазин. Откровенно говоря, там воняло.

— Пойдем, Пег, у нас мало времени, — сказал я, оглядывая грязные, заставленные клетками стены в внезапном приступе клаустрофобии и боязни животных.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?

— Да, вы можете открыть окно и проветрить это заведение.

Только у вас такой вид, будто вы сами родом из дыры вроде Калькутты, мистер.

Он и был оттуда. Высокий худощавый мужчина, стоявший за прилавком, явно не был белым. Смуглое заостренное лицо уроженца Ост-Индии, а в голосе слышался гнусавый выговор. Откровенно говоря, тогда он не произвел на меня впечатления. Только потом, подумав, я понял, что он двигался, как пантера; что в своем зоомагазине он напоминал зверя в джунглях. Спокойный, быстрый, гибкий, с тлеющими глазами, он стоял передо мной.

— Этот щенок в окне… — начала Пег.

Высокий смуглый мужчина бросил на нее быстрый взгляд. Не знаю точно, что это означало, но Пег заткнулась. Я решил как-нибудь поболтать с ним наедине и выяснить, как он это проделал. Затем худощавый повернулся ко мне.

— Возможно, сначала вы захотите немного осмотреться. У меня здесь много домашних животных, и я думаю, что молодая леди могла бы найти что-то более интересное. Не так ли?

Я могу сказать, как он на меня посмотрел. Это был взгляд, который не терпел возражений. Не могу этого объяснить. Может, Дейл Карнеги и смог бы, но у меня такое чувство, что этот индус владел такими знаниями, о каких Карнеги и не мечтал. Его выделяла не индивидуальность продавца, а властная аура.

— Вы нам покажете? — услышал я свой голос.

— Но как же щенок, — запричитала Пег.

— Сюда.

Я подтолкнул Пег, чтобы она следовала за темноволосым хозяином магазина. С моей стороны это была маленькая уловка. Я не хотел, чтобы Пегги завела этого щенка, не хотел надевать на него красное одеяло и каждый вечер гулять с ним по кварталу.

Черт возьми, нет! Если бы ее можно было уговорить купить попугая, золотую рыбку или даже гориллу, я бы не возражал. Но не собирался проводить вечера, глядя на уличные деревья. Да, насчет того, что этот парень тут командовал? Мы шли между длинными рядами клеток, и я с любопытством рассматривал обитателей. Там были собаки, много собак. Китайские чау-чау, комнатные собачки, пекинесы; экзотические маленькие существа с удивительно яркими глазами. Это было забавно. Не было распространенных западных пород.

— Импортные? — спросил я.

— Да, сэр. Все импортные. Я привез их с Востока. Прекрасная кровь. Одни из лучших, сэр.

Еще там были клетки с птицами; позолоченные, декоративные клетки с причудливыми решетками, насесты из тикового дерева с восточными узорами. В них сидели канарейки с золотыми крапинками на теле; зяблики и соловьи, алые колибри с павлиньими пурпурными коронами. А в больших клетках на решетках сидели кроваво-красные ара, белые какаду, попугаи с тяжелыми гребнями и моргающими глазами.

— Целая коллекция, — заметил я.

— Со всего света, — тихо ответил индус. — Их привозят со всего мира.

Но он не остановился, чтобы продолжить, не предложил нам ничего показать. Мы прошли мимо хрустального прилавка с аквариумами, мимо безумных глаз миллионов извивающихся экзотов. А потом в полумраке Пег схватила меня, и я почувствовал, как ее тело дрожит рядом с моим.

— Змеи! — она вздрогнула, и в голосе ее прозвучало отвращение.

Из своих ям выползали гадюки и кобры, извиваясь в зловещем великолепии своей ядовитой красоты. Словно глаза Люцифера сверкнули в темноте, и воздух наполнился тихим шелестом, прозвучавшим у меня в позвоночнике холодными нотками ужаса.

— Красивые, не правда ли? — пробормотал наш проводник. — В моей стране им поклоняются. Мне было очень трудно достать их.

— Вы сами их покупаете? — спросил я, просто чтобы услышать звук собственного голоса.

— Я лично забочусь обо всем в магазине, — ответил индус.

— Хотите сказать, что лично вылавливаете все это? Вроде Фрэнка Бака, не так ли?

— Я сохраняю животных живыми.

Пег слабо хихикнула, когда я сжал ее руку, и мы продолжили осмотр. Мгновение спустя уже она с тихим возгласом схватила меня.

— Ну-ну, полегче с ласками, — предостерег я. — Здесь не место для…

— Оооо! Крысы, уберите их!

— Просто белые мыши, — послышался тихий голос рядом со мной. — Из Бирмы. Священные храмовые мыши, как вы понимаете, — продолжал наш наставник. — Как вон тот павлин, — Он махнул рукой в темноту. — На самом деле, я мог бы сказать, что все животные в этом магазине священны для восточных верований. В Китае, конечно же змеи и чау-чау; рыбам поклоняются на Яве и Целебесе, а различным птицам на Борнео и в малайских Штатах. Но я хотел показать вам обезьян.

— Зачем?

— Я уверен, что юной леди больше понравится обезьянка.

Например, вот эта.

И он остановился перед рядом клеток в задней части магазина.

Наклонившись, он ткнул в прутья ящика, защищенного тенью.

— Хануман, — прошептал он. — Хануман.

— Что?

— Я зову его Хануман. В честь священного обезьяньего бога Индии, — раздался голос. — Храмовая обезьяна, ручная, умная и очень увертливая.

Я начал задаваться вопросом, не был ли этот Марду, как гласила его вывеска, каким-то психом. Священные животные! Я заметил черепаху и сиамского кота. И уже готов был увидеть крокодила и белого слона.

— Хануман, — позвал индус. — Покажись.

Я стоял в тени, Пег рядом со мной, и вдруг что-то щелкнуло. Я знал, что в воздухе витает какое-то странное ощущение, и теперь сосредоточился на нем. Было слишком тихо. Все замерло. Когда вы заходите в зоомагазин, обычно лают собаки, кричат попугаи и другие птицы, лопочут обезьяны. А здесь было тихо. Животные смотрели нам вслед, но не двигались. Мы шли в темноте вдоль ряда сверкающих глаз, и не было слышно ни звука. Что-то было не так.

— В чем дело? — спросил я. — В этом зверинце наступил тихий час?

— Нет, — Индус улыбнулся. — Но мои питомцы очень хорошо обучены. Позвольте заверить вас в этом, сэр. Это хорошо обученные животные. Храмовые звери разумны; у них в крови сообразительность, ведь они с рождения обитают рядом с людьми. И я лично проинструктировал каждого. Я знаю, вы будете довольны… Ах, Хануман. Покажись вот этой леди. Она может захотеть купить тебя, дружок.

Обезьяна появилась внезапно, прижавшись головой к решетке.

Пег наклонилась и заглянула обезьяне в глаза. Та сидела очень тихо, и ее маленькие блестящие глазки робко остановились на лице Пег в безмолвной мольбе. Животный магнетизм или что-то в этом роде — но как бы глупо это ни звучало, но у маленького существа был тот доверчивый, заискивающий взгляд, который вызывал у меня тошноту и ошеломил Пег.

— Вот так, — прошептал индус. — Покажи, что ты любишь леди, что доверяешь ей. Она хочет купить тебя. Она хочет тебя. Не так ли, леди?

Его голос в темноте звучал почти гипнотически, и Пег заглянула в маленькие глазки-бусинки. Сработало самовнушение.

— Я хочу его! — Пег встала. Это не было из серии «разве он не милый?» или «какой прелестный малыш!» Это было четкое «я хочу его!»

— Я подумал, что он подойдет вам, — сказал индус. — Да, подойдет идеально. Вы полностью соответствуете друг другу.

— Сколько? — рявкнул я.

— Для леди? Десять долларов. Небольшая сумма, но они так идеально подходят друг другу, так красиво смотрятся, что…

— Она не замуж за обезьяну пойдет, — перебил я. — Вот твоя десятка. Отдай нам мартышку и пойдем.

— Дело сделано.

Индус наклонился и открыл дверцу клетки. Обезьяна просто сидела на корточках. А потом Марду наклонился, поднял ее тонкими руками цвета миндаля и на мгновение прижал к лицу. Его длинные пальцы гипнотически успокаивающе гладили шерсть зверя. И индус что-то тихо, неразборчиво прошептал на незнакомом языке. Обезьяна кивнула, и это показалось мне таким смешным, что я расхохотался, а Пег пнула меня в голень.

— Ах. Вот, пожалуйста. Обращайтесь с Хануманом хорошо, я много рассказал ему о вас. И не забудь Марду.

Пег взяла обезьянку на плечо, и мы пошли по проходу, а улыбающийся индус следовал за нами.

— Не забывай…

Пег улыбнулась, и обезьяна сделала этот нелепый жест. Я стоял на тротуаре и смеялся.

— Хорошо, Пегги.

— Он замечательный. Я собираюсь взять его на вечеринку.

— К Леонарду Меррилу?

— А почему бы и нет?

— Ну, я признаю, что он лучше обычных гостей Леонарда, но не думаешь ли ты, что оно того не стоит?

Мы пошли по улице. Обезьяна молча вцепилась в Пег, не сводя глаз с ее лица.

— Разве этот магазин не странное место?

— Я тоже так думаю, — ответил я. — Очень странное.

— А этот Марду… у него такой вид.

— Как и это место. Фу!

— О, не говори так. Честное слово, держу пари, он замечательный человек. Как он обращался с этими животными. Как какой-нибудь старый жрец-брамин или что-то в этом роде. Разве индусы не верят, что у животных человеческие души? Реинкарнация, не так ли?

— Не знаю, я не люблю цветы. Поторопимся и возьмем на ужин твоего замечательного бабуина.

То, что сказала Пег, заставило меня задуматься. Это было странное место, и индус был необычным человеком. Я решил вернуться туда и задать несколько вопросов. Иногда за такими вещами стоит какая-то история; не помешало бы узнать ее. Если Марду был отступником, святотатцем, который собирал священных животных и продавал их тем, кто, как он думал, ментально совпадал с духом зверя… О, черт с ним. Но он отвел Пег от щенка и почти загипнотизировал ее, заставив купить обезьянку. Интересно, что бы он выбрал для меня? Я надеялся, что это будет жареная курица. Я был голоден.

— Вот мы и пришли. Пег, быстро наверх, или я засуну Ханумана между двумя ломтями ржаного хлеба и слопаю прямо на ступеньках.

— Гадость! — Пег повернулась ко мне. — Спасибо, что купил мне обезьяну, поросенок.

Она обняла меня и приблизила лицо так близко, что я замер на краю вечности, когда мы целовались. Иногда Пег бывала очень милой, такой милой и славной, что я забывал, как она красит ногти красным лаком. Прямо сейчас она превратила мое сердце в желе, а потом я отстранился и увидел обезьянку, которая смотрела на меня блестящими маленькими глазками, вцепившись в Пег, и поворачивая ее лицо к себе.

— Смотри-ка, кто ревнует, — хихикнула Пег. — У тебя появился новый соперник.

— Ему надо побриться, — проворчал я.

Но при этом заметил, что Пег больше не смотрит на меня, а рассматривает обезьяну, пока мы поднимаемся по лестнице и стучим в дверь Леонарда Меррила. Внутри все тоже уставились на обезьяну. За обедом они не сводили с меня глаз, Пег рассказывала свою историю, а я просто ел. Обезьянка спокойно сидела у Пег на коленях и поднимала на нее глаза всякий раз, когда та уделяла слишком много внимания кому-нибудь из гостей. Она потянула ее за плечо в характерном человеческом жесте маленького ребенка, и вскоре все заметили это и начали отпускать шуточки о ревности, и несколько бесцветных реплик, которые могли бы заставить меня сгореть от стыда, если бы не были так чертовски смешными и уместными.

— Как вы собираетесь назвать его? — спросил Леонард Меррил, когда мы вошли в гостиную.

— Не знаю, — задумчиво произнесла Пег.

— Просто господин Икс, — прорычал я.

— Это лучшее имя для третьего члена романтического треугольника.

— Значит, мистер Икс.

— Красавица и Чудовище, — сказала Меррил.

— Где, говоришь, ты его взяла, Пег?

— В заведении под названием «Марду» на Флинн-стрит. Я рассказывала тебе об одном забавном индусе, который управляет им…

— Марду? — встряла миссис Мэррил. — Так вот откуда Лилиан взяла Тоби.

— Какой еще Тоби?

— Это… это змея. — Миссис Меррил вздрогнула. — У меня младшая сестра. Я не могу этого понять; она всегда ненавидела рептилий, и все же всего неделю назад вернулась домой с мерзкой маленькой коброй, которую держит в проволочной клетке и кормит живыми мышами…

— Неужели?

— Это правда. И теперь, когда ты упомянул об этом, оказалось, она купила его у Марду. Она сказала мне, что проходила мимо и случайно заметила щенка в витрине, но парень, который управляет магазином, заговорил с ней, и она…

Я перестал слушать. Остальное я знал. Она зашла купить щенка, а вышла со змеей. Например, рассказ Лу Хольца о том, как Лапидус пошел на скачки, послушался дурного совета и поставил не на ту лошадь, снова послушал того же парня и снова поставил не на ту лошадь, пока не проиграл все свои деньги; решив потратить последние десять центов на пакетик арахиса только для того, чтобы купить попкорн по совету того же незнакомца. Так что щенок в витрине был приманкой, и Марду продавал своим клиентам то, что считал лучшим. Хорошо — но почему?

— Ты знаешь, что Лилиан абсолютно предана этому ужасному гаду? — Миссис Меррил была в полном восторге. — Детишки начинают жаловаться, что она пренебрегает ими, чтобы проводить все свое время с этим мерзким чудовищем. И она ходит к Марду каждый день, чтобы научиться индийской философии. Можно было подумать, что этот человек загипнотизировал ее. Клянусь, если бы я не знала свою сестру лучше, то была бы шоке!

Внезапно взглянув на Пег, я заметил, что она смотрит на обезьяну. И тут у меня возникло предчувствие, от которого похолодела шея.

— Пошли, — прошептал я. — Давай заберем мистера Икс и уберемся отсюда.

Пег пожала плечами и встала, когда я извинился. Мы ушли. Я не хотел, чтобы Пег узнала еще что-нибудь о Лилиан и ее питомце. Это было бы слишком просто — первое, что я знал, что Пегги зайдет к индусу и наслушается какой-нибудь «философии», и у меня было только одно сильное чувство: я не хочу, чтобы это произошло. Домой мы шли очень тихо. Я молчал, обеспокоенный чем-то, что никак не мог осознать. Что касается Пег, то она что-то напевала обезьянке. Та цеплялась за нее; интересно, оставит ли она хозяйку, когда Пег ляжет спать? Лапы впились ей в плечо, обезьяна вцепилась в нее, как маленькая черная пиявка, словно какой-то инкуб. Ее глаза блестели в лунном свете. Что же прошептал индус, когда вынимал ее из клетки?

Да нет, это чепуха! Но абсолютно не было чепухой, когда Пег пренебрегла мною в пользу обезьяны, и уж вовсе не казалось чепухой, когда я поцеловал ее на ночь, чтобы почувствовать, как крошечные лапы цепляются за мои волосы, отрывая мою голову от ее. Нет, это не чепуха. Я лег спать с мрачной решимостью снова увидеть Марду на следующий день. Мне нужно было кое-что выяснить. Не нужно было давать волю воображению, но я все же намеревался поговорить со своим другом-индусом и прояснить ситуацию.

На следующее утро я проснулся от телефонного звонка. Это была не Пег, а Салливан, мой агент, и он повелительным голосом выкрикивал приказы. Через час я уже сидел в поезде и целую неделю был слишком погружен в работу, чтобы серьёзно задумываться об индусах, дрессировщиках животных или ручных обезьянах с инстинктами ребенка.

Но я вернулся, и не успел снять ботинки, как зазвонил телефон, и голос Пег продолжил его трели. Нет, на этот раз он не звенел. Ее голос звучал серьезно.

— Алло, зайдешь?

— Нет, дорогой. Как ты? Когда я смогу тебя увидеть. — И голос у нее был расстроенный.

— Что случилось, Пег?

— Лилиан умерла.

— Кто?

— Лилиан. Сестра миссис Меррил. Помнишь, та, что купила змею у Марду? О, это просто ужас…

— Сейчас буду.

Я повесил трубку, в волнении порвал шнурок, переобулся и бросился бежать. Не знаю, что я ожидал найти у Пег и что ожидал услышать. Вероятно, Пег растянулась на земле, задушенная обезьяной, с диким криком, сообщающей, что Лилиан укусила змея и что Марду — индусский мастер убийств, который продает своим жертвам зверей-асассинов. Что-то в этом роде заставило мое сердце гулко забиться, когда я взбежал наверх и постучала в дверь Пег.

Но Пег стояла в дверях, живая, холодная и стройная. Значит, с ней все в порядке. Однако обезьяна сидела у нее на плече, ее маленькие глазки-бусинки впивались в меня, хотя я видел только фигуру девушки.

— Давай, — сказал я. — Давай начистоту.

— Со мной все в порядке, — ответила Пег. — Это Лилиан. И даже это не так уж плохо. Наверное, я была немного в истерике, когда позвонила тебе. Я только сегодня узнала.

Мы вместе опустились на диван, а эта проклятая обезьяна ухмылялась у нее на плече, словно подслушивала. Казалось, Пег не возражала и даже не замечала присутствия зверька, но время от времени бессознательно поднимала руку, чтобы погладить его.

Она ласкала его так же, как Марду, и глаза обезьянки сияли.

— Это звучало так смешно, дорогой. Меррил позвонила мне. Все случилось прошлой ночью, сердечный приступ или что-то в этом роде. Она была в студии, играла с Тоби.

— Тоби?

— Та змея, которую она купила. Марду дал ей маленький серебряный флажолет, какой используют заклинатели. Она играла перед тем, как упала. — Пег замолчала. — Вот и все. Леонард видел, как это произошло; пришел доктор и удостоверил смерть.

— Продолжай.

— Ну, это все.

— О нет, не все. Не пытайся обмануть меня, Пег. Выкладывай.

Пегги закусила губу и зачастила:

— О, все остальное не имеет значения, за исключением того, что случилось сегодня. Марду пришел в дом Меррил и забрал змею.

— Что?

— Утром он подошел к двери и спросил змею. Сказал, что, если дама мертва, змея ей больше не понадобится, и он хотел бы выкупить ее обратно.

— Он получил ее?

— Меррил чуть не швырнул змею в него. Индус ушел. — Пег сидела и смотрела, поглаживая обезьянку на плече. — Но именно это и расстроило меня поначалу. Видишь ли, Марду не спрашивал, умерла ли миссис Меррил, он знал, что она умерла еще до своего прихода.

— Пег.

— Да.

— Ты была у Марду с той ночи? Посмотри на меня — это правда?

— Я…

— Так я и думал! Что все это значит? Почему ты пошла туда?

— Мне пришлось.

— Пришлось?

— Чтобы узнать о снах. Я тебе не говорила, не так ли? Что мне снился Хануман?

— Я думал, обезьяну зовут Мистер Икс.

— Нет, его зовут Хануман. Так говорит Марду. Я должна называть его Хануманом.

Отсутствующий взгляд ее глаз, не принадлежавший Пег, нервировал меня. Я без особой нежности потряс ее за плечи.

— Да ладно тебе, эти просто сны! Я в порядке. Они начались в ту первую ночь. Я отнесла Ханумана на кухню и легла спать. Почувствовала, что засыпаю, и первое, что я увидела, был Хануман, в комнате, рядом с моей кроватью. Он запрыгнул на мою подушку, прижался ко мне и начал говорить. Не бессвязно лопотать, а говорить. Сначала это была белиберда, затем я смогла разобрать слова, а потом узнала и голос. Он напоминал голос Марду — такой же мягкий, шепчущий. Он говорил мне вещи, которые я скорее чувствовала, чем понимала. Говорил долго, но я не испугалась.

Потом я, кажется, проснулась. Все это было настолько реально, что я почти ожидала увидеть обезьяну, лежащую рядом, но, конечно, ее там не было. Я поняла, что это был сон. Забавно, но я не могла вспомнить о тех вещах, которые Хануман говорил мне. Я вошла на кухню и увидела его. Может быть, это звучит глупо, но я была взволнована и ошеломлена, и начала разговаривать с этим животным. Конечно, обезьяна только моргала. Поэтому я вернулась в постель. На следующий день ты ушел, а я пошла к Марду.

— Продолжай.

— Я рассказала ему об этом. Он только улыбнулся и спросил, помню ли я, что сказал Хануман, а когда я ответила «нет», рассмеялся и предложил мне сесть. Он объяснил, что я, должно быть, была бессознательно загипнотизирован. Это самое смешное, потому что я и сама так подумала. Да, в ту ночь, когда мы купили Ханумана, голос Марду повлиял на меня. По ассоциации — Марду и обезьяна — голос проник в мое подсознание во сне. Странно, не правда ли?

— Очень, — коротко ответил я.

— Ну, этот Марду — действительно интересная личность. Он узнал, что я интересуюсь психологией, и начал рассказывать мне, что индусы знали об этой науке; как святые брамины могут контролировать ум и влиять на других. Он сам когда-то учился в каком-то храме; я думаю, это был храм Ямы; сказал он, и то, что он узнал о животных, в частности, очень помогло ему в его работе.

Он рассказывал мне, как охотники гипнотизируют животных, и как заколдовывают змей, и как иногда в храмах жрецы учат некоторых животных гипнотизировать людей!

— Зачем это?

— О, это всего лишь восточная легенда; они думают, что змеи гипнотизируют птиц, и что иногда животные могут научиться этой силе. Все это вперемешку со многими другими вещами, которым он меня учил, о теории реинкарнации. Знаешь, я говорила что-то подобное, когда мы впервые встретились, что его может интересовать реинкарнация. Забавно, что он такой. Он абсолютно убежден, что люди проходят через всевозможные инкарнации на Земле, начиная с низших насекомых и постепенно, жизнь за жизнью, эволюционируя в человеческую форму. Если жизнь хороша, душа вознаграждается восхождением к высшей форме в следующем существовании; если жизнь плоха, душа опускается в низшее животное состояние. Это один из основополагающих принципов их религии.

Марду говорил о том, что все религии утверждают, что боги когда-то ходили по земле в облике зверей; египтяне, греки и индусы, конечно. Он рассказал мне о ликантропии как о всеобщем суеверии — о, тысячи вещей! Он довольно образованный человек.

В конце концов он успокоил меня, посоветовал больше не беспокоиться о снах и дал мне вот это.

Пег вытащила ее из-за пазухи крошечную серебряную дудочку с потертым узором в виде свитка.

— Он сказал, что я должна играть на свирели Хануману каждую ночь перед сном, что это покажет мою власть над зверем и таким образом успокоит мое подсознание и не даст мне видеть сны. Так и есть. А потом я услышала о Лилиан.

Я посмотрел на нее долгим взглядом и увиденное мне не понравилось.

— Достаточно, — прошептал я. — С тебя достаточно. Ты опять ходила к Марду, да? И твои сны не прекратились, не так ли? Перед смертью Лилиан ты видел ее, и она рассказала тебе…

— Что этот Марду колдун, и что маленькая серебряная трубка является символом его силы, и что змея приходила к ней во сне и шептала, и она боялась…

Пег выпалила это так, словно не могла остановиться. Но ее остановило другое: крошечные обезьяньи лапки царапали ей губы, тянулись ко рту. И Пег упала в обморок. Я схватил мохнатое маленькое чудовище, но оно увернулось и спрыгнуло на пол. Потом я растирал запястья Пег и шептал ее имя, смахивая поцелуями яркую струйку крови с ее губ. Она села и прижалась ко мне на долгое, волнительное мгновение, а затем взяла себя в руки.

— Не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла, — сказала она с оттенком веселья в голосе. — Три обезьяны. Ну, конечно.

— Где эта проклятая дудка? — спросил я. — Ее надо сломать. А потом я пойду и отделаю Марду. Факир, святой человек, знахарь, волшебник — кем бы он ни был!

— Дождь идет, — сказала Пег. Она смотрела в окно. Капли с грохотом падали вниз. — Дудочка? Да ведь она у Ханумана.

Обезьяна, сидевшая на каминной полке, прижимала к груди серебряную трубку. Я пошел за обезьяной. Гонялся за ней в течение получаса, в разгар самого проливного ливня, который когда-либо видел. Свет погас, и я, спотыкаясь, бегал за неуловимым зверем в темноте. Тогда Пег испугалась и заплакала, и я стал ее утешать. Погоня за нечеловеческим разумом в кромешной тьме — штука не из приятных, и я не хочу об этом говорить. Но то, как эта дьявольская обезьянка ускользнула от меня, было жутко. По истечении получаса я впал в такую же истерику, как и Пегги, и охотно поверил ее рассказу.

Марду не загипнотизировал меня, но я знал. Понял это, когда обнял Пег в промозглой темноте и слушал ее бормотание.

— Ты знаешь, чего боялась Лилиан? И почему Марду знал, что она умерла, и хотел, чтобы змея вернулась? Ты знаешь, почему он держит этих животных, и почему они такие тихие, и почему он дает их только определенным людям? Понимаешь, что он имеет в виду под реинкарнацией и животными, которые могут гипнотизировать людей, словно музыка. Маленькие серебряные дудочки.

Ты знаешь, что означают сны, и почему каждую ночь они становятся все сильнее и сильнее, и Марду зовет меня и словно вынимает меня из моего тела…

— Не говори глупостей, — сказал я, но сам в это едва ли поверил.

И где-то в темной комнате все еще затаилась обезьяна. Я почти чувствовал, как она ухмыляется.

— Но почему? — спросил я вслух. — Видишь ли, дорогая, это неразумно. Если ты намекаешь на ловушку, то у Марду должна быть какая-то цель. У него такой нет, так что твое предположение абсурдно.

Только в моей голове это не казалось абсурдом. Я все понял.

Пегги сказала, что он жрец Ямы. Яма — божество Смерти и Ада.

Марду был индуистским эквивалентом поклонника дьявола.

Ныне у таких людей есть одна цель: унизить Бога и его дела, притянуть души людей к Сатане. Индус, преданный Яме и служащий дьяволу, должен принизить других людей. Если он верил в реинкарнацию и использовал гипноз, то попытался бы принизить других людей, возвращая их назад, в прошлые круги перерождений, помещая их человеческие души в… Но нет. Мы живем в двадцатом веке. Змеи и обезьяны, даже храмовые, не могут загипнотизировать человека, не способны шептать во сне, не в силах вытащить человеческую душу из тела и… О, это же двадцатый век!

Или это просто безумный мир грома, молний и проливного дождя. Я подошел к окну. Улицы заливало потоками, поднимавшимися из реки, угрожая устроить потоп.

Пег тихо прошептала у меня за спиной:

— Я была там сегодня и видела змею, которую Марду дала Лилиан. Он попытался спрятать ее, но она лежала в коробке. Когда змея увидела меня, она раскрыла глаза, и я все поняла, а потом закричала и выбежала из магазина, прежде чем индус смог остановить меня. Но я знала.

— Чепуха, — сказал я, но гром заглушил мои слова.

— Его нужно остановить, прежде чем он сделает то, что я подозреваю. В следующий раз, когда я засну, эта обезьяна снова зашепчет и вытащит мою душу из тела, и я больше не смогу бороться с ней, не смогу!

— Я иду к Марду, — сказал я.

— В такую бурю? Река…

— Я рискну. Попробую добраться. Оставайся здесь. Найди обезьяну — она прячется где-то здесь. И вышиби ей мозги. Да, убей ее!

Жди меня, я вернусь.

Пег прижалась ко мне в темноте, и я слышал дождь, биение ее сердца, а над ним слабый, злобный шорох, с каким невидимая обезьяна, ухмыляясь, бегала по комнате.

— Будь осторожен, — прошептала Пег.


Я захлопнул дверь и помчался по залитым водой улицам. Лужи поднимались выше лодыжек, но я все-таки добрался до своей квартиры. Вбежал, открыл ящик стола и вытащил револьвер. Потом зазвонил телефон. Я сразу понял, кто это. Пег. Она решила отговорить меня. Ну и пусть…

— Слушаю.

Телефон зазвонил только что. Я держал трубку возле уха.

Брррррр. А потом раздалась болтовня. Обезьянья болтовня. Я бросил трубку на рычаг, и через мгновение уже мчался по бурлящим улицам с револьвером в руке. Я постучал в дверь квартиры Пег и толкнул ее плечом. Внутри было темно, но у меня имелись при себе спички. Пег лежала на полу с маленьким серебряным флажолетом в руке. Она не упала в обморок. Должно быть, это пришло к ней внезапно, в темноте; она задремала, а затем напор обезьяньего голоса, голоса Марду, заставил ее заиграть. И в этой игре имела место гипнотическая связь. Но это же безумие. У нее просто был шок, или всё-таки случился сердечный приступ. Это сделал дьявольский звереныш. Где эта тварь?

Она дернула меня за лодыжку. Я посмотрел вниз и зажег вторую спичку. Обезьяна была рядом. Зверь, который всегда меня ненавидел. Обезьяна дергала меня за ногу, скулила и смотрела вверх таким поразительно знакомым взглядом, что мое сердце пропустило удар.

— Дьявол, — пробормотал я и ударил.

Обезьяна уклонилась от удара, но не сделала попытки убежать.

Она просто терпеливо смотрела вверх, а потом заскулила и показала пальцем. Сначала на тело, потом на собственную грудь. И потянула меня за ногу. Потом подвела меня к телефону и указала на микрофон. Конечно. Пег перенесла сердечный приступ, а потом позвонила мне и болтала, словно обезьяна. Но так не должно было быть. Иное просто не укладывалось в голове. Обезьяна продолжала скулить, и когда я поднял ее, она потянула меня за плечи и указала на дверь.

Ладно. Кажется, я свихнулся. Меня должна была вести обезьяна. Я должен пойти по темным, затопленным улицам, вниз к реке, откуда поднималась вода; и все это по указанию ручной обезьянки. Потом я посмотрел на белое тело Пег на полу, на обезьяну и принял решение.

— Пошли, — сказал я.

Я тут же перестал думать. Воды на улице было по колено.

Сквозь раскаты грома и вспышки молний я пробирался вброд с мокрой обезьяной на плече. Прорываясь сквозь затопленную темноту, вниз к реке, вниз к темной лавке на Флинн-стрит, чтобы отомстить за то, во что мой рассудок не позволял мне поверить.

Магазин казался темным пятном в чернильном море. Обезьяна пронзительно заверещала, подгоняя меня вперед через кружащиеся воды. Я загремел дверью, словно гремел гром, затем достал свой револьвер. Обезьяна взвизгнула и соскользнула с моих плеч. Он взобрался на притолоку. А потом мокрая коричневая фигурка пролезла через фрамугу и проникла в магазин. Мгновение спустя дверь открылась, и поток воды залил пол, когда я влетел внутрь.

Было тихо. Даже в бурю животные не кричали, но тысячи глаз горели в темноте. Обезьяна бежала передо мной, ведя за собой.

Тысячи глаз следили за нашим продвижением. Тысяча — и сколько из них настоящих животных? Марду говорил, что объездил весь мир. В скольких городах он открыл зоомагазин, продал своих животных и вернул их? Сколько из этих странно молчаливых животных вернулось? Я должен отомстить за Лилиан, Пег и за многих других.

Мы почти дошли до конца магазина, когда обезьяна остановилась передо мной. Она присела рядом с низкой, похожей на коробку клеткой с сеткой спереди и затрещала. И в ответ из темноты послышалось шипение. Обезьяны ненавидят змей. Но у Лилиан была змея…

Зверь возился с сеткой. А потом что-то шевельнулось, и поползло по полу передо мной. Послышалось шипение и лопотание.

Я на цыпочках двинулся вперед, и мы подошли к двери. Потом обезьяна потянула меня за ногу и посмотрела своими яркими глазами, которые я слишком хорошо знал. Я толкнул дверь, чуть приоткрыв ее.

В комнате горела единственная свеча. Марду лежал на койке в маленькой задней комнате. Спал ли он, или находился в позе йога, я не мог сказать. Он был неподвижен, как в трансе. Я поднял револьвер, но обезьяна тихонько взвизгнула. Я стоял в дверном проеме, пока бурлящая вода раскачивала стены магазина; стоял, пока обезьяна и змея проскользнули в маленькое отверстие и двинулись вперед. Я не мог пошевелиться, мог только смотреть.

Волна ударила в стену, и я почувствовал, как меня качнуло. Я знал, что пора выбираться отсюда, река окончательно вышла из берегов. Но не мог пошевелиться. Я мог только наблюдать, как гротескная коричневая фигура движется по полу к койке Марду.

Спящее лицо, смуглое, бесстрастное лицо Марду внезапно ожило.

Индус открыл глаза, и в их сияющих глубинах словно разверзся ад.

— Ты здесь? — прошептал он, глядя на крадущуюся к нему обезьяну. — Но этого не должно быть. Сегодня была та самая ночь — да, я ее установил. Но я собирался позвонить завтра. Ты явилась бы сюда не по своей воле — или нет?

Обезьяна уставилась на него. И тут я понял. Она тянула время.

Потому что, никем не замеченная, змея ползла вверх по кровати.

Прогремел гром, вода ударилась о стены, а я все смотрел сквозь щель в двери, как индус с недоумением глядит на обезьяну. Внезапно его тон и набор слов изменились.

— Ах! Неужели я потерпел неудачу? Или ты оплошал, Хануман?

Разве я не направлял тебя, не оживлял твою цель в снах? Разве ты не взял душу женщины и не воплотился в ее?

Я наблюдал за змеей, незаметно извивающейся рядом с индусом. Она метнулась вверх. Снова прогремел гром, но крик ужаса Марду заглушил голос самой природы. Индус резко выпрямился, когда зеленая лента ужаса сжала его горло. Его руки рвали колышущиеся кольца, глаза вылезали из орбит. А потом обезьяна бросилась вперед, торжествующе щебеча. Его крошечные когти царапали грудь Марду, зубы снова и снова впивались в сердце. Змея сжала свои объятия, обвив коричневое горло Марду нефритовым ожерельем смерти. Грохот, звон стекла и внезапный крик животного ужаса донеслись из магазина снаружи. Сюда хлынула вода. И все же я мог только смотреть на удушаемого индуса, наблюдая сцену отмщения. Обезьяна спрыгнула с коричневого тела мне на талию, дико стрекоча. Его лапа указывала на дверь. Она потянула меня за плечо. Я кивнул, указал на нее, но она покачала головой.

На какое-то ужасное мгновение наши глаза снова встретились, и я отшатнулся. Позади себя я услышал булькающий стон, но не оглянулся.

Я пробирался через магазин, когда поднялась вода. Умирающие животные в клетках визжали под надвигающимся потоком, который вскоре должен был подняться; плавучие ящики преграждали мне путь, и вода угрожающе вздымалась волнами, но я пробивался вперед. Вода доходила мне до пояса, и, когда я в темноте переступил порог, сотрясающийся магазин начал обваливаться. Ругаясь и задыхаясь, я пробирался сквозь ухмыляющийся хаос. Промокший до нитки, оглушенный громом и ослепленный молнией, я пошел восвояси. Мысли кончились, эмоции иссякли.

Только порыв гнал меня вперед. Магазин исчез, исчез Марду, а Пег… да ведь я вернулся домой и шел к ней по лестнице. Как долго я боролся? Какой безрассудный инстинкт привел меня сюда?

Взломанная дверь распахнулась в темноту. Я ввалился внутрь.

— Пег!

Она безвольно лежала на диване, но горела единственная свеча, и когда я бросился вперед, она села, слабо улыбаясь.

— Дорогой, я, должно быть, упала в обморок, когда ты ушел, но обезьянка исчезла, и я чувствую себя… хорошо. Что случилось?

— Ты не… знаешь?

— Конечно, нет. Как я могу? Я была под заклинанием или что-то вроде того.

— Но я думал… Скажи мне, — потребовал я у нее, шепча в кольце ее рук.

Она улыбнулась и кивнула, и было приятно видеть это. Но я продолжал гадать. Значит, этого не было? Была ли обезьяна всего лишь обезьяной? Неужели зверь привел меня в магазин и отомстил? Должно быть, так оно и произошло, потому что Пег была здесь. Или же — когда Марду умер, Пег освободилась. Возможно, изменение оказалось недостаточно долгим, чтобы установилась астральная связь. Возможно, было еще одно заклинание, которое Марду произнес, когда животное вернулось. Или мне все это просто мне померещилось. Но револьвер в моей руке опровергал эти мысли. И отсутствие обезьяны подтверждало их. Я рассказал Пег всю историю, а потом добавил свои сомнения.

— Ты уверена? — спросил я. — Ты ничего не знала, не чувствовала?

Пег улыбнулась.

— Тебе, должно быть, померещилось, — сказала она. — В том-то и беда, дорогой, что у тебя такое глупое воображение. Конечно, твоя идея, что я была обезьяной и привела тебя к Марду, ошибочна.

— Пег, — сказал я. — Или ты очень храбрая девушка, что пытаешься избавить меня от этих ужасных воспоминаний, или ты просто упрямая, милая, проклятая дурочка. Так как же?

— А тебе не хотелось бы знать это точно? — спросила Пег.

И посмотрела на меня. Она по-обезьяньи улыбнулась, и я вспомнил еще один взгляд, который бросила на меня обезьянка, отчего у меня возникли ужасные сомнения. Потом Пег поцеловала меня, и я перестал беспокоиться. Времени для споров будет предостаточно. Мы с Пег всегда спорили. Но с этого момента, решил я, у нас с Пегги будет только один спор — мальчик это или девочка. И даже тогда я надеялся, что со временем мы придем к соглашению.

Перевод: К. Луковкин

Колдун избирается в шерифы

Robert Bloch. «A Sorcerer Runs for Sheriff», 1941.


1

Аллан Вандо был одним из самых популярных людей в городе.

Он входил во все клубы, братства и гражданские движения. Он посещал больше общественных собраний, чем остальные четыре сотни жителей вместе взятые. Знал всех по именам и устраивал самые необычные вечеринки в местном обществе.

Я ненавидел его до глубины души. Возможно, это следует объяснить. Может быть, большинству мужчин нравится, когда их хлопают по спине в общественных местах, пока у бедняг не треснет хребет. Возможно также, большинству мужчин нравится, когда у них от смеха лопаются барабанные перепонки. А вот мне нет, и все. И когда Аллан Вандо встал в банкетном зале и затрубил о «государственной службе и помощи ближним», я вспомнил только, что этот мистер Вандо платил своим фабричным рабочим самую низкую зарплату в городе и был известен политическими махинациями в бизнесе.

Отсюда моя неприязнь к внутреннему миру Аллана Вандо. С таким же успехом я мог признать, что моя ненависть касалась его внешности. Он был слишком толст, и улыбка, растянувшаяся на его трех подбородках, казалась слишком маслянистой.

Когда я увидел это жирное тело и маслянистую улыбку, маячившие передо мной в коридорах офисного здания, мне захотелось ускользнуть от него, но было слишком поздно. Вандо увидел меня и шагнул вперед, выставив вперед руку, словно штык, готовый вонзиться мне в живот. Это означало, что он хочет поздороваться. Поэтому я протянул ему пальцы, и через тридцать секунд они оказались не в лучшем месте.

— Так-так-так… рад вас видеть… заходите.

Я пробормотал, что у меня назначена встреча, что я просто оказался в офисном здании по делам, и что у меня нет времени-и не успел закончить, как он втолкнул меня в свой кабинет. Интересное дело. Вандо, очевидно, знал, как я к нему отношусь, и сердечно ответил мне взаимностью. Зачем ему понадобилась такая муха, как я, в его паучьем логове?

Но вот он я, стою в его обшитой панелями красного дерева комнате с большим застекленным столом и флуоресцентными лампами, отражающимися в надписях «Служба», украшающих стены. Как только за мной закрылась дверь, Вандо перешел к делу.

— Я подумываю заняться политикой, — торжественно объявил он.

«Ты слишком плох для политики», подумал я, но промолчал.

— Да, друзья в городе убеждали меня исполнить свой гражданский долг и баллотироваться на государственную должность.

Для такого парня, как Вандо, было бы довольно трудно провернуть и то, и другое. Я еще мог вообразить, как он баллотируется на должность, но, чтобы выполнить свой гражданский долг, ему придется умереть. Я не упомянул об этом, но ждал новых откровений.

— Итак, — ухмыльнулся Аллан Вандо, — я почти решил выдвинуть свою кандидатуру на выборах шерифа.

— Шерифа? — эхом отозвался я. — Это сюрприз.

Так оно и было. Но при этом он мог бы стать хорошим стрелком — если бы умел стрелять пистолетом так же хорошо, как собственным ртом.

— Я подумал, что вы захотите знать. Естественно, я ожидаю, что мои друзья поддержат меня в гонке.

Возможно, он имел в виду, что слишком пьян, чтобы находиться в одиночестве.

— И когда я увидел вас, — заключил кандидат, — я сказал себе: вот человек, который мне нужен. Не желаете написать для меня несколько речей? Вы писатель, не так ли?

— Ну… — начал я.

— Знаете, нужно просто собрать несколько досок для моего помоста.

Я бы предпочел сколотить несколько досок для его виселицы.

— Надо подшутить над публикой, не так ли? Просто выбейте из меня несколько патриотических фраз, немного помашите флагом, и я сделаю все остальное. Я обеспечил себе финансовую поддержку, и помощники будут раздавать пиво — обычная кампания. Так что скажете?

Для того, что мне хотелось бы сказать, я был достаточно вежлив, чтобы произнести это себе под нос. И все же нужен был предлог, чтобы сменить тему.

— Дайте мне время подумать, — сказал я ему.

Мои глаза блуждали по комнате в поисках возможности сменить тему разговора. Я нашел кое-что. На столе рядом со столом Аллана Вандо лежали самые нелепые предметы, какие только можно встретить в офисе делового человека. Предмет номер один — обложка журнала ужасов. На ней были изображены руки ведьмы, втыкающей булавки в крошечную восковую куклу. Вторым номером шла газетная вырезка о колдовстве. И предмет номер три, самый поразительный, — дюжина грубых, крошечных восковых фигурок, стоящих в ряд.

— Послушайте, — выпалил я, — на кого вы пытаетесь навести порчу?

— Порчу?

— Ну да. Кого вы собираетесь убить этими колдовскими куклами? — спросил я.

Аллан Вандо расплылся в тройной улыбке.

— Приходите сегодня ко мне на вечеринку и узнаете. Это будет очень необычное дело, обещаю вам.

Я так и сделал. А он не обманул.

2

— Что у нас здесь? — пробормотал Вандо торжественным голосом, держа обложку журнала в тусклом свете.

Дюжина гостей, сидевших вокруг большого камина в его квартире, вытянули шеи и уставились на изображение рук ведьмы, вонзающих булавки в воскового человечка. Мрачная, намеренно напускная таинственность Вандо и несколько крепких коктейлей настроили их на нужный лад.

— Я вам скажу, — сказал хозяин, устроивший необычный прием, с торжествующим видом хозяина, прекрасно знающего, чем он занимается. — Это фотография куколки.

— Как Пиноккио? — спросила Мирна Вебер, хихикая со всей девичьей наивностью своих сорока лет.

— Вовсе нет. Это не кукла, а куколка из воска, выплавленного из церковных свечей. В прежние времена колдуны и ведьмы крали священные свечи, плавили их и лепили изображения своих врагов. Затем, с соответствующими церемониями, они вонзали иглы в восковые тела — и реальные люди, изображенные в восковых фигурах, заболевали и умирали. Это было колдовство.

— Как интересно, — улыбнулась Мирна Вебер, нервно проводя рукой по своим светлым локонам.

— Я слышал об этом суеверии, — сказал Джо Адамс. — Разве Уильям Сибрук не упоминал об этом в своей последней книге?

— Я рад, что вы упомянули о нем, — сказал Вандо. — Потому что мы как раз подходим к этому моменту. Да, он говорил о куклах в своей книге, и есть сотни трактатов по магии и демонологии, которые вторят ему. Дикари практикуют эти обряды сегодня, и они работают. Психиатры говорят нам, что сила внушения может убить — если человек знает, что на нем лежит проклятие, он заболеет и умрет. Но волшебники называли это симпатической магией, и сегодня она известна нам как черная магия.

— А что насчет Сибрука? — настаивал Джо Адамс.

— У меня есть вырезка, где говорится о нем.

Вандо показал нам полоску бумаги, которую я видел у него на столе днем.

— Вот газетная статья, появившаяся несколько месяцев назад.

Несколько человек, читавших книгу Сибрука о колдовстве, писали ему письма, спрашивая, нельзя ли «пожелать» смерти жертве.

Он написал в своей книге о силе мысли — о том, как круги магов, поющих вместе и концентрирующих свою ненависть на враге, могут на самом деле убить его. И эти люди, вступая в контакт с Сибруком, просили формулу, чтобы пожелать врагу смерти. И он дал им это.

— Он это сделал? — хихикнула Мирна Вебер. — Но если бы он был серьезен — если бы он верил в это… он бы помог совершить убийство!

— Совершенно верно, — Аллан Вандо загадочно улыбнулся. — Но он дал им формулу заклинания, они собрались на вечеринку, и сидели, сосредоточившись.

— Что произошло? — спросила Мирна.

— Пока ничего. Но возможно всякое, если они все сделают правильно.

— Кто же был этот Сибрук и эти люди, которым так не терпелось умереть? — спросил Джо Адамс. Вандо снова улыбнулся.

— Гитлер, — сказал он.

— О! Звучит странно.

— Вот газетная вырезка в доказательство.

— Чертовски интересно, — рискнул вставить я. — Но это не сработало.

— У меня есть теория на этот счет, — сказал Вандо. — Сибрук изобрел что-то вроде заклинания для этих людей, но в нем не было ничего настоящего. Просто шутка. Теперь я предлагаю попробовать свои силы в сегодняшней игре, но с настоящим колдовским оружием.

— Что?

— Вот этим.

Вандо отступил в сторону. На столе позади него стояла дюжина восковых фигур, грубо вырезанных из свечей. Там была также куча разной ткани, несколько креповых волос и большая коробка с булавками и иголками. Мы все встали и столпились вокруг.

— Вот ваши куколки, — сказал хозяин. — Все сделано из настоящего церковного свечного воска. Теперь суть затеи состоит в том, чтобы взять фигуру, обработать воск пальцами, пока не получится лицо Гитлера, положить креп на куклу, одеть ее в соответствии с вашей фантазией, а затем вставить булавки. Кто знает, может, получится! По крайней мере, это лучше, чем идея Сибрука, и мы все можем стать колдунами на этот вечер.

Так вот что Вандо прятал в рукаве! Я сразу же увидел статью в завтрашней газете — хорошая шутливая статья, прекрасная реклама для потенциального кандидата!

Но остальные ухватились за эту идею всерьез. Женщины, возглавляемые Мирной Вебер, кудахтали о том, как это было замечательно.

— Слишком мило! Представьте, что вы снова делаете кукол!

И мужчины, даже практичный Джо Адамс, взяли фигурки и застенчиво улыбнулись, когда заговорили о прогрессе в европейских делах.

— Стойте! — Вандо поднял руку. — Это серьезное дело, друзья мои. Давайте сохранять достоинство. Возможно, мы на пороге чего-то важного — нельзя сказать наверняка. Мы собираемся убить человека. Это серьезный эксперимент. Он может иметь научную основу — по крайней мере, это настоящая магия. И если бы мы совершали это деяние в средневековой Европе три столетия назад, нас бы сожгли на костре!

Он говорил полусерьезно, но слова подействовали. Как и тусклый свет, и гротескное зрелище дюжины мужчин и женщин, держащих в руках крошечных восковых кукол.

— За работу!

Вандо велел очистить стол в гостиной. Мы расселись вокруг него на стульях, каждый со своей куклой, волосами, заколками.

Был открыт иллюстрированный журнал с портретом Гитлера, и он лежал лицом вверх, чтобы служить моделью. Мы заняли свои места в почти зловещем молчании. Держа в руках восковую куклу, я был почти уверен, что мы приступаем к серьезному плану убийства. Руки начали лепить и размягчать воск. Пальцы начали формировать черты лица. Лица сосредоточенно хмурились, и тусклый свет скрывал комнату, где рождалось заклинание. Мирна Вебер, беспрестанно проводившая рукой по волосам, была потрясена еще сильнее, чем я. Она сидела справа, рядом с Вандо, и почти дрожала, когда шептала мне:

— Ты писатель, Боб. Ты в этом разбираешься. Это действительно работает?

— Кто знает? — ответил я. — На протяжении сотен лет миллионы людей верили в это. За тем, что мы называем колдовством, скрывается очень странное и смертоносное первобытное знание; тайное знание, которое уходит корнями в первобытные эпохи. Бог создал Адама из глины и вдохнул в него дыхание жизни. И с тех пор люди сами лепили глину, чтобы отнять жизнь у врагов. Лепка куколок известна во все времена и во всех странах; тайное волшебство так же старо, как и человечество. И когда люди верят в факты, не опровергнутые известной наукой, возможно, эти факты истинны.

— Ты хочешь сказать, что булавки в этих куклах могут убить? — прошептала Мирна.

— Говорю тебе, я не знаю, — сказал я и вернулся к своему человечку.

Через несколько мгновений практически у всех нас были готовы куклы. Мы принялись их одевать, разрезая ножницами тонкие полоски ткани, приклеивая клеем креповые чубчики и усы. Над некоторыми результатами смеялись; многие из восковых фигур не имели никакого сходства ни с Гитлером, ни с чем-либо человеческим, если уж на то пошло. Но смех был натянутым. Заставьте человека что-нибудь сделать, и через некоторое время он отнесется к этому серьезно. Когда Вандо снова потребовал тишины, смех немедленно прекратился. Лица вновь помрачнели. На стене мелькали тени рук, держащих крошечных кукол.

Как часто подобные тени мелькали в хижинах ведьм и в логовищах колдунов? Как часто смертоносные куклы танцевали, зловеще насмехаясь, на стенах тайных и запретных мест? Я был не одинок в своих мыслях. Губы Мирны Вебер задрожали. Даже Джо Адамс хмурился, глядя на восковое лицо куклы диктатора. И Вандо заговорил.

— Теперь самый важный шаг, — объявил он. — Я собираюсь раздать иглы. Будьте осторожны — они очень острые. Достаточно, чтобы достать до сердца, если у Гитлера оно есть.

Он улыбнулся.

— Думаю, будет лучше всего, если мы уколем наших кукол одновременно и в одно и то же место. Я бы предложил голову.

Тишина. Никто не уронил иглу, и никто не смог бы услышать этот звук падения, потому что все мы максимально сконцентрировались на происходящем.

— Берите оружие.

Появились иглы. Острые и блестящие, крошечные кинжалы, смертельные для кукол.

— Давайте на минуту сосредоточимся на нашем враге. — голос Вандо звучал тихо. — Давайте соберем нашу ненависть, нашу волю.

А потом, когда моя рука опустится, пусть сверкнет и ваша — и вонзит оружие в мозг тирана.

Поэзия — и в исполнении Вандо! Но в разгар колдовства это казалось естественным. Двенадцать волшебников в круге. Двенадцать кукол, одетых на погибель. Двенадцать острых игл, чтобы протыкать. Мирна Вебер вздрогнула. Я тоже. И мы смотрели на наших кукол в тишине, смотрели и ненавидели, и тени комнаты были наполнены ненавистью. Ненависть пролилась из наших душ, побежала по рукам, в пальцы, держащие иглы, в острия иголок.

— Сейчас!

Игла Аллана Вандо опустилась. Свистнул воздух, когда двенадцать орудий вонзились в двенадцать восковых лбов — пронзили, рассекли, разорвали. Было ли это игрой воображения, или сама моя душа спустилась, чтобы разорвать крошечные черты куклы?

Было ли это фантазией, или комната пульсировала в одном ритме нашей общей ненависти? Мне показалось или я услышал вздох?

Нет, это была не фантазия. Когда острия вонзились в куклу, я ахнул. Тело Мирны Вебер упало на стол.

— Стойте! — я поднялся на ноги и склонился над ней. Увидев меня, Вандо включил дополнительный свет. Колдовское настроение испарилось в возбужденном бормотании. Я поднял белокурую голову Мирны. Ее глаза смотрели в пустоту.

— Она в обмороке, — сказал я.

— Слишком много волнений, слабое сердце. — рядом со мной был Джо Адамс. Он взял ее за запястья и подержал. Потом повернулся. Он не смотрел ни на меня, ни на Вандо. Он разговаривал со стеной.

— Она мертва, — объявил он.

— Мертва?

— Кровоизлияние в мозг, — он указал на ярко-красную каплю на столе, упавшую, как кровавая слеза из ее глаза.

— Но это не обязательно кровоизлияние… — начал я и осекся.

Так и должно было произойти. Слишком много волнений. Джо Адамс был врачом Мирны Вебер. Он знал. И все обстояло именно таким образом.

— Убирайтесь все отсюда, — сказал Адамс. — Я подтверждаю это.

Конечно, он сказал гораздо больше, и все остальные тоже. Глупой болтовни, домыслов и вздохов ужаса хватило бы, чтобы заполнить небольшую книгу, но Джо Адамс прогнал их всех как можно быстрее. Он, Вандо и я остались одни. Мы посмотрели друг на друга. Это было лучше, чем смотреть на мертвую Мирну. Лицо Вандо побелело от страха.

— Я знал, о чем она думает. Мой мозг заполнила черная мысль. Как вы думаете, мы… то, что мы делали, имеет к этому какое-то отношение? — ему наконец удалось озвучить свои опасения.

Я ответил за него.

— Конечно, нет. И поскольку все кончено, и вы больше не станете выкидывать такие глупые и сенсационные трюки, я могу сказать вам, что вы не смогли бы убить Гитлера таким способом.

— Нет?

— Нет. Потому что вы пренебрегли самой важной частью магии.

Когда вы хотите убить кого-то с помощью кукол, нужно позаботиться о том, чтобы ваша свеча из церковного воска включала часть человека, которого она представляет. Вы должны смешать с воском кусочек ногтя, или слюну, или, возможно, прядь волос жертвы. Это важно. И у вас не было ни волоска гитлеровских усов в куклах, поэтому, естественно, не имело значения, представляли ли они Гитлера или Чарли Маккарти. Эти куклы не способны убить.

— Но эта ненависть… я чувствовал ее. И Мирна умерла.

— Забудьте об этом, — эхом отозвался Адамс. — Клянусь, произошло кровоизлияние в мозг. И вы только что услышали, что куклы не могут убивать, если в них нет чего-то от человеческого тела.

— Я хочу выпить. — Вандо тоже не шутил. Он пошел к бару.

— Иди домой, — посоветовал мне Джо Адамс, когда мы остались одни. — Забудь обо всем этом. Я уверен, что никто из остальных никогда не упомянет об этом инциденте, они все поклялись не делать этого. Случится скандал, а все это просто смешно. Я составлю отчет и все улажу.

— Хорошо, — сказал я.

Мои руки скользнули к столу и подняли одну из кукол. Это был та, над которой работал Вандо, сидев слева от Мирны Вебер.

Я тупо посмотрел на восковое лицо. Вандо не очень-то походил на художника. Даже усов у Гитлера нет. И что-то застряло в воске головы! Я вытащил это. В литой воск был воткнут длинный золотой волос. Такой же, как и с головы Мирны Вебер!

3

«ПОБЕДИТЕ С ВАНДО!», кричали рекламные щиты.

«ГОЛОСУЙТЕ ЗА ЧЕСТНОГО ЭЛА!», вторили плакаты на окнах.

Почему бы и нет? Кампания «Вандо в шерифы» шла полным ходом. Я бы не остановил это. После несчастного случая на вечеринке у Вандо прошло несколько недель. Джо Адамс сдержал слово и замял дело. Конечно, никто из присутствующих не стал говорить о случившемся — слишком неприятная тема. Что касается меня, то я тоже молчал. Что толку говорить об этом Вандо? Мне не нравился этот человек, но все равно было бы несправедливо расстраивать его. Он ничего не мог с собой поделать. Наверно, пока он лепил свою куклу, один из волос Мирны Вебер упал, расчесанный ее руками, и застрял в воске. Мирна Вебер умерла по случайности. Но, конечно, Вандо ее не убивал. Мы все одинаково испытали ненависть. Более того, сама идея была глупой. Ненависть и восковые куклы не убивают женщин. Нервное возбуждение, вызывающее кровоизлияние в мозг — это можно понять. Это разумно и просто. Такое способно убить. Но дикое колдовство — никогда! По крайней мере, я на это надеялся. И я поклялся, что не буду проверять эту версию на достоверность.

Итак, мистер Вандо начал свою кампанию без моего вмешательства — но и без моей помощи. На самом деле я работал по другую сторону баррикад. Хотите верьте, хотите нет, но у Джо Адамса тоже имелись свои амбиции. После того странного вечера молчаливый маленький медик доверился мне. Я никогда не подозревал, что он хочет баллотироваться на государственную должность, но док рассказал мне о своих планах, и в них было много здравого смысла. Моя работа заключалась в том, чтобы добавить штрихов и красок к его идеям. Джо Адамс подумал о том же, что и Вандо: попросить меня написать речи для кампании. Так что, по воле судьбы, я взялся за эту работу, и мы автоматически стали противниками нашего бывшего хозяина. Адамс не был дураком.

Честный, способный, проницательный наблюдатель, он полагался на меня в подготовке своих публичных выступлений. Я порылся в газетных файлах, чтобы найти факты о нынешнем шерифе, а затем воспроизвел их в форме речи для предвыборных митингов и радиопередач.

Не прошло и трех недель, как Джо Адамс стал кандидатом в шерифы. Его растущая популярность была удивительной. Еще более удивительной, на мой взгляд, оказалась кампания самого Вандо. Я ожидал, что Вандо как политикан будет тратить деньги, словно воду, бегать, размахивая членскими карточками, и убеждать своих товарищей поддержать его. Я предвкушал его бесплатную пивную кампанию, щедро оплаченные рекламные щиты и плакаты. Щиты и плакаты в кампании действительно использовали, но в ней не было самого Аллана Вандо.

Он не проводил публичных собраний, не распространял никакой агитационной литературы. Не выступал по радио. Он даже не удосужился пожать руку всем желающим на церковном ужине.

Подобная сдержанность совершенно была непохожа на него. Я начал думать, не потряс ли его до глубины души несчастный случай на вечеринке. До меня постоянно доходили слухи, что Вандо всюду ходит с группой подозрительных незнакомцев — иностранцев или безграмотных малых. Это озадачило больше всего.

Потом я увидел это собственными глазами. Однажды утром стало известно, что нынешний шериф вступил в предвыборную гонку против Вандо и моего кандидата Джо Адамса. Я помчался в избирательную комиссию за подробностями — и наткнулся там на Вандо. Он стоял у стола, окруженный высокими смуглыми незнакомцами — тремя горбоносыми мужчинами, чьи гнусавые голоса звенели иностранным выговором.

Мое появление заставило его обернуться, и мужчины повернулись вместе с ним. Аллан Вандо бросил на меня взгляд, и я понял, что слухи верны, как и моя теория. Этот человек сошел с ума. На меня смотрело толстое заурядное лицо бизнесмена с тремя подбородками, но глаза его горели. Полыхали сами по себе, неуместные на этом самодовольном лице. Они были похожи на глаза змеи, выглядывающие из деревянных глазниц детской куклы.

Вандо уставился на меня, но не без узнавания, а только со смертельной ненавистью, исходящей из его неестественных глаз.

Затем пухлая рука подтолкнула мужчин в мою сторону. Его губы мягко двигались.

— Это один из них — запомни его, — сказал он. Или, казалось, что сказал. И темные люди посмотрели на меня с ухмылкой, затем ухмыльнулся и Вандо, а это оказалось даже хуже, чем его ненависть.

Признаюсь, я там не задерживался. Ушел, не выполнив своего задания, не сделав ни шагу дальше дверного проема. Конечно, это глупость с примесью мелодраматизма. И конечно, я струсил. Но лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом. Не могу объяснить лучше. Вандо и темные люди посмотрели на меня, и я понял, что должен убраться от них подальше. Это легко объяснить. Не прошло и пяти минут, как я уже проклинал себя за глупость.

— Значит, он смотрит на тебя, — сказал я. — Значит, ты сразу решил, что он сошел с ума. Этот блеск в его глазах мог означать несварение желудка.

Я мысленно пнул себя, но сильно.

— Значит, с ним три мулата в качестве телохранителей. Что это значит? Пусть он хоть гуляет по улице с оркестром Кэба Кэллоуэя, и все равно это не должно было так расстраивать тебя.

О, это были отличные доводы, чтобы успокоить себя, когда я снова вышел на улицу. Но я не вернулся назад, а пошел постричься. Откинувшись на спинку стула в парикмахерской Тони, я вспомнил, что должен сочетать приятное с полезным. В конце концов, сегодня в гонке участвовал сам шериф, и я должен прощупать пульс публики — посмотреть, как это повлияет на выборы.

Поэтому после нескольких замечаний о погоде, Европе и нынешнем положении в бейсболе я направил мысли парикмахера Тони в политику.

— Что вы думаете о выборах? — начал я.

— Довольно жаркие, а? — рискнул спросить Тони.

— Верно. Особенно насчет поста шерифа. Как ребята отнесутся к тому, что шериф выйдет сегодня и скажет, что снова будет баллотироваться?

— Почему бы нет, — сказал Тони. — Шериф, с ним будет проще. Он хороший человек, шериф.

— Вы правда так думаете? — я хотел спросить о шансах Джо Адамса, но глаза Тони заблестели.

— Знаете, есть одна забавная штука. Каждый день я брею шерифа прямо здесь, в этом кресле.

— Вот как?

— Ага. А сегодня я брил двух шерифов.

— Двух?

— Точно. Сначала настоящего шерифа, он пришел побриться.

Потом, сразу после этого, я побрил этого парня Вандо, который выступит против него.

— Вандо? — я прикинулся дурачком. — Как вы думаете, Тони, у него есть шансы победить?

Тони рассмеялся.

— Нет — он из тех, кого называют сумасшедшими. Еще бы, — усмехнулся он. — Чокнутый парень. Вы же в курсе, что он делает?

— Что?

— Он спросил меня… спросил прямо здесь, клянусь богом, был ли здесь сегодня шериф? Я отвечаю: конечно. Потом он сказал, что хочет купить кружку для бритья шерифа.

— Продолжайте, — сказал я запененным ртом.

— Я говорю ему, что она еще грязная — не вычищенная. Но он говорит: молодец, это как раз то, что нужно. Потом дал мне пятьдесят центов за кружку шерифа и ушел. Сумасшедший парень!

— Грязная кружка для бритья с волосами и все такое? — уточнил я.

— Еще бы! Сумасшедший парень, Вандо, он не годится на эту должность.

— Вы мне это говорите?

— Зачем ему погоны шерифа? Что он… Эй, Бобби!

Но я не вернулся. Я выскочил оттуда с порезанным лицом, перебежал улицу и нырнул в телефонную будку аптеки. Я позвонил Джо Адамсу.

— Джо, — выдохнул я. — Может, я и сумасшедший, но я только что наткнулся на что-то большое. Наш друг Вандо…

Я должен был заметить, что все трое смуглых незнакомцев следуют за мной с тех пор, как я направился в парикмахерскую.

Мне следовало видеть, как они приближаются к телефонной будке, пока я говорил. Но я этого не сделал. В результате, когда произнес первые слова моего предложения Джо Адамсу, связь оборвалась. Никто не перерезал провода. Но кто-то — перерезал мне горло!

4

Вот на что это было похоже. Последнее, что я помню, — это руки, сжимающие мою шею в телефонной будке, холодная сталь, скользнувшая по лицу. Очнувшись в больнице скорой помощи рядом с Джо Адамсом, я обнаружил, что голова у меня забинтована.

— Чуть не попали в яремную вену, — заверил меня Адамс. — Кто-то их заметил, и они, наверное, испугались. Порезали лицо в нескольких местах, но ничего серьезного. Через несколько недель все будет в порядке.

— Кто они такие? — прошептал я, может быть, потому, что не хотел слышать ответ.

— Трое смуглых незнакомцев. Парень за прилавком не заметил их, когда они вошли. Все вместе стояли вокруг телефонной будки, пока ты звонил, а когда продавец поднял голову и начал что-то говорить, они убежали. Он нашел тебя, вызвал полицию. А те парни сбежали.

— Конечно, — прошептал я, так как не мог громко говорить через бинты. Джо Адамс склонился надо мной.

— Что это было? — спросил он. — Что ты хотел мне сказать? Ты знаешь, кто они?

— Они не сторонники Адамса в качестве шерифа, — сказал я ему.

— Потом объясню. А теперь нам пора идти.

— Хочешь встать? Тебе придется полежать в постели несколько дней.

— Не могу. — Я сел прямо, отбиваясь от шаров, стучавших в голове. — Поэтому я и позвонил тебе. Сегодня вечером мы должны пойти на политический митинг. Шериф проводит свою первую встречу.

— Но…

— Ты не можешь видеть выражение мрачной решимости на моем лице под этими бинтами, Джо, — сказал я. — Но оно там, и мы уходим. Мы должны, говорю тебе.

И мы пошли. Зал в западной части города был переполнен.

Шериф пользовался популярностью у избирателей. Мы с Джо опоздали. Он все еще пытался заставить меня говорить, а я не хотел. Он спорил со мной, пока мы занимали свои места в дальнем конце зала, а другие оборачивались и ворчали.

— Тссс! Заткнитесь, ладно? Мы хотим послушать!

Мы притихли и уставились на освещенную сцену. Шериф уже говорил. Его высокая, властная фигура, увенчанная гривой серебристых волос, склонилась в оживлении, когда он произносил свою речь. Опершись на стол и для пущей убедительности опустив кулак, он разразился потоком ораторских речей, рассчитанных на то, чтобы утопить слушателей в политических банальностях. Поначалу я делал вид, что слушаю. Затем до моих ушей донеслось бормотание из толпы впереди. Да, прямо здесь. Вытянув шею, я увидел то, чего боялся. Впереди, лицом к сцене, сидел Аллан Вандо. А рядом с ним три темные фигуры, со склоненными головами. Бормотание шло из их глоток. Пока я смотрел, кто-то из зрителей похлопал Вандо по плечу. Он пожал плечами, отвернулся и продолжал бормотать неразборчивые звуки. Как будто он и его спутники были в церкви и пели.

Пение! Они пели!

Шериф продолжал. Он, должно быть, услышал это, потому что повысил голос, чтобы заглушить крики толпы. Он наклонился к аудитории.

Пение тоже усилилось. И я это почувствовал. Среди пятисот чумазых граждан, втиснутых, как извивающиеся сардины, в дымную, потную атмосферу политического митинга, я почувствовал дыхание древнего зла. Мое забинтованное лицо стало мокрым от пота. Я привстал. Нужно остановить это, чем бы оно ни было. Я двинулся по проходу, а пение и голос шерифа достигли крещендо.

Я смотрел на его искаженное, багровое лицо. Он кричал в бессознательном апоплексическом ударе, подняв руки. А потом — голос и пение заглушил вздох пятисот глоток. Шериф остановился на полуслове. Высокое тело покачнулось, наклонилось вперед и внезапно рухнуло на пол. Раздался крик из зала. Все разом поднялись. Менеджеры выбежали на платформу и столпились вокруг скрюченного тела шерифа.

Я пробирался по проходу, Джо Адамс следовал за мной. Толпа оборотилась к выходам. Это была почти паника. Человек на сцене пытался успокоить толпу, крича в микрофон о «внезапном сердечном приступе». Но это не возымело действия; люди толпами побежали прочь. Приехали полиция и «скорая помощь», но от них не было толку. Что действительно имело значение, так это то, что Вандо и трое его спутников исчезли вместе с толпой, затерявшись в водовороте борьбы за выход. Что действительно имело значение, так это то, что шериф был мертв до того, как его вынесли со сцены. Я склонился над сиденьями, которые занимали Вандо и его приспешники и ощупывал пол пальцами. Что-то пронзило мой большой палец. Я поднял этот предмет. Это была длинная игла, вроде тех, что Вандо использовал на своей роковой вечеринке. Потом я снова наклонился и взял другой предмет. Джо Адамс стоял рядом со мной, когда я поднял его к свету. Мы увидели крошечный черный сюртук, полосатые брюки и галстук были покрыты пылью с пола. Но дьявольская кукла плотоядно смотрела на свет, и ее лицо было лицом мертвого шерифа. В сердце торчала длинная серебряная игла. Под ним в воске лежал пучок седых волос — волос из человеческой бороды. После того, как мужчину побреют в парикмахерской, в кружке всегда остаются волосы от бороды. Джо ахнул. А я — нет. Я схватил его за руку.

— Пошли, — рявкнул я.

— Куда?

— Увидеть парикмахера, в первую очередь. А потом мы нанесем визит мистеру Аллану Вандо.

5

Патрульная машина подобрала троих темнокожих иностранцев возле здания ИМКА[5]. Мы с Джо не вдавались в подробности, только намекнули, что этих людей следует задержать по подозрению, поскольку они присутствовали на собрании. Потом мы оставили полицейских и поспешили к Вандо домой.

— Почему бы нам не взять их с собой? — спросил Джо. — А еще лучше, почему бы не послать их за ним?

Я покачал забинтованной головой.

— Завтра его не будет, — сказал я. — Сложно обвинять человека в колдовстве.

— Колдовстве? — голос Джо звучал напряженно. — Все это так странно — и то, что ты мне рассказал, и то, что сказал цирюльник, и то, что он собирается сделать.

— Он сделает это, если мы не поторопимся. Надо действовать.

Я нажал кнопку звонка. Вандо открыл дверь. Джо протиснулся внутрь. У Вандо отвисла челюсть. Я взглянул на стол и увидел две фигурки. Вандо шагнул мне за спину. Джо выругался. Вандо вытащил пистолет. И вот мы здесь. О, это было просто. Как в кино.

Но не так приятно. Я вспомнил, как думал о том, чтобы пойти в кабинет Вандо — это рандеву паука и мухи. Что ж, теперь это правда. Мы были двумя мухами, попавшими в паутину Вандо.

Восковая паутина и безумный паук. Прясть — и обрывать нить жизни. Мы с Джо Адамсом стояли в его квартире. Его пистолет был нацелен нам в грудь, а глаза горели.

— Я ожидал этого визита, — усмехнулся он. — У вас очень умный менеджер кампании, мистер Адамс. Но к сожалению, ваша избирательная кампания закончилась.

Мы с Джо уставились на стол позади него — на стол, над которым я только что склонился, глядя на двух восковых кукол, стоящих на нем. Мы с Джо уставились на свои миниатюрные «я» — крошечную толстенькую фигурку Джо Адамса в нелепых очках и высокую фигуру с забинтованным лицом, изображавшую меня.

Вандо поймал наш взгляд и улыбнулся. Пистолет не дрогнул.

— Полагаю, вы знаете, что я собираюсь сделать, — сказал он. — Должно быть, так, иначе вы не пришли сюда.

— Верно, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, так же как дуло пистолета, нацеленное мне в грудь. — Я все понял.

Вы убили Мирну Вебер намеренно, не так ли?

— Верно, — согласился Аллан Вандо. — Это был эксперимент. И все сработало.

— Тогда вы, наверное, немного сошли с ума.

— Сошел с ума? Кто, я? Колдовство — это наука, а не плод больного воображения. Колдовство может убивать, и, убивая, человек обретает силу.

Крик Вандо был пронзительным.

— Да, но только безумец способен на такую дерзость, как вы, — сказал я. — Вы где-то раздобыли этих иностранцев, чтобы они помогали вам в работе. Они помогали вам в пении, в концентрации вашей ненависти. Сегодня вечером, сделав куклу из шерифа и смешав с воском часть его бороды, вы пошли в зал и убили его.

— Кто в это поверит? — рассмеялся Вандо. — Если ты расскажешь эту историю полиции, то психом посчитают тебя, а не меня! Но, конечно, вы никогда не расскажете эту историю, потому что следующие на очереди.

Он подошел ближе.

— С твоим образом покончено, — сказал он мне. — С твоей стороны было так любезно сделать то, что сделал шериф, — пойти в парикмахерскую и побриться. После того, как мои люди не смогли прикончить тебя сегодня, я вернулся за твоими волосами.

— Парикмахер сказал мне об этом сегодня вечером.

Вандо улыбнулся в ответ.

— Очень умно! Но, боюсь, это не даст вам чего-то хорошего. Я также должен поблагодарить тебя за то, что ты привел ко мне мистера Адамса. Я еще не закончил его куклу. Мне нужна прядь его волос.

Рука Вандо потянулась к столу и сжала ножницы. Подойдя к Адамсу, он щелкнул у его лба, держа пистолет наготове другой рукой. Отхватив прядь волос, он повернулся к столу. Свободной рукой безумец стал мять восковую фигуру Адамса. Вандо лепил ее формы, держа нас под прицелом. Мы стояли и ждали. Все пошло наперекосяк. Как писатель, я это чувствовал. Даже перед лицом смерти я чувствовал это. Колдун не лепит кукол одной рукой, а другой держит пистолет. Колдун не получает волос из бритвенных кружек в современных парикмахерских.

Колдун не работает под флуоресцентными лампами в современной квартире, и, прежде всего, колдун не баллотируется в шерифы. Потом Вандо повернулся ко мне, и я забыл обо всем. Зло есть зло во все века, каково бы ни было его внешнее обличье.

Толстого лица бизнесмена, политика, своего парня больше не было. Глаза некроманта метнулись вверх, и бледная рука, лепившая куклу смерти, нащупала иглу. Глаза, кукла и игла — вот все, что имело значение. Двадцатый век, бизнес, политика; что такое эти понятия, как не пустые слова, скрывающие древний ужас?

Смертельные куклы убивали в прошлом, и они могли убивать снова. Волосы, кожа или обрезки ногтей человека, смешанные с воском церковной свечи, сформированной по его образу. Игла, воткнутая в воск и смерть человека — если колдун ненавидел и верил в свою ненависть. Это была реальность, черная реальность, поднимающаяся волнами, бьющимися в моем мозгу.

Эти глаза, и рука с иглой, и куколка с забинтованной головой, которая была мной. Вандо уставился на меня.

— Теперь ты знаешь, — прошептал он. — Называй это безумием или черной магией, если хочешь. Эпитеты не имеют значения. А дела имеют. И я буду делать дела. Мирна Вебер, шериф, потом ты и Адамс. Я буду новым шерифом.

Он снова смущенно рассмеялся.

— Глупая мысль, не правда ли? Такая сила и для такой цели? Но человек должен встать на четвереньки, прежде чем научиться ходить, а я пока только экспериментирую. Ты знал это, не так ли?

Его взгляд ужасал своей пронзительностью.

— Ты знал, что я не остановлюсь на этом. Цель и средства, мой друг. Я буду шерифом, но ненадолго. Следующими будут настоящие, серьезные соперники. Я могу стать губернатором, президентом, даже больше! Ты думаешь, я сумасшедший, но я использую здравый смысл. Я возвышусь, медленно, но верно, и всеми доступными средствами. Я буду переходить из кабинета в кабинет, пока люди умирают от несчастных случаев, но все это будет политика, только политика. Старый добрый Американский путь.

Некромант сжимал толстыми руками восковую фигурку рока.

— У меня будет власть, великая власть. И никто ничего не узнает, никто не заподозрит. Потому что тебя не будет здесь, чтобы сказать им об этом, не так ли?

— Тебе это с рук не сойдет, — сказал я. — Они найдут нас здесь, а потом…

— Вас найдут дома, в ваших постелях, — поправил меня Вандо. — Я отведу вас туда через несколько минут. Всего несколько мгновений. Сначала тебя, потом Адамса. Нет, стойте спокойно — я выстрелю, если придется. Но я предпочитаю кукол, моих маленьких кукол и иголки, которые…

— Это не сработает, — возразил я. — Некому петь, и я… я не верю!

Вандо поднялся, держа куклу в одной руке, пистолет и иглу — в другой.

— Ты веришь в это, — медленно произнес он. — Потому что это правда. Через минуту я воткну иглу в восковое сердце, и ты умрешь. И Адамс умрет следующим. И другие умрут, многие другие. Так все и закончится.

Я не слышал. Смотрел на руку, держащую куклу с забинтованной головой, смотрел на иглу, опускающуюся к крошечному тельцу, смотрел на восковую грудь, смотрел в полные ненависти глаза Вандо.

— Вандо! — завопил Джо.

Но было уже поздно. Игла вонзилась в восковую куколку. Долгое время ничего не происходило. Мы стояли втроем. Рука Вандо держала крошечную фигурку, а длинная серебряная игла проткнула ей грудь. А потом на его лице медленно появилось выражение ужаса, страха, жгучей агонии. Рука уронила куклу. Другая рука выронила пистолет. Аллан Вандо схватился за сердце, глядя на меня с ужасающей болью. Затем, словно пугало, снятое с шеста, Вандо осел на пол. Джо подошел к телу.

— Позвони в полицию, — сказал я. — Он мертв. Шок.

Джо позвонил. Я развел огонь в камине и, когда пламя разгорелось, бросил туда оставшиеся несколько восковых свечей, иголки и куклу Джо Адамса. Сначала я очень осторожно вынул из нее волосы друга. Потом приготовился бросить в огонь куклу с иглой — куклу с забинтованным лицом, которую Вандо заколол, когда умер. Джо Адамс наблюдал за мной.

— Жаль, что Вандо сошел с ума, — заметил я. — Он так верил, что убьет меня, воткнув булавки в восковую фигуру, что пришел в возбуждение. Что за вздор!

Внезапно Джо Адамс протянул руку.

— Давай посмотрим куклу, — сказал он.

Я быстро бросил ее в огонь.

— Будь ты проклят! — сказал Джо Адамс. — Ты…

Огонь принялся за куклу. Мы обернулись. Огонь разъел повязки на голове куклы, и мы увидели, как пламя вспыхнуло над открытым лицом. На кукле было не мое лицо. Это был Аллан Вандо.

— Так вот что ты сделал, — прошептал Адамс. — Сегодня ты опять ходил к парикмахеру, постригся, сделал новую куклу и поменялся куклами, когда мы пришли сюда. Так что, когда он думал, что протыкает твою куклу, на самом деле закалывал себя.

Я достал из кармана вторую куклу, вытащил волосы и бросил и всё в огонь, когда Адамс отвернулся. Потом рассмеялся.

— Ты не сможешь в это поверить, — усмехнулся я. — Вандо покончил с собой.

Мы оба синхронно уставились на восковую фигурку куклы.

Лицо таяло, оплывало, сочилось жидким воском. Черты Аллана Вандо исчезли, как и формы куколки. Скоро от нее осталось только бесформенное пятно.

— Игра света, — уверенно заверил я Джо. — Тебе показалось, что ты видел его лицо. Но это была не его кукла, и в ней не было части тела Аллана Вандо. Кроме того, то, что происходит с восковым изображением, не влияет на реального человека.

— Хорошо, если ты так считаешь, — пожал плечами Джо Адамс. — Может, так даже лучше.

И мы отвернулись от расплавленной восковой фигуры в огне.

Жаль, что мы это сделали. Я знаю, что было бы лучше, если бы Джо Адамс поверил мне. Но он не мог.

Отвернувшись от костра, мы увидели на полу тело Аллана Вандо. С ним что-то происходило. Лицо медленно исчезло. Таяло.

И тело превратилось в бесформенный комок. К тому времени, как мы распахнули дверь, от Аллана Вандо не осталось ничего, кроме расплавленной лужи, блестевшей в свете камина. Он был похож на жидкие липкие останки гигантской восковой куклы. И огонь продолжал гореть…

Перевод: К. Луковкин

Череп маркиза де Сада

Robert Bloch. «The Skull of the Marquis de Sade», 1945.


1

Откинувшись на спинку кресла перед камином, Кристофер Мейтленд ласково поглаживал переплет старинной книги. Блики огня бегали по его худому лицу, задумчивому и сосредоточенному. Это было лицо настоящего ученого.

Все мысли Мейтленда занимал фолиант, который он держал в руках. Ученый размышлял о том, из чьей кожи сделан переплет — из кожи мужчины, женщины или ребенка.

Книжный торговец уверял его, что этот переплет из кусочков женской кожи. Но Мейтленд, по характеру скептик, не верил, хоть это и было соблазнительно. Книжные торговцы, имеющие дело с подобными ценностями, как правило, далеко не всегда заслуживают доверия. Во всяком случае, годы общения Кристофера Мейтленда с людьми этого сорта значительно подорвали его веру в их честность.

И все же Мейтленду хотелось верить, что его не обманули. Разве не прекрасно иметь книгу в переплете из женской кожи? Разве не прекрасно обладать святым распятием, вырезанным из бедренной кости; коллекцией голов даяков; высохшей Магической рукой,[6] выкраденной с кладбища в Мейнце. У Мейсона все это было и не только это, ибо он увлекался коллекционированием необычных редкостей.

Мейтленд поднес книгу ближе к свету, пытаясь разглядеть поры на потемневшей поверхности переплета. Ведь у женщин поры на коже более тонкие, чем у мужчин, не так ли? И вдруг он услышал чей-то голос:

— Прошу прощения, сэр.

Мейтленд поднял голову и увидел вошедшего Хьюма.

— В чем дело? — спросил он.

— Этот тип снова пришел, — едва сдерживая волнение, ответил слуга.

Мейтленд недоумевал.

— Какой тип? — тут же спросил он.

— Мистер Марко.

— Да? — Мейтленд поднялся, едва подавив довольную улыбку и стараясь не замечать ярко выраженного неодобрения на лице Хьюма.

Бедняга Хьюм терпеть не мог Марко и вообще всю эту вульгарную публику, которая снабжала Мейтленда редкостями для его коллекции. Хьюм недолюбливал и саму коллекцию — Мейтленд хорошо помнил, с каким отвращением старый слуга смахивал пыль с ящика, в котором хранилась мумия священника из Хоруса, обезглавленного за колдовство.

— Марко? Интересно, что он принес? — загорелся Мейтленд. — Ну, зови его сюда.

Хьюм повернулся и с явной неохотой вышел. Что касается Мейтленда, то его энтузиазм заметно возрос. Он погладил нефритового тао-тие[7] по чешуйчатой спине, провел языком по губам с выражением, очень напоминающим мимику лица этого китайского олицетворения алчности.

Старина Марко здесь. Это означало, что у него есть что-то чрезвычайно оригинальное. Конечно, Марко не был тем человеком, которого можно пригласить в клуб, но у него были свои достоинства. Если к его рукам и прилипало что-нибудь от сделок, Мейтленду это было неизвестно, да и безразлично. Это его не касалось. Уникальность вещей, которые предлагал Марко, вот чем дорожил Кристофер Мейтленд. Если вам потребуется книга в переплете из человеческой кожи, старина Марко раздобудет ее — даже если ему самому придется содрать с кого-то кожу и сделать из нее переплет. Большой человек этот Марко!

— Мистер Марко, сэр, — доложил Хьюм и тут же удалился.

Мейтленд, приветственно помахивая рукой, пригласил гостя в комнату.

Мистер Марко, толстый, жирный коротышка, вплыл в открытую дверь. Жир на его бесформенном теле выпирал буграми, как потеки оплывшей свечи. Восковая бледность лица посетителя усугубляла это сравнение. Единственное, чего еще не хватало, это фитиля, торчащего из гладкого шара, который служит мистеру Марко головой.

Толстяк уставился на худое лицо Мейтленда с выражением, которое должно было обозначать обворожительную улыбку. Улыбка Марко будто сочилась и еще больше усиливала впечатление нечистоты, исходившей от всего его облика.

Но Мейтленд ничего этого не замечал. Его внимание было поглощено странным свертком под рукой Марко — что-то таинственное, пробуждающее страшное любопытство, было упаковано в бумагу, в которую обычно заворачивают мясо.

Марко, осторожно перемещая сверток с руки на руку, снял свое дешевенькое серое пальто. Он не дожидался приглашения раздеться и сесть.

Толстяк удобно устроился в одном из кресел у камина, потянулся к открытой коробке с сигарами и взял одну из них. Большой круглый сверток на его коленях подпрыгнул в такт неспешным колебаниям его обширного живота.

Мейтленд не сводил глаз со свертка. Марко пристально смотрел на Мейтленда. Оба молчали. Первым нарушил тишину Мейтленд.

— Ну? — сказал он.

Марко расплылся в масляной улыбке. Он быстро затянулся, затем открыл рот, выпустил кольцо дыма и ответил:

— Извините, что явился без предупреждения, мистер Мейтленд. Надеюсь, я вам не помешал?

— Ерунда, — резко оборвал торговца Мейтленд. — Что у тебя в пакете, Марко?

Улыбка Марко стала еще шире.

— Нечто изысканное, — прошептал он. — Только для знатоков.

Мейтленд нагнулся в кресле, вытянул шею, тень от головы на стене напоминала лисью морду.

— Что у тебя в пакете? — повторил он.

— Мистер Мейтленд, вы мой любимый клиент. Вы знаете, я бы никогда не пришел к вам, если бы у меня не было настоящей редкости. Так вот, она у меня есть, сэр. Есть. Вы и представить себе не можете, что лежит под бумагой, в которую обычно заворачивают мясо, и в данном случае она весьма уместна. Да, именно уместна!

— Да говори же ты прямо, черт возьми! Что в пакете? — Мейтленду казалось, что всякое терпение и выдержка покидают его.

Марко поднял сверток с колен. Он перевернул его осторожно, но с расчетом.

— На вид ничего особенного, — промурлыкал он. — Круглое. Довольно увесистое Может быть, это мяч? Или улей. Я бы предположил, что это кочан капусты. Да, это вполне можно принять за кочан обыкновенной капусты. Но это не кочан. О, нет. Интересно, правда?

Если в намерения коротышки входило довести Мейтленда до бешенства, он почти преуспел в этом.

— Разворачивай, будь ты проклят! — заорал Мейтленд.

Марко пожал плечами, улыбнулся и начал отклеивать запечатанные края бумаги. Кристофер Мейтленд уже не был ни истинным джентльменом, ни радушным хозяином. В нем взыграл коллекционер, и он сорвал с него все маски. В это мгновение Мейтленд олицетворял само нетерпение. Он навис над плечами Марко, когда тот пухлыми пальцами разворачивал бумагу.

Бумага упала на пол.

— Наконец-то, — выдохнул Мейтленд.

На коленях Марко остался большой сверкающий серебряный шар из фольги.

Марко начал снимать фольгу, разрывая ее на серебряные полоски. Мейтленд ахнул, когда увидел, что показалось под оберткой.

Это был человеческий череп.

Сначала Мейтленд увидел зловеще поблескивающее в свете огня матовое, как слоновая кость, полушарие, а затем — пустые глазницы и носовое отверстие, которому не суждено более вдыхать земные запахи. Мейтленд отметил ровность зубов и хорошо развитые челюсти.

Несмотря на инстинктивное отвращение, он был на удивление внимателен.

Коллекционер обратил внимание на то, что череп был небольшого размера и изящной формы, что он очень хорошо сохранился, несмотря на желтоватый налет, свидетельствующий о его солидном возрасте. Но одна особенность произвела на Мейтленда самое сильное впечатление. В самом деле, это был необычный череп.

Этот череп не улыбался!

Скулы и челюсти соединялись между собой таким образом, что у мертвой головы не было оскала, заменяющего улыбку. Классическая издевательская ухмылка, присущая всем черепам, в данном случае отсутствовала.

У черепа был серьезный, рассудительный вид.

Мейтленд заморгал и откашлялся. Что за дурацкие мысли приходят ему в голову? В черепе не было ничего особенного. На что намекал старина Марко, когда с такими торжественными предисловиями вручал ему столь примитивный предмет?

Да, на что же намекал Марко?

Маленький толстяк поднес череп к огню и, явно с гордостью начал вращать его в руках.

Его самодовольная улыбка оттеняла серьезное выражение, навечно установившееся на лицевых костях черепа.

Наконец Мейтленд выразил вслух свое недоумение.

— Чему это ты так радуешься? — грозно спросил он. — Принес мне череп женщины или подростка…

Смешок Марко не дал ему закончить.

— Вот и френологи говорят то же самое! — прохрипел он.

— К черту френологов! — вскрикнул Мейтленд. — Рассказывай, что это за череп, если тебе есть что рассказать.

Марко пропустил это мимо ушей. Он вертел череп в своих толстых руках с таким вожделением, что Мейтленду стало противно.

— Пусть он и небольшого размера, но какой красивый, не правда ли? — размышлял вслух коротышка. — Какая изящная форма, а вот, взгляните — поверхность будто подернута патиной.

— Я не палеонтолог, — резко прервал его Мейтленд. — И не кладбищенский грабитель. Посуди сам, Марко, — зачем мне обыкновенный череп?

— Прошу вас, мистер Мейтленд! — начал коротышка. — За кого вы меня принимаете? Неужели вы могли подумать, что я принесу вам обыкновенный череп, оскорбляя тем самым вашу ученость? Неужели вы думаете, что я могу просить тысячу фунтов за неизвестно чей череп?

Мейтленд сделал шаг назад.

— Тысячу фунтов? — заорал он. — Тысячу фунтов за это?

— И это еще дешево, — уверил его Марко. — Вы с радостью заплатите их, когда все узнаете.

— Я бы не заплатил столько даже за череп Наполеона, — возразил ему Мейтленд. — И даже Шекспира, если на то пошло.

— Я уверен, что личность обладателя этого черепа заинтригует вас гораздо больше, — продолжал Марко.

— Ну, довольно. Выкладывай свою историю!

Марко смотрел в лицо Мейтленда, постукивая пухлым пальцем по лобной кости черепа.

— Перед вами, — пробормотал он, — череп Донатьена Альфонса Франсуа, маркиза де Сада.

2

Жиль де Рэ[8] был монстром. Инквизиторы Торквемады[9] в своей изобретательности сравнялись с врагами рода человеческого, которых они были призваны изгонять. Но маркиз де Сад оставался непревзойденным олицетворением получения наслаждений от истязаний. Его имя символизирует воплощение крайней, изощренной, извращенной жестокости — жестокости, названной «садизмом».

Мейтленду была известна странная история де Сада, и он еще раз про себя перебрал все ее перипетии.

Граф или маркиз де Сад родился в 1740 году в семье, ведущей свое происхождение от старинного прованского рода. Когда во времена Семилетней войны он начал служить в кавалерии, это был красивый юноша, бледный, хрупкий, голубоглазый, чья фатоватая робость таила под собой дьявольскую порочность.

В возрасте двадцати трех лет за варварское преступление его приговорили к тюремному заключению на один год. Но вышло так, что двадцать семь лет своей дальнейшей жизни он провел за тюремными стенами за такие деяния, о которых даже сейчас упоминают только намеками. Он заслужил печальную славу своими бичеваниями, пристрастием к наркотикам, пытками женщин.

Но де Сад был не простой распутник с примитивным желанием причинять боль. Пожалуй, это был «философ страдания» — проницательный ученый, человек с изысканным вкусом, получивший прекрасное воспитание и образование. Он был удивительно начитан. Он был мыслителем, замечательным психологом, писателем и — садистом.

Как передернуло бы могущественного маркиза, если бы он узнал, какие жалкие пороки носят сегодня его имя! Издевательства невежественных крестьян над животными, порки детей истеричными няньками в приютах, бессмысленные преступления маньяков или жестокости, творимые над самими маньяками, — все это ныне называется «садизмом». Но все перечисленное, как это ни странно, вовсе не является предметом болезненной философии де Сада.

Жестокость в понимании де Сада не нуждается в сокрытии, ее не нужно стыдиться. Маркиз открыто следовал своим убеждениям и подробно описал их, сидя в тюрьме. Это был пламенный проповедник страданий, воплотивший свои взгляды в книгах «Жюстина», «Жюльетта», «Алина и Валькур», любопытной «Философии в будуаре» и совершенно отвратительных «120 днях».

Кроме того, де Сад и жил согласно своим проповедям. У него было множество любовниц. Он был ревнив и не терпел никаких соперников, кроме одного. Этим соперником была Смерть. И говорили, что будто бы все женщины, познавшие ласки де Сада, в конце концов отдавали предпочтение ей.

Возможно, ужасы Французской революции были косвенным образом подготовлены философией маркиза, — широко распространенной по всей Франции после публикации его пресловутых книг.

Когда на городских площадях стали возводиться гильотины, де Сад после многолетнего заключения вышел на свободу и разгуливал среди народа, обезумевшего при виде крови и страданий.

Это был серый, изящный маленький призрак — с полысевшей головой, мягкими манерами и тихим голосом, который он поднимал только для того, чтобы спасти кого-нибудь из своих аристократических родственников от ножа. В эти последние годы общественная жизнь маркиза была достойна подражания.

Но о частной жизни де Сада продолжали ходить разные слухи. Говорили о его интересе к колдовству. Принято считать, что для де Сада кровопролитие было равно жертвоприношению. Вопли обезумевших от боли женщин доходили до обитателей преисподней и звучали для них сладостной молитвой.

Маркиз был хитер. Годы, проведенные в тюрьмах за «преступления против общества», сделали его осмотрительным. Он перестал действовать открыто и полностью использовал смутные времена, чтобы проводить тихие и не бросающиеся в глаза похоронные обряды, когда завершался его очередной роман.

Но в конце концов этой осторожности оказалось недостаточно. Обличительная речь против Наполеона, не вовремя произнесенная, послужила властям сигналом Не было общественных обвинений: судебный фарс был не нужен.

Де Сада попросту заперли в сумасшедшем доме, в Шарантоне, как обыкновенного помешанного. Те, кто знал о его преступлениях, не отважились предать их гласности. И все же в маркизе было нечто сатанинское, что каким-то образом не давало покончить с ним Никто же не помышляет об убийстве Сатаны. Но приковать его…

Сатана, в цепях, в неволе. Больной, полуслепой старик, обрывающий лепестки роз в последних потугах разрушения, маркиз провел закат своих дней всеми забытый. Его предпочитали не вспоминать, считать безумным.

В 1814 году маркиз де Сад скончался. Книги его были запрещены, память поругана, поступки осуждены. Но имя его осталось жить — как вечный символ врожденного зла…

Таким был де Сад. Таким знал его Кристофер Мейтленд. И как коллекционера редких ценностей его не могла не волновать мысль об обладании настоящим черепом легендарного маркиза.

Мейтленд очнулся от своих мыслей, взглянул на мрачный череп и ухмыляющегося Марко. Затем, взвешивая каждое слово, проговорил:

— Значит, ты просишь тысячу фунтов?

— Точно, — кивнул головой Марко. — Очень умеренная цена, учитывая обстоятельства.

— Какие такие обстоятельства? — начал возражать Мейтленд. — Ты приносишь мне череп. Но как ты можешь доказать мне его подлинность? Как оказалась у тебя эта находка?

— Ну, что вы, мистер Мейтленд! Прошу вас! Вы же меня знаете! К чему эти вопросы? Я не могу на них отвечать. Дело касается моих коммерческих тайн.

— Хорошо, — остановил дельца Мейтленд. — Но я не могу полагаться только на твое слово, Марко. Насколько я помню, когда де Сад умер в Шарантоне в восемьсот четырнадцатом году, его похоронили.

Марко расплылся в масляной улыбке.

— На этот счет я могу представить доказательства, — снизошел он. — Нет ли у вас случайно книги Эллиса «Исследования»? В главе под названием «Любовь и Боль» есть параграф, который может заинтересовать вас.

Мейтленд отыскал книгу, и Марко перелистал ее страницы.

— Вот! — торжествующе воскликнул делец. — Эллис пишет, что череп маркиза де Сада эксгумировали и отдали на исследования френологу. В те времена была такая псевдонаука — френология, причем пользовалась популярностью, не так ли? Так вот, этот человек хотел убедиться, действительно ли форма черепа маркиза свидетельствует о том, что он был безумен. В книге говорится, что он нашел череп небольшим, прекрасной формы, как у женщины. Наш в точности совпадает с этим замечанием, если вы помните! Дальше написано, что череп не захоронили. Он попал в руки некоего доктора Лонда. Но примерно в пятидесятом году череп у Лонда похитил его же коллега и увез в Англию. Вот и все, что Эллису известно об этом деле. Остальное я мог бы рассказать сам — но предпочитаю не делать этого. Перед вами череп маркиза де Сада, мистер Мейтленд. Вы согласны с моим предложением?

— Тысяча фунтов, — вздохнул Мейтленд. — Слишком большая сумма за какой-то жалкий череп сомнительного происхождения.

— Ну, хорошо, пусть будет восемьсот фунтов. По рукам — и забудем об этом.

Мейтленд уставился на Марко. Марко на Мейтленда. Череп глядел на обоих.

— Может быть, пятьсот, — предложил Марко. — И конец.

— Ты меня надуваешь, — сказал Мейтленд, — иначе ты бы не был таким покладистым.

Марко снова улыбнулся своей масляной улыбкой.

— Напротив, сэр. Если бы я хотел надуть вас, я бы уж, конечно, настаивал на своей цене. Но я хочу поскорее избавиться от этого черепа.

— Почему?

Впервые за весь разговор Марко не нашелся, что ответить. Он повертел череп между пальцами и установил его на столе. Мейтленду показалось, что делец специально отворачивает взгляд от черепа.

— И сам не знаю, — проговорил, наконец, Марко. — Может быть, мне просто не хочется иметь подобную вещь. Действует на мое воображение. Вздор какой-то.

— Действует на воображение? — с недоверием произнес Мейтленд.

— Мне начинает казаться, что за мной кто-то следит. Конечно, это глупости, но…

Марко как бы оправдывался, искал слова, чтобы объяснить свое состояние, и не находил их.

— Тебе кажется, что тебя преследует полиция, не сомневаюсь в этом, — обвинительным тоном сказал Мейтленд, — потому что ты где-то украл этот череп. Признайся, Марко!

Марко отвел глаза.

— Нет, — промямлил он. — Совсем не то. Просто мне не нравятся черепа — эти безделушки не в моем стиле, уверяю вас. Я человек привередливый. Кроме того, — продолжал Марко, набираясь спокойствия, — у вас большой дом в безопасном спокойном месте. А я сейчас живу в Уэппинге. Словом, удача от меня сейчас отвернулась. Я продам вам череп. Вы спрячете его в свою коллекцию, а доставать будете, когда вам это захочется. В остальное же время он не будет у вас на глазах и не будет вас беспокоить. Я же избавлюсь от его присутствия в моих скромных апартаментах. Между прочим, когда я получу от вас деньги, переберусь в более приличное место. Вот почему мне так важно его продать. За пять сотен, наличными.

Мейтленд колебался.

— Я должен это обдумать, — сказал он. — Дай мне твой адрес. Если я решусь купить эту вещицу, то завтра приду к тебе с деньгами. Договорились?

— Хорошо, — вздохнул Марко. Он вытащил замасленный огрызок карандаша, оторвал кусочек от оберточной бумаги, валявшейся на полу.

— Вот вам адрес, — сказал он.

Мейтленд положил бумажку в карман, а Марко тем временем принялся снова заворачивать череп в фольгу. Он делал это быстро, как будто хотел поскорее спрятать блестящие зубы и зияющие провалы глазниц. Небрежно обернув череп оберточной бумагой и держа его в одной руке, другой он схватил свое пальто.

— Завтра я вас жду, — сказал коротышка уже в дверях. — Да, между прочим, — будьте осторожны, когда будете открывать дверь. Я держу сейчас сторожевого пса, очень свирепое животное. Он разорвет вас на куски, как и любого, кто попытается унести череп маркиза де Сада.

3

Мейтленду казалось, что его связали слишком туго. Он знал, что люди в масках собираются бить его плетьми, но не понимал, почему они приковали его стальными наручниками.

Только когда они вынули из огня металлические раскаленные докрасна прутья и высоко подняли их над головой, он сообразил, почему его привязали так крепко.

Первый же удар заставил Мейтленда не то что бы содрогнуться — забиться в конвульсиях. Его тело, обожженное ужасным прутом, выгнулось в дугу. Руки от невыносимой боли могли бы разорвать стягивающие их ремни. Но стальные цепи крепко держали его. Мейтленд скрипел зубами, а два человека в черных одеждах пороли его живым огнем.

Очертания застенка поплыли, боль тоже поплыла, стала тупой. Мейтленд провалился в темноту, прерываемую только ударами стегающих его голую спину стальных прутьев.

Когда к нему вернулось сознание, Мейтленд понял, что бичевание окончилось. Молчаливые люди в черных одеждах и масках наклонились над ним, освобождая от кандалов. Они осторожно поставили свою жертву на ноги и повели через весь застенок к большому стальному гробу.

Гробу? Это был не гроб. Гробы не ставят перпендикулярно с открытой крышкой. На них не вырезают изображение женского лица.

Внутри гробов не бывает шипов.

Когда он понял, что это, его охватил ужас.

Это была Железная Дева!

Люди в масках были сильные. Они подтащили Мейтленда, втолкнули в утробу большого металлического ящика пыток, зажали тисками его запястья и щиколотки. Мейтленд знал, что его ждет.

Сначала палачи закроют крышку. Потом, поворачивая рычаг, будут придвигать эту крышку ближе и ближе к нему. До тех пор, пока в него не вопьются шипы. Изнутри Железная Дева была утыкана острыми шипами разной длины, наточенными с дьявольской изобретательностью.

По мере продвижения крышки в жертву должны впиваться самые длинные шипы. Они должны проколоть запястья и щиколотки. Человек, распятый на них, повиснет, крышка же будет продолжать свое неумолимое движение. Шипы покороче проткнут бедра, плечи и руки. И когда жертва забьется в агонии, крышка приблизится настолько, что самые короткие шипы достанут глаза, горло и — как избавление — сердце и мозг.

Когда люди в масках закрывали крышку, Мейтленд издал такой вопль, что у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Ржавый металл скрипел, потом послышался еще более натужный скрип механизма. Черные люди начали поворачивать рычаг, приближая шипы к его замершему в ужасе, распластанному телу…

Мейтленд ожидал в напряженной тишине первого острого поцелуя Железной Девы и вдруг неожиданно для себя понял, что он в этой тьме находится не один.

На крышке не было никаких шипов! Вместо них с внутренней стороны была вдавлена какая-то фигура. Двигаясь, крышка просто приближала ее к телу Мейтленда.

Фигура эта не двигалась, не дышала. Она как будто прилипла к крышке, и когда крышка придвинулась совсем близко, Мейтленд почувствовал прикосновение холодного чужого тела. Руки и ноги встретились в холодном объятии, но крышка продолжала давить, прижимая к нему безжизненное тело. Было темно, но теперь Мейтленд мог различить лицо, которое находилось чуть ли не в дюйме от его глаз Лицо было белым, оно фосфоресцировало. Это лицо не было лицом!

И когда тело прижалось к нему в темноте, голова коснулась его головы, а губы Мейтленда дотронулись до того места, где должны были находиться чьи-то губы, он понял ужасную правду.

Это лицо, которое не было лицом, оказалось черепом маркиза де Сада!

Груз кладбищенской гнили заставил Мейтленда оцепенеть, и он снова провалился в темноту, преследуемый чувством гадливости.

Но и забытье когда-нибудь кончается, Мейтленд снова пришел в себя. Люди в масках вызволили его из гроба и теперь старались вернуть его к жизни. Мейтленд лежал на соломенном тюфяке и смотрел в открытую дверь Железной Девы. Ему было приятно сознавать, что внутри ее ничего нет. На внутренней стороне крышки не виднелось никакой фигуры. Возможно, ее вообще не было.

Пытка странным образом влияет на сознание человека. Но именно разум был необходим Мейтленду сейчас. Он нисколько не сомневался, что заботливость тех в масках была непритворной. Они подвергли его этим испытаниям по каким-то неизвестным причинам.

Люди в черном смазали мазью его спину, подняли на ноги, вывели из застенка. В длинном коридоре Мейтленд заметил зеркало и остановился перед ним.

Изменился ли он в результате пыток? От ужаса Мейтленд отшатнулся, но люди в черном крепко держали его и не позволяли отворачиваться.

И Мейтленд увидел свое отражение — дрожащее тело, увенчанное мрачным, неулыбающимся черепом маркиза де Сада!

4

Мейтленд не стал никому рассказывать о своем страшном сне, но визит Марко и его предложение решил обсудить с каким-нибудь знающим человеком. Собеседником Мейтленда стал его старый друг и коллега-коллекционер, сэр Фицхью Киссрой. Вечером следующего дня, удобно устроившись в уютном кабинете сэра Фицхью, он сразу же посвятил его во все относящиеся к делу подробности.

Добродушный рыжебородый Фицхью слушал все молча.

— Естественно, я бы хотел купить этот череп, — заключил Мейтленд. — Но я не могу понять, почему Марко так не терпится отделаться от него. Кроме того, у меня вызывает сомнение его подлинность. Так вот, я думаю, вы очень знающий человек, Фицхью. Не желаете ли вы пойти вместе со мной к Марко и посмотреть на череп?

Сэр Фицхью усмехнулся и отрицательно покачал головой.

— В этом нет никакой необходимости, — сказал он. — Я абсолютно уверен, что это и есть череп маркиза де Сада. Судя по вашему описанию, он действительно настоящий.

— Как вы можете быть так уверены? — не поверил ему Мейтленд.

Фицхью ослепительно улыбнулся.

— Потому что, мой дорогой друг, этот череп был украден у меня!

— Что? — изумился Мейтленд.

— Именно так. Примерно дней десять назад в библиотеку через окно, выходящее в сад, проник вор. Слуги ничего не услышали, и ему удалось похитить у меня этот череп.

Мейтленд поднялся.

— Невероятно, — пробормотал он. — Но теперь-то вы не откажетесь пойти со мной. Мы опознаем вашу собственность, поставим Марко перед фактом, и справедливость будет восстановлена.

— Ничего подобного мы делать не будем, — возразил Фицхью. — Я даже рад, что у меня украли череп. И вам советую оставить его в покое. Я так и не заявил о краже в полицию и не собираюсь этого делать. Видите ли, этот череп приносит несчастье.

— Приносит несчастье? — Мейтленд пристально посмотрел на своего друга. — И это говорите мне вы, владелец целой коллекции египетских мумий, на которые было наложено проклятье? Вы же никогда не придавали значения таким глупым предрассудкам.

— Совершенно верно, — утвердительно покачал головой сэр Фицхью Киссрой. — Именно поэтому, если я говорю, что сей череп опасен, вы обязаны прислушаться к моим словам.

Мейтленд задумался. Не испытал ли Фицхью такие же кошмары, какие мучили его после того, как он увидел череп? Не излучает ли эта реликвия некие незримые волны или лучи? Если это так, то неулыбающийся череп маркиза де Сада имеет еще большую ценность.

— Я решительно не понимаю вас, — сказал Мейтленд. — На вашем месте я бы сделал все, чтобы вернуть себе этот череп.

— Возможно, кое-кому тоже не терпится завладеть им, — пробормотал сэр Фицхью.

— На что вы намекаете? — осведомился Мейтленд.

— Вам известна история де Сада, — не спеша начал Фицхью. — Вы знаете, как влияют на воображение гении зла, обладающие патологически притягательной силой. Вы испытали эту силу на себе; вот почему вы так хотите иметь у себя этот череп. Но вы нормальный, здоровый человек, Мейтленд. Вы хотите купить череп для своей коллекции ценностей Человек с болезненной психикой не захочет покупать его. Он выберет кражу — даже если для этого придется убить владельца. Особенно в том случае, если вор хочет не просто иметь череп, а, к примеру, поклоняться ему.

Фицхью понизил голос до шепота.

— Я не пытаюсь запугать вас, друг мой. Но я знаю историю этого черепа. За последние сто лет он прошел через руки многих людей. Одни из них были коллекционерами, вполне нормальными людьми. Другие были извращенцами, членами тайных сект — возводящих мучения в объект поклонения, последователями черной магии. Третьи за обладание этой страшной реликвией заплатили жизнью.

Ко мне череп попал случайно полгода тому назад, — продолжал Фицхью. — Один человек, вроде вашего Марко, предложил мне его. И не за тысячу фунтов, и даже не за пятьсот. Он отдал мне череп бесплатно, потому что стал бояться его. я Конечно, я посмеялся над его манией точно так же, как, возможно, вы сейчас смеетесь надо мной. Но в течение всех шести месяцев, что череп находился в моих руках, мне пришлось испытать немало страданий.

Меня мучили странные кошмары. Одного взгляда на противоестественную неулыбающуюся гримасу было достаточно, чтобы их вызвать. Вы не почувствовали, что сей предмет испускает какое-то излучение? Говорят, де Сад не был умалишенным. И я разделяю эту точку зрения. Его случай гораздо серьезнее — он был одержим. В этом черепе есть что-то противоестественное. Такое, что привлекает наделенных звериными инстинктами людей.

Но мои мучения не ограничивались ночными кошмарами. Я стал получать телефонные звонки, таинственные письма. Некоторые слуги докладывали мне, что в сумерках около дома кто-то бродит.

— Может, это были обыкновенные воры, как Марко, которым было известно о ценной вещи, — заметил Мейтленд.

— Нет, — вздохнул Фицхью. — Эти неизвестные злоумышленники и не пытались похитить реликвию. Ночью они проникали в мой дом, чтобы совершить обряд поклонения черепу. Уверяю вас, я знаю, о чем говорю! — взволнованно продолжал Фицхью. — Череп хранился в библиотеке в стеклянном ящике. Часто по утрам я обнаруживал, что за ночь он менял положение.

Да, он двигался. Стеклянный ящик оказывался разбитым, а череп находился на столе. Однажды я нашел его на полу.

Конечно, сначала я подозревал слуг. Но у всех было безупречное алиби. Это было дело рук кого-то со стороны — тех, кто, возможно, опасался похищать череп, однако время от времени нуждался в нем, чтобы отправлять некий порочный, отвратительный обряд.

Уверяю вас, они проникали в мой дом и поклонялись этому мерзкому черепу! И когда его наконец украли, я был рад, очень рад.

Единственное, что я хочу сказать вам, — держитесь подальше от этой истории! Не ходите к вашему Марко и забудьте про эту проклятую кладбищенскую гадость! — закончил свой печальный рассказ Фицхью.

Мейтленд склонил голову.

— Хорошо, — сказал он. — Благодарю за предупреждение.

Вскоре он простился с Фицхью.

А через полчаса коллекционер Мейтленд поднимался по лестнице в убогую мансарду, где жил Марко.

5

Мейтленд шел к Марко, взбираясь по скрипучим ступеням обветшалого дома в Сохо и прислушиваясь к глухим ударам своего собственного сердца.

Вдруг с верхней площадки раздался ужасный вопль, и последние несколько ступеней Мейтленд проскочил, подгоняемый паническим страхом.

Дверь в комнату Марко была заперта, но звуки, которые исходили из нее, вынудили Мейтленда прибегнуть к крайним мерам.

Будучи под впечатлением рассказа Фицхью, он взял с собой револьвер и, достав его, выстрелил в замок и выбил его.

Мейтленд распахнул дверь в тот момент, когда вопли достигли самой высокой точки, так что кровь застывала в жилах. Он бросился, было, в комнату, но наткнулся на неожиданное препятствие.

Что-то бросилось на него с пола и вцепилось в горло.

Мейтленд, ничего не видя, поднял револьвер и выстрелил.

На какое-то мгновение он потерял слух и зрение. Когда же пришел в себя, то понял, что лежит на полу у порога. У его ног неподвижно распростерлось что-то косматое. Мейтленд различил очертания огромной собаки.

Тут он вспомнил, что Марко предупреждал его о ее существовании. Вот и объяснение! Собака завыла и потом напала на него. Но — почему?

Мейтленд поднялся и вошел в бедно обставленную спальню. Дым от выстрелов еще не рассеялся Он снова посмотрел на распростертого зверя, отметив его желтые клыки, грозные и после смерти. Потом он оглядел дешевую мебель, беспорядок на бюро, смятую кровать…

Смятую кровать, на которой лежал мистер Марко с растерзанным горлом.

Мейтленд уставился на труп маленького толстяка, и его затрясло.

И тут он увидел череп. Он возлежал на подушке у головы Марко и, казалось, по-приятельски, с любопытством вглядывался в мертвое тело. Кровь забрызгала впалые скулы, но даже под этими кровавыми пятнами Мейтленд мог заметить странную серьезность мертвой головы.

Впервые он осознал в полной мере исходящее от черепа де Сада зло. Оно явственно ощущалось в этой разоренной комнате, ощущалось как присутствие самой смерти. Череп как будто светился настоящим кладбищенским фосфоресцирующим огнем.

Теперь Мейтленд понял, что его друг был прав. Эти кости, действительно, обладали роковым магнетизмом, они были пропитаны настоящим эликсиром Смерти, который влиял на умы и людей, и животных.

Дело, видимо, происходило следующим образом. Собака, взбесившаяся от желания убивать, в конце концов напала на Марко, когда тот спал, и загрызла его. А потом пыталась напасть на Мейтленда, когда он входил. И за всем этим с вожделением наблюдал череп, точно так же, как если бы бледно-голубые глаза самого маркиза светились в пустых глазницах.

Возможно, где-то в глубине этого черепа сохранились остатки его жестокого мозга, которые все так же были настроены на внушение ужаса. И все же магнетизм, исходивший от черепа, притягивал к себе.

Вот почему Мейтленд, движимый порывом, которому он не смог бы дать ни объяснения, ни оправдания, нагнулся и поднял череп. Некоторое время он держал его, стоя в классической позе Гамлета. Потом навсегда покинул комнату, унося в руках мертвую голову.

Страх преследовал Мейтленда, когда он бежал по сумеречным улицам. Страх нашептывал ему в уши странные вещи, умоляя его поспешить, пока полиция не обнаружила труп Марко и не пошла по его следу. Страх подсказал ему войти в собственный дом с черного хода и пройти прямо к себе в комнату так, чтобы никто не видел.

Страх не отпускал Мейтленда весь этот вечер. Он сидел в комнате, смотрел на череп, стоящий на столе, и его передергивало от отвращения.

Мейтленд знал, что Фицхью был прав. Череп и черный мозг, который был внутри, излучали нечто дьявольское. Под его влиянием Мейтленд пренебрег разумными советами своего друга; под его влиянием он сам похитил череп у покойника; под его влиянием он сейчас скрывался в этой закрытой комнате.

Надо все рассказать властям; Мейтленд это понимал. Более того, ему следовало бы избавиться от черепа. Убрать его, выбросить, освободить от него навсегда землю. Но что-то в отвратительном предмете не давало ему покоя. Этого «что-то» он не мог постичь.

И все же желание во что бы то ни стало обладать черепом маркиза де Сада не оставляло Мейтленда. В этой мертвой голове была зловещая притягательная сила; мерзкое вожделение, исходившее от нее волнами, будило самые низкие помыслы, скрывающиеся на дне души каждого человека.

Мейтленд пристально смотрел на череп, его передергивало — но он знал, что ни за что не откажется от него. Он был просто не в силах сделать это. Не мог он и уничтожить проклятый череп. Возможно, эта слабость в конце концов приведет его к сумасшествию. От этой реликвии можно ожидать чего угодно.

Мейтленд размышлял, пытаясь найти разгадку этого неподвижного предмета, стоящего напротив и олицетворяющего вечность.

Было уже поздно Мейтленд выпил вина и стал ходить взад и вперед по комнате. Он сильно устал. Может быть, утром он сможет обдумать все как следует и прийти к логическому, здравому заключению.

Да, он был явно не в себе. Его взволновали потусторонние намеки сэра Фицхью и зловещие события этого вечера.

Бессмысленно предаваться глупым фантазиям по поводу черепа безумного маркиза… Пожалуй, надо отдохнуть.

Мейтленд бросился на кровать. Он потянулся к выключателю и погасил свет. Луна заглядывала в окна, ее луч выхватил череп на столе, окружил его призрачным ореолом. Мейтленд еще раз посмотрел на челюсти, которые должны были бы улыбаться, но упорно не хотели этого делать.

Мейтленд закрыл глаза и попытался уснуть. Он решил, что утром обязательно позвонит Фицхью, честно во всем признается и передаст череп властям.

Его зловещий путь — реальный или вымышленный — придет к концу. Пусть так и будет!

Мейтленд провалился в забытье. Перед этим он думал о том, что беспокоило его… о трупе той собаки в комнате Марко. Как блестели ее клыки!

Да, вот оно. На морде собаки не было крови. Странно. Она же перегрызла горло Марко. А крови не было — возможно ли это?

Ну, эту загадку тоже лучше оставить до утра…

Мейтленду казалось, что он спит и видит сон. В этом сне он как будто открыл глаза и заморгал от яркого лунного света, потом посмотрел на стол и увидел, что черепа там уже нет.

Это было непонятно. В комнату никто не входил, иначе он бы проснулся.

Если бы Мейтленд не был уверен, что это сон, то пришел бы в ужас, когда увидел на полу полосу лунного света — и череп, катящийся по этой лунной дорожке.

Череп вращался и вращался, его лицевые кости, как всегда, ничего не выражали, и с каждым оборотом он приближался к кровати.

Во сне Мейтленд даже расслышал глухой стук, с которым череп ударился о голый пол у кровати. Потом началось такое, что может только привидеться. Череп взобрался на край кровати!

Он ухватился зубами за свисающий край простыни, раскачался на нем, описал дугу и приземлился в ногах Мейтленда.

Иллюзия была настолько правдоподобной, что Мейтленд явственно ощутил, как череп упал на матрас. Но этим не ограничилось. Мейтленд чувствовал, как череп катится по покрывалу. Вот он у пояса, вот уже на груди.

В лунном свете Мейтленд различал костяное лицо черепа, оно было едва ли не в шести дюймах от его шеи. Он чувствовал холодное прикосновение к горлу. Череп двигался.

Тут до Мейтленда дошел весь ужас происходящего, он попытался проснуться, пока не поздно, хотел закричать — но не издал ни звука. Его горло было перехвачено щелкающими зубами — зубами, которые впились со всей силой живых человеческих челюстей.

Череп рвал яремную вену Мейтленда со свирепой жадностью. Послышался стон, всхлип. И все стихло.

Удобно устроившись на бездыханной груди Мейтленда, череп как бы отдыхал от своих трудов.

Лунный свет падал на мертвую голову и делал заметной одну любопытную деталь. Эта деталь была совсем незначительной, но каким-то образом соответствовала обстоятельствам.

Восседавший на груди только что убитого им человека, череп маркиза де Сада уже нельзя было назвать бесстрастным, лишенным выражения. Теперь на его костяном лице утвердилась определенная, явно «садистская», улыбка.

Перевод: Н. Демченко

Человек, который кричал: «Волк!»

Robert Bloch. «The Man Who Cried „Wolf!“», 1945.

Луна только что взошла и светила со стороны озера. Когда Вайолет вошла в дом, на ее волосах блестела серебристая паутинка лунного света.

Но ее угрюмое бледное лицо светилось вовсе не лунным светом — его сковал страх.

— Что с тобой? — спросил я.

— Оборотень, — упавшим голосом ответила Вайолет.

Отложив свою трубку, я поднялся из кресла и подошел к ней. Все это время она продолжала стоять и смотреть на меня стеклянными глазами, как большая китайская кукла.

Я тряхнул ее за плечи, и этот взгляд ее исчез.

— Ну, что случилось? — спросил я.

— Это был оборотень, — прошептала она. — Я слышала, как он шел за мной по лесу, как под его лапами хрустели ветки. Я боялась оглянуться, но знала, что он был там. Он подкрадывался все ближе и ближе, и, когда выглянула луна, я услышала его вой. Тогда я побежала.

— Ты слышала его вой?

— Да, я почти уверена в этом.

— Почти!

Потупив взор, она опустила голову, ее щеки неожиданно вспыхнули румянцем. Я продолжал смотреть на нее и кивнул.

— Значит ты слышала вой волка вблизи дома? — настойчиво повторил свой вопрос.

— Неужели… ты… не… — от волнения у нее перехватило дыхание.

Я покачал головой, медленно и решительно.

— Вайолет, прошу тебя. Давай будем разумными. На прошлой неделе такое уже случалось раз шесть, но я хочу попытаться еще раз.

Очень нежно взяв ее за руку, повел ее к креслу. Я дал ей сигарету и прикурил для нее. Ее губы дрожали, и сигарета подрагивала во рту.

— Дорогая, послушай, — начал я. — Здесь нет волков. В этих местах не видели волка уже двадцать лет. Старина Леон из магазинчика подтвердит мои слова. Но даже если, по какой-то странной случайности, какой-нибудь одичалый волк забрел сюда с севера и прячется где-то у озера, это никоим образом не доказывает, что он — оборотень. У нас с тобой достаточно здравого смысла, чтобы не верить подобным глупым суевериям. Постарайся забыть, что твои предки приехали сюда из Франции, и, пожалуйста, помни, что сейчас ты — жена эксперта в области легенд.

Эта шутка о ее предках была достаточно грубой, но я хотел таким образом выбить из нее это настроение.

Но эффект получился обратный. Она задрожала.

— Но, Чарльз, неужели ты ничего не слышал?

Сейчас в ее глазах была мольба. Мне пришлось отвести взгляд.

— Нет, — буркнул я в ответ.

— И когда я слышала, как он рыскал ночью вокруг нашего дома, ты тоже, ничего не слышал?

— Нет.

— В ту ночь, когда я разбудила тебя, разве ты не видел его тень на стене комнаты?

Я покачал головой и попытался выдавить улыбку.

— Дорогая, мне не нравится, что ты слишком много читаешь моих историй.

— Но я не знаю, как объяснить твои… невер… ошибочные представления.

Вайолет подула на свою сигарету, горящий конец которой ярко вспыхнул и осветил лицо — ее глаза остались мертвыми.

— И ты никогда не слышал этого волка? И он никогда не преследовал тебя, когда ты шел по лесу или когда оставался здесь один? — Ее голос звучал умоляюще.

— Боюсь, что нет. Ты же знаешь, что я приехал сюда за месяц до тебя, чтобы писать. И писал. Не видел ни оборотней, ни привидений, ни вампиров, ни вурдалаков, ни джиннов. Только индейцы, канадцы и другие местные жители. В один из вечеров, вернувшись домой от Леона, мне показалось, что вижу розового слона, но ошибся.

Я улыбнулся. Но она не улыбнулась.

— Серьезно, Вайолет, я начинаю подумывать о том, не сделал ли ошибки, взяв тебя сюда. Но думал, что это будет для тебя кусочком прошлого. Эта дикая природа должна тебе пойти на пользу. А сейчас я спрашиваю себя…

— Ты спрашиваешь себя, не сошла ли я с ума?

Эти слова медленно сошли с ее туб.

— Нет. Я никогда не говорил этого.

— Но это то, о чем ты сейчас думаешь, Чарльз.

— Вовсе нет, У всех нас бывают такие периоды обострения. Любой медик объяснит тебе, что ошибки восприятия не обязательно свидетельствуют о каком-то психическом расстройстве.

Я говорил торопливо, но видел, что мои слова ее не убедили.

— Меня не обманешь, Чарльз. И я себя тоже не могу обмануть — что-то здесь не так.

— Чепуха. Забудь об этом. — Я вновь изобразил улыбку, но не очень удачно. — В конце концов, Вайолет, я должен быть последним человеком, чтобы даже намекать на такую возможность. Разве ты не помнишь, что перед тем, как мы поженились в Квебеке, я обычно говорил о тебе, как о ведьме? Называл тебя Красной Ведьмой Севера и часто писал те сонеты и шептал их тебе.

Вайолет покачала головой.

— То было другое. Ты знал, что делал. Ты не видел и не слышал того, что не существует.

Я прокашлялся.

— Дорогая, хочу тебе кое-что предложить. Ты ведь никому, кроме меня, не рассказывала об этом, да?

— Никому.

— И это продолжается как ты говоришь, около двух недель?

— Да.

— Так вот, я не хочу, чтобы это дальше продолжалось. Вижу, что ты обеспокоена, и только по этой причине советую позвонить доктору Меру. Разумеется, только как консультанту. Я очень верю в его способности не только как терапевта, но и психиатра. Психиатрия — его хобби; разумеется, он всего лишь любитель, застрявший в этих лесах, но он — известный человек. Уверен, он внимательно выслушает тебя. И, возможно, даже поставит диагноз, который сразу прояснит все дело.

— Нет, Чарльз. Я не расскажу об этом доктору Меру.

Я нахмурился.

— Очень хорошо, но мне интересны твои мысли о каком-то таинственном оборотне. Я бы хотел выяснить, что ты слышала в детстве об оборотнях. Ведь твоя бабушка была частично индианкой, не так ли? Не пугала ли она тебя какими-нибудь страшными рассказами?

Вайолет кивнула.

— Не рассказывала ли она тебе о людях, которые, когда появляется луна, превращаются в волков и начинают бегать по лесу и лаять? Не рассказывала ли она тебе, как они рыщут в поисках добычи и вгрызаются в горла своих жертв, а те, в свою очередь, становятся пораженными смертельным вирусом оборотня?

— Да. Она рассказывала мне обо всем этом много-много раз.

— Ага. И сейчас, когда ты опять вернулась в эти дикие места, появляется этот образ твоих детских страхов. Оборотень, моя дорогая, это просто символ того, чего ты боишься. Возможно, что в галлюцинации какого-то зверя воплощается некая внутренняя вина, которая таится в ожидании времени, чтобы проявить себя.

— Я даже и не психиатр-любитель, как доктор Меру, но думаю, что могу уверенно предположить, что такое наваждение достаточно естественно. А сейчас, если ты будешь со мной откровенна, то, может быть, мы сможем проанализировать источник твоего страха и обнаружить тот настоящий ужас, который маскируется под рычащего монстра — мифического получеловека-полузверя, который преследует тебя в лесу.

— Нет! Прекрати! Пожалуйста, не сейчас — я больше не могу говорить об этом.

Вайолет зарыдала. Я попытался довольно неуклюже утешить ее.

— Извини, дорогая. Ты, наверное, достаточно уже изнервничалась. Забудем сейчас об этом и подождем, пока ты не почувствуешь, что готова вернуться к этой теме. Лучше иди отдохни.

Поглаживая по плечу, довел ее до спальни.

Мы разделись и легли в кровать. Я погасил.

Коттедж погрузился в полную темноту, если не считать лунного света, который проникал сквозь верхушки окружавших домик деревьев. Озеро, что находилось за ними, представляло собой море серебряного огня, но я отвернулся от его блеска и неожиданно погрузился в сон.

Вайолет лежала рядом, вся в напряжении, но, когда я повернулся на другой бок, почувствовал, что постепенно и понемногу она успокаивается.

Мы заснули.


Не знаю, в какое время я проснулся. Рука Вайолет вцепилась в мое плечо, и я услышал прерывистые звуки ее дыхания.

— Прислушайся, Чарльз! — задыхаясь, произнесла она.

Я прислушался.

— Ты слышишь это? Перед домом, слышишь его шаги около двери?

Я покачал головой.

— Проснись, Чарльз, ты должен слышать это. Сначала он сопел под окном, а сейчас скребется в дверь. Сделай же что-нибудь!

Я соскочил с кровати и схватил ее за руку, сказав:

— Пошли, посмотрим.

Ища фонарь, я наткнулся на стул.

— Он уходит, — зарыдала Вайолет. — Быстрее!

Крепко держа в одной руке фонарь, я потащил Вайолет к двери. У двери я остановился, отпустил ее и открыл засов.

Дверь раскрылась настежь. Я осветил фонарем место вокруг дома. Окружавший лес был безжизненным. Затем я направил луч фонаря нам под ноги.

Вайолет вскрикнула.

— Чарльз, смотри! Вон там, на земле рядом с дверью! Ты что, не видишь следы — вон те следы перед дверью?

Я посмотрел.

Там, на земле, были отчетливо видны безошибочные отпечатки лап огромного волка.

Я повернулся к Вайолет и долго пристально смотрел на нее. Затем покачал головой.

— Нет, дорогая, — прошептал я — Ты ошиблась. Я ничего не вижу. Я вообще ничего не вижу.


На следующее утро Вайолет осталась лежать в постели, а я отправился в город на встречу с Лизой.

Лиза жила около перекрестка вместе со своим отцом. Старик был парализован, и Лиза поддерживала его тем, что делала индейские вышивки бисером и всевозможные плетенки для продажи туристам.

Вот как я встретил ее здесь месяц назад, когда приехал сюда один. Остановившись у придорожного ларька, я решил купить браслет и послать его Вайолет.

Потом увидел Лизу и забыл обо всем.

Лиза была полуиндианкой и полубогиней.

У нее были черные волосы. Трудно было представить себе более густую, более блестящую темноту, чем та, которую излучали ее глаза. Они напоминали два овальных окна, распахнутых в ночь. Ее лицо было как бы мастерски отлито из меди и слегка отполировано. Ее тело было стройным и сильным, но которое странным образом размягчалось в объятиях.

Я обнаружил это очень скоро, фактически уже через два дня после нашего знакомства.

В мои планы не входило ускорять события. Но… Лиза была полуиндианкой и полубогиней.

И еще она была порождением зла.

Зла, как та ночь, которая душила черным великолепием ее волос… Зла, как бесконечной глубины взгляд ее глаз. Само языческое совершенство ее тела было, по сути, греховным инстинктом. Она пришла ко мне в одну из безлунных ночей, молчаливая, как дьявол, и я наслаждался всю ночь.

Когда появилась Вайолет, наши свидания приостановились. Я сказал Лизе, что нам нужно быть осторожными, а она просто рассмеялась.

— Ладно, но ненадолго, — согласилась она.

— Ненадолго?

Лиза кивнула, ее глаза блестели.

— Да. Лишь до тех пор, пока твоя жена жива.

Она сказала это совершенно спокойно. И мгновение спустя я понял, что это замечание, естественно, относилось ко мне. Потому что это было логично и соответствовало истине.

Вайолет была мне больше не нужна. Я хотел другого — это нельзя было назвать ни любовью, ни похотью — это была греховная свадьба моей души с неким абсолютным пороком.

И если бы я получил это, Вайолет должна была умереть.

Я взглянул на Лизу и кивнул.

— Ты хочешь, чтобы я ее убил?

— Нет. Есть другие способы.

— Индейская магия?

Месяц назад я бы расхохотался над таким предположением. Но сейчас, зная Лизу, держа Лизу в объятиях, понимал, что такое вполне реально.

— Нет. Не совсем так. Предположим, что твоя жена не умерла. Предположим, ей пришлось бы уехать?

— Ты имеешь в виду, если бы она ушла от меня, то есть получила развод?

— Я вижу, ты не понимаешь. Разве не существуют места, в которых содержат психически ненормальных?

— Но Вайолет вовсе не сумасшедшая. Она вполне уравновешенная. Чтобы свести ее сума, потребуется что-то очень необычное.

— Например, волки.

— Волки?

— Волк будет преследовать твою жену. Он будет изводить, мучить, преследовать ее, когда она будет одна. Она придет к тебе за объяснениями, за помощью. Ты должен делать вид, что не веришь ей. Очень скоро ее психика…

Лиза пожала плечами.

Я не задавал вопросов, а просто принял то, что она сказала мне. Я не знал, собиралась ли Лиза отправиться в лес и посоветоваться с шаманами или же шептать молитвы мрачным вершителям судеб.

Все, что я знаю, — появился волк, который стал преследовать мою жену. И я делал вид, что ничего не слышал.

Как Лиза и предсказывала, это оказывало свое действие. У Вайолет начались неврозы. Откуда-то ей пришло в голову, что ее преследует оборотень. Тем лучше. Она начала быстро терять рассудок.

А Лиза ждала, тайно улыбаясь.

Этим утром Лиза ожидала меня в том ма— леньком придорожном ларьке рядом с перекрестком.

Здесь, при солнечном свете, она выглядела простой индейской вышивальщицей бисером. Лишь когда ее лицо оказывалось в тени, я все же видел ее глаза и волосы — черные и неменяющиеся, как ее внутреннее «я».

Она взяла меня за руку, и я почувствовал, что по спине побежали мурашки.

— Ну и как твоя жена? — прошептала она.

— Не очень. Прошлой ночью обнаружила около нашей двери волчьи следы. Началась истерика.

Лиза улыбнулась.

— Ты знаешь, она думает, что это оборотень.

Лиза продолжала улыбаться.

— Дорогая, я бы хотел, чтобы ты сказала мне правду. Как ты заставляешь волка преследовать ее?

Лиза улыбнулась и ничего не ответила Я вздохнул.

— По-видимому, я не должен быть слишком любопытным.

— Именно так, Чарльз. Разве тебе недостаточно знать, что наш план удается? Что Вайолет постепенно сходит с ума? Что скоро ее не будет и мы сможем быть вместе навсегда?

Я внимательно посмотрел на нее. — Да, этого достаточно. Но скажи мне, что случится дальше?

— Твоя жена увидит этого волка — воочию. Это ее достаточно сильно напугает. Как и раньше, ты будешь отказываться слушать ее. Затем она отправится к властям. Она придет сюда в деревню и попытается заставить людей поверить ей. Все подумают, что она сумасшедшая. А когда они спросят тебя, ты ничего не знаешь. Очень скоро врач будет вынужден обследовать ее. После этого…

— Она увидит волка? — закончил я вместо нее. — Воочию?

— Да.

— Когда?

— Если хочешь, то сегодня вечером. Я медленно кивнул, но потом в меня закралось сомнение.

— Но ведь она уже почти на грани и так напугана, что вряд ли войдет в лес.

— В таком случае, волк придет к ней.

— Очень хорошо. Я сотру следы, как я стер их сегодня утром.

— Да. И ты лучше продумай, как сегодня вечером тебе уйти из дома. Ты человек впечатлительный, Чарльз, и тебе будет невыносимо наблюдать за страданиями твоей жены.

Перед моими глазами возник образ Вайолет — испуганное лицо, глаза навыкате, ее широкий рот, открывшийся в приступе жуткого страха, когда перед ней предстанет этот монстр из ее воображения. Да, так это и будет, и очень скоро…

Я улыбнулся.

Лиза ухмыльнулась в ответ. Уходя, я слышал, как она смеялась, и до меня дошло, что в ее веселье было что-то неестественное.

Потом, конечно, я понял, в чем дело. Лиза сама была не вполне психически здорова.


* * *

В тот вечер мы ужинали в молчании. Когда над озером появилась луна, Вайолет встала из-за стола и задернула шторы — на лице ее была гримаса, которую она не смогла скрыть.

— Что случилось, дорогая? Тебе она кажется слишком яркой?

— Я ненавижу ее, Чарльз.

— Но она прекрасна.

— Не для меня. Я ненавижу ночь.

Я мог позволить себе быть великодушным.

— Вайолет, я тут немного размышлял. Это место — оно ведь действует тебе на нервы. Ты не считаешь, что тебе было бы лучше вернуться в город?

— Одной?

— Я мог бы присоединиться к тебе после того, как закончу свою работу.

Вайолет смахнула со лба локон золотисто-каштановых волос. Я вдруг с ужасом заметил, что ее локоны уже не горели огнем; ее волосы были мертвыми и тусклыми — такими же, как ее лицо и ее глаза.

— Нет, Чарльз. Я не смогу уехать одна. Он будет преследовать меня.

— Он?

— Волк.

— Но ведь волки не заходят в город.

— Обычные волки — нет. Но этот…

— Почему ты думаешь, что волк, которого ты — ну, видишь, не такой, как другие?

Она заметила мою нерешительность, но отчаяние пересилило ее сдержанность. И она торопливо продолжила.

— Потому что он приходит только ночью. Потому, что настоящих волков здесь нет. Потому, что я чувствую зло этого зверя. Чарльз, он не подкрадывается ко мне — он меня просто преследует. И только меня. Он, видимо, ждет, что что-то случится. Если бы я уехала, это существо последовало бы за мной. Я не могу от него скрыться.

— Ты не можешь от него скрыться потому, что он в твоем сознании, — прервал я ее. — Вайолет, я был очень терпелив. Чтобы позаботиться о тебе, я бросил свою работу, в течение двух недель выслушивал твои фантазии. Но если ты не можешь помочь себе сама, тогда другие должны помочь тебе. Сегодня днем я рискнул обсудить твой случай с доктором Меру. Он хочет тебя увидеть.

Услышав мои прямые обвинения и утверждения, она как-то обмякла.

— Значит, это правда, — вздохнув, прого ворила она. — Ты, действительно, считаешь, что я лишилась рассудка.

— Оборотней не существуют, — сказал я. — Мне легче поверить в существование психического ^расстройства, чем сверхъестественного существа.

Я встал, Вайолет пораженная посмотрела на меня.

— Ты куда? — прошептала она.

— К Леону, — сказал я ей. — Мне нужно немного выпить. Вся эта история действует мне на нервы.

— Чарльз, не оставляй меня одну сегодня вечером.

— Боишься воображаемых волков? — вежливо спросил я. — Теперь это видно, моя дорогая! Если ты хочешь, чтобы я поверил, что у тебя с психикой все в порядке, докажи мне, что тебя можно оставить на несколько часов одну и что с тобой не случится никакого срыва.

— Чарльз…

Я решительно направился к двери и открыл ее. На полу появилась полоса лунного света, от которого Вайолет содрогнулась. Я стоял у двери и посмеивался над ней.

— Вайолет, чувствую, что был с тобой слишком терпелив. Но если ты не хочешь показываться доктору, настаиваешь на том, чтобы остаться здесь и отказываешься признать, что у тебя психическое расстройство, тогда докажи это.

Я повернулся и, хлопнув дверью, быстрым шагом пошел по тропинке к перекрестку, до которого было около мили.


Была удивительная ночь, и я старался дышать полной грудью.

Меня подгоняло нетерпение. Я спешил добраться до своего желанного места. Честно говоря, направлялся я вовсе не в таверну Леона.

Я шел к Лизе.

В домике Лизы было темни, и я подумал, не легла ли она уже спать. Я знал, что ее престарелый отец уже спит. И он не мог нам помешать.

Подходя к их домику, я решил разбудить ее, если она в постели. Такая ночь, как сегодня, предназначалась не для сна.

Какой-то неожиданный звук заставил меня остановиться почти у самой двери, которая медленно открылась. Когда из домика появилась какая-то фигура, я инстинктивно отступил в тень.

— Лиза! — шепотом окликнул я.

Она обернулась, подошла ко мне.

— Значит, у тебя такое же желание, — прошептал я, обнимая ее. — Пошли отсюда. Спустимся к пляжу.

Пока я вел ее по дорожке к озеру, она молча шла рядом со мной.

Мы долго стояли и смотрели на луну. Потом, когда я попытался привлечь ее к себе, она повернулась ко мне и покачала головой.

— Нет, Чарльз. Мне нужно идти.

— Идти?

— У меня есть дела на перекрестке.

— Они подождут.

Я обнял руками ее лицо и наклонился, чтобы поцеловать. Она отстранилась.

— В чем дело, Лиза?

— Оставь меня!

— Что-нибудь не так?

— Все в порядке. Уходи, Чарльз.

Услышав это, я изумленно уставился на нее. И увидел, что лицо Лизы неестественно пунцовым, глаза лихорадочно блестели, губы раскрывались больше от нежелания, чем от страсти.

Она глядела не на меня. Она смотрела сквозь меня на луну, которая была за моей спиной. В ее глазах отражались две луны. Казалось, что они расширяются, увеличиваются в размерах, затем заменяют темно-красные зрачки шариками из серебристого огня.

— Чарльз, уходи, — быстро проговорила она. — Уходи быстро.

Но я не уходил.

Не каждый день выпадает возможность наблюдать, как женщина превращается в волка.

Сначала у нее начал меняться характер дыхания. Оно стало затрудненным, а потом сменилось на хриплую одышку. Я видел, как ее грудь вздымалась и опускалась, вздымалась и опускалась — и менялась.

Верхняя часть спины наклонилась вперед. Туловище не горбилось, но, казалось, росло под углом. Руки начали вдвигаться во впадины плеч.

Вот Лиза упала на землю, корчась при лунном свете. Но этот свет больше уже не отражался от ее кожи. Кожа темнела, грубела, покрывалась пучками волос.

Эта агония была сродни родовым мукам — и в каком-то смысле это были роды. Только рожала она не новое существо, а другую часть самой себя. И агония, и действие были чисто рефлекторными.

Было удивительно наблюдать, как менялась форма ее черепа — будто руки невидимого скульптора мяли и лепили «живую» глину, выдавливая из самой этой кости новые конфигурации.

В какой-то момент эта вытянутая голова оказалась без волос, но потом появилась короткая шерсть, выдвинулись наружу уши, розовые кончики которых нервно подергивались на утолщенной шее.

Ее глаза сузились, черты лица судорожно дернулись, а затем превратились в вытянутую вперед морду. Гримаса рта сменилась оскалом, обнажились клыки.

Ее кожа заметно потемнела — настолько, что напоминала изображение на передержанной при проявлении фотографии, появляющейся в фиксажной ванночке.

Одежды с Лизы упали и я стал наблюдать, как изменяются ее конечности — они укорачивались, покрывались шерстью и снова изгибались. Руки, которые в агонии скребли землю, теперь превратились в лапы.

Все это заняло приблизительно три с половиной минуты. Знаю это точно, поскольку засек время по своим часам.

Да, я замерил это тщательно. Наверное, я должен был испугаться. Но не каждому выпадает такая возможность увидеть, как женщина превращается в волка. Я наблюдал за этим превращением, можно сказать, с профессиональным интересом. Очарование побороло страх.

Но вот превращение закончилось. Передо мной стоял волк — переступавший с лапы на лапу и тяжело дышавший.

Теперь, я все понял. Мне стало ясно, почему у Лизы было так мало друзей, почему столько вечеров она проводила в одиночестве, почему так настойчиво просила меня уйти и почему могла так уверенно предсказать поведение этого волка-призрака.

Я стоял и улыбался.

Злые глаза внимательно смотрели на меня. Наверное, Она ожидала увидеть на моем лице шок, страх или, по крайней мере, явное отвращение.

Моя улыбка оказалась неожиданным ответом. Я услышал, как она заскулила, а затем из ее пушистой глотки послышалось почти щенячье урчание. Сейчас она успокоилась.

— Тебе лучше идти, — прошептал я.

Она еще колебалась. Я нагнулся и погладил волчий лоб, все еще влажный от этих мук превращения.

— Все в порядке, — сказал я. — Я все понимаю, Лиза Ты можешь мне доверять. И это никак не изменит мое отношение к тебе.

Ее урчание утихло в огромной лохматой груди волка.

— Тебе лучше поспешить, — настойчиво повторил я. — Вайолет сейчас одна. Ты обещала преподнести ей сюрприз.

Волк повернулся и направился в лес. Я спустился к озеру и наблюдал, как лунный свет искрился на водной глади.


* * *

И вдруг до меня наконец-то дошло. Все стало ясным — слишком ясным.

Я оказался заодно с какой-то вульгарной девкой, намереваясь довести собственную жену до безумия. Эта девка сама была не совсем психически здорова. Д сейчас я узнал, что она еще и оборотень. Наверное, я сам немного свихнулся.

Вот где я оказался. Я был бессилен придумать что-либо стоящее и не мог отступиться. Все будет продолжаться в соответствии с планом. И в конце я получу то, что хотел. А вот получу ли?

Неожиданно я зарыдал.

Это не были ни угрызения совести, ни жалость к себе, ни страх. Это была просто мысль, которая пришла на ум, — мысль о том, что я держу Лизу в объятиях и чувствую, как она начинает превращаться в зверя, что я целую алые губы Лизы и неожиданно обнаруживаю, что в мой рот тычется злобная пасть волка.

Мои рыдания прервал отдаленный насмешливый вой, раздававшийся из глубин леса.

Я закрыл уши руками и содрогнулся.

Потом я неожиданно обнаружил, что бегу через лес. Я не мог слышать никакого воя, поскольку в ушах грохотали звуки собственной одышки. Как сумасшедший, вслепую раздирая лицо и руки, я изо всех сил бежал к своему дому.

В доме было темно. С трудом переводя дыхание, я подбежал к двери, дернул ее, но она оказалась запертой.

Вайолет кричала изнутри дома, и я был рад слышать ее голос. По крайней мере, она была жива. Неожиданно мне в голову пришла мысль, что оборотни не только пугают, но и убивают, поэтому ее крики были хорошим известием. Когда я открыл дверь, она, рыдая, упала мне на руки; и это тоже было приятно.

— Я видела его! — шептала она. — Он пришел ночью и заглянул в окно. Это был волк, но глаза у него были человеческие. Они пристально смотрели на меня, эти зеленые глаза. А затем он попытался открыть дверь и начал выть Я, наверное, потеряла сознание. О, Чарльз, помоги мне, прошу тебя…

Я не мог этого вынести и выполнять дальше свои планы, видя до какой степени она напугана. Поэтому я обнял ее и, как мог, попытался успокоить.

— Конечно, дорогая, — шепотом проговорил я. — Знаю, что ты видела его. Потому что я тоже его видел в лесу. Вот почему я пришел. И я тоже слышал его вой. Сейчас я знаю, что ты была права, волк существует.

— Оборотень, — упрямо сказала она.

— Во всяком случае, волк. А завтра я схожу к перекрестку, мы устроим охоту и поймаем его.

После этого она улыбнулась мне. Ей было трудно унять дрожь, но ей удалось улыбнуться.

— Дорогая, здесь нечего бояться, — успокоил я ее. — Ведь сейчас я с тобой. Все в порядке.

В ту ночь мы спали в объятиях друг друга, как испуганные дети.

Когда я проснулся, был уже день. Вайолет спокойно готовила завтрак. Я встал и лезвием побрил свое изможденное лицо. Сел за стол. Завтрак был уже готов, но есть почему-то не хотелось.

— Вокруг дома много следов, — сообщила Вайолет. При этом ее голос не дрожал — моя уверенность придала ей силы.

— Хорошо, — ответил я. — Сейчас я отправлюсь на перекресток и скажу об этом Леону, доктору Меру и нескольким другим парням. Если удастся, может быть, съезжу в участок конной полиции.

— Ты хочешь участвовать в этой охоте?

— Конечно. Это — наименьшее, что я могу сделать, иначе никогда не прощу себе того, что не верил твоим словам.

Она поцеловала меня.

— Теперь-то ты не будешь бояться оставаться дома одна? — спросил я.

— Нет, больше не буду.

— Хорошо.

Я ушел.

По дороге к перекрестку я много размышлял. Но мои раздумья неожиданно прервались, когда я вошел в таверну Леона, стоявшую у перекрестка, и заказал себе выпивку.

В это время толстяк Леон разговаривал в конце стойки бара с маленьким доктором Меру. Он размахивал руками и вращал глазами, но, увидев меня, остановился и подошел ко мне. Перегнулся через стойку и посмотрел на меня.

— О, месье Колби, рад вас видеть.

— Спасибо, Леон. В последние дни был очень занят и не мог часто заходить сюда.

— Не в своем ли доме вы были заняты?

Он снова внимательно посмотрел. Я колебался с ответом и даже прикусил губу. Собственно, а почему я должен колебаться?

— Да. Моя жена немного приболела, и большее время я проводил с ней.

— Там, наверное, одиноко, да?

— Вы же знаете это место, — я пожал плечами. — А что?

— Да нет, ничего. Просто меня интересует, не слышали ли вы случайно что-нибудь этой ночью?

— Слышал что-нибудь? А Что я мог слышать? Лягушек, сверчков и…

— Волков, например?

Я прищурился Толстяк Леон пристально смотрел на меня.

— Вы слышали вой волка? — шепотом спросил он.

Я покачал головой и надеялся, что он смотрит на нее, а не на мои дрожащие пальцы.

— Странно. Ведь по озеру крики будут отдаваться эхом.

— Но ведь в этих местах нет волков…

— О! — вздохнул Леон. — Вы ошибаетесь.

— Откуда вам это известно?

— Вы помните Большого Пьера, проводника? Ну, того темного мужика, который живет через озеро от вас? — спросил Леон.

— Да.

— Вчера Большой Пьер ушел с охотниками к реке, а его дочь Ивонна осталась присмотреть за домом. В ту ночь она была одна. Именно с ее помощью мы и узнали об этом волке.

— Она рассказала вам?;

— Она не рассказала нам, нет. Но сегодня утром добрый доктор Меру случайно проходил мимо ее дома и остановился, чтобы пожелать ей хорошего дня. Он обнаружил ее лежащей во дворе Вчера ночью на нее напал волк. Пусть душа ее покоится в мире.

— Она мертва?

— Несомненно. Неприятно об этом думать. Доктор Меру потерял следы в лесу, но когда Большой Пьер вернется, он выследит этого зверя.

Подошел доктор Меру, его усы заметно топорщились от возбуждения.

— Что ты думаешь об этом, Чарльз? В этих местах появился волк-убийца… Я собираюсь сообщить в конную полицию и убедиться, что сделано предупреждение. Если бы ты видел тело этой бедняжки…

Я поставил свой бокал на стойку и поспешно отвернулся.

— Вайолет! — второпях проговорил я. — Она же сейчас одна. Мне нужно вернуться к ней.

Я поспешно покинул таверну Леона и почти бегом побежал по залитой солнцем улице.

Теперь-то я знал, куда направилась Лиза после того, как она оставила Вайолет. Теперь-то я знал, что оборотни не только меняют свою форму, они и делают многое другое.

Я свернул к ее придорожному ларьку. Он был закрыт. Отбросив всякую осторожность, я поспешил к ее двери. Единственным откликом на мой стук было раздражительное ворчанье парализованного старика.

Но когда я отвернулся, дверь раскрылась настежь. В дверном проеме стояла Лиза, щурясь от солнечного света. Она была бледна, осунулась, а волосы висели распущенными на голой спине.

— Чарльз, что случилось?

Я оттащил ее в тень деревьев за домом. Она стояла и пристально смотрела на меня, ее лицо было изможденным, под глазами были мешки.

Потом я ее сильно шлепнул. Она дернулась, попыталась увернуться, но моя другая рука держала ее за плечо. Я ударил ее еще раз. Она начала тихо поскуливать, как собака. Как волк.

Я ударил ее еще раз, изо всей силы. Я почувствовал, что задыхаюсь от волнения и с трудом могу произнести слово.

— Ты идиотка! — прошипел я. — Зачем ты это сделала?

Она заплакала. Я сильно тряхнул ее за плечо.

— Прекрати это! Думаешь, я не знаю, что случилось вчера ночью? Можешь себе представить, что знаю. И все в округе знают об этом. Зачем ты это сделала, Лиза?

Тут она поняла, что обмануть меня ей не удастся.

— Мне нужно было это, — прошептала она. — Ты понятия не имеешь, на что это похоже. После того, как я ушла от твоей жены, я направилась вокруг озера. Именно тогда он овладел мною.

— Кто овладел тобой?

— Голод.

Она сказала это просто.

— Ты ведь не в состоянии понять, как возникает голод. Он вгрызается в желудок, а затем начинает поедать твой мозг — и ты не можешь думать. Ты можешь только действовать. Когда я оказалась у домика Большого Пьера, Ивонна была у колодца, набирая в темноте воду. Я помню, что видела ее там, а что потом — не помню.

Я тряхнул ее так, что у нее застучали зубы.

— Ты забыла, да? Ну что ж, эта девушка мертва.

— Слава Богу! — вздохнула Лиза.

Я открыл рот от изумления.

— Ты благодаришь Бога за это?

— Конечно. Поскольку, если бы она не умерла, то есть если бы выжила от укуса такого же существа, как я, она превратилась бы в такую же несчастную, как я сама.

— О-о… — Мне не удалось вымолвить ни слова.

— Ты не понимаешь? То, что я делаю, — это не по своему желанию. Это из-за голода, всегда из-за него. В прошлом, когда я чувствовала, что приближается превращение, то убегала далеко в лес, чтобы никто об этом не знал. Но прошлой ночью этот голод подкрался незаметно, и я не могла ничего поделать. Все же лучше, что она мертва, бедное дитя.

— Это ты так думаешь, — проговорил я. — Но есть одна маленькая деталь, и она рушит наши планы.

— Каким образом?

— Мою жену больше не напугать мыслями о воображаемом волке. Когда она придет с рассказами о том, что ее преследует зверь, никто не подумает, что она сошла с ума. Все теперь знают, что волк есть.

— Понимаю. Что ты предлагаешь?

— Я ничего не предлагаю. Нам придется подождать, пока все не успокоится.

Она обняла меня, ее лицо в ссадинах уткнулось в мое.

— Чарльз, — зарыдала она. — Ты считаешь, что мы больше не будем вместе…

— Как ты можешь ожидать этого после того, что сделала?

— Ты не любишь меня, Чарльз?

Сейчас она целовала меня своими мягкими губами. Это не был поцелуй волка, а теплый вибрирующий поцелуй любящей женщины. Ее руки были мягкими. Я почувствовал, что начинаю отвечать на ее объятия, почувствовал то невероятно сильное желание, которое девушка могла возбудить во мне. И расслабился.

— Что-нибудь придумаем, — сказал я ей. — Но ты должна пообещать мне: то, что случилось, прошлой ночью, больше не повторится. И ты не должна близко подходить к моей жене.

— Я обещаю. — Она вздохнула. — Трудно будет держаться, но сделаю все, что могу. Ты придешь сегодня ко мне вечером? Тогда мы сможем быть вместе, и ты защитишь меня от моего голода.

— Я приду к тебе сегодня вечером, — сказал я.

В ее глазах мелькнул неожиданный страх.

— Чарльз, — прошептала она. — Ты лучше приходи до того, как взойдет луна.


* * *

Когда я вернулся домой, Вайолет ждала меня перед дверью.

— Ты уже слышал? — спросила она.

— Откуда ты знаешь? — парировал я.

— Пришел человек поговорить с тобой. Он и сообщил мне. Спросил меня об этом волке, и я рассказала ему то, что случилось в последнее время. Сейчас он в доме и ждет тебя.

— Ты рассказала ему? — спросил я. — И сейчас он хочет увидеть меня?

— Да. Тебе лучше пойти одному. Его фамилия Крэгин, он из конной полиции.

Мне ничего не оставалось, как зайти в дом.

До этого я ни разу не встречал полицейского из Северо-Западной конной полиции. Если бы не его униформа, мистера Крэгина вполне можно было бы принять за солидного городского полицейского. У него были манеры, и, несомненно, он был умен.

— Мистер Чарльз Колби? — спросил он, поднимаясь с кресла, когда я вошел.

— Да, сэр. Чем могу быть для вас полезен?

— Думаю, вы уже знаете о смерти девочки, Ивонны Бочампс, которая жила на той стороне озера.

Я вздохнул.

— Мне рассказали об этом на перекрестке. Это был волк, да? Вы хотели бы узнать, не видел ли я каких-либо его признаков?

— Ну и?

Я колебался. Это была ошибка. Здоровяк в униформе посмотрел на меня и улыбнулся.

— Это не имеет значения. Всякий, кто осмотрит место вокруг вашего дома, увидит множество волчьих следов, это факт. Следы ведут отсюда вдоль озера к дому Бочампса. Сегодня днем я прошел по ним от вашего дома.

Я не мог произнести ни слова. Попытался закурить сигарету и хотел, чтобы это у меня не получилось.

— Кроме того, — сказал Крэгин, — я разговаривал с вашей женой. Она, кажется, знает об этом волке все.

— В самом деле? Она рассказала вам, что видела его прошлой ночью?

— Да. — Крэгин перестал улыбаться. — Кстати, а где прошлой ночью были вы, когда появился этот волк?

— В городе.

— В таверне?

— Нет. Просто прогуливался.

— Прогуливались, да?

Разговор был далеко не праздный, но интересовал меня. Мне было ясно, что Крэгин к чему-то ведет. Так это и оказалось.

— Давайте оставим на секунду этот аспект, — предложил он. — Я располагаю сейчас всеми фактами. Давайте просто попробуем поразмыслить над привычками этого волка-убийцы. Мы сейчас собираем отряд охотников. У вас нет желания присоединиться к нему? Я промолчал.

— Неужели не хотите? — настойчиво повторил он. — Вы же писатель.

Я кивнул.

— Мне сказали, что вы пишете много рассказов о сверхъестественном. Ваша жена говорит, что вы только что закончили рассказ о каком-то невидимом монстре.

Я снова кивнул. Кивать было нетрудно. Крэгин как бы невзначай встал.

— У вас когда-нибудь бывают необычные идеи? — спросил он меня.

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, что такой писатель, как вы, естественно, будет немного… другим. Прошу извинить меня за то, что я скажу, но, по моим представлениям, человек, который пишет о монстрах, должен иметь достаточно своеобразную точку зрения на многие вещи.

Я сглотнул, но прикрыл это быстрой усмешкой.

— Уж не считаете ли вы, что, когда я пишу рассказ о монстре, это часть моей автобиографии?

Это было не то, что он ожидал. Я продолжил дальше.

— Что вас интересует? — растягивая слова, спросил я. — Вы полагаете, что я похож на вампира?

Крэгин выдавил из себя улыбку.

— У меня работа такая — быть подозрительным. Позвольте мне, прежде чем я отвечу, взглянуть на ваши зубы.

Я открыл свой рот и сказал:

— А-а…

Ему и это не понравилось. Я почувствовал свое преимущество и ухватился за него.

— Так вот куда вы клоните, Крэгин? — спросил я требовательным голосом. — Вы знаете, что моя жена видела в этих местах волка. Вы знаете, что он появился вчера ночью. Вы знаете, что он ушел отсюда. По-видимому, обошел вокруг озера, убил девочку и исчез.

Мы дали вам всю информацию, какую вы хотели. Разумеется, если у вас нет какой-то туманной идейки насчет того, что, возможно, я сам в некотором роде вампир. Может быть, ваша научная полицейская теория указывает на то, что я превращаюсь в волка, пугаю свою жену, а затем убегаю и убиваю в темноте какую-то жертву.

Сейчас я загнал его в угол и продолжил свое наступление.

— Конечно, я знал, что некоторые из живущих в этой глуши местных верят в привидения, оборотней и демонов, но не думал, что полицейские из конной полиции склонны к таким суевериям.

— Но, действительно, мистер Колби, я…

Моя рука была на двери. Я указал на нее, стараясь улыбаться как можно приятнее.

— Мой вам добрый совет: сэр, идите и хорошенько поищите вашего волка.

После этих слов полицейский уехал.

Когда вошла Вайолет, я сидел и позволил себе роскошь хорошо вспотеть.

Впервые я вел себя разумно. Моя прямая атака, несомненно, рассеяла какие-либо смутные подозрения, которые Крэгин, возможно, имел на уме. Я пристыдил его настолько, что он потерял всякую веру, какая, возможно, у него была, в слухи об оборотнях.

Я решил использовать ту же тактику и с Вайолет. Как бы невзначай, я пересказал ей детали нашего разговора.

Она слушала молча.

— Сейчас, дорогая, ты знаешь правду, — сказал я в заключение. — Этот волк, действительно, существует, но это всего лишь волк. Ты полагала, что он может быть чем-то большим, поскольку проявлял умственные способности. Доктор Меру рассказал мне, что такие волки как этот, обычно нападают на людей, и они гораздо хитрее. Но когда он убивал, он убивал как животное. Это — волк и больше ничего. Сегодня вечером они его выследят, и ты сможешь отдыхать спокойнее.

Вайолет положила свою руку на мою.

— Ты останешься здесь? — спросила она.

Я нахмурился.

— Нет. Я собираюсь отправиться на перекресток и присоединиться к охотникам. Я же сказал тебе об этом вчера ночью. И для меня это вопрос чести — присутствовать при его отстреле.

— Мне бы хотелось, чтобы ты остался, мне страшно.

— Закрой двери на засовы. Волк не сможет отпереть их.

— Но.

— Я собираюсь на охоту. Поверь мне, если меня ночью не будет, ты будешь в большей безопасности.


…Когда я пришел к домику Лизы, луна уже почти взошла.

Лиза стояла в тени деревьев, и в тот момент, как кто-то схватил меня за шею, я с облегчением понял, что меня поджидала женщина, а не волк.

Ее улыбка успокоила меня, как и ее быстрые ласки.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она. — Сейчас мы можем быть вместе. О, Чарльз, я боюсь.

— Боишься?

— Да. Ты, что, не слышал? О чем говорил Крэгин из конной полиции? Он сегодня приходил ко мне и спрашивал, не знаю ли я чего-нибудь об этом волке. Леон в таверне сплетничал, как старуха, о том, что я гуляю по ночам. И при этом рассказывал истории об оборотнях.

— Тебе не о чем волноваться, — успокоил я и повторил самое основное из своего разговора с полицейским.

— Но они же собираются сегодня вечером на охоту, — возразила Лиза. — Леон закрыл свою таверну, и большинство из мужчин отправились с Крэгином в направлении озера. Они начнут с дома Большого Пьера и попробуют выследить волка.

— Почему это должно тебя беспокоить? — спросил я с улыбкой. — Никакого же волка нет. Сегодня вечером ты и я будем вместе.

— Это правда, — ответила Лиза. — Пока яс тобой, я в безопасности.

Она показала мне жестом на берег, видневшийся за деревьями.

— Посидим здесь и поговорим? — предложила она. — У Леона закрыто, но я заходила к нему до этого и купила немного вина. Тебе ведь нравится вино, Чарльз, верно?

Она достала какой-то кувшин, и мы расположились на траве.

Вине было сладкое, но крепкое. Когда на востоке поднялась луна, я выпил.

Неожиданно она сжала мое плечо.

— Слышишь?

Издалека, с той стороны озера, я услышал слабые людские голоса вперемежку с визгливым, монотонным лаем собак.

— Они уже охотятся, и с собаками.

Лиза вздрогнула. Л сделал полный глоток, и привлек девушку к себе.

— Нечего бояться, — успокаивал я ее. — Но чем пристальнее вглядывался я в небо, тем сильнее чувствовал, как внутри меня растет страх, растет пропорционально шуму, который нарастал с той стороны озера.

Они охотились на оборотня, а Лиза была в моих объятиях.

Ее гордый языческий профиль четко выделялся на фоне бледного полумесяца над головой.

Луна и девушка смотрели друг на друга, а я смотрел на них обеих…

«И когда прибывает луна, в жилах оборотня пробуждается этот проклятый порок».

— Лиза, — прошептал я. — С тобой все в порядке?

— Конечно, Чарльз. Давай выпьем!

— Я имею в виду, ты не ощущаешь, будто что-то должно случиться… с тобой.

— Нет. Не сегодня ночью. Со мной все в порядке. Сейчас я с тобой.

Она улыбнулась и поцеловала меня. Не в силах прогнать от себя страх, я решил утопить его в вине.

— Обещай мне, что больше не будешь бес покоить. Вайолет? И прекратишь рыскать по ночам до тех пор, пока все не утихнет.

— Да, конечно, — сказала она, держа бутылку у моих губ.

— Потерпишь? Сможешь подождать, пока я не придумаю чего-то еще?

— Как скажешь, любимый.

Я посмотрел на нее.

— Это может занять некоторое время. Возможно, что мы сможем быть вместе не так скоро, как я планировал. Может не оказаться другого способа, кроме развода. Вайолет строга в отношении таких вещей и будет сражаться. Судебное разбирательство может занять несколько лет, прежде чем я буду свободен. Сможешь ли ты столько прождать?

— Развод? Годы?

— Ты должна обещать мне, что будешь ждать. Что не нанесешь вреда Вайолет или кому-нибудь другому. Иначе мы не сможем оставаться вместе.

Она смотрела на меня, лицо ее было в тени. Затем она нагнулась ниже и нашла ртом мои губы.

— Очень хорошо, Чарльз, если это единственный способ, то могу подождать. Я могу подождать.

Я снова выпил. Все было очень ясно, затем все поплыло, потом опять прояснилось. В ушах стоял лай охотничьих собак, затем он утих до какого-то монотонного гудения Лицо Лизы стало очень большим, затем куда-то удалилось.

Это было очень крепкое и приятное вино, но меня оно не интересовало. У меня было обещание Лизы и ее губы. Я больше не мог выдержать напряжения. Эти последние несколько дней стали для меня непрекращающимся кошмаром.

Я получил свою дозу вина и поцелуев…

Чуть позже я уснул…


«Проснись!»

Этот голос настойчиво звучал в моих ушах. Я вдруг почувствовал, что кто-то бьет меня по шее.

— Колби, проснись! Быстрее!

Я открыл глаза и привстал с земли. Высоко над головой светила луна, и ее бледные лучи падали на склонившееся надо мной лицо, лицо доктора Меру.

— Я спал, — пробормотал я. — Где Лиза?

— Лиза? Здесь нет никого, кроме тебя. Вставай и пошли со мной.

Пошатываясь, поднялся на ноги.

— С тобой все в порядке?

— Да, доктор. А в чем дело?

— Я не знаю, если…

В его голосе чувствовалась нерешительность и намек на что-то ужасное. Я понял этот намек. Неожиданно я протрезвел и закричал.

— Доктор, скажите мне, что случилось?

— Это с вашей женой, — медленно произнес он. — Сегодня вечером, когда вас не было, к вашему дому пришел волк. Я оказался там случайно и остановился узнать, все ли в порядке. Когда я вошел, волк уже убежал. Но…

— Что?

— Волк разодрал горло Вайолет!

Мы неслись в темноте, в черной дымке ночи без всякого страха.

Лиза солгала. Она меня напоила вином, дождалась, когда я усну, а затем нанесла свой удар…

Я не мог думать ни о чем другом.

Наконец мы добрались до коттеджа. Доктор Меру опустился на камни перед кроватью, в которой лежала Вайолет. Она повернулась и слабо мне улыбнулась.

— Она еще жива?

— Да, Горло у ней было разодрано, но я ее вовремя обнаружил и остановил кровотечение. Рана не очень серьезная, но она была сильно напугана. День или два ей нужен покой.

Опустившись на колени рядом со своей женой, я прижался губами к ее щеке, стараясь не задеть перевязанную шею.

— Благодарю тебя, Господи, за это, — прошептал я.

— Не спрашивайте ее ни о чем, — посоветовал Меру. — Пусть она сейчас отдохнет.

Очевидно, я появился сразу же после того, как напал волк. Он, наверняка, проник через окно. Обратите внимание на осколки разбитого стекла на полу. Когда я подошел к дому, он выпрыгнул и убежал. Везде около дома его следы. Я обошел с ним вокруг коттеджа. Все было так, как он и говорил.

— Скоро здесь появятся охотники, — сообщил он мне. — Думаю, теперь они легко возьмут след.

Я кивнул.

Неожиданно из леса послышался неистовый лай гончих вперемежку с возбужденными криками людей.

Доктор Меру ущипнул себя за ус и воскликнул:

— Они, наверное, обнаружили его! Прислушайся!

Крики и гомон. Звуки, как будто кто-то копается в кустах. Пронзительный крик. А потом — залп оружейных выстрелов.

— Слава Богу! Они взяли его! — ликовал доктор.

Лай гончих приближался. Под бегущими людьми и собаками с треском ломались ветки кустов. Голоса звучали уже близко.

А потом из леса на открытое место перед домом выполз волк.

Этот огромный серый зверь тяжело дышал, он почти выбился из сил. Волк волочил свое раненое тело по земле, оставляя за собой темный кровавый след. Его большая пасть была открыта и из нее высовывался язык. Он полз в нашу сторону, и нам слышался его предсмертный хрип.

Меру вытащил револьвер и взвел курок, но я схватил его за руку.

— Нет, — прошептал я. — Нет!

И пошел навстречу волку. Наши взгляды встретились, но она меня не узнала — в ее глазах была лишь пелена близкой смерти.

— Лиза, — прошептал я. — Что же ты не дождалась?..

Доктор не слышал моих слов, но волк услышал. Он приподнял свою голову и на мгновение из его горла раздался какой-то сдавленный крик.

А после этого волчица умерла.

Я видел это. Это было достаточно просто.

Ее лапы окоченели, голова поникла, а сама она лежала на боку.

Я стоял и смотрел, как она умирала.

Случившееся после этого перенести было гораздо труднее, поскольку умирала Лиза.

Когда я следил за превращением женщины в волка, то хладнокровно замерил это по часам.

Сейчас же, наблюдая, как волк превращается в женщину, я смог лишь содрогнуться и закричать.

Тело зверя увеличивалось в размерах, корчилось, извивалось. Уши ушли в череп, конечности удлинились, появилась белая плоть. Рядом со мной что-то кричал доктор Меру, но я не слышал его слов. Я мог лишь смотреть, как волчьи формы исчезли, и нагая привлекательность Лизы неожиданно возникла, как распустившийся цветок — бледно-белая лилия смерти.

Она лежала на земле, мертвая девушка, освещаемая лунным светом. Я заплакал и отвернулся.

— Нет! Не может быть!

Резкий голос доктора позвал меня. Дрожащим пальцем он показал на лежавшее у наших ног белое тело.

Я взглянул и увидел… еще одно превращение!

У меня нет сил описать эту метаморфозу. Сейчас я лишь припоминаю, что Лиза никогда мне не рассказывала, как или когда она стала оборотнем. Могу лишь припомнить, что оборотень сохраняет неестественную молодость.

Женщина, лежавшая у наших ног, старела у нас на глазах.

Превращение женщины в волка достаточно отвратительное зрелище. Но это, последнее, оказалось еще более омерзительным. Очаровательная девушка становилась уродливой старухой.

А эта старуха превратилась в нечто еще более ужасное.

В конце концов, на земле осталось безжизненно лежать что-то невероятно старое, что-то скрюченное и сморщенное глазело на луну с усмешкой мумии.

Наконец-то Лиза приняла свою настоящую форму.

Остальное, должно быть, произошло очень быстро. Подошли охотники с собаками. Доктор Меру наклонился над тем, что когда-то было волком и женщиной, а сейчас было ни тем, ни другим. В этот момент я потерял сознание.


Когда на следующий день я проснулся, доктор Меру делал Вайолет перевязку раны. Она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы встать с постели, и принесла мне суп. Я снова уснул.

Следующим утром Меру пришел снова. Я смог уже сесть и расспросить его. То, что он сказал, успокоило меня.

По-видимому, доктор Меру был достаточно проницателен. Он подтвердил историю с оборотнем, но не сказал, что этим умершим существом была Лиза. С помощью Крэгина дело было закрыто. Так что в дальнейших расследованиях не было смысла.

Вайолет снова была такой, как раньше.

Прошлой ночью я ей во всем признался.

Она лишь улыбнулась.

Возможно, что, когда она отдохнет, то вернется в город и разведется со мной. Я не знаю. Она не простила меня и ничего не произнесла, но показалась мне обеспокоенной и взволнованной.

Сегодня она вышла из дома погулять.

Весь день я сижу и печатаю свой отчет. Солнце уже село, и, судя по всему, она скоро вернется. Если, конечно, уже не уехала в город тайком. Впрочем, с такой еще не зажившей раной она вряд ли поедет.

Над озером уже появилась луна, но я не хочу на нее смотреть. Видимо, любые напоминания о случившемся будут для меня невыносимы. Печатая это, я надеюсь освободиться от воспоминаний о происшедшем.

Возможно, что в будущем я смогу обрести какой-то душевный покой. Сейчас же я уверен, что Вайолет ненавидит меня, но она получит развод, и я смогу продолжить.

Да. Она смотрела на меня с ненавистью, потому что я послал оборотня убить ее.

Но я говорю глупости. Я не должен думать об этом. Нет. Нет!.. Ни в коем случае!

И все же я должен о чем-то думать. Я не хочу бросить писать. Тогда я буду вынужден сидеть здесь один, пока ночь, как темный саван, опускается на мертвую землю.

Да, мне остается сидеть здесь и прислушиваться к тишине. Буду следить за тем, как луна восходит над озером, и ждать возвращения Вайолет.

Интересно, где она сегодня гуляла? При такой ране на горле ей не следовало бы выходить излома.

Эта рана на ее горле, куда укусила ее Лиза.

Я пытаюсь что-то вспомнить об этом, но, видимо, еще не могу четко размышлять. И все же я стараюсь вспомнить что-то о ее ране. Она как-то связана с моим страхом перед лунным светом и с тем, что сейчас я нахожусь здесь один.

Что же это такое?

Вспомнил!

Да, вспомнил.

И я молю Бога, чтобы Вайолет уехала, чтобы она не вернулась.

Сегодня днем она была какой-то обеспокоенной и одна ушла в лес. Я знаю, почему она ушла.

Эта рана ее начала работать.

Припоминаю, что сказала Лиза, когда я сообщил ей о том, что маленькая Ивонна умерла. Она поблагодарила Бога, потому что, если бы Ивонна выжила после ее укуса, она тоже превратилась бы в…

Вайолет была укушена и не умерла. Сейчас ее рана пробудилась. И луна высоко над озером. Вайолет, бегущая сейчас сквозь лес, это…

Вон она! Я вижу ее за окном!

Я вижу… его.

Пока я пишу, он подкрадывается к дому. Я вижу его в лунном свете, который блестит на лоснящейся шерсти его спины, на черной морде и острых клыках.

Вайолет ненавидит меня.

Сейчас она возвращается. Но не как… женщина.

Стоп! Запер ли я дверь? Да.

Это хорошо. Она не сможет войти. Слышите, как она ударяет лапой в дверь? Скребется. И скулит.

Может быть, Крэгин придет или доктор Меру? Если нет, я проведу здесь ночь один. А утром она убежит. Потом, когда она снова появится, надо будет постараться избавиться от нее.

Да, я подожду.

Но прислушайтесь к этому вою! Он действует на нервы. Она знает, что я здесь. Она может слышать звук моей пишущей машинки. Она знает. И если бы она могла добраться до меня…

Но не может. Здесь я в безопасности.

Что она сейчас там делает? У двери ее больше нет. Я слышу, как эти лапы ходят под окном.

Окно.

Когда Лиза пришла в ту ночь, оконное стекло было разбито. В окне нет стекла…

Она завыла. Она собирается прыгнуть в окно. Да.

Сейчас я вижу его… тело впрыгивающего волка на фоне лунного света… Вайолет… нет… Вайо…

Перевод: Н. Демченко

Енох

Robert Bloch. «Enoch», 1946.

Каждый раз одно и то же. Сначала ты его чувствуешь. Представляете — по голове, по самой макушке, быстро-быстро семенят малюсенькие ножки? Топ-топ, топ-топ, взад и вперед, без остановки… Так оно всегда начинается.

Ты ничего не видишь. Действительно, как можно разглядеть, что делается у тебя на голове? Решили схитрить, терпеливо подождали как ни в чем не бывало, а потом быстренько провели по волосам, чтобы стряхнуть непонятное существо? Нет, так просто его не поймаешь. Он все понимает. Прижмите обе руки к голове — даже так умудрится выскользнуть. А может, он умеет прыгать, кто его знает?

Понимаете, он ужасно быстрый. И даже не пытайтесь не обращать на него внимания. Если не помогает первая попытка, он делает вторую. Спускается по шее и начинает шептать всякие разности на ухо.

Вы чувствуете его, такое крохотное, холодное существо, тесно прильнувшее к самому мозгу. Коготки у него, наверное, выделяют какое-то обезболивающее средство, потому что вам совсем не больно. Но потом видишь на шее маленькие длинные царапинки, которые долго кровоточат. Ощущаешь только одно: ледяное тельце, все время давящее на затылок. Прижалось и постоянно шепчет, шепчет, шепчет.

Тут наступает решающий момент. Вы начинаете с ним бороться. Пытаетесь отвлечься, забыть о навязчивом шепоте, спорите. Потому что, если послушаете, все пропало. Придется делать то, что он велит.

Он такой хитрый, такой умный!

Он знает, как напугать, чем пригрозить, если осмелишься перечить. Но я-то больше почти не пробую. Для меня же лучше просто внимательно слушать, а потом молча исполнять, как сказано.

Пока не противишься шепоту, все не так уж плохо. Он ведь может быть таким убедительным, таким ласковым… То, что ты слышишь, так соблазнительно! Ох, чего он только не обещает, этот шелковый, мягкий шепоток!

Енох всегда выполняет свои обещания.

Здешние считают, что я бедный, ведь у меня никогда не водятся деньги и живу я в старой хижине у самого болота. Но он дает богатства почище людского злата!

Когда я выполняю то, что велит голос, в благодарность он вытаскивает меня из моего тела и уносит далеко-далеко на много дней. Понимаете, кроме нашего мира существует множество иных мест. Там я царствую.

Люди смеются надо мной, дескать, у меня нет друзей. Девчонки из города называли меня «пугалом». Но часто, после того, как я сделаю свое дело он приносит цариц разделить со мной ложе.

Просто сны, галлюцинации? Да нет, едва ли. Сон — это жизнь в убогом домишке на краю болота; она больше не кажется мне взаправдашней.

Даже когда я убиваю…

Да, правда, я убиваю людей.

Вот чего хочет Енох, вот чего он требует, понимаете?

Вот о чем он шепчет все время. Он велит убивать для него.

Мне такое не нравится. Когда-то я даже с ним боролся, — ведь я вам уже говорил? — но теперь не могу.

В общем, он хочет, чтобы я убивал людей. Енох. Существо, живущее у меня на голове. Я не могу его увидеть. Не могу поймать. Только чувствую, слышу и повинуюсь голосу.

Иногда он оставляет меня в покое на несколько дней. Потом вдруг чувствую — вот он опять скребет по самому мозгу. И отчетливый шепот объясняет, что, кто-то снова идет к болоту.

Откуда он все это знает? Не спрашивайте у меня. Видеть он их не может, но всегда подробно описывает, и ни разу не ошибся.

— По Элисвортской дороге идет бродяга. Маленький толстый и лысый человек по имени Майк. На нем надеты коричневый свитер и голубая спецовка. Еще десять минут, и он свернет сюда. Когда солнце зайдет, остановится у большого дерева рядом со свалкой.

— Тебе лучше спрятаться за этим деревом. Подожди, пока он не начнет искать ветки для костра. Потом ты сам знаешь, что нужно сделать. Быстрее иди за топором. Поторопись.

Иногда я спрашиваю Еноха, как он потом меня наградит. Но обычно просто доверяюсь его словам. Все равно ведь придется выполнить все, как он говорит. Так что лучше сразу приниматься за дело. Енох никогда не ошибается и каждый раз ограждает от всяких неприятностей.

По крайней мере, так было до сих пор. До того последнего случая.

Однажды вечером я сидел в своем домишке, ужинал, и вдруг он начал говорить о девушке.

— Она скоро придет к тебе, — шептал голосок. — Красивая девушка, вся в черном. У нее отличная голова — прекрасная кость. Просто прекрасная.

Сначала я подумал, что он говорит об одной из тех, кого дает мне в награду. Но Енох имел в виду обычного человека.

— Девушка придет сюда и попросит помочь починить машину. Она съехала с шоссе, чтобы попасть в город быстрее. Теперь она совсем близко, у нее спустила шина, надо поменять.

Смешно было слушать, как Енох рассуждает о всяких там колесах и покрышках. Но он знает и о них. Он все знает.

— Когда она попросит помощи, ты пойдешь с ней. Ничего с собой не бери. В автомобиле лежит гаечный ключ. Используй его.

Впервые за долгое-долгое время я попытался сопротивляться. Я стал скулить:

— Нет, я не стану ее убивать, не стану…

Он только засмеялся, а потом объяснил, что сделает, если я откажусь. Повторял снова и снова.

— Лучше я поступлю так с ней, а не с тобой. Или ты хочешь, чтобы…

— Нет! — быстро сказал я. — Нет-нет! Я согласен.

— Ты ведь знаешь, я тут ни при чем, просто не могу обойтись без этого, — прошептал Енох. — Время от времени приходится обо мне заботиться. Чтобы я остался жив и сохранил силу. Чтобы мог и дальше служить тебе, давать разные вещи. Вот почему меня надо слушаться. А если не хочешь, я останусь с тобой, и…

— Нет! Я не стану больше спорить.

Я сделал, как он велел.

Прошла всего пара минут, и раздался стук в дверь. Все произошло в точности, как он нашептал мне на ухо. Такая яркая, красивая девушка, блондинка. Мне нравятся блондинки. Когда я пошел с ней к болотам, меня радовало одно — не придется портить ей волосы. Я стукнул ее гаечным ключом сзади.

Енох подробно описал, как поступить потом, шаг за шагом.

Я немного поработал топором, а затем бросил тело в зыбучий песок. Енох не оставил меня, он объяснил насчет следов от каблуков, и я от них избавился.

Я беспокоился о машине, но он рассказал, как использовать полусгнившее бревно, чтобы столкнуть ее в болото. Я зря боялся, что она не потонет, пошла ко дну как миленькая, и гораздо быстрее, чем можно было подумать.

С каким облегчением я смотрел, как скрывается в мутной жиже автомобиль! Ключ я тоже забросил в болото. Потом Енох велел мне идти домой, я так и сделал, и сразу почувствовал, как подступает приятная сонливость предвестник награды.

За эту девушку он пообещал что-то особенное, и я сразу погрузился в сон, чтобы поскорее получить, что заслужил. Почти не ощутил, что на голову больше не давит вес маленького тельца, потому что Енох оставил меня и прыгнул в болото за своей добычей.

Не знаю, сколько времени я проспал. Наверное, долго…. Помню только, что начал пробуждаться с неприятным чувством, что Енох вернулся и произошли какие-то неприятности.

Потом проснулся окончательно от громкого стука в дверь.

Я немного подождал хотел услышать привычный шепоток, который подскажет как поступить.

Но Енох как назло отключился. Он всегда впадает в спячку… ну, после этого. Несколько дней его не добудишься, а я хожу сам по себе. Раньше-то я радовался такой свободе, но в тот момент — нет. Понимаете, мне нужна была его помощь.

Тем временем в дверь колотили все сильнее; дальше ждать становилось невозможно.

Я поднялся, открыл дверь.

В хижину ввалился старый шериф Шелби.

— Собирайся, Сет, — сказал он угрюмо. — Пойдешь со мной в тюрьму.

Я промолчал. Его маленькие черные глазки шарили по комнате. А когда этот колючий взгляд стал сверлить меня, я так перепугался, что захотелось куда-нибудь убежать и спрятаться.

Он, конечно, не мог увидеть моего Еноха. Ни один человек не способен на такое. Но тот был со мной, я чувствовал, как он пристроился на макушке, укрылся волосами, словно одеялом, вцепился в них. Спал как ребенок.

— Родные Эмили Роббинс сказали, что она хотела проехать через болото, — сказал старый Шелби. — Следы от шин ведут к зыбучим пескам.

Енох забыл предупредить об этих следах. Что я мог ответить? Вдобавок…

— Все, что вы скажете, может быть использовано против вас, — так объявил шериф. — Ну, пошли, Сет.

Я и отправился с ним. Ничего другого не оставалось. Добрались до города, и куча зевак попыталась открыть дверцы машины. Среди толпы я увидел женщин. Они визжали мужчинам, дескать, давайте, хватайте его!

Но шериф Шелби утихомирил всех, и наконец я, живой и здоровый, очутился в самом конце здания, где они держали заключенных. Он запер меня в средней камере. Остальные две были пустыми, так что я снова оказался один. Ну конечно, со мной остался Енох, который проспал все представление.

С утра пораньше шериф куда-то отправился, и взял особой еще нескольких человек. Думаю, он хотел попытаться достать тело из песка. Он меня ни о чем не спрашивал. Не знаю, почему.

Вот Чарли Поттер, тот наоборот хотел знать все! Шериф Шелби оставил его за главного. Чарли принес мне завтрак, немного постоял рядом и задал целую уйму вопросов.

Но я молчал. Стану я разговаривать с придурком вроде Поттера! Он воображал, что я псих. То же самое думали те, которые бесновались на улице. И почти все в городе. Наверное, из-за матери, а еще потому, что я живу совсем один, окруженный болотом.

Да и о чем с ним толковать, с этим Поттером? О Енохе? Он все равно бы не поверил.

Так что я не говорил, а слушал.

Он рассказал о поисках Эмили Роббинс и о том, как шериф стал раскапывать давнишние дела о пропавших людях. Ожидается громкий процесс, и сюда заявится сам окружной прокурор. А еще он слышал, что ко мне пришлют доктора.

И действительно, не успел я позавтракать, как явился врач. Чарли Поттер заметил, как он подъезжает, и впустил. Пришлось ему проявить сноровку, люди, стоявшие у тюрьмы, чуть было не прорвались внутрь. Думаю, они хотели меня линчевать. Но доктор все-таки прошел благополучно — маленький, с такой смешной узенькой бородкой. Он велел Чарли подняться в дежурку, а сам присел на его место напротив меня, и мы стали беседовать.

Он просил называть его доктор Силверсмит.

До того времени я как бы онемел, не чувствовал ни страха, ничего.

Все случилось так быстро, что я не успел как следует подумать, собраться с мыслями.

Точь-в-точь обрывки сна, — шериф, толпа; всякие разговоры о суде и линчевании, тело в болоте…

Но как только появился доктор Силверсмит, я словно очнулся.

Он-то точно был из плоти и крови. По его внешности, манерам, разговору сразу понятно, что это настоящий лекарь, один из тех, которые хотели забрать меня в приют, когда нашли мою мать.

Он сразу и спросил, что с ней случилось. Кажется, доктор Силверсмит уже знал обо мне много разных вещей, оттого беседовать с ним оказалось просто и легко.

Я глазом не успел моргнуть, как разговорился. Рассказал о том, как мы с мамой жили в хижине. Как она готовила снадобья и продавала местным, о большом котле, и как мы собирали травы, когда темнело. И даже о тех ночах, когда она уходила на болота одна, и я слышал странные звуки, доносящиеся издалека.

Я не хотел говорить дальше, но он и сам все знал. Знал, что ее называли ведьмой. Знал даже; как она умерла. Тем вечером к нам пришел Санто Динорелли и ударил маму ножом, потому что она изготовила зелье для его дочери, а та убежала с охотником. Доктор Силверсмит знал и о том, что я с тех пор жил на болотах один.

Не знал он только об одном. О Енохе. Существе, которое живет у меня на голове, сейчас мирно спит и не ведает, что произошло со мной. А может, ему все равно…

Удивительно, но я стал рассказывать доктору Силверсмиту о моем покровителе. Я хотел объяснить, что на самом деле не виноват в смерти той девушки. Так что пришлось упомянуть и Еноха, и то, как мама однажды ушла в лес и там заключила договор. Меня она с собой не взяла, — тогда мне было всего двенадцать, — просто захватила с собой немного моей крови в бутылочке.

Вернулась она с Енохом. Он теперь твой до скончания лет, сказала она, чтобы охранять и помогать, что бы ни случилось.

Я рассказал об этом очень подробно, объяснил, почему сейчас бессилен поступить вопреки его воле, ведь после маминой смерти Енох руководил мной.

Да, долгие годы он отводил любую беду, как она и хотела. Она заранее знала, что ее сын в одиночку не сможет приспособиться к жизни. Я как на духу выложил все доктору Силверсмиту, потому что считал его мудрым и знающим человеком, который поймет меня: я ошибся.

Это стало видно сразу. Доктор Силверсмит, наклонясь, внимательно слушал, поглаживал куцую бороденку и без остановки повторял: «Так, так…», — а тем временем сверлил меня глазами. Точь-в-точь, как люди из толпы. Недобрый взгляд. Любопытный и злой. Взгляд человека, который тебе не верит и хочет перехитрить.

Потом доктор Силверсмит начал задавать разные дурацкие вопросы. Сначала о Енохе, хотя, понятное дело, только притворялся, что поверил мне. Спросил, как я могу его слышать, хотя не вижу. Говорили со мной когда-нибудь другие голоса или нет. Как себя чувствовал, когда убил Эмили Роббинс, и не занимался ли потом… Даже в уме не хочу повторять, что он спросил! Вообще, он со мной говорил так, словно я… словно я псих какой-то!

Он только дурил меня, пытался убедить, что не знает о Енохе. И сам доказал это, когда поинтересовался, скольких еще я убил. А потом попытался вызнать, куда я дел головы.

Но больше ему меня обмануть не удалось.

Я только засмеялся и как в рот воды набрал.

Наконец ему надоело, он поднялся и пошел к выходу, качая головой. А я хохотал ему вслед, потому что доктор Силверсмит так и не узнал, что хотел. Он пришел, чтобы выведать все мамины секреты, мои секреты и секреты Еноха.

Но ничего у него не вышло, поэтому я так радовался. А потом лег и заснул. Проспал почти весь день.

Когда продрал глаза, у камеры стоял незнакомый человек с широким лицом, расплывшимся в улыбке, жирными щеками и добрыми глазами, в которых сверкали смешинки.

— Хэлло, Сет, — сказал он очень приветливо. — Решил немного вздремнуть, а?

Я поднял руки, ощупал макушку. Я не чувствовал Еноха, но знал, что он со мной, только еще не проснулся. Кстати, он очень быстро двигается, даже когда спит.

— Ну-ну, расслабься, — сказал толстяк. — Я тебя не обижу!

— Вас что, доктор послал?

Он от души рассмеялся.

— Ну конечно, нет, — ответил он. — Меня зовут Кэссиди. Эдвин Кэссиди. я прокурор округа, самый главный здесь. Как считаешь, могу я войти и присесть рядом с тобой?

— Но меня заперли.

— Шериф дал мне ключи.

Мистер Кэссиди вытащил их и открыл дверь камеры, зашел и сел рядом с лежаком.

— Вы не боитесь? — спросил я. — Я ведь вроде как убийца.

— Да ладно, Сет, — засмеялся мистер Кэссиди. — Конечно, не боюсь. Я знаю, что ты никого не хотел убить.

Он положил мне руку на плечо, и я не стряхнул ее. Теплая, мягкая, дружеская рука. На пальце большой перстень с бриллиантом, сверкавшим на солнце.

— Как там поживает твой приятель Енох?

Я даже подскочил.

— Ну-ну, все в порядке. Я встретил на улице нашего доктора, и он мне рассказал. Он совсем не понимает насчет Еноха, правда, Сет? Но ты и я — мы-то знаем правду.

— Он думает, что я спятил, — прошептал я.

— Ну, между нами, Сет, в то, что ты наговорил, сначала трудновато было поверить. Но я только что вернулся с болот. Шелби и его люди до сих пор не закончили там работать, и пару часов назад они нашли тело Эмили Роббинс. И остальных тоже. Выудили толстяка, маленького мальчика, какого-то индейца. Понимаешь, песок хорошо сохранил останки.

Я внимательно следил за его глазами, но в них только искрились смешинки. Я понял, что могу доверять мистеру Кэссиди.

— Если они продолжат искать, найдут и других, верно, Сет?

Я кивнул.

— Но я больше ждать не стал, потому что увидел достаточно, чтобы тебе поверить. Енох заставил тебя их всех убить, правда?

Я снова кивнул.

— Молодец, — сказал мистер Кэссиди, легонько пожимая мне плечо. — Видишь, мы отлично друг друга поняли. Поэтому я не осужу тебя за все, что ты сейчас скажешь, ведь виноват-то он.

— Что вы хотите знать? — спросил я.

— Ну, массу всяких вещей. Понимаешь, мне надо получше познакомиться с Енохом. Много людей он тебе велел убить? Сколько всего?

— Девять.

— Они лежат там, в песке?

— Да.

— Знаешь, как их зовут?

— Не всех, только некоторых. — Я назвал имена, потом объяснил:

— Иногда Енох просто описывает внешность и одежду, а я выхожу и встречаю их.

Мистер Кэссиди то ли закашлялся, то ли хмыкнул, и вытащил сигару. Я нахмурился.

— Не хочешь, чтобы я курил?

— Да, пожалуйста, мне это не нравится. Мама считала, что в сигаретах толку мало, и не разрешала мне.

Тут мистер Кэссиди громко рассмеялся, но сигару убрал, наклонился ко мне и доверительным шепотом произнес:

— Ты мне можешь здорово помочь, Сет; Думаю, ты знаешь, что такое окружной прокурор?

— Ну, это законник, он выступает в суде и вообще разбирается с разными делами. Правильно?

— Точно. И я собираюсь участвовать в твоем процессе, Сет. Теперь послушай. На суд придет куча народу. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя поставили прямо перед ними и заставили рассказывать о… обо всем?

— Нет, не хочу, мистер Кэссиди. Только не в нашем городе. Здесь люди ненавидят меня.

— Тогда сделаем вот что. Ты мне расскажешь, а уж я буду там говорить за тебя. Услуга за услугу. Договорились?

Как мне хотелось, чтобы Енох помог советом! Но он спал. Я посмотрел на мистера Кэссиди и сам принял решение.

— Да. Вам я доверяю.

И рассказал ему все, что знал.

Он вскоре перестал хмыкать. Ему просто стало так интересно, что он не хотел ни на что отвлекаться, боялся пропустить даже слово.

— Вот еще что, — произнес он наконец. — Мы выудили тела из болота. Эмили сумели опознать, и еще нескольких. Но нам будет легче работать, если мы узнаем еще кое-что. Ты мне можешь помочь, если скажешь, Сет, где их головы.

Я поднялся с лежака и отвернулся.

— Нет, этого я не скажу. Попросту не знаю.

— Как так не знаешь?

— Я даю их Еноху, — объяснил я. — Неужели неясно: именно из-за них я и должен убивать людей. Он хочет их головы.

— Зачем?

Я рассказал.

— Видите, даже если найдете их, они вам уже вряд ли пригодятся. Все равно там теперь ничего разобрать нельзя.

Мистер Кэссиди выпрямился и вздохнул.

— Почему же ты позволяешь Еноху творить такое?

— Вынужден. Иначе он то же самое сделает со мной. Так он всегда угрожает, когда я пытаюсь своевольничать. Он должен получить свое, ничего тут не поделаешь. Приходится подчиняться.

Пока я мерил шагами камеру, мистер Кэссиди не отрывал от меня взгляда, но не проронил ни слова. Он вдруг почему-то стал нервным и, когда я приблизился, вроде как отшатнулся.

— Вы, конечно, объясните им на суде, — сказал я. — Ну, насчет Еноха, и вообще…

Он потряс головой.

— Я ничего о нем не скажу, да и ты тоже. Никто не должен знать, что он существует.

— Почему?

— Я пытаюсь помочь тебе, Сет. Подумай сам, что скажут люди, если ты хоть заикнешься о Енохе? Они решат, что ты свихнулся. Ты ведь такого не хочешь, верно?

— Нет. Но как тогда вы поможете мне?

Мистер Кэссиди широко улыбнулся.

— Ты боишься Еноха, так ведь? Я просто думаю вслух. Что, если ты передашь его мне?

Я чуть не упал.

— Да! Скажем, я возьму Еноха прямо сейчас и позабочусь о нем во время суда. Тогда получится, что он действительно не твой, и не придется никому ничего говорить. Он-то сам наверняка не хочет, чтобы люди знали о его повадках.

— Да, верно, — отозвался я растерянно — Енох очень рассердится. Понимаете, он — наша тайна. Но нельзя отдать его в чужие руки, не спросив, — а он сейчас спит.

— Спит?

— Да, у меня на голове. Только вы его, конечно, увидеть не можете.

Мистер Кэссиди задрал голову, прищурился и снова хмыкнул.

— Не беспокойся, я все объясню твоему приятелю, когда он проснется. Как только он узнает, что это для общего блага, наверняка будет очень доволен.

— Ну ладно, тогда, наверное, все: в порядке, — вздохнул я. — Но вы должны обещать, что станете о нем заботиться.

— Ясное дело.

— А когда придет время, дадите что ему нужно?

— Конечно.

— И не скажете никому?

— Ни единой душе.

— Вы поняли, что случится, если откажетесь достать Еноху то, что он хочет? — предупредил я его. — Я ведь сказал, что он насильно возьмет это у вас самого?

— Ни о чем не беспокойся, Сет.

Тогда я застыл на месте, потому что почувствовал, как что-то скользнуло вниз по шее.

— Енох, — шепнул я. — Ты слышишь?

Да, он меня слышал.

Тогда я все объяснил ему. Сказал, почему передаю его мистеру Кэссиди.

Енох молчал.

Мистер Кэссиди тоже не проронил ни слова, только сидел и ухмылялся. Думаю, немного странно я выглядел со стороны, словно говорил сам с собой.

— Иди к мистеру Кэссиди, — шепнул я. — Ну, давай!

И тут Енох перебрался на новое место.

Я ощутил, как исчез привычный вес, слегка давивший на голову. Вот и все ощущения, но я знал, что он ушел.

— Чувствуете его? — спросил я мистера Кэссиди.

— Что… А, ну конечно! — объявил он и поднялся.

— Позаботьтесь о нем. Хорошо?

— Да, еще бы!

— Не надевайте шляпу. Енох их не любит.

— Извини, совсем забыл. Что ж, Сет, я должен с тобой попрощаться. Ты мне здорово помог, и с этой минуты давай-ка забудем о существовании Еноха, по крайней мере, пока суд не кончится.

— Я приду снова, и мы поговорим о предстоящем процессе. Наш общий знакомый, доктор Силверсмит, постарается убедить здешних, что ты псих. Думаю; теперь, когда Енох у меня, тебе надо отрицать все, что ты наговорил ему.

Отличная мысль. Я сразу понял, что мистер Кэссиди человек башковитый.

— Как скажете, мистер. Вы только обращайтесь с Енохом хорошо, а он будет отвечать вам тем же.

Он пожал мне руку и ушел вместе с моим бессменным помощником. Я снова устал. То ли из-за сегодняшних переживаний, то ли потому, что чувствовал себя немного странно, ведь Еноха больше со мной нет. Я снова лег и спал довольно долго.

Когда я проснулся, было уже совсем темно. В дверь камеры барабанил старина Чарли Поттер. Он принес ужин.

Когда я поздоровался, он весь вздрогнул и отскочил от решетки.

— Убийца! Душегуб! — заорал он. — Они там вытащили девятерых из болота! Ах ты сумасшедший грязный ублюдок, чудовище!

— Да что ты, Чарли! Я-то всегда думал, что ты мне друг…….

— Псих несчастный! Я отсюда сваливаю. Оставлю тебя на ночь взаперти. Шериф позаботится, чтобы никто не ворвался и не вздернул тебя, хотя я бы на его месте особо не старался.

Потом Чарли выключил весь свет и ушел. Я услышал как хлопнула дверь, а потом лязгнул большой висячий замок. Кроме меня, во всей тюрьме не было ни души.

Совсем один! Такое странное чувство, ведь я почти всю жизнь ни разу не оставался без присмотра. Совсем один, без моего Еноха.

Я провел пальцами по волосам. Голова казалась такой странной, непривычно голой, словно я вдруг облысел.

Сквозь решетку светила полная луна, я подошел к окну и стал глядеть на пустую улицу. Енох всегда любил такие ночи. Он преображался, становился бодрым. Беспокойным и ненасытным. Как-то ему живется сейчас, с мистером Кэссиди?

Наверное, я простоял довольно долго. Когда пришлось повернуться, подойти к решетке, — замок на входной двери вдруг громко лязгнул, — ноги совсем: онемели.

В тюрьму влетел бледный как смерть мистер Кэссиди.

— Сними его с меня! — крикнул он. — Сними скорее!

— Что стряслось?

— Енох, этот твой зверек… Я думал, ты спятил, а может, сам тронулся, уже не знаю… Только убери его, пожалуйста!

— Да что вы, мистер Кэссиди! Я же вам рассказал, какие у него повадки.

— Он сейчас ползает у меня по голове. Я его чувствую! И слышу… Господи, какие страшные вещи он шепчет мне!

— Но я ведь вам все объяснил, заранее: Еноху кое-что от вас надо, так? Вы сами знаете, что должны сделать. Придется дать ему это. Помните, вы обещали?

— Не могу. Я не стану убивать для него; он не сумеет заставить…

— Сумеет. И обязательно заставит.

Мистер Кэссиди вцепился в решетку.

— Сет, ты должен помочь мне. Позови Еноха. Возьми его назад. Сделай так, чтобы он перешел к тебе. Скорее!

— Хорошо, мистер Кэссиди.

Я обратился к Еноху. Он не ответил. Окликнул его снова. Молчание.

Мистер Кэссиди заплакал. Меня это здорово потрясло, я от души пожалел его. На самом деле, он, как и остальные, ничегошеньки не понял. Я хорошо знаю, каково приходится, когда Енох начинает тебя обрабатывать. Сначала уговаривает, умоляет, а потом начинает угрожать…

— Лучше сразу соглашайтесь, — посоветовал я ему мягко. — Он уже объяснил, кого надо убить?

Но мистер Кэссиди меня не слышал. Он плакал все громче и громче. Потом вытащил из кармана ключи, открыл соседнюю камеру, зашел туда и защелкнул замок.

— Ни за что, нет, нет, — всхлипывал он. — Нет, не буду, не буду!

— Что вы не будете делать?

— Я не пойду в гостиницу к доктору Силверсмиту, не убью его, не отдам Еноху голову! Нет, я останусь здесь, в тюрьме, в безопасности. Ах ты чудовище, дьявол, слышишь, я не…

Он склонился набок. Сквозь разделяющую нас решетку я видел, как он скорчился, забился в угол и начал рвать на себе волосы.

— Не перечьте ему, — посоветовал я от души, — иначе Енох потеряет терпение и кое-что сделает с вами. Ну пожалуйста, мистер Кэссиди, а то будет поздно, скорее соглашайтесь, скорее…

Вдруг мистер Кэссиди протяжно застонал. Наверное, он потерял сознание, потому что перестал терзать свою голову и больше не произнес ни слова. Я окликнул его — он не ответил.

Что тут сделаешь? Я сел на корточки в темном углу и наблюдал, как красиво серебрит камеру лунный свет. От него Енох всегда становился совсем необузданным.

И тут мистер Кэссиди начал кричать. Не очень громко, скорее, глухо и протяжно. Он не дергался, не метался, — только кричал.

Я знал, что это Енох берет то, что ему нужно — у бедного мистера Кэссиди.

Что толку смотреть? Я ведь предупредил его, а Еноха никак нельзя остановить.

Так что я просто закрыл ладонями уши, чтобы не слышать, и тихонько сидел, пока все не кончилось.

Когда я наконец повернулся, он так же сидел в углу, прижавшись к железным прутьям. Полная тишина.

Нет, неправда! Тихое урчание, словно оно доносилось издалека. Так всегда выражает удовольствие мой спутник, когда сытно поест. А еще — едва различимый шорох. Скрежет крохотных коготков Еноха, это он балуется, потому что его накормили.

Звуки раздавались внутри головы мистера Кэссиди.

Да, точно, я слышал Еноха, и он был счастлив!

Я тоже почувствовал себя счастливым.

Просунул руку сквозь прутья, вытащил ключи и открыл дверь. Я снова свободен.

Теперь, когда мистера Кэссиди не стало, какой смысл торчать здесь? Енох тут тоже не останется. Я позвал его.

— Ко мне, Енох! Ко мне!

Тогда, единственный раз в жизни, мне удалось его увидеть, — нечто вроде белого сияния, как молния вылетевшего из большой красной дыры, которую он прогрыз в затылке у мистера Кэссиди.

А потом я ощутил, как; на голову мягко опустилось холодное как лед тельце, и понял, что Енох вернулся…

Я прошел по коридору, открыл дверь тюрьмы.

Крошечные лапки начали выплясывать на макушке свой причудливый танец.

Мы вдвоем пошли по ночным улицам. Луна ярко освещала дорогу, вокруг ни души, слышно только, как мой дружок довольно посмеивается, уткнувшись мне в ухо.

Перевод: Р. Шидфар

«Лиззи Борден, взяв топорик…»

Robert Bloch. «Lizzie Borden Took an Axe…», 1946.


Лиззи Борден, взяв топорик,

Маму тюкнула раз сорок.

А, увидев результат,

Папу — разиков пятьдесят.


1

Говорят, что кошмары приходят в полночь, их нашептывают сны. Но мой кошмар начался в разгар дня, и о его приходе возвестил прозаический телефонный звонок.

Все утро я просидел в своем офисе, уставившись на пыльную дорогу, ведущую к холмам. Она сворачивалась и разворачивалась перед моими глазами, болевшими от яркого солнца, искажавшего мое зрение. Но подводили меня не только глаза — в этой жаре и застывшем воздухе что-то влияло и на мою голову. Я был беспокоен, раздражен, меня давило смутное дурное предчувствие.

Неожиданный телефонный звонок сконцентрировал мое тревожное состояние в одном резком звуке.

Потные ладони оставляли влажные следы на трубке, которая со свинцовой тяжестью легла у моего уха. Но голос, раздавшийся в ней, был холоден; холоден, как лед, его сковывал страх. Слова замерзали на лету.

— Джим, приезжай, помоги мне!

И все. В трубке щелкнуло, прежде чем я смог что-либо ответить. Я поднялся и бросился к двери.

Конечно, это звонила Анита.

Это ее голос заставил меня бежать к машине, ехать с немыслимой скоростью по пустынной, дрожащей в жарком мареве дороге к старому дому в глубине холмов.

Там что-то случилось. Должно было случиться рано или поздно. Я предчувствовал это и теперь ругал себя за то, что не настоял на единственном разумном выходе. Мы с Анитой должны были бы сбежать давным-давно.

Мне следовало набраться храбрости и физически вырвать ее из этой разыгравшейся в духе Фолкнера мелодрамы, я мог бы это сделать, если бы только всем сердцем поверил в успех задуманного.

Но тогда еще это казалось невероятным. Хуже того, нереальным.

Не существует в действительности одиноких домов на склонах холмов, которые преследует рок. Тем не менее Анита жила именно в таком.

Не бывает костлявых стариков с фанатичным взглядом, корпевших над сочинениями чернокнижников; ни знахарей, от которых в суеверном страхе шарахаются соседи. Тем не менее дядя Аниты, Гидеон Годфри, был как раз таким человеком.

В наше время нельзя превращать молодых девушек в настоящих узниц; нельзя запрещать им выходить из дома, влюбляться и выходить замуж по своему собственному выбору. Однако, дядя Аниты держал ее под замком и не давал разрешения на нашу свадьбу.

Да, это была чистой воды мелодрама. Когда я думал об этом, мне все происходящее казалось смехотворным; но потом, рядом с Анитой, мне было не до смеха.

Я почти верил ее рассказам о дяде, но не в то, что он обладает некими сверхъестественными способностями, а в то, что он коварно, настойчиво пытается довести ее до сумасшествия. Да, это зловещая, но вполне реальная личность.

Гидеон Годфри официально был опекуном Аниты и управлял ее имуществом. Она жила в доме, превращенном в тюрьму, в полной зависимости от дяди. Он мог часами изводить ее жуткими рассказами и убеждать в их достоверности.

Анита мне поведала о комнатах наверху, где старик запирался и сидел над заплесневелыми книгами. Она говорила о его вражде с фермерами, как он открыто хвастался, что наслал на их скот «порчу», а на их поля вредителей.

Анита рассказывала мне о своих снах. Что-то черное входило в ее комнату по ночам. Что-то черное, неясное — стелющийся туман, в котором, однако, ощущалось чье-то определенное и осязаемое присутствие. У этого существа были свои черты, но они жили как бы самостоятельно и не соединялись вместе. Оно издавало какие-то звуки, которые нельзя было назвать голосом. Существо шептало.

И, шепча, оно ласкало Аниту. Она отмахивалась от чернильных волокон, касающихся ее лица и тела; она призывала на помощь все свои силы, чтобы закричать, после чего видение исчезало, и девушка тут же проваливалась в сон.

У Аниты было даже имя для этого черного видения.

Она называла его «инкубус».

В старинных трактатах о колдовстве есть упоминание об «инкубусе» — злом духе, который приходит к женщинам по ночам. Это мрачный посланник Сатаны-соблазнителя, символ похоти, появляющийся в кошмарных снах.

Для меня «инкубус» был легендой. Для Аниты — реальной действительностью.

Анита похудела и побледнела. Я понимал, что в этой метаморфозе нет ничего колдовского — заточение в мрачном старом доме уже само по себе без всякой алхимии должно было повлиять на нее таким образом. Это и садистские намеки Гидеона Годфри постоянно создавали атмосферу страха, вызывающую ночные кошмары.

Но я проявил слабость и не настоял на своем. В конце концов никаких доказательств манипуляций Годфри не находилось, и всякая попытка передать дело на рассмотрение властей окончилась бы исследованием психического состояния Аниты. Старик, скорее всего, остался бы в стороне.

Я чувствовал, что со временем смог бы убедить Аниту бежать со мной по своей воле.

Но сейчас на разговоры времени не оставалось.

Что-то случилось.

Взметнув облако пыли, свернул к видневшемуся на склоне холма дому с покосившейся крышей. Сквозь марево жаркого летнего вечера я всматривался в полуразрушенный фронтон над длинным крыльцом.

Я пронесся мимо сарая и хозяйственных построек и резко затормозил.

Никто не появился в открытых окнах, никто не встретил меня, когда я, взбежав по ступенькам крыльца, остановился перед открытой дверью. В холле было темно. Я вошел, забыв постучать, и направился в гостиную.

Там была Анита, она стояла у дальней стены и ждала. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам, лицо было побледневшим. Увидев меня, Анита вскрикнула:

— Джим, ты приехал!

Она протянула мне навстречу руки, и я пошел к ней, чтобы обнять.

Но, сделав несколько шагов, обо что-то споткнулся.

Я посмотрел на пол.

У моих ног лежал Гидеон Годфри — его голова была разбита и превращена в кровавое месиво.

2

Анита рыдала в моих объятиях, я гладил ее по плечу и старался не смотреть на пол.

— Помоги мне, — не переставая, шептала она. — Помоги мне!

— Конечно, я помогу тебе, — бормотал я. — Но… что здесь произошло?

— Я… не знаю, — едва выговорила Анита.

— Как не знаешь?

Что-то в моем тоне привело Аниту в чувство. Она выпрямилась, отшатнулась и начала вытирать платочком глаза, говоря мне торопливым шепотом.

— Сегодня утром было очень жарко. Я была в амбаре, почувствовала усталость и задремала на сеновале. Потом вдруг проснулась и снова пошла в дом. И обнаружила… его… на полу.

— И не было никакого шума? И ты никого не видела? — спросил я.

— Ни души.

— Нетрудно догадаться, как он был убит, — сказал я. — Только топором можно это сделать. Но где же он?

Она отвела глаза.

— Топор? Не знаю. Он должен лежать рядом с телом.

Я повернулся и направился к двери.

— Джим., ты куда?

— Звонить в полицию, — сказал я.

— Не надо. Ты что, не понимаешь? Ведь они подумают, что это сделала я.

Я не мог не согласиться.

— Верно. Эта история очень неубедительна, да, Анита? Вот если бы осталось оружие, отпечатки пальцев или следы, хоть какая-нибудь зацепка…

Анита вздохнула. Я взял ее за руку.

— Постарайся вспомнить, — ласково сказал я. — Ты уверена, что это случилось, когда ты была в амбаре? Не можешь ли ты еще чего-нибудь вспомнить?

— Нет, дорогой. Так все запутано. Я спала… снова видела свой сон… пришло черное видение…

Дрожь прошла по моему телу. По тому, как эти слова подействовали на меня, я понял, как отреагируют на них полицейские. Она безумна, я не сомневался; но меня мучила и другая мысль. Почему-то мне казалось, что в моей жизни это уже было. Псевдопамять. Или я читал об этом, или слышал от кого-то?

Читал? Да, вот оно!

— Постарайся как следует, — бормотал я. — Вспомни, как все началось. Во-первых, зачем ты пошла в амбар?

— Да. Я, кажется, вспоминаю. Я пошла туда за рыболовными грузилами.

— За рыболовными грузилами? В амбар? — изумился я.

Что-то щелкнуло в моем мозгу. Я пристально смотрел на нее такими же стеклянными, как и у трупа на полу, глазами.

— Послушай, — сказал я. — Ты не Анита Лумис. Ты… Лиззи Борден!

Она не проронила ни слова. Очевидно, это имя ей ничего не говорило. Но я постепенно вспомнил старинную историю, нераскрытую тайну.

Я отвел Аниту на софу, сел рядом с ней. Она не смотрела на меня. Я не смотрел на нее. Мы оба не смотрели на то, что лежало на полу. Зной сгустился вокруг нас в этом доме смерти, пока я шепотом рассказывал ей историю Лиззи Борден…

3

Было начало августа 1892 года. Фолл-Ривер, городок в штате Массачусетс, задыхался от жары, которая накатывала на него волнами.

Солнце заливало своими лучами дом почтенного Эндрю Джексона Бордена, одного из отцов города. Этот старый человек жил здесь со своей второй женой миссис Эбби Борден, приходившейся мачехой двум девушкам, Эмме и Лиззи Борден. Горничная, Бриджит «Мэгги» Салливан, была еще одним членом этого небольшого семейного кружка. Джон В. Морс, гостивший в доме Борденов, уехал в это время к какому-то приятелю. Отсутствовала и Эмма, старшая дочь Бордена.

Только горничная и Лиззи Борден оставались в доме второго августа, когда мистер и миссис Борден внезапно заболели. Именно Лиззи сообщила своей подруге, Марион Рассел, что болезнь, как ей кажется, вызвана отравлением молоком.

Но было слишком жарко, чтобы беспокоиться об этом, слишком жарко, чтобы думать. К тому же, Лиззи никто не принимал всерьез. В свои тридцать два года угловатая, не располагающая к себе младшая дочь Бордена вызывала в обществе противоречивые чувства. Было известно, что Лиззи девушка «культурная» и «благородная» — она путешествовала по Европе; регулярно посещала церковь, сама вела уроки в религиозной миссии, ее хвалили за «хорошую работу» в благотворительных организациях. Однако некоторые считали, что у Лиззи плохой характер, что она с причудами. У нее бывали «видения».

Так что новость о болезни старших Борденов была принята к сведению и отнесена на счет естественных причин; было невозможно думать о чем-то еще, кроме всепоглощающей жары и приближающегося ежегодного праздника в честь полицейского управления Фолл-Ривера, назначенного на четвертое августа.

Четвертого августа жара не спала, но к одиннадцати часам праздник был в самом разгаре — в это время Эндрю Джексон Борден покинул свою контору в центре города и вернулся домой отдохнуть на софе в гостиной. Он благополучно проспал полуденную жару.

Через некоторое время, вернувшись из амбара, в дом вошла Лиззи Борден и обнаружила, что ее отец отнюдь не спал.

Мистер Борден лежал на софе, его голова была разбита до такой степени, что лицо стало неузнаваемым.

Лиззи Борден позвала горничную, «Мэгги» Салливан, которая отдыхала у себя в комнате. Она велела ей бежать за доктором Боуэном, ближайшим соседом. Но того не оказалось дома.

Случайно мимо проходила другая соседка, некая миссис Черчилл. Лиззи Борден позвала ее с порога.

— Кто-то убил отца, — сказала Лиззи.

— А где твоя мачеха? — спросила миссис Черчилл.

Лиззи Борден замялась. В такую жару было трудно соображать.

— Ее нет. Кто-то заболел и вызвал ее запиской.

Миссис Черчилл, не мешкая, отправилась на извозчичий двор и вызвала «скорую помощь». Вскоре собралась целая толпа соседей и друзей; приехали врачи и полиция. В разгар всеобщей суматохи миссис Черчилл поднялась наверх в свободную комнату.

Там лежала миссис Борден с размозженной головой.

Ко времени прибытия коронера,[10] доктора Долэна, были опрошены свидетели. Находившиеся здесь шеф полиции и несколько его людей установили, что попыток ограбления не было. Начали допрашивать Лиззи.

Лиззи Борден сказала, что была в амбаре, ела груши и искала грузила для удочек — при такой-то жаре. Она задремала, проснулась от сдавленного стона кого-то и пошла в дом посмотреть, в чем дело. И тут нашла отца с разбитой головой. Вот и все…

Все вокруг вспомнили ее разговоры о предполагаемом отравлении, которые приобрели новую окраску. Аптекарь сказал, что несколько дней тому назад к нему, действительно, обратилась какая-то женщина, которая хотела купить синильной кислоты — якобы для моли, которая завелась в меховой шубе. Женщине, конечно, было отказано, и владелец аптеки объяснил, что ей нужно взять рецепт у доктора.

Этой женщиной была… Лиззи Борден.

Стали проверять показания Лиззи о том, что ее мачеху вызвали из дома запиской. Никакой такой записки не обнаружили.

Но у следователей и без того хватало работы. В подвале они нашли топор со сломанной ручкой. Этот топор недавно мыли, потом посыпали золой. Вода и зола скрывали кровь…

Шок, жара, всеобщее смятение — все это сыграло свою роль в дальнейших событиях. Полиция вскоре удалилась, так и не предприняв никаких действий. Дело было отложено до проведения официального дознания. В конце концов Эндрю Джексон Борден был состоятельным гражданином, его жена известной и уважаемой женщиной, и никто не хотел совершать опрометчивых шагов.

Дни проходили под пеленой зноя и сплетен. Подруга Лиззи, Марион Рассел, на третий день после происшествия зашла в дом и застала Лиззи за сжиганием своего платья.

— Оно испачкалось в краске, — объяснила Лиззи.

Марион Рассел помнила это платье — оно было на Лиззи в день убийства.

Немедленно состоялось дознание и вынесен неминуемый вердикт. Лиззи Борден была арестована по обвинению в двух убийствах.

За дело взялась пресса. Прихожане сочувствовали Лиззи Борден. «Сестры-плакальщицы»[11] писали о ней взахлеб. За полгода, прошедшие до судебного процесса, это преступление получило международную огласку.

Но ничего нового так и не было обнаружено.

За тринадцать дней, в течение которых шел судебный процесс, удивительная история не претерпела никаких изменений.

Почему утонченная старая дева из Новой Англии ни с того ни с сего убивает топором отца и мачеху, а потом смело «обнаруживает» трупы и вызывает полицию?

Обвинение не могло дать никакого убедительного объяснения. 20 июня 1893 года жюри присяжных после длительных обсуждений признало Лиззи Борден невиновной.

Лиззи уехала домой и жила много лет очень уединенно. Подозрения с нее были сняты, но правда о случившемся так и ушла вместе с ней в могилу.

Остались только маленькие девочки, которые, прыгая через веревочку, торжественно напевали:

Лиззи Борден,

взяв топорик,

Маму тюкнула раз сорок.

А, увидев результат.

Папу — разиков пятьдесят.

4

Вот такую историю я рассказал Аните — ее вы можете прочитать в справочниках, где упоминаются знаменитые преступники.

Анита слушала, не перебивая, но я обратил внимание, как у нее перехватывало дыхание, когда упоминал некоторые схожие детали. Жаркий день… амбар… рыболовные грузила… внезапный сон… внезапное пробуждение… возвращение в дом… обнаружение тела… топор…

Только когда закончил свой рассказ, Анита произнесла:

— Джим, зачем ты мне рассказал все это? Не хочешь ли сказать, что это я напала на дядю с топором?

— Ничего не хочу сказать, — ответил я. — Меня только поразила схожесть этого случая с делом Лиззи Борден.

— А как ты думаешь, что на самом деле произошло, Джим? Я имею в виду Лиззи Борден.

— Не знаю, — медленно проговорил я. — Я думал, ты мне подскажешь.

— Может быть, это то же самое? — прошептала Анита. И глаза ее страшно сверкнули в темной комнате. — Ты знаешь, я рассказывала тебе про свои сны. Про «инкубуса». Может быть, и Лиззи Борден видела такие сны; может быть, из ее спящего мозга вышло существо; это существо могло взять топор и убить…

Анита почувствовала мое внутреннее сопротивление этой версии, но это не остановило ее.

— Дядя Гидеон знал о таких вещах. Во сне на тебя опускается злой дух. Он обретает реальность и совершает преступление. Не могло ли подобное существо вползти в дом, пока я спала, и убить дядю Гидеона?

Покачав в сомнении головой, я сказал:

— Ты знаешь, какая будет реакция полиции на такие твои объяснения. Нам лучше молчать о снах и прочих потусторонних тайнах. Единственное, что нужно сделать в этой ситуации, это найти орудие преступления.

Мы вместе вышли в холл, рука об руку прошли по тихим духовкам, в которые превратились комнаты старого дома. Всюду была пыль и ощущение заброшенности. Только кухня хранила следы недавнего пребывания хозяев.

Никакого топора мы нигде не нашли. Для того чтобы обследовать подвал, требовалась смелость. Но Анита не возражала, и мы стали спускаться по темной лестнице.

В подвале не оказалось ни одного острого предмета.

Тогда мы поднялись на второй этаж и обыскали первую комнату, затем маленькую спальню Аниты и, наконец, остановились перед дверью в покои Гидеона Годфри.

— Она заперта, — сказал я. — Это странно.

— Нет, — возразила Анита. — Дядя всегда запирал ее. Ключ, должно быть, внизу, у… него.

— Я принесу.

Когда я вернулся с ржавым ключом, то застал Аниту в крайнем волнении. Она дрожала.

— Я не пойду туда. Я боюсь. Он, бывало, запирался там, и я слышала по ночам, как он молился. Но не Богу…

— Тогда подожди здесь.

Повернул ключ, открыл дверь и переступил через порог.

Гидеон Годфри, должно быть, сам помешался. Может, он и строил хитроумные планы, как свести с ума свою племянницу. Но и в колдовство он, действительно, верил.

Об этом можно было судить по содержимому комнаты. Я увидел его книги, а также грубо нарисованные мелом круги на полу; буквально десятки таких кругов, торопливо стертых и затем нарисованных заново. На одной стене голубым мелом были начертаны странные геометрические фигуры, стены и пол были закапаны воском от горевших свечей.

В тяжелом, затхлом воздухе чувствовались остатки острых запахов благовоний. Я заметил в комнате только один острый предмет — длинный серебряный нож, лежавший на ночном столике рядом с оловянной миской. Нож выглядел заржавленным, красного цвета…

Но он не был орудием убийства, это точно. Стал искать топор, но не нашел.

Я вышел в холл к Аните.

— Где еще можно поискать? — спросил я. — Есть еще комнаты?

— Может, в амбаре, — предложила Анита.

— Но мы еще не осмотрели гостиную, — возразил я.

— Не проси, чтобы я снова туда вошла, — умоляющим голосом сказала Анита. — Туда, где лежит он. Ты посмотри там, а я пойду в амбар.

Внизу мы расстались. Она вышла через боковую дверь, а я снова вошел в гостиную.

Посмотрел за стульями, под софой. И ничего не нашел. Было жарко и тихо. У меня закружилась голова.

Жара… тишина… и это оскалившееся тело на полу. Я отвернулся, оперся о каминную доску и уставился в зеркало своими покрасневшими глазами.

Внезапно я увидел — оно стояло за мной. Оно было похоже на облако, черное облако. Но оно не было облаком. Это было лицо. Лицо, закрытое черной маской стелющегося дыма, ухмыляющаяся маска, приближающаяся все ближе и ближе.

Она явилась в жаре и тишине, и я не мог шелохнуться. Я не сводил глаз с дрожащей в мареве, подернутой облаком маски, которая скрывала лицо.

Я услышал свистящий звук и обернулся.

За моей спиной стояла Анита.

Когда я схватил ее за руку, она закричала и упала в обморок. Я смотрел на нее сверху вниз и видел, как черное облако исчезает с ее лица и растворяется в воздухе.

Поиски мои были окончены. Я наконец-то нашел орудие убийства; оно торчало в ее застывших руках — топор, забрызганный кровью!

5

Я перенес Аниту на софу. Она не шевелилась, и я ничего не делал, чтобы оживить ее.

Потом вышел в холл, взяв с собой топор. Рисковать не было смысла. Я все еще верил Аните — чего нельзя было сказать об этом черном тумане, скручивающемся, как дымок, и внушающем человеческому разуму желание убивать.

Это была одержимость дьяволом; легенда, о которой говорилось в древних книгах, вроде тех, что были в комнате погибшего колдуна.

Я прошел в небольшой кабинет напротив гостиной. На стене висел телефон. Я снял трубку и набрал номер коммутатора.

Телефонистка соединила меня с пунктом дорожной полиции. Не знаю, почему позвонил именно им, а не шерифу. Я был как в тумане. Стоял, держа в руке топор, и сообщал об убийстве.

На другом конце провода возникли вопросы, но я не ответил на них.

— Выезжайте в дом Годфри, — только и мог сказать я. — Произошло убийство.

Что еще мог я им сообщить?

Что мы будем говорить полицейским, когда через полчаса они приедут на место?

Они не поверят моим словам — не поверят, что в человека может войти злой дух и заставить его действовать как орудие убийства.

Но сам верил в это. Я видел, как злой дух выглядывал из лица Аниты, когда она подобралась ко мне с топором. Видел черную маску, ее жажду кровавой смерти.

Теперь я знал, что злой дух вошел в Аниту, когда она спала, и заставил ее убить Гидеона Годфри.

Может, то же самое случилось и с Лиззи Борден? Да. Старая дева с причудами и сильным воображением, которое подвергалось тщательному давлению; эксцентричная старая дева, спящая в амбаре в жаркий летний день…

Лиззи Борден, взяв топорик,

Маму тюкнула раз сорок.

Я пошатнулся — эти идиотские садистские стишки не выходили у меня из головы.

Было невероятно жарко, в тишине ощущалось приближение грозы.

Мне хотелось коснуться чего-то прохладного, я дотронулся до холодного лезвия топора, который все еще держал в руке. До тех пор, пока он у меня, мы в безопасности. Наш враг одурачен. Где бы ни скрывался он теперь, он, должно быть, разъярен, потому что не смог ни в кого вселиться.

О да, это безумие. В нем виновата жара, конечно Солнечный удар поразил Аниту, и поэтому она убила своего дядю. Из-за солнечного удара она бормотала что-то насчет снов и «инкубуса». Из-за солнечного удара она напала на меня, когда я стоял перед зеркалом.

По этой же причине мне привиделось лицо, подернутое черным туманом. Другого объяснения быть не может. Это подтвердит и полиция, и врачи.

А, увидев результат,

Папу — разиков пятьдесят.

Полиция. Врачи. Лиззи Борден. Жара. Прохладный топор. Сорок раз…

6

Я проснулся с первым ударом грома. Поначалу подумал, что приехала полиция, потом понял, что разразилась гроза. Я протер глаза и поднялся с кресла. Тут я понял, что мне чего-то не хватает.

Топор больше не лежал у меня на коленях.

Его не было и на полу. Его вообще нигде не было. Топор снова исчез!

— Анита! — ахнул я. И вдруг понял, что могло произойти. Пока я спал, она проснулась, вошла сюда и отобрала у меня топор.

Какой же я дурак, что заснул!

Я должен был это предвидеть… Пока она была без сознания, у притаившегося злого духа появился еще один шанс вселиться в нее, что и произошло: он снова вошел в Аниту.

Я посмотрел на дверь, на пол и увидел, что мое предположение верное. На ковре виднелся след кровавых пятен, он вел в холл.

Это была кровь. Свежая кровь.

Я бросился через холл в гостиную.

И вздохнул с облегчением. Потому что Анита все еще лежала на софе в том же положении, как я ее оставил. Вытер пот со лба и снова уставился на красные пятна на полу.

Кровавый след кончался у софы. Но вел ли он к софе или дальше от нее?

Сильный гром ударил сквозь жару Блик молнии усилил резкие тени в комнате, где я пытался разгадать загадку.

Что все это значило? Может, это значило, что Анита не была одержима злым духом во время сна?

Но я тоже спал.

Может… Может, злой дух вселился в меня, когда я ненароком так сладко задремал?!

Все как-то сразу поплыло перед глазами. Я пытался вспомнить. Где топор? Куда он мог деться?

Снова сверкнула молния.

И в этот момент я с кристальной ясностью увидел топор… вбитый по самую рукоятку в голову Аниты!

Перевод: Н. Демченко

Леденящий страх

Robert Bloch. «Frozen Fear», 1946.

Уолтер Красс стриг ногти над раковиной на кухне.

Руби устроила бы ему настоящий ад, если бы нашла где-нибудь огрызки его ногтей. Руби всегда была такой. Ей нравилось устраивать ему ад в той или иной форме.

Красс привык к этому после четырех лет брака.

Но однажды днем он пришел домой из офиса пораньше и обнаружил, что Руби вышла. Роясь в ящике бюро в поисках мешочка с табаком, Уолтер Красс обнаружил несколько старых гвоздей.

Они были воткнуты в тело маленькой восковой куклы — крошечного манекена с копной каштановых волос и странно знакомым лицом…

Уолтер Красс узнал свои волосы на кукле, и черты лица были вылеплены так, чтобы напоминать его собственные.

Тогда он понял, что Руби пытается его убить.

Он долго смотрел на маленькую восковую фигурку, затем бросил ее в ящик и накрыл грудой платков Руби.

Красс вышел из спальни и сел в гостиной. Его маленькое пухлое тельце растеклось в кресле, и он пробежал короткими пальцами по своему рыжевато-коричневому вихру.

Он был шокирован, но не удивлен. У Руби была кровь Каджун, и в своей ненависти к нему она прибегала к суевериям Каджун. Он знал, что она ненавидела его, конечно же.

Но это покушение на его жизнь было совсем другим делом.

Это могло означать только одно. Каким-то образом Руби узнала о Синтии.

Да. Она знала. И ее реакция была типичной. Руби никогда бы не подумала о разлуке или разводе. Она скорее убьет его.

Красс пожал плечами. Его не волновали восковые изображения, травяные яды или какие-либо другие несерьезные методы Каджун, которые она могла бы использовать. Он мог уничтожать кукол и избегать употребления необычно ароматных продуктов.

Но он не мог разрушить ее намерение — ее цель. И рано или поздно она откажется от своих глупых убеждений и прибегнет к прямым действиям. Нож или пуля. Да, Руби поступит именно так.

Если…

Если он не начнет действовать первым.

Предположим, он просто тихо превратит все свои активы в наличные и однажды ночью уедет из города с Синтией?

Это была заманчивая идея, но, конечно, это не сработает. Руби найдет его. Она будет преследовать их; погубит его, погубит Синтию. Она будет доставлять ему неприятности, пока жива.

Пока она жива…

Уолтер Красс щелкнул пальцами. Они породили странное эхо в комнате. Как предсмертный хрип.

Предсмертный хрип Руби, например…

Руби ходила по магазинам в тот вечер, когда Уолтер Красс принес домой морозильник.

Он привез его на прицепе и спрятал в подвале. Он был подключен и работал к тому времени, когда она вернулась.

Руби собиралась заняться ужином, но он предложил ей спуститься с ним в подвал.

— У меня для тебя сюрприз, — объявил он.

Руби любила сюрпризы.

Она не стала терять время и направилась следом за ним по лестнице в подвал. На этот раз она была в приподнятом настроении, и Крассу было приятно видеть ее такой.

— О, Уолтер, я так взволнована! Что это может быть?

Красс жестом указал на подвал.

— Посмотри, Руби. Заметила ли что-нибудь не обычное?

Затем она увидела это.

— Уолтер! На самом деле? Устройство глубокой заморозки — то, чего я всегда хотела!

— Нравится?

— О, это чудесный сюрприз, дорогой!

Красс отступил назад, когда она наклонилась над камерой. Затем он прочистил горло.

— Но это не настоящий сюрприз, — сказал он.

— Нет?

— У меня есть еще один сюрприз для тебя, Руби.

— Еще один? Что же это?

— Это, — сказал Красс.

Тогда он преподнес ей настоящий сюрприз. Удар кочергой по затылку.

Крассу потребовалось много времени, чтобы закончить то, что задумал — несмотря на то, что мясницкий нож был довольно острым. У него была куча старых газет и немного бумаги для обертывания мяса. Ему пришлось сделать шесть отдельных связок, прежде чем он смог уложить останки Руби в не очень большую морозильную камеру.

Красс был рад, когда закончил и сложил все свертки в морозильник. Он повернул ручку замка и вздохнул. Он никогда не думал, что рубить женское тело будет такой тяжелой работой.

Ну, век живи — век учись…

Красс повернулся и осмотрел подвал. Все было в порядке. Небольшая работа шваброй сделала свое дело, что касается пятен. Кочерга вернулась на место, нож был снова спрятан в углу, а бумаги утилизированы.

Морозильная камера гудела, присев и мурлыкая во мраке, как чудовище, которое только что хорошо пообедало.

Уолтер Красс тихо напевал, поднимаясь по лестнице. Он потел, но только от напряжения — не от испуга. Странно. Он ожидал ужаса, шока, отвращения. Вместо этого было только чувство облегчения. Облегчение при мысли о том, что он избавился от Руби навсегда; избежал ее животной жизненной силы, ее подавляющей энергии, ее бешеного чувства собственничества, которое принимало на себя долю положительной ауры.

Ну, теперь все кончено. А чего ему бояться? В конце концов, у него был план, и хороший.

Теперь пришло время претворить этот план в жизнь.

Красс подошел прямо к телефону и позвонил Синтии.

Она ответила немедленно; она ждала звонка.

Их разговор был коротким, но приятным. Красс повесил трубку, зная, что все хорошо. Теперь они могли двигаться дальше.

Рано утром Синтия сядет на поезд до Рено. У нее были документы, фотографии, все необходимые предметы; даже предметы одежды Руби, которые Красс тайно вынес для нее. Синтия практиковала манеры Руби часами, так же как она сосредоточилась на копировании ее почерка.

Так и было. Синтия, путешествующая под именем миссис Руби Красс, прибудет в Рено, поселится в отель и получит развод. Затем Руби исчезнет.

И на этом конец…

Все, что нужно было сделать Крассу, это ждать. Подождать, пока закончится лето. Подождать когда подойдет время отапливать дом. Затем в печи развести небольшой огонь, в котором исчезнут шесть свертков из морозильной камеры.

Руби исчезнет.

Это будет конец. Дальше — продать дом, убраться отсюда и присоединиться к Синтии на побережье. Все было хорошо связано — так же хорошо, как и те свертки, что внизу в морозилке.

Красс выпил по этому поводу.

Было рано ложиться спать, поэтому он выпил еще бокал. Затем третий. В конце концов, все это было тяжело. Теперь он мог признаться в этом себе. Он заслужил небольшой отдых. Например, еще один бокал…

Четвертый принес расслабление. Красс откинул голову назад в кресле. Его глаза были закрыты. Рот открыт. Все было тихо… очень тихо…

За исключением тихих ударов.

Звук, казалось, доносился с лестницы — лестницы в подвале. Шум совсем не походил на шаги, просто тихие удары. Что-то шлепнулось и ударилось с глухим стуком, а потом покатилось, катилось все ближе и ближе.

Голова Руби закатилась в комнату.

Просто ее голова.

Она остановилась примерно в ярде от того места, где Красс лениво развалился в своем кресле. Он мог бы вытянуть ногу и коснуться перевернутого лица ногой, если бы захотел.

Он не хотел.

Лицо уставилось на него, а затем губы раздвинулись. Губы не отрываются, когда отрублена голова, но отрубленные головы и не катаются.

Но здесь было по-другому. И губы раздвинулись.

Красс услышал, как она шепчет.

— Ты слышишь меня, Уолтер? Ты думаешь, что я мертва, не так ли? Ты думаешь, что убил меня и запер навсегда. Ну, ты ошибаешься, Уолтер. Ты не можешь убить меня. Ты не можешь запереть меня.

О, ты прекрасно потрудился над моим телом и запер его. Но ты не можешь убить мою ненависть. Ты не можешь прогнать мою ненависть. Она разыскивает тебя, Уолтер, разыскивает и уничтожит тебя!

Она говорила глупости, мелодраматические глупости. Да, голова мертвой женщины говорила глупости. Но Красс все равно слушал.

Он слушал, как голос Руби рассказывал ему все. Все о его планах с Синтией. Все о ее поездке, о разводе, продаже дома и уходе. Казалось, она знала все.

— Ты хотел держать мое тело в морозильной камере до осени, пока не сможешь разжечь огонь в печи и сжечь его. Это была твоя умная идея, Уолтер.

Но это не сработает. Потому что я не останусь в этой морозилке. Моя ненависть не позволит мне. Мы, Каджуны, знаем, как ненавидеть, Уолтер. И мы знаем, как убивать — даже из могилы!

Ты не посмеешь убежать из этого дома и оставить мое тело здесь. И ты не посмеешь развести огонь, пока не наступит осень. Это вызовет подозрения.

Значит, ты здесь в ловушке, Уолтер. Ты в ловушке, слышишь?

Уолтер Красс не слышал. Слова были заглушены звуками его собственного удушья. Он стал задыхаться, и это заставило его проснуться.

В ту минуту, когда он открыл глаза, он понял, что это сон. С ним никого не было — ни одна голова не смотрела вверх.

Но он должен быть уверен в этом, полностью уверен.

Вот почему он вернулся в подвал. Он называл себя пьяным дураком со слишком богатым воображением в ту минуту, когда включал свет там внизу. Естественно, все было в порядке.

Морозильная камера мурлыкала все ту же веселую мелодию в углу. Замок был закрыт.

Просто из любопытства Красс повернул ручку замка и открыл дверь.

Волна холодного воздуха ударила ему в лицо, когда он наклонился и осмотрел свертки. Конечно, ничего не пропало. Все шесть связок были на месте.

За исключением того, что большой сверток… круглый сверток… тот, который Красс положил на дно… был сейчас на самом верху!

Красс быстро покинул подвал, но только после того, как убедился, что морозильник снова надежно заперт.

Когда он снова поднялся наверх, он понял, что это какая-то ошибка. Так и есть. Это был просто кошмар — голос его собственной совести.

На следующее утро Красс снова почувствовал себя хорошо. Он позвонил в квартиру Синтии. Не было ответа. Это было хорошо — это означало, что она действительно уехала в Рено. Теперь все будет хорошо, если только он сохранит самообладание.

Он положил трубку и вышел на кухню, чтобы приготовить завтрак.

Именно тогда он увидел то, что лежало на полу возле ступеней подвала.

По сути, там не на что было смотреть. Просто небольшая полоска мясной бумаги — маленькая кровавая полоска мясной бумаги, которая могла оторваться от куска мяса!

Красс был смелым человеком. Он не открыл от ужаса рот, не потерял сознание и не бросился прятаться под кроватью.

Он спустился по ступенькам в подвал и открыл морозильник. Ему не нужно было его отпирать — он был разблокирован.

Теперь в камере было только пять свертков.

Одна из связок пропала!

Красс обернулся, оперевшись о край морозильной камеры для поддержки. Затем он запер ее и подошел к углу, чтобы взять мясницкий нож.

Затем с ножом в руке он начал обыскивать подвал.

Он даже не осмелился признаться самому себе в том, что искал. Это была длинная, тонкая упаковка — и он мог представить, как что-то ползет в тени подвала, словно большая белая змея. Но он не смог ничего найти.

Через некоторое время Красс поднялся наверх. Он все еще держал нож, так на всякий случай. Но и наверху ничего не было. Этого нигде не было. Оно пряталось. Да, пряталось.

Рано или поздно он заснет. Тогда это выйдет. Оно скользнет по полу, обовьется вокруг его шеи и задушит его.

Да, это был не сон. Тело Руби все еще было живо там внизу; живо и полно ненависти.

Она была права. Красс не мог уйти, потому что сюда рано или поздно кто-нибудь ворвется и найдет ее там. Он не мог так же зажечь огонь в середине лета.

Поэтому ему придется остаться здесь. Вот чего она хотела. Он останется здесь и уснет, а потом она…

Нет. Так не должно быть.

Лучше рискнуть и убежать. Если он будет достаточно умным, возможно, его не найдут. Отсутствие Руби было объяснено Синтией, выдававшей себя за нее в Рено.

Может быть, если он распространит историю о «разводе» и скажет, что уходит, чтобы последовать за Руби и убедить ее вернуться — это может сработать. Тогда он мог бы встретиться с Синтией там, и они могли бы скрыться вместе. Они могли бы отправиться в Мексику, да куда угодно.

Да. Это был вариант. Единственный вариант. И лучше ему не оставаться здесь дольше.

«В ловушке, ты меня слышишь?»

Ну, он не останется в этой ловушке. Сейчас он уйдет.

Красс поднялся наверх и начал собирать чемодан. Не было времени для тщательного отбора — он взял одежду и предметы, которые были действительно ему нужны, и оставил все остальное. Он путешествовал налегке и путешествовал быстро.

В чемодане было все, что ему нужно, кроме денег. Они были в сейфе в столовой, которую он превратил в «библиотеку».

Он стащил свой чемодан вниз по лестнице в зал, положил его и направился в библиотеку за наличными. В маленьких купюрах было около восьмисот долларов, плюс его облигации, страховые полисы и банковская книжка. Он остановится в банке по дороге в офис. Лучше придумать хорошую плаксивую историю для связки там внизу.

Когда он повернул за угол, ему показалось, что какая-то тень поспешно пробежала по полу. Но тени не бегают. И тени не издают шум…

Уолтер Красс уставился на свой чемодан. Он больше не был заперт и закрыт. Он был открыт. Открыт — и распакован!

Его одежда валялась на полу в холле.

А с лестницы подвала донесся стук… слабый, удаляющийся стук…

Да. Что-то ползло обратно в подвал. Он не мог позволить этому уйти на этот раз. Это может открыть окна и последовать за ним. Оно не позволит ему сбежать!

Красс бросился наверх в спальню. Он оставил тяжелый нож на кровати. На этот раз он устроит тщательный поиск. Прежде всего, он вынет все оставшиеся свертки из морозилки и разрубит их на еще более мелкие кусочки. Затем он найдет недостающий пакет и проведет над ним ту же процедуру.

Нарезать все на мелкие кусочки. Это был выход!

Тяжело дыша, он побежал вниз по лестнице и направился к ступенькам подвала. Он переложил нож в левую руку, щелкнув выключателем света в подвале. Теперь он мог видеть все там внизу. Ничто не ускользнет от него. Ничто не ускользнет от его ножа.

Морозильник гудел. Казалось, что этот гул превратился в насмешливое безумное жужжание, когда Красс открыл крышку и заглянул в его холодные глубины.

Там было пусто.

Пакеты пропали. Все свертки пропали!

Красс выпрямился. Он схватился за ручку ножа и развернулся лицом к центру подвала.

— Я не боюсь, — крикнул он. — Я знаю, что ты здесь! Но у меня есть нож. Перед тем, как уйти, я найду тебя и разрублю на кусочки!

Резкий щелчок поставил точку в его словах.

Это был щелчок выключателя в начале лестницы. Свет был потушен!

— Руби! — завопил он. — Руби, — это ты выключила свет. Но я найду тебя! Я все еще слышу тебя, Руби!

Это было правдой. Он слышал.

Рядом с ним раздавался тихий шорох. Мягкий, хрустящий звук, похожий на распаковку бумаги из свертка. Из нескольких свертков.

Раздался скользящий звук и глухой стук.

Красс отступил назад, пока не встал у стены. Он вертел ножом в темноте. Он начал махать им по широкой дуге над полом у своих ног.

Но шлепки и удары продолжались. Все ближе и ближе.

Внезапно Красс начал колоть по полу своим ножом. Он издавал громкие приступы смеха, когда выдыхал воздух.

Что-то скользнуло позади него. Теперь он чувствовал холод вокруг себя: прикосновение ледяных пальцев, поцелуй холодных губ, липкую ласку замерзшей руки. А затем ледяная лента была плотно прижата к его шее.

Крик был прерван. Нож упал на пол. Красс почувствовал, как холод стискивает его горло, почувствовал, что падает назад в огромный холод. Он упал в холод, но уже ничего не знал, потому что все замерзало, замерзало…

Прошло несколько недель до того, как Синтию разоблачили как обманщицу в Рино, и прошел почти месяц, прежде чем власти ворвались в резиденцию Красса.

Даже после проникновения в дом потребовалось пятнадцать минут предварительного обыска, прежде чем лейтенант Ли из отдела по расследованию убийств решил спустится в подвал.

Еще пятнадцать минут были проведены в безумных догадках и недоверчивых предположениях.

Именно тогда, и только тогда, Ли позвонил.

— Привет… этот Берк? Ли, Убойный отдел. Да… мы сейчас в доме. В подвале нашли тело, запертое в морозильной камере.

Нет… это мужчина. Уолтер Красс.

Его жена? Да… мы нашли ее, все в порядке. Разрубленную на куски, которые лежат вокруг морозильника. Все, кроме ее правой руки.

Отсутствует? Нет, она не пропала. Она лежит наверху морозильника. Я сказал, что она находится наверху морозильной камеры, удерживая замок закрытым.

Я не знаю, как вам это сказать… но похоже, что эта рука толкнула Уолтера Красса в морозильник, а затем заперла его!

Перевод: Р. Дремичев

Адский фонограф

Robert Bloch. «Satan's Phonograph», 1946.

Тридцать три оборота в минуту. Тридцать три откровения в минуту. Вот так он и играет — ночами и днями, днями и ночами. Черный диск кружится, кружится, кружится, игла движется по канавке, колеблется упругая мембрана. Тридцать три прохода — каждую минуту…

Эта штука выглядит, как обычный фонограф. Обманка, скажу я вам! Внутри нет ни трубок, ни проводов. Я вообще не знаю, что там — внутри. Корпус запечатан — а то, что его наполняет, суть достояние Преисподней.

Посмотрите на записывающее устройство. Ничего особенного с виду, да? Неправда. Когда включаешь запись, слышится не человеческий голос — слышна сама человеческая душа!

Вы думаете, что я сошел с ума, да? Я вас за такие мысли не виню. Я тоже думал так, когда мне впервые попало в руки это орудие дьявола.

Я и Густава Фрая почитал за сумасшедшего.

Я всегда знал, что его эксцентричность — плод гениальности. Знал с тех самых пор, как он обучил меня премудростям игры на фортепиано — обучил так, как только он один мог. Трудно поверить — но этот миниатюрный сморщенный старик был одним из самых искусных виртуозов в мире. Он сделал из меня пианиста, и хорошего пианиста. Но всегда — всегда были ему свойственны! — капризность и странные идеи.

Он не сосредотачивался на технике. Пусть твоя душа выражает себя через музыку, наставлял он меня.

Я смеялся над ним втихую. Я полагал это лишь притворством. Но ныне мне известно, что он верил в свои слова. Он научил меня выходить за рамки простого мастерства рояльных клавиш — прямиком в сферу духа. Он был странный учитель — но великий!

После того, как в Карнеги-Холл отгремели мои первые успешные концерты, Густав Фрай исчез из моей жизни. Несколько лет я колесил с гастролями по зарубежью. Во время одного из визитов в Европу я познакомился с Мазин — и женился на ней.

Когда мы вместе возвратились в Америку, мне была явлена будоражащая новость — Густав Фрай лишился рассудка и был заключен принудительно в клинику для душевнобольных. Сперва я был повергнут в шок, потом — принялся восстанавливать произошедшее по частям, опираясь на свидетельства. Но газетные статьи не помогли мне — а истинных обстоятельств, казалось, никто из малочисленного круга общения Густава не знал.

Мазин и я обосновались в небольшой квартире-студии в Верхнем городе, и некоторое время нас сопровождало по жизни лишь счастье.

А потом Густав Фрай объявился вновь.

Никогда не забуду ту ночь. Я был дома один — Мазин пригласили на вечер друзья, и, сидя перед камином, я поглаживал мех Пантеры, нашей кошки. Та вдруг выгнула спину и зашипела — и вот, словно бы из ниоткуда, Густав Фрай скользнул в мою комнату, все такой же маленький, сморщенный, старый. Он был обряжен в лохмотья, но вид его впечатлял. Наверное, так казалось из-за глаз. В них горел все тот же неусыпный огонь.

Клянусь, он испугал меня! Я задал какой-то банальный вопрос, но он не ответил. Он все смотрел на меня и кивал, будто отмечая биение некоего странного, доступного лишь ему одному ритма. Вне всяких сомнений — безумец!

Потому-то черный чемодан, бывший при нем, привлек мое внимание не сразу — слишком уж поразил меня этот призрак прошлого с его четким, словно подчиненным метроному, нервным тиком. Впрочем, он сам вскоре привлек мое внимание к нему — поставив на пол и завозившись с замками.

— Роджер, — сказал он, ты был единственным моим способным учеником, и потому я пришел к тебе. Хочешь знать, что это? Уже двадцать лет я работаю над усовершенствованием этой машины — я буду величать ее машиной, ибо пока нет такого слова, что годилось бы ей в название, отражая полностью суть! Да и «машина», признаться, плоха — ибо в ней нет ничего механического. Они на смех меня поднимают, Роджер — всякий раз, когда я говорю им о своей работе. Они заперли меня в сумасшедшем доме — думали, я достаточно глуп, чтобы не найти способ его покинуть. Гляди-ка сюда!

Я взглянул внутрь чемодана. Рычаги начала и завершения записи, игла, набор пластинок.

— Это ведь фонограф. Звукозаписывающий прибор.

Густав Фрай кивнул — все еще во власти неведомого ритма.

— И как же происходит запись звука? — спросил он.

— Ну… все очень просто. От неожиданности я даже запнулся.

Мне неведома техническая сторона вопроса, но — вы говорите в микрофон, звуковые волны вашего голоса электрически фиксирует записывающее устройство. Все упирается в простые вибрации, запечатленные на поверхности пластинки, вот и все. Проигрывая его в обратную сторону, вы слышите запись своего — или чужого, смотря что вы записывали, — голоса.

Густав Фрай усмехнулся. Даже его смешок, казалось, акцентировал ритм, отбиваемый его невротически подергивающейся головой.

— Очень хорошо! Ума тебе всегда было не занимать, Роджер. В одном ты не прав. Это не просто фонограф. Он записывает не голоса, а души.

Я уставился на него.

— Души?

— Именно. — Он смотрел на меня столь искренне, что я почти испытывал жалость — к нему и к его безумным заблуждениям. — Вибрация, как ты верно отметил, является источником жизни. Атомы и молекулы твоего тела — все они двигаются, вибрируют в определенном заданном ритме. Они производят электрические импульсы — волны определенной длины, которые могут быть записаны. Как биение сердца… или мозга. Но что, если бы удалось изобрести машину, которая улавливала бы вибрации души, а не тела — не физическую суть, но жизненную эманацию?

— Невозможно, — качнул головой я.

— Именно такая машина перед тобой, — заверил Густав меня. — Машина для захвата человеческой души. Захвата — и записи.

Как же я потом над ним смеялся! Наверное, если бы старик ведал, сколь скептичен мой настрой, он бы оборвал свою тираду и удалился. Но он пустился в пространные убеждения. Он сказал, что всегда пытался ухватить колебания души посредством музыки, но у него никогда не получалось. Именно поэтому им и была изобретена эта машина, объяснить принцип которой он не решался — из опасений, что я украду его секрет.

Что за вздор, подумал я — и, не удержавшись, сказал ему это в лицо.

Густав упрямился. Он настаивал на том, чтобы продемонстрировать свое изобретение в работе — на Пантере, моей кошке.

Что я мог противопоставить безумцу? Быть может, это был единственно правильный шаг — пусть сам увидит, что слова его действительности никак не соответствуют. Да и потом — мне было даже интересно, как он себе это видел. И я позволил ему. Зря. Зря.

Я позволил ему поставить микрофон для записи перед камином. Самый обычный на вид микрофон — не отмеченный, правда, маркой производителя. Я невольно задумался, где же Густав раздобыл его.

Он подключил микрофон к машине, поставил пустую пластинку, проверил, работает ли рычажок записи. Я подметил полное отсутствие контроллеров громкости звука. От микрофона тянулся шнур, и когда Густав укрепил его на подставке, я увидел маленький красный огонек, горевший где-то внутри микрофонной головки.

И это все при том, что сама машина даже не была включена в розетку! Видимо, ей электрический ток не требовался — хотя, от чего же, в таком случае, она работала?

Любые разумные вопросы с моей стороны вызывали лишь новый поток псевдонаучного бреда — с его. В итоге я сдался и замолчал. Мне хотелось, чтобы эта бессмысленная демонстрация поскорее кончилась — до того, как Мазин вернется. Не хотелось пускаться перед ней в неловкие объяснения — как бы я ни уважал бывшего Густава Фрая, Густав Фрай-нынешний не стоил того.

И потому я подхватил Пантеру, корчащуюся в моих руках, и встал перед ним — так, чтобы он мог поднести микрофон к голове кошки. Красный огонек внутри вспыхнул чуть ярче, и Пантера яростно зашипела.

Густав Фрай опустил рычажок записи.

Пантера завывала в микрофон.

Потребовалось всего минута.

После старый Фрай поднял рычаг и поставил запись на проигрыш.

Вопли Пантеры приобретали на ней какую-то совершенно ненормальную, зловещую тональность. От этого исполненного ярости звука у меня по спине пополз холодок. Я попросил Фрая приостановить воспроизведение. Он, пожав плечами, отнял иглу от дорожек пластинки.

Пантера больше не рвалась у меня из рук.

Кошка умерла.

Они все еще раздаются в моем сознании — те злые смешки Фрая, что послужили ответом на мой внезапный, яростный протест.

— Конечно, зверюга умерла, — отвечал он, — ну так разве я не говорил, что моя машина захватывает душу — и обращает ее в запись? Неожиданный шок от перехода в вибро-форму — вот что убило ее. Пойми же, эта запись — не голос кошки. Это ее душа!

После этих слов я выгнал его взашей. Буквально вышвырнул. Старый лунатик напугал мою кошку до смерти — да и меня, признаться, тоже. Надо же дойти до такого вздора — душа, положенная на грампластинку! Он протестовал с видом сумасшедшего — ну, собственно, таковым он и был.

— Я сделал тебя богатым и знаменитым! — кричал Фрай. — Теперь я прошу тебя о малом — защити меня от нападок, чтобы я смог наконец-то улучшить эту машину! Клянусь, ты не пожалеешь — ты станешь еще известнее!

— Пойдите прочь! — окончательно вышел я из себя. — Вы безумны, Густав!

И он проклял меня.

Назвал меня неблагодарным змием.

Осыпал меня проклятиями — и поклялся отомстить.

Я едва ли слушал его — слишком уж был занят, выталкивая его на лестницу. И вот он ушел — с чемоданом под мышкой, с покачивающейся в такт неведомой музыке головой, с угрозами, выдаваемыми хриплым голосом.

— Даже не вздумайте сюда возвращаться! — крикнул я на прощание.

Но он вернулся. Да-да, вернулся.

Я узнал об этом на следующий же день.

Видите ли, я не рассказал Мазин о визите сумасшедшего. Ее бы это только попусту растревожило. Я избавился от тела бедной Пантеры тем же вечером, до ее прихода, и никак не прояснил этот инцидент.

Следующим днем, вернувшись с послеобеденной прогулки, я поднялся в нашу квартиру-студию, отпер дверь — и услышал ее крик.

— Роджер? — вскрикнула Мазин. — Роджер! Роджер!

Я бросился внутрь. Она была там — на полу, бледная, безжизненная.

Но как же так? Я же слышал ее голос! Даже тогда — слышал!

— Роджер! Роджер! Роджер!

Она выкрикивала мое имя снова и снова, не меняя тона — зацикленной агонизирующей литанией.

И я все понял. Я увидел этот проклятый фонограф на столе, кружащуюся под иглой пластинку… и понял.

Опустившись на колени рядом с телом Мазин, я поцеловал ее холодные, мертвые губы. А запись продолжала заходиться вечными муками:

— Роджер! Роджер! РОДЖЕР!

Я недооценил Густава. Он сдержал свое обещание. Он отомстил.

Пока меня не было, он заявился в наш дом и заговорил с Мазин. Наверное, произвел на нее хорошее впечатление — все же некогда он был человеком с мировым именем. Наверное, он убедил ее испробовать фонограф забавы ради. Сделать пробную запись — или что-то вроде того. Фрай уговорил ее… и лишил души.

Поднявшись, я вытащил пластинку из-под иглы. Обычный черный диск с изборожденной канавками поверхностью. Я держал его в руке — он был холоден, холоден, как тело Мазин. Я потерял способность мыслить. Я не мог понять, как такое возможно. Я застыл надолго — когда сумерки вползли в комнату, я все еще стоял, держа пластинку, смотрел в сгущающуюся тень и пытался думать. Что я мог сделать?

Вздумай я обратиться в полицию — меня бы подняли на смех. Сама суть преступления Фрая казалась невероятной. Может, стоило сначала уничтожить фонограф, а потом попытаться отыскать его самого. Но разве это могло вернуть мне Мазин? А могло ли вообще хоть что-то теперь вернуть ее мне?

Я не заметил, как мои сломленные думы перетекли в сон. Да, я заснул. И тогда Фрай пришел еще раз.

Я почти вижу его… вижу, как он отворяет дверь, которую я так и не запер, вижу, как в сумерках он входит на цыпочках в комнату, покачивая головой в этом дьявольском ритме. Я вижу, как он вздрагивает, когда слышит мой голос… но потом понимает, что я сплю… и наносит последний удар.

Пользуется моей же слабостью.

Я ведь вам так и не сказал, да?

А вот Мазин говорила мне не раз. Она говорила: милый, ты очень часто разговариваешь во сне. Это так забавно!

Конечно же, ему не составило труда поднести микрофон к моим губам — и щелкнуть рычажком записи.

…Вы меня слышите? Слышит ли меня хоть кто-нибудь? Если да — сделайте хоть что-то!

Найдите этого человека.

Найдите Густава Фрая, где бы он ни был, и разберитесь с ним. И, конечно же, уничтожьте этот адский фонограф, пока он не натворил бед. И, пожалуйста, сделайте что-нибудь. Попробуйте как-нибудь вытащить меня с этой записи.

Да, вытащите меня с этой записи, вы слышите?

Вытащите меня! Вытащите меня! ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ!..

Перевод: Г. Шокин

Прекрасное — прекрасной

Robert Bloch. «Sweets to the Sweet», 1947.

Ирма вовсе не походила на ведьму. Черты лица ее были мелкие и ничем не примечательные. Цвет лица — как принято говорить — кровь с молоком, голубые глаза и светлые, почти пепельные волосы. Кроме того, ей было всего восемь лет.

— Почему он так ее мучает? — рыдала мисс Полл. — Она стала считать себя ведьмой именно потому, что он всегда настаивал, чтобы все ее так называли.

Сэм Стивер поместил свое грузное тело на вращающийся стул и сложил большие руки на коленях. Маска на лице этого упитанного адвоката казалась неподвижной, однако на самом деле он был очень расстроен.

Таким женщинам, как мисс Полл, никогда не следует плакать: очки их начинают ерзать по носу, сам нос морщится, веки краснеют и кудрявые волосы спутываются.

— Прошу вас, держите себя в руках, — упрашивал ее Сэм, — пожалуй, если бы мы могли обсудить все спокойно…

— Мне все равно, — фыркнула мисс Полл, — я все равно обратно не собираюсь — не могу выносить всего этого. Да и сделать ничего не могу. Этот человек — ваш брат, а она — его дочь. Я не несу ответственности, я пыталась…

— Разумеется, вы пытались, — мягко улыбнулся ей адвокат, словно она была старшина присяжных суда, — я это понимаю. Единственное, что мне непонятно, это причина вашего расстройства, моя дорогая.

Мисс Полл сняла очки и протерла уголки глаз цветастым платочком. Затем, скомкав его, положила в сумочку, заперла его, сняла очки и выпрямилась.

— Хорошо, мистер Стивер, — сказала она, — я постараюсь объяснить вам, почему решила оставить место у вашего брата, — она опять фыркнула. — Как вы знаете, я заняла место домоправительницы у Джона Стивера по объявлению два года назад. Когда я узнала, что мне придется заботиться о шестилетней девочке, оставшейся без матери, то сначала была очень расстроена, поскольку совершенно не знала, как ухаживать за детьми.

— Джон нанимал няню первые шесть лет, — кивнул мистер Стивер. — Вы знаете, что мать Ирмы скончалась при родах?

— Знаю, — чопорно ответила мисс Полл. — Естественно, стараешься сделать все возможное для одинокой, лишенной заботы девочки. Да, она, действительно, была очень одинока, мистер Стивер. Если бы вы только видели, как она бродит из угла в угол в этом отвратительном старом доме…

— Я видел ее, — быстро проговорил мистер Стивер в надежде предупредить еще одну истерическую вспышку, — и я знаю, сколько вы сделали для Ирмы. Мой брат кажется беспечным, иногда даже эгоистичным. Он не осознает, как это важно для девочки.

— Он так жесток! — вдруг со страстью выкрикнула мисс Полл. — Жесток и зол. Хоть он и ваш брат, я все-таки скажу, что он негодный отец. Когда я только стала у него работать, то сразу заметила, что на руках у нее синяки от побоев: он иногда хватался за ремень.

— Знаю. Иногда мне кажется, что Джон так никогда и не оправился от шока, вызванного смертью жены. Поэтому я так обрадовался, когда вы приехали сюда, дорогая моя. Мне казалось, что вы сможете изменить положение.

— Я пыталась, — ответила мисс Полл, — знаете, я действительно пыталась! За два года ни разу и руки не подняла на девочку, несмотря на то, что ее отец не раз просил меня наказать ее. «Выпорите эту маленькую ведьму как целует! — говаривал он. — Все, что ей надо — это хорошая порка». А она пряталась мне за спину и шептала, чтобы я защитила ее. Но она не плакала, мистер Стивер. Знаете, я ни разу не видела ее плачущей.

Сэм почувствовал раздражение и усталость. Ему страшно хотелось, чтобы эта старая клуша замолчала. Улыбнувшись, он налил ей лечебной патоки.

— Так в чем же проблема, дорогая моя?

— Когда я поступила на работу, все было замечательно. Мы с Ирмой отлично поладили. Я принялась было учить ее читать и, к своему удивлению, узнала, что она это уже умеет. Ваш брат отрицал, что это он научил ее читать, но девочка просиживала часами за книгами на диване. «Это на нее похоже, — говорил отец, — обычная маленькая ведьма. С другими детьми не играет, маленькая ведьма». Так он и твердил все время, мистер Стивер. Уж будто она на самом деле не знаю кто… Но ведь на самом деле она такая милая и спокойная! Разве есть что-то необычное в том, что она умеет читать? Я сама была такой в детстве, потому что… Впрочем, неважно почему. Тем не менее, я была просто шокирована, когда однажды застала ее за чтением Британской энциклопедии. «Что ты читаешь?» — спросила я ее. И она показала мне том, чтением которого была увлечена. Оказалось, что это статья о колдовстве! Видите, какие ужасные мысли вбил ей в голову отец. Я делала все, что могла. Пошла и купила ей игрушки — знаете, у девочки совсем не было игрушек, ни одной куклы! Она даже понятия не имела, как играть с ними. Я пыталась свести ее с соседскими девочками, но бесполезно. Были постоянные скандалы… знаете, дети могут быть жестокими и безрассудными. Отец не позволял Ирме ходить в школу. Учить ее приходилось мне.

Затем я купила девочке пластилин. Ей понравилось лепить, она могла сидеть часами и вылепливать различные лица. Для своего возраста она была необыкновенно талантлива. Мы вместе лепили маленьких куколок, и я вязала для них платьица. Тот год был счастливым, мистер Стивер, особенно было хорошо, когда ваш брат находился в Южной Америке. Но когда он вернулся… Я не могу вспоминать это…

— Прошу вас, — сказал Сэм, — вы должны понять: Джон очень несчастен. Смерть жены, неприятности на работе, постоянное пьянство… да вы сами все прекрасно знаете.

— Но он ненавидит Ирму, — оборвала его мисс Полл, — не-на-ви-дит! Желает, чтобы она плохо себя вела, чтобы был повод выпороть ее. «Если вы не можете уследить за маленькой ведьмой, тогда этим займусь я», — говорит он. И действительно, он уводит ее наверх и порет ремнем. Вы должны сделать что-нибудь, мистер Стивер, вы просто обязаны! Иначе я сама пойду к властям…

«Ох, эта выжившая из ума старуха действительно пойдет, — думал Сэм. — Надо дать ей еще лечебной патоки — должно помочь».

— Ну, а как Ирма? — вслух спросил он.

— Она тоже изменилась после приезда отца. Со мной играть больше не желает, даже смотреть на меня не хочет — будто я предала ее, мистер Стивер, не защитив от отца. К тому же она считает себя ведьмой!

«Нет, она полная идиотка, эта старушенция». — Сэм заворочался на скрипучем стуле.

— О, не смотрите на меня так, мистер Стивер. Она сама вам скажет — если вы все-таки соберетесь навестить ее! — В ее голосе он почувствовал упрек и поспешно закивал, надеясь успокоить ее. — Она мне так и сказала: «Если отец хочет, чтобы я была ведьмой — я стану ей!» Она не желает ни с кем играть, даже со мной, говорит, что ведьмы не играют. А в день Всех Святых попросила меня достать ей метлу. Да-а, это было бы весело и забавно, если бы не было так ужасно! А несколько недель тому назад мне показалось, что она изменилась — это было, когда она попросила меня взять ее в церковь в одно из воскресений. «Я хочу посмотреть на крещение», — заявила она. Представляете, маленькая девочка интересуется крещением! Наверное, это все из-за того, что она слишком много читает. А когда я привела ее за руку в церковь, она выглядела так мило в голубеньком платьице, мистер Стивер. Я была так горда за нее, ей-богу! А потом она опять забилась в свою раковину. Бродила по дому, бегала в сумерки по двору, разговаривала сама с собой. Возможно, это от того, что ваш брат не принес ей котенка — она настаивала на черном, а отец спросил у нее, почему ей нужен именно черный. А она и говорит: «Потому что у ведьм всегда черные кошки». После этого он опять увел ее наверх и выпорол. Мне не остановить его, понимаете? Как-то отключили электричество, и мы не могли найти свечи. Так мистер Стивер решил, что это Ирма украла их, и избил ее. Представляете, обвинить девочку в краже свечей! А сегодня он обнаружил пропажу своей расчески…

— Он бил ее расческой, вы говорили?..

— Да. Она призналась, что украла ее для того, чтобы причесать куклу.

— Но вы говорили, что у нее не было кукол!

— Была одна — она сделала ее сама. По крайней мере, я так думаю, поскольку никогда ее не видела: Ирма ничего не желает нам показывать и за столом все время молчит. С ней стало просто невыносимо общаться! Но куколка у нее маленькая — это я точно знаю: она иногда носит ее с собой, пряча под платьем, разговаривает с ней и ласкает ее, но показывать не желает. Ну так вот, отец спросил ее о расческе. Она ответила, что взяла ее, чтобы причесать куклу. А ваш брат, который все утро пил — не думайте, что я не знаю об этом, — разъярился. А она только улыбалась и говорила, что теперь он может получить свою расческу обратно. Потом подошла к секретеру, достала ее я протянула отцу. Расческа не была поломана, на ней даже остались волоски мистера Стивера — я это заметила. Но он выхватил ее у Ирмы и стал бить ею по плечам дочери, вывихнул ей руку, а потом…

Мисс Подл завозилась в кресле, и из груди ее вырвались рыдания.

Сэм погладил ее по плечу и засуетился вокруг нее, словно вокруг раненой канарейки.

— Ну вот и все, мистер Стивер. Я пришла прямо к вам и даже не пойду в этот дом обратно, чтобы забрать свои вещи. Я больше не могу видеть, как он бьет ее, а она в это время хихикает, не плачет, а хихикает! Иногда мне кажется, что она действительно ведьма — но если так, то это он сделал ее такой.

Телефонный звонок прервал тишину, наступившую после шумного ухода мисс Полл. Сэм поднял трубку.

— Алло! Это ты, Сэм?

Сэм узнал брата по голосу и понял, что тот пьян.

— Да, Джон.

— Наверное, эта старая карга приходила к тебе ябедничать?

— Если ты имеешь в виду мисс Полл, то да, я виделся с ней.

— Не обращай на нее внимания. Я сам тебе все объясню.

— Хочешь, чтобы я зашел? Я у вас уже несколько месяцев не был.

— Ну… не сегодня. Вечером я иду к врачу.

— Что-нибудь случилось?

— Да рука что-то болит. Ревматизм, наверное. Понемногу лечусь диатермией (метод электротерапии). Я позвоню тебе завтра, и мы обо всем договоримся.

— Хорошо.

Но на следующий день Джон так и не позвонил. Сэму пришлось самому звонить ему вечером. К его удивлению, трубку взяла Ирма.

— Папа спит наверху, — зазвучал писклявый голосок, — ему нездоровится.

— Не тревожь его. Что-нибудь с рукой?

— Теперь уже со спиной. Ему скоро опять придется идти к доктору.

— Передай ему, что я зайду завтра. Э-э-э, а вообще, все в порядке, Ирма? Не тоскуешь по мисс Полл?

— Нет, я рада, что она ушла. Она глупая.

— О, да… я понимаю. Но ты звони мне, если захочешь. Надеюсь, папа скоро выздоровеет.

— Да, я тоже надеюсь, — ответила Ирма и, захихикав, повесила трубку.

На следующий день Сэму было не до смеха, когда ему в контору позвонил Джон. Теперь он был трезв, но голова его страшно болела.

— Ради бога, Сэм, приезжай! Со мной что-то происходит.

— В чем дело?

— Боль — она меня с ума сводит. Мне нужно увидеть тебя, немедленно!

— Вообще-то у меня сейчас посетитель, но я отошлю его через несколько минут. Послушай, а почему бы тебе не позвонить доктору?

— От этого шарлатана нет никакой пользы и помощи. Он прописал диатермию для руки и спины…

— Ну и как, помогло?

— Да, сначала боль исчезла, но теперь вернулась опять. У меня такое ощущение, будто на меня что-то давит, сдавливает мне грудь, я не могу дышать.

— Похоже на пневмонию. Так почему же все-таки не обратишься к доктору?

— Он обследовал меня — это не пневмония. Этот докторишка заявил, что я здоров, как бык. Но со мной что-то не так. А истинную причину этого моего состояния я не смею ему раскрыть.

— Истинную причину?

— Да. Это шпильки, которые эта маленькая дьяволица втыкает в сделанную ею куклу: в руку, спину. Один бог знает, как ей это удается.

— Джон, ты не должен…

— А-а, что толку говорить? Я не могу встать с кровати. Ее взяла! Теперь я не могу спуститься вниз и остановить ее, отнять у нее куклу. И ведь никто не поверит! Но это все кукла, которую она вылепила из воска свечей и моих волос с расчески! А-а-а, даже говорить больно… эта проклятая маленькая ведьма! Скорее, Сэм! Обещай, что сделаешь все возможное, чтобы отнять у нее эту куклу!

Через полчаса, в 16.30. Сэм Стивер был у дома брата. Дверь открыла Ирма. Сэм вздрогнул, глядя на нее, улыбающуюся бледную светловолосую девчушку с овальным лицом и зачесанными назад волосами. Ирма была похожа на маленькую куклу, маленькую куклу…

— Здравствуй, дядя Сэм.

— Здравствуй, Ирма. Твой папа позвонил мне… он говорил тебе об этом? Он сказал, что плохо себя чувствует…

— Да, я знаю. Но сейчас с ним все в порядке, он спит.

Тут с Сэмом что-то произошло, по спине пробежал холодный пот.

— Спит? Наверху?

Не успела Ирма ответить, как он уже понесся по ступенькам наверх, в спальню Джона, Брат лежал на кровати. Он спал, всего лишь спал. Сэм заметил, как равномерно он дышит. Лицо его было спокойно и умиротворенно. Холодный пот сошел с Сэма, он даже улыбнулся и пробормотал: «Чепуха какая-то!» — и вышел из комнаты.

Спускаясь по лестнице, он спешно прорабатывал в голове план: брату необходимо отдохнуть месяца полтора. Только не стоит называть этот отдых лечением. Теперь что касается Ирмы. Ее нужно непременно увезти из этого ужасного старого дома, от этих странных книжек…

Он остановился на ступеньках. Вглядываясь сквозь сумерки через перила, он увидел на диване Ирму, свернувшуюся клубочком. Она держала что-то в руке, баюкала и разговаривала с этим «что-то». Оказалось, что это кукла. Сэм на цыпочках спустятся и потихоньку подкрался к девочке.

— Эй, — позвал он ее. Она вскочила и, закрыв руками то, что баюкала, крепко прижала к себе. Сэму показалось, что она сжала кукле грудь. Ирма уставилась на него невинным взглядом. В полутьме лицо ее было похоже на маску, маску маленькой девочки, прячущей… что?

— Папе уже лучше? — прошепелявила она.

— Да, гораздо лучше.

— Я знала об этом.

— Но боюсь, ему придется уехать отдохнуть, и довольно надолго.

На лице ее появилась улыбка.

— Хорошо, — проговорила она.

— Разумеется, — продолжал Сэм, — тебе нельзя оставаться здесь одной. Я вот подумал, может, отправить тебя в какой-нибудь интернат?

Ирма захихикала.

— О-о, не беспокойся обо мне!

Когда Сэм сел на диван, она отодвинулась, и только он попытался подойти к ней, она вдруг резко отпрыгнула. В руках ее что-то мелькнуло. Сэм успел заметить пару маленьких качающихся ножек, на которые были надеты штанишки и кожаные башмачки.

— Что это у тебя, Ирма? — спросил Сэм. — Кукла?

Он медленно протянул руку. Она отступила:

— Тебе нельзя смотреть на нее.

— Но мне бы так хотелось. Мисс Полл говорила, ты мастеришь такие замечательные куколки…

— Мисс Полл — дура. И ты тоже. Уходи!

— Прошу тебя, Ирма, разреши мне взглянуть на нее.

Когда она отстранилась, Сэм заметил голову куклы — пучок волос, нос, глаза, подбородок. Он больше не мог притворяться.

— Отдай мне ее, Ирма! — закричал он. — Я знаю, что это, я знаю, КТО это!

На мгновение маска с ее лица исчезла, и Сэм увидел на нем неподдельный ужас.

Она поняла, что он знал! Затем, так же быстро, маска опять легла на лицо девочки — перед ним стояла милая, немного упрямая, испорченная маленькая девочка. Она весело мотала головой, и глаза ее смеялись.

— Ax, дядя Сэм, — захихикала она, — какой ты глупенький, это ведь не настоящая кукла!

— А что же это тогда? — пробормотал он.

Она поднялась и со смешком проговорила:

— Да ведь это конфетка!

— Конфетка?

Ирма кивнула, неожиданно засунула голову куклы в рот и откусила. В тот же момент сверху раздаются холодящий душу крик.

Сэм бросился наверх. Почавкивая, Ирма вышла из дома и растворилась в ночи.

Перевод: С. Голунов

Котовник

Robert Bloch. «Catnip», 1948.


1

Ронни Шайерс стоял перед зеркалом и зализывал назад волосы. Он выпрямил свой новый свитер и выпятил вперед грудь. Стильно! Ему приходилось следить за тем, как он выглядит, ведь через несколько недель у него был выпускной и приближались выборы президента класса. Если он сможет стать президентом, то будет иметь большую репутацию в средней школе. Перейти во вторую команду или что-нибудь еще. Но он должен был все предусмотреть.

Мама вышла из кухни с ланчем в руках. Улыбка сошла с лица Ронни. Она подошла к нему сзади и обняла его за талию.

— Так хочется, чтобы твой отец был сейчас здесь, сынок.

Ронни вывернулся.

— Да, конечно, скажи Мама.

— Что?

— Как насчет немного денег, а? Мне нужно кое-что купить сегодня.

— Хорошо. Но это в последний раз, сынок. Этот выпускной дорого обойдется, как мне кажется.

— Когда-нибудь я тебе все верну.

Он увидел, как она что-то нащупала в кармане передника и вытащила скрученную долларовую купюру.

— Спасибо. Пока.

Он взял свой ланч и выбежал из дома. Он шел, улыбался и насвистывал, зная, что мама наблюдает за ним из окна. Она всегда наблюдала за ним, и это страшно утомляло.

Затем он свернул за угол, остановился под деревом и достал сигарету. Закурив, он медленно побрел по улице, глубоко затягиваясь. Краем глаза он заметил впереди дом Огденов. Тут же хлопнула входная дверь, и Марвин Огден спустился вниз по ступенькам. Марвину было пятнадцать, он был на один год старше Ронни, но меньше и худее его. Он носил очки и заикался когда волновался, но именно ему предстояло произнести прощальную речь на выпускном балу.

Ронни быстрой походкой подошел к нему.

— Привет, Сопля.

Марвин отвернулся. Он избежал взгляда Ронни, лишь слабо улыбнувшись и уставившись на дорогу.

— Я сказал привет, Сопля! В чем дело? Ты что, не узнаешь свое собственное имя, недомерок?

— Привет Ронни.

— Сколько лет сегодня Сопле?

Ох, отстань, Ронни. Зачем же ты так говоришь со мной? Я ведь ничего тебе не сделал, ведь так?

— Ронни плюнул Марвину на кроссовки.

— Я бы посмотрел, как ты пытаешься мне хоть что-то сделать, ты четырехглазый маленький…

Марвин начал было уходить, но Ронни пошел вслед за ним.

— Притормози, придурок. Я хочу поговорить с тобой.

— Что т-такое, Ронни? Я не хочу опоздать.

— Закрой варежку.

— Но…

— Слушай, ты. Что это за бредовая идея пришла к тебе в голову на экзамене по истории, что ты спрятал от меня свои ответы?

— Ты же знаешь, Ронни. Тебе нельзя списывать.

— Ты пытаешься указывать мне, что делать, лопух?

— Н-нет. Я имел в виду, что просто хочу уберечь тебя от неприятностей. Что если Мисс Сандерс узнает об этом, а ты ведь хочешь стать президентом класса? Что если кто-нибудь узнает…

Ронни положил руку Марвину на плечо и улыбнулся.

— Ты же ведь никогда не расскажешь ей об этом, правда, Сопля? — прошептал он.

— Конечно нет! Клянусь!

Ронни продолжал улыбаться. Он впился пальцами Ронни в плечо. Другой рукой он сбросил книги Марвина на пол. Как только Марвин наклонился вперед, чтобы поднять их, Ронни изо всей силы пнул его коленом. Марвин растянулся на тротуаре и заплакал. Ронни наблюдал за тем, как он пытается подняться.

— Это всего лишь пример того, что тебя ждет, если только пикнешь, — сказал Ронни, наступив Марвину на пальцы левой руки. — Ничтожество!

Плач Мартина стих, как только Ронни завернул за угол в конце квартала. Мэри Джейн ждала его под деревьями. Он подошел к ней сзади и сильно шлепнул ее.

— Привет!

Мэри Джейн подпрыгнула вверх на фут, отчего ее локоны взвились над плечами. Затем она обернулась и увидела, кто это был.

— Ох, Ронни! Тебе не следовало…

— Замолчи! Я тороплюсь. Нельзя опаздывать, завтра выборы. Ты собираешь голоса, детка?

— Конечно, Ронни. Ты же знаешь, я обещала. Прошлым вечером я пригласила к себе в дом Эллен и Вики и они сказали, что непременно проголосуют за тебя. Все девочки собираются за тебя голосовать.

— Хорошо, им же лучше. Ронни кинул сигаретный окурок в розовый куст, растущий во дворе Эйснеров.

— Ронни, осторожней, ты хочешь устроить пожар?

— Кончай мной командовать. Он нахмурился.

— Я не пытаюсь тобой командовать, Ронни. Просто…

— Ох, меня уже от тебя тошнит! Он ускорил шаг, и девочка, прикусив губу, пыталась поравняться с ним. — Ронни, подожди меня!

— Подожди меня! — передразнил ее Ронни — В чем дело? Ты боишься заблудиться или что-то еще?

— Нет. Ты же знаешь. Я не люблю проходить мимо дома Мисс Мингл. Она всегда таращится на меня и корчит страшные рожи.

— Она чокнутая!

— Я боюсь ее, Ронни. А ты?

— Да чтобы я боялся этой старой летучей крысы? Да я ее одним пинком отправлю в полет.

— Не говори так громко, она услышит тебя.

— Да кого это волнует?

Ронни смело прошагал вдоль дома, укрытого в тени деревьев и отгороженного ржавым железным забором. Он надменно взглянул на девочку, которая казалась крошечной из-за его плеча и изо всех сил старалась не смотреть на ветхое домишко. Он намеренно замедлил шаг, как только они приблизились к дому с заколоченными окнами, широким крыльцом, к дому, во дворе которого витал аромат отрешения от мира.

Саму Миссис Мингл сегодня не было видно. Обычно ее можно было застать в заросшем сорняками саду в стороне от дома; крошечную, иссохшуюся старуху, склонившуюся над стеблями и растениями, постоянно что-то бормочущую себе или своему старому изнеможённому черному коту, который служил ей постоянным спутником.

— Морщинистой старухи нет поблизости! — громко доложил Ронни. — Должно быть, летает где-то на своей метле.

— Ронни, пожалуйста!

— Какая разница? Ронни потянул Мэри Джейн за локоны. — Вы, дамочки, всего боитесь, не так ли?

— Нет, не правда, Ронни.

— Не указывай мне, как говорить! — пристальный взгляд Ронни снова упал на лишенный всяких звуков дом, покоящийся в тенях. Одинокая тень с боковой стороны дома, казалось, шевелилась. Черное пятно отделилось от крыльца. Ронни узнал в нем кота Миссис Мингл. Маленькими шагами он семенил по дорожке к воротам.

Ронни быстро наклонился и нашел камень. Он схватил его, прицелился и метнул его в одно молниеносное движение.

Кот зашипел, а затем завопил от боли как только камень коснулся его ребер.

— Ох, Ронни!

— Быстрей, побежали, пока она нас не увидела!

Они бросились бежать вниз по улице. Школьный звонок заглушил кошачий вопль.

Значит так — сказал Ронни — Сделаешь мое домашнее задание за меня? Хорошо. Дай-ка мне сюда. Он выхватил бумаги из рук Мэри Джейн и помчался прочь. Девочка стояла, наблюдая за ним, выражая улыбкой свое изумление. Из-за забора за ним также наблюдал кот и облизывал морду.

2

Это случилось в полдень того же дня, после школы. Ронни, Джо Гордон и Сеймур Хиггинс играли в бейсбол. Ронни рассказывал им о форме, которую мама обещала купить ему этим летом, если швейный бизнес пойдет в гору. Только он рассказывал это так, как будто действительно получит форму и что они все смогут пользоваться масками и рукавицами. Ему не помешает немного прорекламировать себя перед завтрашними выборами. Он должен был оставаться в хороших отношениях со всей компанией.

Ронни знал, что если бы он пробыл на школьном дворе дольше, то вышла бы Мэри Джейн и попросила, чтобы он проводил ее до дома. Его тошнило от нее. Она подходила для домашней работы и всего подобного, но эти парни просто бы посмеялись над ним, если бы он вышел с девчонкой.

И поэтому он предложил пройтись вниз по улице к бассейну и поискать кого-нибудь, кто будет не против поиграть. Он бы заплатил. Кроме того, они смогли бы покурить.

Ронни знал, что эти парни не курят, но предложение звучало круто, и как раз этого он и хотел. Они все вместе проследовали за ним по улице, шаркая бутсами по тротуару. Поскольку вокруг было тихо, их шум разносился по всей улице.

Ронни услышал кота. Они проходили мимо дома миссис Мингл, и там был тот самый кот, катающийся в саду на спине и животе и играющий с каким-то шариком. Он урчал, мяукал и мурлыкал.

— Смотрите, — крикнул Джо Гордон, этот глупый кот с чем-то играется, а?

— Вшивый поганец! — ответил Ронни — проклятый, паршивый мешок блох и мусора, я преподал ему урок сегодня утром.

— В самом деле?

— Конечно! Швырнул в него камень! Такой большой! — он изобразил руками арбуз.

— Разве ты не испугался старухи Мингл?

— Испугался? С чего это старая высушенная…

— Котовник! — сказал Сеймур Хиггинс — Вот с чем он играется. Шарик из котовника. Старуха Мингл покупает котовник для него. Мой отец говорит, что она покупает все для своего кота: особую еду и сардины. Возится с ним как с ребенком. Вы видели, как они ходят по улице вместе?

— Котовник, хм? — Джо заглянул за забор — Интересно, почему они его так сильно любят? Они ведь сходят от него с ума? Кошки сделают все ради котовника.

Кот взвизгнул, обнюхивая и катая шарик лапой. Ронни бросил на него сердитый взгляд.

— Я ненавижу кошек. Кто-то должен утопить эту проклятую тварь.

— Осторожнее, миссис Мингл может тебя услышать, — предостерег его Сеймур. — Она наложит на тебя проклятье!

— Чушь!

— Ну, она выращивает всякие разные травы, а моя бабушка говорит, что…

— Ерунда!

— Ладно. Но я бы не стал подшучивать над ней или ее котом.

— Я покажу тебе.

Сеймур и оглянуться не успел, а Ронни уже открывал ворота. Он бросился к черному коту, а ребятам лишь оставалось смотреть на него изумленными взглядами.

Кот припал к шарику, его глаза блестели на бархатной морде. Некоторое время Ронни колебался, взглядом оценивая блеск когтей и сияние агатовых глаз. Но него ведь смотрели ребята…

— Брысь! — закричал он. Он ринулся вперед, размахивая руками. Кот попятился назад. Ронни вытянул руку и тут же схватил шарик.

— Видели? Я взял его, ребят! Взял…

— Положи его на место

Он не заметил, как открылась дверь. Он не заметил, как она спустилась вниз по ступенькам. Она оказалась рядом неожиданно. Она была одета в черное платье, плотно обтягивающее ее крохотное тельце, и опиралась на трость. Она едва ли казалась больше своего кота, севшего возле нее. У нее были серые, всклокоченные и сухие волосы, серое, морщинистое и мертвецки-бледное лицо. Но ее глаза! У нее были такие же агатовые глаза, как у кота. Они сияли. А когда она говорила, то брызгала слюной, как кот.

— Положи его на место, молодой человек…

Ронни начало трясти. Трясло не только его, но и всех остальных. И что он мог поделать, его трясло так сильно, что котовник выпал из его руки.

Он не был напуган. Он ведь должен был показать ребятам, что не испугался этой маленькой, костлявой, иссохшейся старухи. Было сложно дышать, его сильно трясло, но он собрался с силами. Он глубоко вдохнул и открыл рот.

— Ты! Ты — старая ведьма! — крикнул он.

Агатовые глаза расширились. Они, казалось, стали больше чем она сама. Все что он видел — это ее глаза. Глаза ведьмы. Сказав это, он и правда, в этом убедился. Ведьма. Она была ведьмой.

— Ты негодный щенок! Давно пора вырвать твой лживый язык!

— Черт, она не шутила!

Она стала подходить к нему все ближе, а кот следовал за ней по пятам. Оказавшись рядом, она собралась ударить его. Ронни убежал.

3

Мог ли он поступить как-то иначе? Черт, ребята тоже сделали ноги. Они удрали как раз перед ним. Ему пришлось убежать, старая ведьма была сумасшедшей, любой мог заметить это. Кроме того, если бы он остался стоять, она бы попыталась ударить его, и наверное он бы позволил ей это сделать. Но ведь он не хотел неприятностей. Вот и все.

Во время ужина Ронни повторял это про себя снова и снова. Но это не приносило никакой пользы. Он должен был немедленно рассказать об этом ребятам. Ему придется объяснить это перед завтрашними выборами.

— Ронни? Что с тобой? Ты заболел?

— Нет, мама.

— Тогда почему же ты не отвечаешь? Я заметила, что ты не сказал ни слова с тех пор, как пришел. И ты даже не притронулся к ужину.

— Я не голоден.

— Что-то тревожит тебя, сынок?

— Нет. Оставь меня в покое.

— Это связано с завтрашними выборами, верно?

— Оставь меня! Ронни повысил голос. — Я ухожу!

— Ронни!

— Мне нужно увидеть Джо. Это важно.

— Помни, ты должен вернуться к девяти.

— Да. Конечно.

Он вышел на улицу. Ночь была прохладной и ветряной для этого времени года. Ронни слегка задрожал, когда завернул за угол. — Может быть закурить.

Он зажег спичку и дождь из искр спиралью устремился в небо. Ронни двинулся вперед, нервно пыхтя. Ему нужно было увидеться с Джо и с остальными ребятами и все им объяснить. Да, сейчас же. Что, если они расскажут кому-то еще.

Было темно. В окнах не горел свет. Огденсов не было дома. Миссис Мингл никогда не включала свет в своем доме и поэтому вокруг царила зловещая тьма.

Миссис Мингл. Ее дом находился дальше. Ему лучше перейти улицу.

Да что с ним такое? Он что, струсил? Испугался проклятой старухи, этой старой ведьмы! Он сделал глубокий вдох и наполнил легкие воздухом. Пусть только попробует что-нибудь сделать! Пусть только попробует спрятат