Book: Военная фортуна



Военная фортуна

Патрик О'Брайан

Военная фортуна

Предисловие автора

Когда история и литература сплетаются друг с другом, у читателя может появиться вопрос: насколько сильно пострадали от этих объятий реальные факты? В этой книге у меня два действительно имевших место поединка фрегатов, и описывая их, я строго придерживался источников того времени: официальных служебных документов, протоколов военных трибуналов над капитанами, потерявшими свои корабли, статей из журналов и газет, труда Джеймса, лучшего, вне всякого сомнения, военно-морского историка той эпохи, а также биографий и мемуаров участников событий. Сдается, что события с участием Королевского флота и совсем юных тогда морских сил США вряд ли нуждаются в каком-либо приукрашивании, поскольку факты тут без всяких декораций заявляют о себе с мощью бортового залпа. Единственная моя вольность заключается в том, что я поместил своих героев на борт этих фрегатов. Но даже так, хотя они и не были сторонними наблюдателями вроде Фабриса на поле Ватерлоо, участие их не играло решающей роли, и в любом случае не могло отразиться на ходе истории. Тех, кто захочет в мельчайших подробностях ознакомиться со второй дуэлью, я адресую к «Жизнеописанию адмирала сэра П. Б. В. Броука, баронета, кавалера ордена Бани и пр». (Лондон, 1866) преподобного Брайтона, доктора медицины. Труд этот местами напоминает житие святого и подчас не справедлив и не благороден по отношению к противнику, зато автор лично встречался со многими участниками битвы с английской стороны (включая мистера Уоллиса, который появится на этих страницей еще юношей, и закончит свои дни в возрасте ста лет в чине адмирала флота, до последнего числясь в списке офицеров действительной службы) и с педантизмом более уместным для медика, чем для духовной особы, описывает каждый выстрел, будь то ядро, книппель или картечь, выпущенный сражающимися кораблями. И подобно тому, как фантазии моей не было возможности разыграться на фоне упомянутых выше событий, я не имел нужды изобретать причудливый французский английский каковым пользовался Ансельм Брийя-Саварен, укрывшийся от Революции в Америке (где промышлял тем, что готовил белок в мадере) и чья манера выражаться будет сразу же угадана читателями его «Physiologie du Goût»,[1] хотя я и вложил эти реплики в уста одного из своих персонажей. И наконец, я должен поблагодарить Государственный Архив и Национальный военно-морской музей за помощь и любезность, с которой они выслали мне копии судовых журналов и чертежи кораблей-участников. Документы эти — живой голос эпохи, и я надеюсь, что мне удалось хотя бы отзвук его пронести через эти страницы.


П.О.Б.

Глава первая

С оста дул теплый муссон, подгоняя направлявшийся ко входу в бухту Пуло-Батанг корабль Его Величества «Леопард». Корабль нес на мачтах все до клочка, стремясь встать на якорь прежде, чем прилив закончится, лишив его своей помощи, но что за унылое зрелище представлял собой некогда гордый красавец: паруса в заплатках, выцветшая ткань истончала настолько, что почти не задерживала сверкающих лучей солнца. С корпусом дела обстояли еще хуже. Глаз профессионала мог распознать, что «Леопард» имел когда-то нельсоновскую «шахматную» раскраску и является военным кораблем четвертого ранга, предназначенным нести пятьдесят орудий на двух палубах, но на взгляд человека сухопутного он, вопреки вымпелу и потрепанному боевому стягу на бизань-гафеле, больше походил на до крайности зачуханное торговое судно. И хотя на палубе «Леопарда» толпились обе вахты, с жадностью вглядываясь в берег, этот невообразимо ярко-зеленый берег, и вдыхая густой аромат островов Пряностей, экипаж был слишком малочисленным, лишний раз подтверждая правильность догадки, что перед нами «купец». Более того, взгляд более пристальный говорил, что на борту нет никаких пушек, а оборванцев в рубахах с короткими руками, обосновавшихся на квартердеке, никак невозможно было принять за королевских офицеров. Они с не меньшим, чем матросы, возбуждением вглядывались в берега бухты, рассматривая узкий, обрамленный зеленью заливчик, над которым возвышался флагшток и виднелись стены белого дома, служившего излюбленной резиденций голландского губернатора на время сезона дождей. Сейчас над усадьбой реял «Юнион-Джек». Тут по второму флагштоку, справа, зазмеились флаги.

— От нас просят показать личный сигнал, сэр, — доложил сигнальный мичман, припав к окуляру трубы.

— Быть по сему, мистер Уэзерби. Поднимите также наш номер, — ответил капитан, после чего повернулся к первому лейтенанту. — Мистер Баббингтон, как только окажемся напротив мыса, поворачивайте и начинайте салют.

«Леопард» скользил, ветер мелодично пел в снастях, теплое, спокойное море с шепотом лизало борта. Помимо этого не раздавалось ни звука: матросы молча разбегались по реям, бриз тем временем заходил полнее. В таком же безмолвии на берегу осмысливали номер «Леопарда». Корабль поравнялся с мысом, стал неспешно приводиться к ветру, а единственная его карронада подала голос. Семнадцать жалких клочков дыма и семнадцать негромких раскатов, похожих на «пшик» отсыревшей хлопушки разнеслись над бескрайним пространством океана. Когда последний слабый отзвук замер, флагманский корабль грянул низкий, полновесный ответ, а тем временем на берегу взвился новый сигнал.

— «Капитану прибыть на флагман», сэр, — отрапортовал мичман.

— Катер на воду, мистер Баббингтон, — распорядился капитан и спустился в каюту.

Ни появление берега, ни присутствие флагмана не являлись неожиданностью, поэтому парадный мундир уже ждал, разложенный на койке — его так тщательно наяривали щеткой, чтобы удалить пятна от морской соли, замерзших водорослей, антарктического лишайника и тропической влаги, что ткань местами истончилась, а местами размахрилась. Но этот, даже полинявший и сильно поношенный китель был все-таки сделан из добротного сукна, и едва одев его, капитан начал обливаться потом. Он присел и ослабил шейный платок.

— Придется теперь к этому привыкать, — проговорил он, но тут ход его мыслей прервал голос вестового, заходившийся в яростных проклятиях.

— Киллик! Эй, Киллик, что стряслось?

— Ваша шляпа, сэр! Ваша лучшая шляпа — ее сцапал вомбат!

— Ну так отбери, черт возьми!

— Не могу, сэр, — ответил Киллик. — Боюсь тесьму порвать.

— Ну погодите, сэр! — строго произнес капитан, влетая в большую каюту во всем своем величии.

— А теперь, сэр, — он обращался к вомбату, одному из многочисленных сумчатых, взятых на борт корабельным врачом, естествоиспытателем, — немедленно давайте эту штуковину сюда, слышите!

Вомбат посмотрел капитану прямо в глаза, выпустил из пасти золотую тесьму, потом нахально снова принялся ее мусолить.

— Позовите доктора Мэтьюрина, — распорядился капитан, сердито глядя на вомбата.

— Скорее, Стивен, — продолжил он минутой спустя. — Это заходит слишком далеко: твой зверь решил сожрать мою шляпу!

— Похоже что так, — кивнул доктор Мэтьюрин. — Но не волнуйся так, Джек, ему от этого вреда не будет. Их пищеварительная система…

В этот миг вомбат бросил шляпу, сделал несколько прыжков по палубе и запрыгнул на руки к доктору, вглядываясь ему в лицо с выражением крайнего обожания.

— Ладно, пока буду отдавать рапорт, суну ее под мышку, — сказал капитан, беря связку бумаг и осторожно перехватывая шляпу, чтобы не порвать погрызенную тесьму. — Что там, мистер Холлз?

— С вашего позволения, катер готов, сэр.

Строго говоря, катера у «Леопарда» не имелось — у борта плясала не более чем крошечная гичка, клинкерная обшивка которой была перелатана до такой степени, что первоначальных досок почти ни не сохранилось. До катера ее повысили по необходимости, но она была столь мала, что от всей капитанской шлюпочной команды (некогда десять самых сильных «леопардовцев», облаченных все как один в куртки из джерси и лакированные шляпы) остались только двое парней: старшина Баррет Бонден и старший матрос по фамилии Плейс. Но королевский флот есть королевский флот, и гичка, как и палуба самого «Леопарда», была выскоблена до неестественной белизны, а гребцы применили всю моряцкую смекалку, наводя лоск на белые парусиновые штаны и плетеные головные уборы.

В самом деле, к моменту появления капитана на палубе «Леопард» вполне можно стало принять за военный корабль: офицер морской пехоты и горстка оставшихся в его распоряжении солдат, облаченных в некогда алые, а ныне бурые армейские мундиры, застыли в строю, прямые как шомпол, провожая капитана к борту во время скромной церемонии, которую способен был обеспечить «Леопард».


— Обри! — вскричал адмирал, вскакивая при виде капитана с места и тряся его руку. — Обри! Господи, как я рад вас видеть! Мы ведь вас уже похоронили.

Адмирал был суровый, закаленный моряк с лицом римского императора, имевшим часто неприступное выражение; теперь же оно светилось от удовольствия.

— Господи, как я рад вас видеть! — повторил он. — Когда впередсмотрящий заметил вас, я решил, что это «Эктив» прибыл немного раньше намеченного, но как только показался ваш корпус, я понял, что это жуткий старина «Леопард» — я ходил на нем в девяносто третьем — восстал из мертвых! Да и держится вполне молодцом, как погляжу. Где же вас носило?

— Вот письма, рапорты, отчеты и данные о состоянии корабля, сэр, — ответил Джек Обри, кладя бумаги на стол. — Здесь все от момента нашего выхода из Даунса до нынешнего утра. Искренне сожалею, что сильно опоздал и привел к вам «Леопард» с такой задержкой и в таком состоянии.

— Ну же, ну, — отмахнулся адмирал. Он нацепил очки, пролистал кипу и снова снял их. — Лучше поздно, чем никогда. Расскажите мне в двух словах, что с вами произошло, а бумаги я просмотрю позже.

— Значит так, сэр, — медленно начал Джек, собираясь с мыслями. — Как вам известно, мне был приказано следовать в Ботани-Бей, чтобы разобраться с создавшейся у мистера Блая злополучной ситуацией. В последний момент нам погрузили на борт партию каторжников, так что пришлось иметь дело еще и с ними. Но каторжники принесли на борт тюремную лихорадку, и когда мы заштилели на несколько недель в районе двенадцатого градуса северной широты, болезнь вспыхнула с устрашающей силой. Мы потеряли более сотни людей, улучшения не предвиделось, и я дал приказ направиться в Бразилию, чтобы пополнить припасы и высадить больных. Имена последних приведены здесь, — промолвил он, ткнув пальцем в один из документов.

— Затем, через несколько дней после выхода из Ресифи, мы, направляясь к мысу Доброй Надежды, заметили голландский семидесятичетырехпушечник «Ваакзаамхейд».

— Вот как? — воскликнул адмирал с яростным удовлетворением. — Нас пугали его приходом. Сущий кошмар!

— Именно, сэр. Испытывая крайний недостаток людей, и сильно уступая числом орудий, я уклонился от боя, спустившись до сорок первого градуса южной широты в ходе затяжной погони. Мы оторвались от него наконец, но «голландец» прекрасно знал, куда мы направляемся, и стоило нам повернуть на норд-вест, к Мысу, он снова возник у нас с наветра. К тому же начинался шторм. Короче, сэр, неприятель следовал за нами до сорок третьего градуса, при все усиливающимся ветре и очень сильных попутных волнах, но укрепив стеньги дополнительными штагами и откачав за борт запасы пресной воды, мы добавили хода, удерживаясь впереди, а затем ядром из ретирадного орудия снесли ему фок-мачту. Его развернуло лагом и он пошел ко дну.

— Вот как, черт побери? — вскричал адмирал. — Отличная работа, ей-богу! Я слышал, что вы потопили его, но не отваживался поверить — никаких подробностей не было.

Теперь ему все стало ясно: адмирал прекрасно знал высокие южные широты, гигантские волны и мощные ветры сороковых, несущие верную смерть любому судну, стоит тому рыскнуть на курсе.

— Отличная работенка. Прям камень с души. Позвольте от всего сердца поблагодарить вас, Обри, — заявил адмирал, снова схватив руку капитана.

— Хлоя! Эй, Хлоя! — повысил он голос, крича в приоткрытую дверь.

Появилась молодая, гибкая женщина с медового цвета кожей. На ней были саронг и короткая блуза, приоткрывавшая крепкие выпирающие груди. Глаза капитана Обри мигом оказались прикованы именно к ним, заставив его лихорадочно сглотнуть. Немало воды утекло с тех пор, как ему в последний раз доводилось видеть женский бюст. Адмирал же, удостоив девушку не более чем приветливого взгляда, попросил подать шампанского и кексов. Заказанное доставили на подносах три девицы, как копия напоминавшие первую, ловкие, подвижные и улыбчивые; пока они накрывали на стол, капитан ощутил распространяемый ими ароматы амбры и мускуса, а возможно также гвоздики и миндаля.

— Это мои поварихи здесь, на берегу, — заметил адмирал. — Мне кажется, они справляются великолепно по части местных блюд. Итак, за вас, Обри, и вашу победу — не каждый день пятидесятипушечник отправляет на дно линейный корабль с семьюдесятью четырьмя орудиями.

— Вы очень добры, сэр, — отозвался Джек. — Но боюсь, дальнейший мой рассказ покажется не таким радостным. Откачав всю пресную воду за исключением тонны или около этого, я направился на зюйд-ост в поисках плавающего льда — не было резона возвращаться за тысячу миль к Мысу, да и с попутным свежим ветром я рассчитывал отправиться прямиком к Ботани-Бей как только пополню запасы воды. Лед мы нашли севернее чем ожидалось, настоящий ледовый остров. Но к великому сожалению, сэр, едва успели мы набрать несколько тонн, как погода начала портиться, и мне пришлось отозвать шлюпки. А затем в тумане мы ударились кормой о ледяную гору, потеряли руль и стали крениться на левый борт. Несмотря на заведенный пластырь течь остановить не удалось, и именно в этот момент, сэр, я вынужден был избавиться от пушек, как и другого груза.

Адмирал хмуро кивнул.

— Люди вели себя лучше, чем я ожидал: работали на помпах пока не валились с ног. Но когда вода поднялась выше орлоп-дека, мне стало ясно, что корабль обречен и многие из экипажа хотели бы попытать счастья на шлюпках. Я сказал, что мы обязаны завести еще один пластырь, и одновременно распорядился снабдить провизией и подготовить к спуску шлюпки. С огромным сожалением вынужден сообщить, сэр, но вскоре после этого некоторые из матросов вломились в винную кладовую, положив тем самым конец всякой дисциплине. Шлюпки отвалили от корабля в самом неприглядном состоянии. Можно поинтересоваться, сэр, удалось хоть одной из них спастись?

— Баркас дошел до Мыса — отсюда мне и стало известно про «голландца», хотя и без подробностей. Скажите, кто-то из ваших офицеров или юных джентльменов ушел вместе с матросами?

Джек замялся, поигрывая бокалом в руке. Служанки оставили дверь открытой, и он видел как по двору расхаживают казуары — птицы были хлопотливыми как куры, да и внешне походили бы на них, будь куры в пять футов вышиной. Зрелище это, впрочем, не слишком помогало ему побороть сомнения.

— Да, сэр, — выдавил он. — Я лично разрешил первому лейтенанту отправиться с ними, и обращение мое к матросам подразумевало согласие.

Поймав на себе пристальный взгляд адмирала, подпершего лоб ладонью, Джек добавил:

— Должен заявить, сэр: мой первый лейтенант держался как подобает офицеру и моряку, я совершенно доволен его поведением; да и воды в орлоп-деке было уже по колено.

— Хм-м, — протянул адмирал. — Все равно выглядит это все не очень красиво. Ушли вместе с ним другие офицеры?

— Только казначей и капеллан, сэр. Остальные офицеры и мичманы остались и проявили себя с самой лучшей стороны.

— Рад слышать это, — кивнул адмирал. — Продолжайте, Обри.

— Хорошо, сэр. Нам удалось до той или иной степени остановить течь, мы соорудили временный руль и взяли курс на острова Крозе. К сожалению, выйти к ним не получилось, поэтому мы пошли дальше, к острову, который, как рассказал мне один китобой, какой-то француз открыл на 49°44′ южной широты. Это остров Отчаяния. Мы откренговали корабль, заделали течь, пополнили запасы воды и провизии — тюлени, пингвины и вполне съедобная капуста — и соорудили новый руль из стеньги. Из-за отсутствия кузни мы не могли подвесить его, но по счастью на остров заглянул американский китобой, располагавший необходимым инструментом. Прискорбно доложить, сэр, но воспользовавшись моментом, один из каторжан сумел пробраться на борт китобоя вместе с американцем, которого я произвел в мичманы. Они сбежали.

— Американцем? — вскинулся адмирал. — А чего вы ждали? Проклятые мерзавцы! Да они сами каторжники, по большей-то части, а остальные — безродные дворняжки! Они же спят с черными женщинами, Обри — я из надежных источников знаю, что они спят с черными женщинами! Предатели, их повесить мало, всю эту чертову шайку! Так значит малый, которого вы повысили до мичмана, сбежал, да еще и англичанина подбил в придачу? Вот вам американская благодарность! Да и чего ждать: мы до шестьдесят третьего защищали их от французов, и как они с нами обошлись? Я скажу как, Обри — укусили руку, которая кормила их! Подонки. И вот теперь ваш американский мичман подбивает на побег одного из каторжан. Впрочем, тот небось тоже хорош! Осужден, наверняка, за отцеубийство или за гнусный разврат, а то и за все сразу! Птицы одного полета, Обри, птицы одного полета!



— Очень верно, сэр, очень верно. И стоит раз изваляться в дегте, больше уже не отмоешься.

— Деготь отмывается скипидаром, Обри, венецианским скипидаром.

— Именно, сэр. Но должен отдать должное молодому американцу — кстати, он здорово помог нам во время эпидемии, работая в качестве помощника хирурга — речь не совсем о каторжанине, а о каторжанке — привилегированной американской заключенной, размещавшейся в отдельной каюте. Именно с ней он и сбежал, с необычайно привлекательной юной леди по имени миссис Уоган.

— Уоган? Луиза Уоган? Темные волосы, голубые глаза?

— Цвета глаз я не заметил, сэр, но она была очень красива. И уверен, что звали ее Луиза. Вы были знакомы с ней, сэр?

Адмирал Друри залился румянцем. Да, мол, ему как-то приходилось встречаться с Луизой Уоган: знакомая его кузена Воулза, младшего лорда Адмиралтейства, знакомая миссис Друри. Кто бы мог подумать про Ботани-Бей? Имя весьма распространенное, простое совпадение, наверное. Видимо, вовсе не та женщина. Кстати, припомнил вдруг адмирал, у его миссис Уоган глаза были светло-карие. Да и к чему им вдаваться в такие детали, Обри пора продолжать доклад.

— Слушаюсь, сэр. Итак, установив новый руль, мы вышли в море, держа курс на Порт-Джексон — Ботани-Бей. Через два дня был замечен, далеко под ветром, тот самый китобой, но мне посоветовали, то есть, я, так сказать, пришел к выводу, что не должен начинать погоню: миссис Уоган имеет американское гражданство, а в нынешней напряженной ситуации насильственное изъятие ее с борта американского судна могло вызвать политические осложнения. Полагаю, сэр, они не объявили нам войну?

— Нет. По крайней мере, я об этом не слышал. Надеюсь, что объявят — у них ни одного линейного корабля, а только на прошлой неделе три их «купца» прошли мимо Амбойны — что за призы!

— Что верно, то верно, сэр, хороший приз нам бы не помешал. Итак, мы проследовали в Порт-Джексон, где выяснилось, что капитан Блай уже уладил все свои проблемы. Оказалось, что местные власти не могут выделить нам ни единого орудия или клочка парусины. Пеньки очень мало. Краски тоже нет. Отчаявшись получить что-либо от военного командования — оно, похоже, категорически настроено против флота со времен вступления в должность мистера Блая — я выгрузил каторжников и как можно скорее отправился на рандеву с вами. Этим, осмелюсь заметить, объясняется состояние вверенного мне корабля.

— Уверен, вы сделали все возможное, Обри. Проявили себя с самой лучшей стороны, богом клянусь, и я очень рад видеть вас здесь. Господи, я думал, вы давно уже отдали концы и потонули в пучине, а миссис Обри выплакала все свои очаровательные глазки. Не то, чтобы она уже похоронила вас: пару месяцев назад, с «Фалией», я получил от нее письмо с просьбой переслать кое-какие вещи — книги и чулки, помнится — в Новую Голландию, поскольку вы, де, наверняка обретаетесь где-то там. «Бедняжка, — подумалось мне, — она беспокоится о хладном трупе». Милое такое письмецо, кажется, я его сохранил. Верно, — продолжил Друри, роясь среди бумаг, — вот оно.

Вид знакомого почерка со страшной силой подействовал на Джека, на миг он готов был даже поклясться, что слышит ее голос, на один миг он очутился вдруг в гостиной в Эшгров-Коттедж, в Хэмпшире, за полмира отсюда, а супруга сидит за столом напротив: высокая, элегантная, любимая и такая родная. Но на самом деле фигура на другой стороне стола принадлежала суровому контр-адмиралу белого флага, который в этот миг изрекал, что все жены одинаковы, даже жены морских офицеров: по их мнению, любая станция, где может объявиться корабль, обязана иметь почтовое отделение, готовое без минутной задержки вручать корреспонденцию адресату. Вот почему моряков так часто плохо встречают дома и осыпают упреками, что редко писали — наши благоверные все одинаковы.

— Только не моя, — возразил Джек, но не вслух, поэтому адмирал без помех продолжил.

— Адмиралтейство тоже не списало вас. Вы назначены на «Акасту», а Беррел прибыл сюда много месяцев назад, чтобы принять «Леопард». Но он помер от кровавого поноса, как и половина его офицеров и вообще многие тут, и что мне делать теперь с «Леопардом», ума не приложу. Пушек у меня нет кроме тех, что можно взять у голландцев, а ядра наши, как вам прекрасно известно, не подходят к голландским орудиям. А без пушек его можно использовать только как транспорт. Старика надо было переоборудовать в грузовое судно еще лет десять, а то и пятнадцать назад. Но это не имеет отношения к повестке дня. Что вам нужно сделать, Обри, так это незамедлительно доставить свои пожитки на берег, потому как «Ля Флеш» зайдет сюда по пути из Бомбея. Им командует Йорк. Корабль заглянет к нам на минутку, чтобы забрать почту, после чего помчится в Англию, трепещущий, будто стрела. Как стрела, Обри.

— Есть, сэр.

— «Флэш» по-французски значит «стрела», Обри.

— Правда? Я и не знал. Отлично, сэр. Ей-богу, здорово. Трепещущий как стрела — я должен повторить это выражение.

— Будьте любезны, причем можете выдать за свое. И если Йорк не промедлит, не станет рыскать по Зондскому проливу, волочась за призами, вы вполне успеете захватить муссон, который как на крыльях перенесет вас через океан. А теперь вкратце расскажите о состоянии вашего корабля. Разумеется, его необходимо сохранить, но я должен получить общее представление. И еще: сколько матросов у вас на борту — вы даже не представляете, какой у меня людской голод. Никакой каннибал не испытывал такого.

За сим последовала изобилующая сложными техническими терминами дискуссия, в ходе которой были извлечены на свет все недостатки бедняги «Леопарда»: состояние его футоксов и никуда не годные кницы. Из дискуссии вытекало, что располагай даже адмирал пушками, чтобы вооружить корабль, тот не смог бы нести их — настолько изношен был его корпус, а гниль, начавшаяся с кормы, распространялась с пугающей скоростью. Разговор этот, хотя и унылый, велся совершенно дружелюбно, ни единого резкого слова не прозвучало до тех пор, пока речь не зашла о «свите» капитана: офицерах, мичманах и тех нижних чинах, которые по флотскому обычаю следовали за своим командиром с одного корабля на другой.

Придав себе вид ложного сожаления, адмирал заметил, что жестокая необходимость диктует ему удержать всех вышеозначенных лиц при себе.

— Хотя хирурга можете забрать с собой, — добавил Друри. — Дело в том, что я получил несколько приказов отослать его обратно с первым же кораблем. А еще ему следует незамедлительно прибыть с рапортом к мистеру Уоллису, моему советнику по политическим вопросам. Да-да, можете забирать его с собой, и это огромная уступка с моей стороны. Пойду даже дальше, и позволю вам сохранить своего вестового, хотя «Ля Флеш» наверняка способен предоставить вам любое количество таковых.

— Как же так, сэр! — взвился Джек. — А мои лейтенанты? Баббингтон, следовавший за мной с самого первого моего капитанства? Мичманы? Шлюпочная команда? Всю лодку одним махом? Разве это справедливо, сэр?

— Какую лодку, Обри?

— Что, сэр? А, я не имел в виду конкретного судна — это аллюзия из Библии. Зато хотел сказать, что это попирает все неписанные законы флота…

— Надо понимать, вы намерены обсуждать приказ, мистер Обри?

— Никогда, сэр, Боже упаси! Любой письменный приказ, который вы соизволите вручить мне, будет исполнен без промедления. Но вам не хуже меня известно, что неписанный закон флота гласит…

Джек с адмиралом знали друг друга лет двадцать; они провели вместе немало вечеров, зачастую за бокалом вина, но ни разу споры между ними не принимали ядовитого характера чисто официальной стычки. Это, впрочем, не умеряло пыла сейчас, и вскоре голоса их возвысились до такой степени, что служанки во дворе могли четко разбирать слова, включая теплые эпитеты по отношению к личности — прямолинейные со стороны адмирала и слегка завуалированные со стороны Джека. Раз за разом звучал аргумент «неписанный закон флота».

— Вы всегда были свинорылым, упрямым малым, — заявил адмирал.

— Моя старушка-нянька то и дело говорила мне это, — ответил Джек. — Но честное слово, сэр, даже человек, не питающий уважения к обычаям службы, новатор, не обращающий внимания на устоявшиеся флотские порядки, не смог бы осуждать меня за то, что я отстаиваю своих офицеров и мичманов, людей, бок о бок с которыми пережил такое испытание. Неужели я должен передать своих воспитанников капитанам, которым наплевать на их семьи и достижения, или оставить первого лейтенанта, следовавшего за мной с тех пор, как я еще по мачтам бегал, и просто развести руками? Да стоит удаче улыбнуться «Акасте», и Баббингтон уже коммандер. Я взываю к вашему собственному опыту, сэр. Всему флоту ведомо, как Чарльз Йорк, Беллинг и Гарри Фишер переходили за вами с корабля на корабль, и теперь они — благодаря вам — уже пост-капитаны и коммандеры. И мне прекрасно известно как печетесь вы о своих младших. Неписанный закон флота…

— А, к чертям неписанные законы, — взорвался Друри, после чего, напуганный собственными словами, притих на время. Конечно, он мог отдать прямой приказ, но подобный письменный документ было бы стыдно показать кому-либо на глаза. Опять же, Обри не только в своем праве, он также капитан с выдающейся боевой репутацией, капитан, настолько преуспевший в добыче призовых денег, что удостоился прозвища Счастливчик Джек Обри, капитан, имеющий славное именьице в Хэмпшире и отца в Парламенте. Парень вроде Обри вполне способен закончить карьеру в адмиралтейском кресле, да и вообще не из тех, с кем позволительно обходиться как придется. К тому же адмирал симпатизировал Обри, да «Ваакзаамхейд» дорогого стоил.

— Эх, ладно, — махнул он рукой. — Ну и упрямый и дерзкий вы тип вы, Обри, честное слово! Давайте-ка, подлейте себе вина, может оно немного размягчит вас. Забирайте своих мичманов, и первого лейтенанта тоже. Кстати, раз уж воспитывали их вы, не удивлюсь, если эти парни начнут пререкаться с новым капитаном на собственном его квартердеке, вздумай тот погладить их против шерсти. Вы напомнили мне того старого содомита.

— Содомита, сэр? — удивился Джек.

— Да. Как человек, так любящий цитировать Библию, вы должны знать о ком я. О том малом, который повздорил с Господом по поводу Содома и Гоморры. Заставил Всевышнего скинуть с пятидесяти до двадцати пяти, а потом и до десяти. Берите Баббингтона, мичманов, хирурга, ну и еще, так и быть, своего старшину, но даже не заикайтесь про остальную команду катера. Примите это за исключительную уступку с моей стороны, да и все равно на «Ля Флеш» не найдется ни одного дополнительного места, так что покончим с этим. А теперь скажите: среди оставшихся из вашего экипажа возможно наскрести одиннадцать нормальных парней для крикетной команды? У нас тут на эскадре играют корабль против корабля, ставка по сотне фунтов.

— Почему бы нет, сэр, — ответил Джек, улыбнувшись. В тот самый миг как адмирал упомянул про крикет, капитан решил загадку, беспокойно ворочавшуюся в дальнем уголке его мозга: что это за нелепо знакомый звук доносится с лужайки за домом? Ответ: щелчок биты, принимающей мяч.

— Почему бы нет, сэр, — повторил он. — И еще, сэр: полагаю, у вас имеется почта для «Леопарда»?


Политический советник адмирала был человеком исключительно весомым, поскольку британское правительство наметило присоединить к короне всю нидерландскую Ост-Индию, а это означало, что следует не только привить местным князькам любовь к королю Георгу, но и выстроить противовес хорошо отлаженным голландской и французской системам, а по возможности и вовсе искоренить их. Но жил этот великий человек в маленьком неприметном домике, и вид имел совершенно не солидный, даже не половина адмиральского секретаря. Сия скромная персона была облачена в табачного цвета сюртук, и единственной уступкой климату являлись нанковые панталоны, бывшие в лучшие свои времена белыми. Задача перед ним стояла труднейшая, но поскольку Достопочтенная Ост-Индская компания давно уже лелеяла мечту разделаться с голландской своей конкуренткой, а некоторые члены кабинета министров находились среди крупных акционеров компании, он хотя бы не испытывал нужды в деньгах.

И действительно, он встретил гостя, сидя на одном из сундуков, до верху набитом небольшими серебряными слитками, самой востребованной валютой тех краев.

— Мэтьюрин! — возопил политикан, сдергивая с носа зеленые очки и тряся руку доктора. — Мэтьюрин! Бог мой, как я рад видеть вас! Мы вас уже похоронили. Как поживаете? Ахмет! — он хлопнул в ладоши. — Кофе!

— Уоллис! — отозвался Стивен. — Рад встрече. Как ваш пенис?

Во время последней их встречи он сделал своему коллеге по политической и военной разведке операцию, которая позволила бы тому сойти за еврея. Проведенная в таком возрасте операция оказалась вовсе не такой пустяковой, как им с Уоллисом представлялось, и Стивена долгое время преследовал призрак гангрены.

Радостная улыбка Уоллиса мигом померкла, сменившись выражением неподдельной жалости к себе. Агент заявил, что все зажило как нельзя лучше, но судя по всему, прежние функции так никогда и не восстановятся. По мере того, как тесную грязную комнату наполнял аромат кофе, Уоллис тщательно расписывал симптомы, но когда кофе, в медном кофейнике на медном подносе, появился на столе, он одернул себя и заявил:

— Ах, Мэтьюрин, я настоящее чудовище, все о себе и о себе. Прошу, расскажите о своем путешествии, путешествии жутко затянувшемся и, боюсь, весьма тяжком. Мы ждали так долго, что почти утратили надежду, а письма сэра Джозефа вместо восторга стали выражать обеспокоенность, а потом и безмерную тревогу.

— Значит, сэр Джозеф снова в седле?

— И сидит крепче, чем когда-либо. Наделен даже еще большими полномочиями.

Агенты обменялись улыбками. Сэр Джозеф Блейн являлся исключительно талантливым шефом морской разведки. Обоим им были известны тонкие подковерные маневры, приведшие к его преждевременной отставке, как и маневры еще более тонкие и продуманные, которые возвратили сэра Джозефа на должность.

Стивен Мэтьюрин прихлебывал обжигающий кофе — это был настоящий мокко, привезенный из Счастливой Аравии на возвращающемся домой дхоу паломников, и размышлял. По натуре он был сдержанным, даже замкнутым человеком. Рождение вне брака (отец его был ирландским офицером на службе наихристианнейшего короля Испании, а мать — каталанской сеньорой) наложило свой отпечаток, деятельность по освобождению Ирландии — внесло новый вклад, а добровольное и бесплатное сотрудничество с военно-морской разведкой, на что он пошел исключительно из стремления уничтожить Бонапарта, которого ненавидел всеми фибрами души как подлого тирана, человека низкого, душителя свободы народов, предавшего все святое, что было в революции, увенчало формирование характера. К тому же умение держать рот на замке было у него врожденными. Наверное, сочетание этих качеств и сделало из него одного из самых ценных секретных агентов Адмиралтейства, особенно в Каталонии. Тайное обличье Мэтьюрина прекрасно скрывалось под обликом практикующего корабельного хирурга, а также пользующегося международной славой естествоиспытателя, имя которого было хорошо знакомо всем, кого волновали вымершие дронты Родригеса (близкие кузены додо), большие сухопутные черепахи Testudo aubreii Индийского океана или повадки африканского зубкотруба.

При всех своих талантах агента, Стивен страдал от сердца, израненного любящего сердца, почти разбитого женщиной по имени Диана Вильерс. Она предпочла ему американца — выбор очевидный, поскольку мистер Джонсон был человеком благородным и весьма состоятельным, тогда как Стивен являлся ублюдком как по происхождению, так и по части внешности: желтоватая кожа, бесцветные глаза, жидкие волосы и костлявые руки-ноги, да еще и без гроша за душой. Впавший в отчаяние Мэтьюрин стал совершать ошибки в обоих своих призваниях — промахи эти в значительной степени объяснялись излишними дозами настойки лауданума, к которому он пристрастился — и когда вышло так, что Луизу Воган, американскую приятельницу Дианы Вильерс, поймали за шпионаж и приговорили к каторге, Стивен вызвался плыть с ней в качестве врача на «Леопарде». Миссия эта была совершенно пустяковой по сравнению с прежними его заданиями, и со временем стало ясно, что сэр Джозеф таким образом просто услал его прочь. Тем временем отношения доктора с миссис Уоган приняли неожиданный оборот… Насколько откровенным стоит быть с Уоллисом? Как много ему уже известно?

— Вы, кажется, употребили по отношению к тону писем сэра Джозефа эпитет «восторженный», не так ли? — проговорил Стивен. — Сильное выражение.



Это был адресованный Уоллису сигнал выложить карты на стол, если он намерен и впредь придерживаться принятых ими рамок откровенности. Тот незамедлительно откликнулся на зов.

— И это слабо сказано, Мэтьюрин, уверяю вас, — ответил Уоллис, потянувшись за папкой. — Получив ваше донесение из Бразилии, из Ресифи, он написал, что вы достигли блестящего успеха, вытянув из леди все известные ей сведения за время намного меньшее, чем ожидалось; что у него сложилась теперь довольно полная картина американской шпионской организации; что он намерен истребовать вас назад с Мыса, каковое распоряжение отошлет на эту станцию с первым же кораблем, и даже если вернуть вас не удастся, будет считать каждую минуту вашего отсутствия потраченной не напрасно. Это уже неимоверно эмоциональный для сэра Джозефа стиль, но он не идет ни в какое сравнение с тем панегириком, что написал наш начальник, получив ваши документы, пересланные с Мыса.

— Выходит, шлюпки дошли?

— Одна. Баркас под командой мистера Гранта, который и передал бумаги старшему морскому офицеру порта.

— Можно хоть было разобрать, что написано? Я наскреб их на коленке.

— На документах имелись водяные разводы и кровавые пятна — у мистера Гранта возникли трудности с подчиненными, — но, не считая двух листов, все оказалось вполне читабельно. Сэр Джозеф направил мне основную выборку, как разумеется, сообщил все, касающееся ситуации здесь. А заодно приложил письмо, — Уоллис протянул Стивену документ, — в котором привел вас в пример по части умения обманывать врагов и сеять рознь. Мне, по его словам, необходимо продолжать, насколько возможно, начатое вами в этой части света. Пакеты продолжали прибывать, и каждый с письмом для вас. Тон посланий, как уже говорилось, изменялся в сторону беспокойного и даже, с ходом времени, до отчаянного. Но каждое сводилось к тому, что в один прекрасный момент вы вернетесь, дабы воспользоваться посеянными плодами удара, нанесенного по французским тайным службам, и возобновите свою деятельность в Каталонии. Вот здесь я подготовил для вас сжатый отчет о состоянии дел здесь.

Уоллис был старым, проверенным коллегой, лишенным грехов, если не считать скаредности, подлости и похотливости, так часто встречающихся среди агентов разведки; не вызывало сомнений, что он до тонкостей знаком со своим делом, а также отдает себе отчет в следующем: если Стивен Мэтьюрин почти сгинул на пути сюда, то с таким же успехом может сгинуть по пути обратно. Море — предательская стихия, корабль — утлый челн, fragilis ratis, швыряемый волнами и служащий игрушкой ветров. Даже к лучшему, если Уоллис будет в курсе.

— Послушайте, — начал Стивен, и Уоллис весь обратился в слух. Лицо его выражало крайнюю степень заинтересованности и любопытства. — Начнем с того, что вам наверняка известно про арест Уоган с поличным, с бумагами из Адмиралтейства?

Уоллис кивнул.

— Она была агентом мелким, но преданным и самоотверженным, такого не купишь. Естественно, она постаралась сделать все возможное, чтобы дать своему шефу знать о своем провале и о том, кто оказался скомпрометирован по ее вине, а кто нет. Случилось так, что на борту вместе с ней очутился любовник, ее соотечественник, блестяще образованный молодой человек по фамилии Хирепат. Он сам устроился на корабль, чтобы быть рядом. Она использовала его для передачи информации, которую я перехватил в Ресифи. На ней и основывался первый мой доклад. С самого начала путешествия мне придали ассистента, некоего Мартина, уроженца Нормандских островов, выросшего во Франции. Он умер, и мне пришло в голову, что из человека с таким прошлым может выйти идеальный тайный агент. Тогда я, как будто от его имени, сфабриковал общий отчет о состоянии дел, затрагивающий деятельность нашей разведки в Европе и с отсылками на Соединенные Штаты и к некоему отдельному документу, охватывающему Ост-Индию. Я не располагал достаточной информацией по Ост-Индии, чтобы состряпанный мною рапорт мог обмануть знатока, и потому даже не брался за него. Зато льщу себя надеждой, что обстоятельный анализ европейской ситуации с мимолетными ремарками касательно США способен убедить даже такого скептика как Дюран-Рюэль.

— Вряд ли стоит говорить вам, дорогой Уоллис, что моя бумага содержала детали о двойных агентах, подкупах, источниках информации в различных министерствах самой Франции и ее союзников. По сути, она была направлена на то, чтобы скомпрометировать их политиков, вывести из игры самых способных людей и посеять взаимное недоверие. Сей документ был обнаружен среди вещей умершего и сразу возбудил подозрения. С него сняли несколько копий, чтобы отправить в Англию с Мыса посредством тамошних властей. Из владеющих французским на корабле были только я и Хирепат; поскольку у меня времени не имелось, переписывать пришлось американцу, которого назначили моим новым ассистентом. Я не сомневался, что он проговорится своей возлюбленной, и благодаря безраздельной ее над ним власти одна из копий перекочует к ней, чтобы отправиться в Америку с Мыса. Копия перекочевала, и Луиза зашифровала ее — я, кстати, нашел ключ к их коду, — но мы не зашли на Мыс, поскольку за нами погналось голландское судно, превосходящее нас силой.

Я утешал себя мыслью, что она наверняка исхитрится отослать добычу из Ботани-Бей, и потеря нескольких месяцев хотя и бесконечно прискорбна, но не смертельна. Ведь пока мы не находимся в состоянии действительной, объявленной войны с Соединенными Штатами, все равно нельзя питать совершенную уверенность, что американцы передадут информацию своим французским друзьям или хотя бы их союзникам. Но все-таки возможно, даже в мирное время, что в порядке обмена добрыми услугами она до них дойдет, пусть и неофициально. Американский шеф разведки, мистер Фокс, в очень хороших отношениях с Дюран-Рюэлем. Но скажите, война уже объявлена?

— Нет, благодаря нашим настояниям. Но думаю, если правительство будет и дальше следовать своим курсом, долго ждать не придется. Мы душим их торговлю, а также похищаем или задираем их матросов.

— Идиотский, бессмысленный, безнравственный и ошибочный курс, — яростно бросил Стивен. — Помимо всех прочих издержек, война приведет к глупейшему разбазариванию наших сил и средств. Неужели правительство в самом деле намерено устроить передышку этому подлецу Бонапарту, исключительно из желания добраться до горстки предположительных дезертиров — от которых на флоте и так толку не было — и потешить свою неугомонную мстительность? Это полное безумие. Но я отвлекся. Предполагалось, что миссис Уоган отошлет документ из Ботани-Бей. И все было бы чудесно, доберись она до этого пункта. Но не вышло. Наш корабль налетел на ледяную гору и едва не затонул. Некоторые из команды ушли в шлюпках, с ними я передал копию своего отчета, чтобы в случае, если они доберутся до Мыса, сэр Джозеф мог получить представление о моей затее и действовать соответственно. Вот вам и второй мой рапорт.

Я тогда уже практически не сомневался, — продолжал Стивен, — что капитан Обри вытащит нас из беды, но должен признать, задержка разрывала мне сердце. Можете представить мою радость, когда американское китобойное судно причалило к тому самому острову, где мы нашли приют. Это остров Отчаяния, место, которое я даже не берусь описать: какие там птицы, какие тюлени! А лишайники, Уоллис! Сущий рай для меня! Китобой возвращался домой, в Нантакет. С неимоверным трудом я организовал, чтобы Хирепат и Уоган пробрались вместе с бумагами на борт «американца» и уплыли. На душевные терзания Хирепата, разрывавшегося надвое между любовью и долгом, больно было смотреть, Уоллис. Еще труднее было утаить от его метрессы факт, что я манипулирую им. И даже тогда рвение моего капитана едва не похоронило всю затею — однажды рано утром, прежде чем я вышел на палубу, на горизонте были замечены паруса нашего китобоя. Только пригрозив, что повешусь на грота-лисель-шмарке или как уж он там называется, я сумел убедить его отказаться от преследования и продолжить наш путь к Новой Голландии, этому интереснейшему континенту. Когда китобой скрывался из виду, он под всеми парусами направлялся к Америке, и потому, надеюсь, что Луиза Уоган должна уже была с непоколебимой уверенностью и искренностью вручить начальству отравленный дар.

— Так она и сделала! — вскричал Уоллис. — Да-да, и семена уже дают всходы, как вы легко убедитесь из писем сэра Джозефа. Он сообщает, что Кавиньяк был расстрелян, и что, следуя вашему намеку, некоторым членам комитета Демулена, вроде как в благодарность за оказанные услуги, были посланы через Пруссию сравнительно легко перехваченные властями подарки. Результатом, по мнению шефа, станет хорошенькая кровавая баня. Очевидно, закручиваются большие дела. Господи, Мэтьюрин, какой блестящий удар!

Глаза Стивена блеснули. Он любил Францию и представления французов о жизни, но люто ненавидел секретную службу Бонапарта. Неудивительно: в свое время некоторые ее представители допрашивали доктора, и памятные следы от этого знакомства ему предстояло унести с собой в могилу.

— Какая удача, что Луиза Уоган встретилась на моем пути, — сказал Стивен. — Я еще не упомянул о главном, быть может, событии из нашего с ней знакомства. Она знала, что я друг свободы, но, видимо, не совсем правильно истолковала значение этих слов, потому как перед самым нашим расставанием выразила желание, сопровожденное многозначительным взглядом, чтобы я посетил одного ее лондонского приятеля, мистера Поула из министерства иностранных дел.

— Чарльза Поула? Из американского департамента? — воскликнул Уоллис, меняясь в лице.

Стивен кивнул. Агенты обменялись взглядом, еще более многозначительным, чем у миссис Уоган. Удовлетворенный эффектом своих слов, доктор встал.

— Не будете ли любезны передать мне остальные письма сэра Джозефа? — спросил он. — Я не прочь поликовать немножко в уединении своей каюты.

— Извольте, — ответил Уоллис, протягивая после молчаливой паузы пачку бумаг. — Вот они. Личная корреспонденция находится в конторе секретаря. Это в Резиденции, большом белом здании. Хотите, пошлю за почтой боя?

— Вы очень добры, но я, пожалуй, прогуляюсь, — произнес Стивен. — Мне так давно хотелось поглядеть на казуаров.

— Ну, тогда у вас есть все шансы увидеть целую стаю или стадо во дворе адмиральской усадьбы. Его голландский предшественник был помешан на казуарах и завозил их сюда из Керама. Адмирал живет в большом белом доме с флагштоками, вы его не пропустите. Боже, Мэтьюрин, какой блестящий удар!


Дом Стивен не пропустил, но казуаров не увидел. Это были очень робкие птицы, и вид ватаги моряков, возвращающихся с крикетного поля, перепугал их, заставив вскочить на длиннющие ноги и спрятаться в тени саговых пальм.

Номинально матросы находились под началом худосочного юного мичмана с «Камберленда», но уравнительный дух игры еще владел ими. Выкрикивая «Как дела, „Леопард“? Вам краски не подкинуть?» или «Одолжите у нас дюжину мушкетов, сойдете за военный корабль, ха-ха!», они размахивали битами с энергией, перед которой меркли призывы мичмана к дисциплине, а казуары, хотя и ручные с рождения, предпочли, щелкая клювами, забиться еще дальше в тень.

Едва крикетисты скрылись из виду, как Стивен встретил капитана Обри, спускающегося по ступенькам с пакетом под мышкой.

— Эге, Стивен, вот он ты! А я как раз про тебя думал. Нам приказано немедленно возвращаться в Англию. Мне дают «Акасту». А вот твои письма.

— Что за «Акаста»? — спросил доктор, без особого интереса глянув на не слишком толстый пакет.

— Сорокапушечный фрегат, пожалуй, один из самых мощных на флоте, если не считать «Эгиптьен», «Эндимиона» и «Индефатигебла» с их двадцатичетырех фунтовыми, конечно. И лучший ходок среди всей братии, на крутых курсах. Идя в два румба от ветра, «Акаста» способна дать форы даже старине «Сюрпризу». Настоящая игрушка с обшитым медью днищем, Стивен. Да, надо думать, следующим моим кораблем станет уже какой-нибудь тоскливый линейный, на котором предстоит безвылазно торчать под Брестом или полировать мыс Сисье. Фрегатные мои годы безнадежно подходят к концу.

— А что будет с «Леопардом»?

— Переоборудуют в транспорт, как я уже тебе говорил в Порт-Джексоне. А когда адмирал увидит в каком состоянии его футоксы, он, полагаю, даже перевозить что-то ценное на нем поостережется. Лед нанес корпусу самые тяжелые повреждения, какие мог получить корабль и остаться в то же время на плаву. Да-да, «Леопарду» предстоит закончить свои дни в качестве грузового судна, и да поможет Бог бедняге, который будет командовать им, когда пробьет час.

— Так мы что, отправляемся домой тотчас же? — сердито воскликнул Стивен.

— Как только «Ля Флеш» зайдет сюда за почтой. Не завтра так послезавтра он придет, ляжет в дрейф вон там, за мысом, дабы не терять ни минуты муссона на выборку якоря, и будет ждать ровно столько, сколько понадобится Йорку, чтобы забрать адмиральские billets doux, пару списанных по болезни людей да нас, и помчится дальше, трепеща от киля до клотика.

— Весьма хрупкий корабль, надо полагать. Ну да ладно, не все ли равно.

— Дрожа, я имел в виду, дрожа как стрела в полете. Так тебе больше по вкусу?

— Как можешь ты шутить, секунду назад сообщив мне, что мы уезжаем домой, не получив даже шанса полюбоваться чудесами Индий? Оставить эту флору и фауну без внимания, совершенно неисследованной? Не увидеть даже легендарного дерева упас? Неужели такое возможно?

— Боюсь, что так. Но ты же набрал столько всего на Отчаянии: чучела тюленей, пингвинов, яйца альбатросов и этих птиц с чудными клювами. «Леопард» буквально до верху набит этим добром. И разве ты не славно пополнил свои запасы в Новой Голландии, нахватав этих чертовых вомбатов и прочей нечисти?

— Это верно, Джек, не сочти меня неблагодарным. Я сгораю от нетерпения поскорее переправить свою коллекцию домой: гигантский кальмар уже стремительно разлагается, а кенгуру становятся все более раздражительными из-за отсутствия должного корма. Но мне так давно хотелось поглядеть на казуаров.

— Мне очень жаль, честное слово, но требования службы… — пробормотал Джек, опасавшийся свежего поступления экспонатов в виде суматранских носорогов, орангутангов и детенышей птицы рух. — Стивен, полагаю, ты не слишком ловок в обращении с мячом и битой?

— Откуда родилось столь обидное предположение? Да по части управляться с херли, или битой, как ты ее называешь, я не имел равных от Малин-Хеда до Скиберина.

— Мне просто казалось, что ты выше подобных забав. Но очень рад слышать, что это не так. Адмирал вызывает нас на матч, а среди «леопардовцев» слишком мало пригодных для крикетной команды.


Хотя капитан «Леопарда» был закоренелым «жаворонком», он уже не застал хирурга за завтраком, так же как не нашел за столом ни одного лейтенанта или вахтенного мичмана. Последнее его не слишком удивило, поскольку, по уши погрузившись в чтение писем из дома, он напрочь забыл пригласить офицеров. Но доктор Мэтьюрин был неизменным его сотрапезником, поэтому Джеку хотелось выяснить причину отсутствия оного.

— Эй, Киллик! А где у нас доктор?

— Чем свет отбыл на берег с маркитантской лодкой, — ответил вестовой с похотливой улыбкой, поскольку по его мнению, помимо желания напиться для отлучки на берег имелось только одно оправдание. Киллик отважился даже на дерзость, заметив, что капитан нынче утром выглядит не бодрым и румяным, как обычно, а посеревшим и уставшим, будто провел бессонную ночь.

— А, не обращай внимания, — ответил Джек таким тоном, что Киллик поглядел на него с непритворным сочувствием.

Капитан влил в себя пинту кофе, выложил письма на стол и принялся раскладывать их в хронологическом порядке — задача непростая, потому что вопреки всем его напоминаниям Софи редко удосуживалась поставить дату.

Среди писем попадались счета, и время от времени Джек, присвистнув, приплюсовывал сумму, и становился еще мрачнее. В каюту проскользнул Киллик с блюдом из почек, любимым угощением капитана, но тот только поставил тарелку среди бумаг.

— Спасибо, Киллик, — не глядя, бросил он.

Почки так и оставались там, остывшие, насколько позволяло тропическое солнце, до той минуты, когда вернулся доктор Мэтьюрин. На борт он поднялся в обычной своей элегантной манере: стукаясь о крышки портов, он поливал бранью матросов, раскачивающих его из стороны в сторону, и, отдуваясь, рухнул на палубу, будто бегом взобрался на Монумент.[2] Он был тяжело нагружен, и его корабельные товарищи резко упали духом, распознав, как им показалось, что в одной из плоских накрытых корзинок находится питон. Впрочем, желающих проверить догадку, помогая доктору распаковывать багаж, нашлось немного: выделить для этой цели оказалось возможным только обиженных умом или здоровьем членов экипажа, остальные были заняты срочными делами. Оставшиеся мичманы собрались на переходном мостике левого борта, яростно метая набитые пенькой и обтянутые парусиной мячи в Шустрика Дудля, викет-кипера,[3] ловившего подачи со сноровкой терьера, хватающего крысу, и со свойственной этому псу свирепой сосредоточенностью. Зрители же, в составе всей свободной вахты и морских пехотинцев, не скупились на нелицеприятные замечания. Пусть «Леопарду» не хватает краски на бортах, пушек и даже людей — эти немногие были полны решимости достойно провести матч против подонков с «Камберленда», а то и показать им, где раки зимуют! Среди экипажа числилось несколько уроженцев Кента и Гэмпшира, буквально взрощенных на крикетных полях, а мистер Баббингтон, первый лейтенант, прославился тем, что совершил сорок семь перебежек в игре против команды клуба «Мэрилебон», и не где-нибудь, а на самом Броуд-Хафпенни Даун. Лейтенант развил бурную деятельность — рутинные дневные обязанности были отложены прочь, — побуждая парней «поднимать повыше» и «Бога ради выдерживать дистанцию».

— Вы не забыли про матч, доктор? — воскликнул он, заметив Стивена.

— Ни за что в жизни, — ответил тот, взмахнув белой, свежеспиленной деревяшкой. — Я как раз намеревался вырезать себе херли из благородного дерева упас.

Заглянув к плотнику, он отправился в каюту и принялся разглагольствовать про дерево упас: «почти зацвело, конечно — и вовсе никаких трупов не валяется, — но любо-дорого посмотреть, похоже, это ближайший родственник инжира». Тут взгляд доктора упал на лицо друга, и он осекся.

— Надеюсь, из дома нет дурных новостей, приятель? — спросил Стивен. — Софи и детки в порядке?

— Все прекрасно, Стивен, спасибо, — отозвался Джек. — Ну, вскоре после нашего отъезда в детской объявилась свинка, а у Джорджа на Рождество выступила сыпь, но теперь все уже хорошо.

— Свинка? Замечательно, чем раньше, тем лучше. Будь у нас больше времени, я, думаю, сам завел бы детишек в хижину, где есть больной свинкой. Убежден, что правительство в обязательном порядке должно заражать всех младенцев, особенно мальчиков, этой болезнью, и желательно в самом нежном возрасте. Орхит в качестве осложнения — зрелище до крайности печальное. А с Софи все хорошо?

— Вроде так, если судить по последнему из писем. Кстати, в каждом она передает тебе самые наилучшие пожелания. Пожалуй, мне стоило с этого начать. Но это последнее было написано давным-давно, и что Софи пришлось перенести за долгое время тревожного ожидания, остается только догадываться.

— Ей известно о благополучном прибытии шлюпки Гранта на Мыс?

Джек кивнул.

— До нее дошли твои письма из Бразилии, — продолжил Стивен. — Поэтому для нее не секрет твое недовольство Грантом. Она сообразит, что тот, стараясь обелить себя, постарается представить ситуацию как можно более трагичной. Основываясь на этих двух фактах, Софи не поверит Гранту. К тому же у нее не возникнет и тени сомнения, что ты способен справиться с любой ситуацией. Как вывод, она будет склонна скорее недооценить грозившую нам опасность.

— Ты совершенно прав, Стивен. Именно так она и поступила. Она пишет так, будто точно знает, что я жив. И не исключаю, искренне убеждена в этом. Ни разу, ни в одном из писем не проскальзывает и тени сомнения, благослови ее Господь. Надеюсь, что сейчас до нее уже дошли мои послания из Порт-Джексона. Но даже так жена наверняка еще переживает из-за этого треклятого малого, Кимбера. Вот это меня по-настоящему беспокоит.

При этих словах сердце Стивена екнуло. «Треклятый малый Кимбер» ухитрился убедить Джека в том, что в отвалах расположенной на земле Обри старинной оловянной шахты содержится серебро. С помощью некоего секретного процесса можно, якобы, извлечь оттуда драгоценный металл. Разумеется, предприятие требует значительных вложений, зато отдача обещает быть грандиозной. Из того немного, что Стивен знал о металлургии, сама по себе затея могла оказаться реальной, но и он и Софи видели в Кимбере афериста, одну из многих сухопутных акул, какие намертво вгрызаются в оказавшихся на берегу моряков. Мэтьюрин знал, что в своей стихии Джек Обри демонстрирует удивительную ловкость, а в военном деле проявляет хитрость и дальновидность, достойную Улисса — часто обманывает врага и редко поддается на обман сам. Зато о способностях своего друга управляться с делами, или хотя бы следовать велениям здравого смысла во время побывок на суше, доктор придерживался крайне невысокого мнения, поэтому всячески старался оградить его от прожектера.

— Но ты ведь, как припоминаю, дал ему от ворот поворот, — произнес Стивен, глядя Джеку прямо в глаза.

— Угу, — кивнул тот, отводя взгляд. — Да, я последовал твоему совету, ну, в какой-то степени. Но дело в том, Стивен… Дело в том, что в суете сборов и будучи занят лошадьми и новой конюшней, я подмахнул несколько бумаг, которые он подсунул мне после обеда, и не просмотрел их должным образом. Судя по тому, о чем шла речь: новые дороги, выемка грунта, наклонные штреки, паровые машины, сооружения, даже о чем-то вроде акционерной компании, одним их этих документов была доверенность.

— Ты их, значит, не читал?

— Не так внимательно, как надо, иначе я бы не подмахнул, ты же меня знаешь. Я ведь не такой простофиля.

— Послушай, Джек, если ты будешь терзаться этими мыслями, не имея никаких сведений или возможности повлиять на события, это не принесет тебе добра, только выбьет из колеи. Мне известна твоя натура — кто знает ее лучше? Она не из тех, что может выдерживать долгое напряжение, а уже тем более бесплодные терзания. Тебе нужно собраться, дружище. Ухватись за мысль, что благодаря этому благословенному приказу ты окажешься дома быстрее, чем самый срочный курьер — ты сам станешь самым срочным курьером, — а пока же твой долг пребывать в бодром расположении духа, или, по крайней мере, пытаться это сделать. Пока ждем «Ля Флеш», посвяти себя спортивным занятиям, вроде сегодняшней игры. Не предавайся праздности, не сиди в одиночестве. Я совершенно серьезен, брат, это мой тебе совет как врача.

— Не сомневаюсь, что ты прав, Стивен. Грызть ногти и корить себя делу не поможет — я должен взбодриться, пока не появится «Ля Флеш». По-хорошему, я бы должен был сейчас закопаться в бумаги, готовясь передать корабль: судовая роль, баталерская ведомость, список больных, отчеты артиллериста, боцмана, плотника, общие и квартальные отчеты по расходованию припасов, книга приказов, писем и все такое прочее. Но они отправились за борт за исключением судового журнала, моих заметок и еще нескольких документов. Я их все уже передал адмиралу. Поэтому могу без угрызений совести посвятить себя игре. Но знаешь, Стивен, вынужден сказать: как сильно не обожал бы я крикет, «Ля Флеш» все равно не придет для меня слишком рано. Не получи мы приказа отправиться домой, я попросил бы отпуск, сказался больным, на крайний случай даже подал в отставку, лишь бы поскорее вернуться в Англию.

Он помолчал немного, стоя с озабоченным видом, потом, совершив видимое усилие, взял себя в руки и спросил:

— Это что, твоя бита, Стивен?

— Только что вырезал ее с помощью плотника и собирался обработать дальний конец наждаком, чтобы углубить выемку.

— Она очень похоже на ту, что была у моего дедушки, — отозвался Джек, взяв биту. — Такие же закругления на конце. Ты не находишь, что она несколько легковата, а?

— Это самая тяжелая херли, которую когда-либо вытачивали из смертоносного дерева упас.


Матч,[4] если верить часам адмирала Друри, начался минута в минуту.

Джек выиграл жеребьевку и получил право выбирать. Игра демократична, кто бы спорил, но демократия не равняется анархии, из чего вытекала необходимость соблюсти некоторые приличия. Поэтому капитан «Леопарда» и его первый лейтенант уступили адмиралу почетное право начать, встав на подачу против Баббингтона. Друри принял от капеллана мяч, потер его рукав, не сводя с лейтенанта стального взгляда, потом разбежался и подал высоко и с подкруткой. Мяч летел к внешней стойке, и Баббингтон приготовился принимать, но на отскоке мяч нацелился ему прямо ниже пояса. Дернувшись, молодой человек несуразно взмахнул битой и буквально положил мяч адмиралу в руки, вызвав тем самым одобрительный рев собравшихся «камберлендцев».

— Ну как? — обратился Друри к капеллану.

— Красота, сэр, — отозвался тот. — Одно слово: выбит.

Баббингтон, понурив голову, поплелся к своим.

— Глядите в оба за адмиралом, — напутствовал он Мура, капитана морских пехотинцев «Леопарда», который встал вместо него. — У него самая дьявольская подкрутка из всех, которые я видел.

— Буду играть очень осторожно с час или около, чтобы измотать его, — ответил Мур.

— Вам стоит подаваться вперед и отбивать с лету, сэр, — заявил Дудль. — Это единственный способ сбить ему прицел, то бишь играть против высоких.

Некоторые из «лепардовцев» согласились, другие считали более предпочтительным выждать время, чтобы попривыкнуть к калитке, после чего отыграться на подачах, поэтому капитан Мур отправился отбивать, унося на плечах груз противоречивых советов.

Ни разу до того не видев крикетного матча, Стивен горел желанием посмотреть, какую тактику изберет Мур, да и в чем вообще заключается игра — она существенно отличалась во многих аспектах от херлинга его молодости. А еще ему хотелось улечься на траве в тени величественного камфарового дерева и любоваться на залитую ярким солнцем зеленую лужайку с белыми фигурами, совершающими нечто вроде сложного танца или религиозной церемонии — а возможно, помеси одного с другим, — и на это великолепное поле, заключенное в кольцо зрителей. Часть оных была в белом, часть в синих форменных мундирах, кое-где мелькали нарядные саронги — «камберлендцы» успели уже вытеснить голландских солдат из сердец местных красоток. Но в этот самый момент прибыл посыльный с запиской: мистеру Уоллису искренне жаль затруднять доктора Мэтьюрина, но его помощник по секретной части заболел, тогда как необходимо до прибытия «Ля Флеш» зашифровать крайне важное донесение, и если уважаемый доктор располагает временем, мистер Уоллис будет бесконечно признателен за помощь.

— Я не вполне свободен, коллега, — заявил Стивен, переступая порог захламленного маленького офиса. — Мой экипаж вызвали на крикетный матч, и мне предстоит принять в нем участие. Однако капитан Мур обещал продержаться с час или около того, хотя убейте меня, если я понимаю, как ему это удастся? Но хватит об этом: читайте текст en clair, а я буду его зашифровывать. Вы, как понимаю, используете тридцать шестой с двойным сдвигом?

Началась долгая диктовка: монотонный, невыразительный голос перечислял обстоятельства, касающиеся окольных маневров минхеера ван Бюрена при дворе султана Танджонг-Паданга и удивительно ловких контрмер, предпринятых мистером Уоллисом — Стивен даже не предполагал, насколько изобретателен его знакомый и какие огромные суммы находятся в его распоряжении — и закончил убедительным изложением всех за и против британской оккупации Явы с политической точки зрения.

— Этические соображения пусть оставят себе, — заявил Уоллис. — Это не моя забота. Как насчет стаканчика негуса?

— С превеликим удовольствием, — отозвался Стивен. — Тридцать шестой с двойным сдвигом — от него у кого хочешь в горле пересохнет.

Но не суждено ему было насладиться негусом.

— Сэр, сэр, — заверещал раскрасневшийся мичман с «Леопарда» — немыслимо прелестный юнец по фамилии Форшоу, который всегда очень с добром и заботой относился к доктору Мэтьюрину. — Наконец-то я вас нашел! Вот вы где! Дудля выбили… ваша очередь… мы все стоим… адмирал посылает меня…бегу в госпиталь, потом к мадам Титин… девять калиток потеряно, а у нас только сорок шесть очков… просто ужас, сэр, просто ужас!

— Успокойтесь, мистер Форшоу, — сказал Стивен. — Это всего лишь игра. Прошу меня извинить, Уоллис — это как раз то, о чем я вам говорил.

— Как только взрослым людям может прийти в голову мысль бегать с мячом и битой в таком климате, — произнес Уоллис, закрыв дверь и выпив приготовленный для Стивена негус. — Ума не приложу.


— Ох, скорее же, сэр, — снова вскричал мальчишка и потянул Стивена за руку, побуждая перейти на бег. — Адмирал рвет и мечет, а мы просто в кошмарном положении. Только подумайте, сэр: девять калиток разбито, а у нас только сорок шесть очков. Мистера Байрона выбили с первой подачи, так же как и старину Холлиса.

— А с чего вам показалось, что я могу быть у мадам Титин, а, мистер Форшоу? Да и вам у нее, кстати, тоже делать нечего.

— Ах, сэр, ну пойдем-те же скорее, — возопил юнец, подталкивая доктора в спину. — Давайте принесу вашу биту. Мы все теперь зависим только от вас. Вы наша единственная надежда.

— Хорошо, сделаю, что смогу, — сказал Стивен. — Скажите, мистер Форшоу: задача в том, чтобы поразить калитку на противоположном конце, не так ли?

— Ну да, сэр, да. Ах, умоляю, скорее! Все, что от вас требуется, это продержаться сколько сможете, а капитан доделает остальное. Он еще в запасе, и надежда есть, вы только не подведите.

Они вынырнули из тропических зарослей, вызвав рев всеобщего восторга. Стивен шел к линии, неся свою херли, и чувствовал себя так, будто ему море по колено — он снова обрел «сухопутные» ноги и уже не спотыкался, но двигался пружинистым шагом. Джек встретил его и промолвил вполголоса:

— Ты только продержись сколько сможешь, Стивен, и гляди в оба за адмиральскими кручеными.

Потом, когда они поравнялись с Друри, он продолжил:

— Сэр, позвольте представить близкого моего друга доктора Мэтьюрина, хирурга с «Леопарда».

— Как поживаете, доктор? — приветствовал его адмирал.

— Прошу извинить, сэр, что заставил ждать себя — меня вызвали для…

— Не надо церемоний, доктор, прошу, — прервал его Друри, лучезарно улыбаясь — «леопардовская» сотня была уже практически у него в кармане, а этот новый игрок вовсе не выглядел опасным. — Начнем?

— С удовольствием, сэр, — отозвался Стивен.

— Иди в другой конец поля, — пробормотал Джек приятелю, чувствуя, как вопреки палящему солнцу по спине у него заструился ледяной пот.

— Середину,[5] сэр? — спросил судья, когда Мэтьюрин подошел к линии.

— Спасибо, сэр, — ответил Стивен, оглядев поле, и хлопнул себя по талии. — У меня своя имеется.

Физиономии «камберлендцев» расплылись в ехидной улыбке, они придвинулись поближе и вытянули шеи, раскинув мощные, словно крабьи клешни руки.

Адмирал несколько долгих секунд крутил мяч у носа, наблюдая за соперником, потом подал высокую, тихо запевшую в полете. Стивен проследил за траекторией, оттанцевал так, чтобы принять отскок от грунта, перехватил мяч и погнал его своей херли посреди очумевших игроков. Потом прямо на ходу подцепил снаряд в ложбинку своей биты, пробежал еще несколько шагов по направлению к ближнему от подающего полевому, остановился, и посреди повисшей над площадкой изумленной тишины, взял мяч в руку, размахнулся как следует и запулил прямо в калитку Джека, разбив крайнюю стойку с силой, заставившей верхнюю ее половину отправиться в полет по элегантной пологой траектории. Обломок упал на землю в тот самый миг, когда над полем раздалось эхо первого выстрела с «Ля Флеш», салютующего адмиральскому флагу.

Глава вторая

— Эй, на шлюпке! — раздался оклик стоящего на часах морского пехотинца с «Леопарда».

Подразумевалось: «Что это за шлюпка и кого везет?». Вопрос совершенно излишний, поскольку «Ля Флеш» лежал в дрейфе буквально в кабельтове с наветра, и все имевшие время глазеть «леопардовцы» прекрасно видели как капитан прибывшего корабля, повинуясь приказу адмирала, спустился в шлюпку, с помпой отбыл на берег, вернулся через час с пакетом — явно донесения, — поднялся на борт, снова появился на палубе с пакетом совершенно иных размеров и погреб прямиком к «Леопарду». Вопрос был излишним по смыслу, но исключительно важным по форме, ибо ничто кроме зычного ответа старшины с катера «Ля Флеш» не могло послужить началом должной церемонии.

Участники оной выглядели прискорбно потрепанными, сам корабль нуждался в покраске, но порядок соблюдался вплоть до мельчайшей детали. Юнги у трапа — смуглые как малайцы и такие же босоногие — разматывали веревочный трап в белых перчатках, сшитых парусным мастером, завывали дудки боцмана и его помощников, а морские пехотинцы в штопанных мундирах взяли «на караул» когда капитан Йорк вступил на палубу и отсалютовал квартердеку. Байрон, несший вахту и потому выглядевший настолько респектабельно, насколько возможно, встретил гостя, а секундой спустя появился Джек Обри, которому потребовалось время, чтобы очистить каюту от вомбатов и разыскать пару целых штанов.

— Йорк! — вскричал он. — Добро пожаловать на борт. Рад видеть вас.

Они обменялись рукопожатиями, Джек представил своих офицеров: Баббингтона, Мура и Байрона, а также тех мичманов, что оказались поблизости. Капитан Йорк тем временем старательно делал вид, что не замечает царящей на «Леопарде» разрухи, после чего проследовал за хозяином на ют.

— У меня для вас письмо, Обри, — воскликнул Йорк, едва дверь каюты закрылась за ними. Он достал из кармана конверт. — Я взял на себя смелость навестить миссис Обри на пути в Портсмут, подумав, что если «Леопард»… Ну, скажем так, достигнет Ост-Индии, вам будет приятно получить весточку от нее.

— Что за отличный вы малый, Йорк, ей-богу! — вскричал Джек, заливаясь вдруг краской радости. Он развернул письмо и впился в него светящимися глазами.

— Вы не могли причинить мне большей радости, разве что самое супругу сюда доставили, — продолжал Обри. — Удивительно любезно с вашей стороны… Премного, премного вам обязан. Как она? Как вам показалось? Как, по-вашему, держится?

— На удивление прекрасно, уверяю вас. В лучшем расположении духа: вниз спускалась, напевая. Никогда не видел ее такой цветущей. У нее на руках был новорожденный ребенок, и мисс Обри все потешалась над тем, что малыш совершенно лишен волос и зубов.

— Вот как? — охнул Джек.

— Это вроде ваш племянник или племянница — точно не помню. Меня так беспокоило, как она относится к этим ужасным рассказам про шлюпки и про чертовскую задержку «Леопарда», поэтому я был ошарашен, обнаружив ее в прекрасном расположении духа. Более того, ваша супруга рассмеялась и попросила передать вам при случае пару теплых чулков. Признаться, меня это так удивило, что я почти ничего не понял из ее объяснений: она вроде как получила некое письмо из Америки, сообщившее добрые вести. Подробности я позабыл, но миссис Обри даже показала мне письмо — оно лежало у нее в корсаже. А потом добавила, что вовсе не нуждалась в нем — ей и так прекрасно было известно, что вы живы. Но тем не менее бесконечно благодарна отправителю, и с того дня, как получила письмо, села шить новое белье под мундир и вязать чулки. Хотя, говорит, начала бы и так, конечно.

— Должно быть, это тот американский бриг, что заходил на остров Отчаяния когда мы старались там починиться, — заявил Джек, радостно засмеявшись. — Честные, широкой души парни, хотя по внешнему виду так не скажешь, ха-ха! Храни их Господь! В каждом человеке есть что-то хорошее, Йорк, даже в американце.

— Безусловно, — согласился его приятель. — У меня на «Ля Флеш» их сейчас с полдюжины, и все первоклассные матросы, без исключения. Я их снял с салемского барка, немного южнее Мадейры. Бесились почем зря поначалу, но потом освоились. Отличные парни.

— Детей, как понимаю, вы не видели, — повернул разговор Джек.

— Не видел, — кивнул Йорк. — Зато слышал. Они распевали «Старый сотый».[6]

— Храни их Господь, — снова воскликнул Джек и вскинул голову. — Со мной поплывет мой хирург. Он вам понравится — человек начитанный и образованный в исключительной степени, врач от Бога и личный мой друг. Но должен предупредить вас, Йорк: он богат…

На деле капитан Обри весьма имел очень смутные представления об имуществе своего хирурга, знал только, что у того имеется изрядный участок гористой местности в Каталонии с расположенным на ней полуразрушенным замком. Впрочем, Стивен изрядно поправил свои дела за время кампании по захвату Маврикия, а образ жизни вел спартанский — одна смена верхней одежды на пять лет, ну и пара сорочек, пожалуй, — и помимо книг не нес никаких явных расходов. Джек не был Макиавелли, но знал, что богатым дозволено больше, чем прочим смертным; что капитал обладает магическим ореолом, что человек даже совершенно не заинтересованный уважительно смотрит на оный и его обладателя. И даже корабельный хирург — фигура вполне заурядная — попадает совсем в другой разряд, стоит ему обзавестись кругленьким счетом в банке.

Короче говоря, когда простому врачу, живущему на одно жалованье, никто не даст права погрузить на чужой корабль экзотическую живность, скверно законсервированного гигантского кальмара и несколько тонн геологических образцов, естествоиспытатель-миллионер вполне может рассчитывать на сочувственное отношение. А Джек знал как ценит Стивен коллекцию, собранную за время их трудного вояжа.

— … он богат, и плавает со мной исключительно ради возможности заниматься натурфилософией. К тому же это первоклассный врач, и мы очень рады заполучить его. Однако за это плавание шансов у него выдалось хоть отбавляй, и он обратил «Леопард» в настоящий Ноев ковчег. Большинство зверей с острова Отчаяния высушено или заспиртовано, зато взятые с Новой Голландии еще бегают или ползают. Надеюсь, у вас на «Ля Флеш» не слишком многолюдно?

— Вовсе нет, — ответил Йорк. — Солдат с их припасами мы высадили на Цейлоне и теперь у нас полно места. Ну, применительно к двадцатипушечному ранговому кораблю, конечно.


— Значит, это двадцатипушечный ранговый корабль? — переспросил Стивен Мэтьюрин у Баббингтона.

Они стояли у поручней, любуясь «Ля Флеш», его необычайно прекрасными линиями, ровность которых не нарушалась полубаком или квартердеком — это был корабль с прямой палубой, — и сильно накрененными назад мачтами, что придавало корвету лихой вид. Корабль был заново покрашен: до батареи корпус был синим, немного темнее цвета идеальной морской волны, затем шла белая полоса с черным пунктиром крышек портов, выше опять использовался синий, но более светлого оттенка, окаймленный по носу и корме играющей на солнце позолотой. Готовясь к адмиральской инспекции «Ля Флеш» выскоблили и наярили, паруса были свернуты так, чтобы не было ни единой морщинки. Стоя на фоне расположенного примерно в миле справа по борту лесистого мыса Кампонг и низкого островка с редкими пальмами с другого борта, он казался чем-то невесомым, лишенным земной сущности, идеальным, принадлежащим иному измерению.

— Десять орудийных портов по этой стороне я вижу, — продолжил доктор. — И без сомнения с другой стороны имеются еще десять, что в сумме дает нам то самое количество пушек, которое заявлено. Но вот ранга я что-то не наблюдаю, если так, конечно, не называется вот тот странный шест сзади.

— Нет, сэр, — возразил Баббингтон. — Вы, полагаю, имеете в виду кормовой флагшток. Они у всех у нас есть. Дело в другом: «Ля Флеш» считается ранговым кораблем, потому что им командует пост-капитан. То есть это корабль шестого ранга, самого низшего, каким может командовать пост-капитан. Вы меня понимаете?

— Не совсем. Но само по себе судно обладает странно трогающей красотой. Но скажите, мистер Баббингтон: оно не слишком маленькое?

— Почему же? Полагаю, водоизмещение «Ля Флеш» составляет примерно четыреста пятьдесят тонн против тысячи тонн «Леопарда». Осмелюсь предположить, сэр, вас заботит ваша коллекция?

— Вот именно. Но быть может, на нем не слишком много людей, и местечко все-таки удастся выкроить. Из чучел морских слонов можно вытащить набивку и сложить их.

— Экипаж должен составлять сто пятьдесят пять человек, включая юнг. Ну, прибавьте еще и нас, пассажиров.

— Ах, дружище, — грустно промолвил Стивен и собирался уже высказать предположение, что мичманов с «Леопарда» правильнее было бы оставить наслаждаться ярким солнцем и свежим воздухом Ост-Индии, чем заставлять гнить от чахотки на переполненных палубах, но внезапно остался без собеседника. Капитан Йорк покидал корабль, и Баббингтон поспешил исполнять установленный ритуал. Спустившись в гичку, Йорк крикнул:

— Так значит, с отливом? С отливом мы мигом отойдем от берега, а мне не хочется терять ни минуты муссона.

— С отливом, — подтвердил Джек, посмотрев на часы. Потом повернулся к Стивену и сказал. — Капитан Йорк чрезвычайно любезно согласился очистить для тебя весь форпик, и нам необходимо в течение часа переправить твои сокровища. Мистер Баббингтон выделит партию матросов для переноски, а ты сам следи за укладкой. Шлюпки с «Ля Флеш» придут едва я сдам командование. Нельзя терять ни секунды.

Стивен привык к выбивающей из колеи стремительности, нечеловеческой срочности флотской жизни — вопль «Не терять ни мгновения!» отдавался у него в ушах с первого дня на службе, — но никак не ожидал, что от него потребуют переместить плоды многомесячного кропотливого труда с корабля на корабль за какие-нибудь пятьдесят три минуты. Одни минералы весили несколько тонн. Стивен раскрыл было рот, чтобы заявить протест, но понял его бессмысленность, поэтому вернул челюсть на место и растерянно оглянулся.

— Пойдемте, сэр, — заявил юный Форшоу своим чистым пронзительным голоском, ведя доктора к люку. — Я знаю только где хранятся морские слоны. Ступайте осторожнее, сэр, и держитесь обеими руками.

Форшоу частенько заботился о Мэтьюрине, в котором видел человека хорошего, но абсолютно неприспособленного к жизни. Но, вопреки помощи молодого джентльмена, равно как и первого лейтенанта, рвению грузчиков и доброжелательности большинства «леопардцев», поспешивших на выручку, едва собственные их пожитки благополучно переехали — дело нетрудное, поскольку почти все нижние чины способны оказались унести у себя на спине, оставшееся же заняло всего лишь несколько мешков, а офицерам хватало одного сундучка на двоих — так вот, вопреки этому доктор провел несколько самых адских часов своей жизни. Его мучили жара, спешка, духота, но более всего — крайнее волнение. Он даже не заметил прибытия адмиральского назначенца, принявшего командование кораблем, разжалованным в одночасье в шлюпы — поскольку «Леопард» теперь оказался под началом у лейтенанта. Матросы с радостными возгласами подтягивали к стеньге бесконечного гигантского кальмара, скабрезными смешками и жестами приветствовали появление самца — в наглядном понимании этого слова — морского льва, играючи перекидывали с рук на руки банки с заспиртованными животными — незаменимыми образцами невообразимой редкости. А на борту «Ля Флеш» все было еще хуже, стократ хуже. Здесь люди его не знали, а первый лейтенант, в отличие от Баббингтона, молодого человека, который с периода подросткового созревания был верным другом Стивена, оказался мрачным седым служакой. Его явно не вдохновлял мутный желто-зеленый след, отставленный гигантским кальмаром на марселе, гроте и прилегающем такелаже, или вомбат, натворивший делов на квартердеке. К тому же случилось то, чего доктор больше всего опасался — во мраке форпика моряки прикладывались к спирту двойной очистки, в котором хранились образцы, и постепенно веселость их росла, в то время как сноровистость падала.

В какой-то момент Форшоу потянул Стивена за рукав и сказал, что наступила пора прощения, они уходят в море, домой. Мэтьюрин выбрался из темноты на залитую светом палубу и посмотрел туда, где справа по борту стоял старый потрепанный корабль, едва не ставший их гробом. Он уже отдалялся, «Ля Флеш» ставил марсели, а поредевшая команда «Леопарда» провожала корвет нестройным криком: «Ура! Ура! Передавайте всем привет в Портсмутской гавани!». Стивен махал париком — шляпы давно уже след простыл — и смотрел на свой старый корабль, пока из-за поворота тот не скрылся за кормой. Потом он спустился вниз. Ситуация там усугубилась: аромат стоял как на Джин-Роу вперемежку с Биллинсгейтом (большинство образцов составляли рыбы),[7] голоса стали громче, а поведение развязнее. Двое юнг устроили игру, перетягивая вместо каната тюленью шкуру. Властно возвысив голос — и отпустив пару душевных тумаков — Стивен спас шкуру, а также корзину с яйцами альбатроса, которая едва не свалилась, когда «Ля Флеш», поднявший уже брамсели, накренился под дыханием муссона. Но стоило ему подхватить одну корзину или чучело пингвина или синеглазого баклана, как что-то другое уже оказывалось в опасности, и все по вине легкомыслия или чрезмерного усердия матросов. А тут еще корабль покинул спокойные воды рейда и стал кланяться на волнах, идущих с левого борта, отчего форпик и все в нем находящееся пришли в состояние непрерывного движения. Охваченный ужасом Стивен не сразу расслышал обращенные к нему слова помощника штурмана: «Наилучшие пожелания от капитана, сэр. Он просит оказать любезность составить ему компанию за обедом».

— Тишина тут! — вынужден был гаркнуть молодой офицер, после чего повторил приглашение и добавил. — Вас ждут через двадцать три минуты, сэр.

— Но не могу же я оставить свои коллекции катающимися из угла в угол, — ответил доктор. — А тут, скорее всего, до вечера не управиться. Передайте капитану мои извинения и скажите, что я буду рад принять его в любое другое время. Польщен, счастлив. Эй, сэр! — он возвысил голос, обращаясь к самому темному из углов. — Положите немедленно на место!

Через пять минут появился седой лейтенант.

— Должно быть, сэр, произошла ошибка, — сказал он, добившись внимания мистера Мэтьюрина. Капитан пригласил вас на обед. Именно капитану дано право приглашать.

Офицер сменил парадный мундир на обычный китель, и в полумраке Стивен не узнал его.

— Уважаемый сэр, — начал он. — Вы же видите как обстоят дела в этом бедламе, в этом чистилище, и наверняка согласитесь, что я не могу бросить в таком состоянии все, что здесь находится, не говоря уж об остающемся пока наверху. Сначала дело, потом удовольствия.

Мистер Уорнер возражал, напирая на «проявление неуважения — непреднамеренное, без сомнения», и обронил неудачное замечание насчет «всяких там ученых безделиц». Тон все более поднимался, и наконец Стивен, лично раскокавший одно из бесценных яиц китовой птички, не выдержал.

— Вы невыносимы, сэр. Бестактны. Довели до бешенства со своим этикетом. Вынужден просить вас: займитесь своими делами и не суйтесь в мои.

— Ну хорошо же, сэр! Очень хорошо, мистер… э-э… — протянул первый лейтенант, выходя из себя и одновременно становясь еще более суровым. — Тогда кровь ваша да падет на вашу голову.

— Какая еще кровь, хотел бы я знать? — пробормотал Стивен, возвращаясь к своим хрупким сокровищам. — Ох, беда, беда, забота! Эй, вы, черти безмозглые! Дуроломы!

Следующим, кто пришел отвлекать его от столь трудных дел, от бесплодных попыток закрепить ящики, сундуки и корзины с помощью веревок и при этом удержать в узде бестолковых помощников, был капитан Обри собственной персоной. Джек, однако, обратился сначала не к приятелю, а старшему из матросов.

— Как тебя зовут?

— Джеггерс, ваша честь. Из команды плотника, вахта правого борта.

— Прекрасно, Джеггерс. Отправляйся-ка со своими парнями на главную палубу. Передай моему старшине и стюарду, что они срочно нужны мне здесь.

— Есть, сэр.

Матросы молча потянулись наверх, похожие на захмелевших мышей-переростков — ни единого крика или возгласа не издали они, пока не скрылись из виду.

— Стивен, — сказал Джек, ловко подхватывая падающую корзинку и ставя ее на место. — У тебя, как я вижу, прямо катастрофа.

— Еще какая, — возопил тот. — С этими подлыми готами, пьяными гуннами… Я плакать готов от отчаяния… Так много надо еще сберечь, так много уже утрачено… Нет ли у тебя в кармане куска бечевки? А тут еще заявляется какой-то надоедливый малый и начинает бубнить, что я обязан отобедать с капитаном этой адской посудины! Я послал его куда подальше. Иди, говорю, подтягивай свои паруса.

«Адская посудина» рыскнула под ветер и самка морского слона заскользила к штирборту. Джек дождался, когда с наветра подойдет волна, вернул чучело назад, пропустил вокруг него веревку, завязал узел и сказал:

— Да, это был Уорнер, первый лейтенант. Стивен, есть нечто, о чем я обязан был сказать тебе раньше, и это касается флота. Приглашение капитана отклонять нельзя.

— Но почему, во имя всего святого? Приличия ради что ли?

— Неписанный закон службы требует этого. Приглашение капитана — почти что королевский приказ. Отказ последовать ему граничит с неповиновением долгу.

— Какая чепуха, Джек. По самой своей природе приглашение подразумевает допустимость, возможность его отклонить. Вам не более удастся убедить человека разделить с вами общество иначе как по доброй воле, по согласию, чем заставить женщину полюбить вас силой. Пленник — это не гость, опороченная шлюха — не жена, приглашение — не указ.

Джек отставил в сторону неписанный закон флота, хотя раньше это всегда срабатывало. В его распоряжении оставалось всего четыре минуты.

— Живее там! — гаркнул он в прямоугольник люка, затем понизил голос. — Если ты пойдешь, то окажешь мне личное одолжение. Йорк пригласил тебя исключительно из расположения к моей персоне. Если мы взамен выкажем пренебрежение к нему, это будет очень плохое начало плавания, и для меня и всех наших товарищей.

— Но Джек, — взмолился Стивен, жестом отчаяния указывая на пребывающую в хаосе коллекцию. Большинство экспонатов ездило, угрожая совершить смертельный кульбит. — Как могу я бросить все это?

— Бонден и Киллик вот-вот будут здесь, оба трезвые и достаточным запасом бечевки. А как только обед будет окончен, в твоем распоряжении окажутся и остальные «леопардовцы». Прошу, Стивен, побудь немного хорошим парнем.

— Ну ладно, — протянул тот, бросая тоскливый взгляд на оставляемые сокровища. — Иду. Но учти, братец, я делаю это исключительно ради уважения к тебе. Сам я гроша ломаного не дам ни за эти ваши неписанные тирании и угнетения, ни за местное царское величество.

— Бонден, Киллик! — крикнул Джек.

Оба явились как по волшебству. Киллик, принес то, что еще сохранилось от мундира доктора Мэтьюрина, свежую сорочку и гребень. На нижней палубе точно знали, что происходит: нализавшийся в стельку хирург «Леопарда» отказался от капитанского приглашения. Ходили упорные слухи, что доктора закуют по приказу Уорнера в кандалы, разожмут рот гандшпугом и вобьют обед в глотку, хочет он того или нет. После чего поместят под строгий арест, запретив выходить из каюты до конца плавания, а когда «Ля Флеш» придет в Помпей, отдадут под трибунал. Поэтому матросов ждало нечто вроде разочарования, когда этот самый преступник за минуту до назначенного срока появился следом за своим капитаном на палубе, при полном параде и ни в одном глазу.

— Ты будешь вежлив? — шепнул Джек на ухо другу у входа в каюту.

Неопределенный звук, сорвавшийся с губ Стивена вовсе его не успокоил, но несколько мгновений спустя, видя как Мэтьюрин отвесил элегантный поклон и бросил обходительное «к вашим услугам, сэр», он позволил себе расслабиться. Как ни крути, Стивен, хоть и страшный профан в делах мореходных, был человеком из общества. Джеку пришлось наблюдать, как на одной вечеринке его приятель расхаживал словно у себя дома, и на удивление многие из приглашенных были хорошо знакомы и даже ласковы с ним, причем иные даже весьма.

При всем неведении морских обычаев доктор хотя бы знал, что гость рангом ниже капитана не вправе заговаривать с командиром корабля пока тот сам не заговорит с ним — этакое заимствование из дворцового этикета. Поэтому за пинтой шерри и тарелкой свежесваренного черепашьего супа он сидел молча и с любезной миной, оглядывая каюту. Это была первая обставленная книгами каюта, которая встречалась ему до тех пор: книжные полки снизу доверху, среди томиков ин-кварто попадались нотные листы; обстановку дополняли столь неуместная здесь девятифунтовая пушка и небольшое квадратное пианино. Джек сказал, что капитан Йорк музыкант, также как, видимо, и читатель — никто не станет тащить книги в море забавы ради. Можно было разглядеть корешки ближайших: Вудс Роджерс, Шелвок, Энсон, объемистая Histoire Générale des Voyages, Черчилль, Харрис, Бугенвиль, Кук. Все вполне уместно для моряка. Далее Гиббон, Джонсон, а за ними бесконечной чередой собрание сочинений Вольтера в издании Келя. Над Вольтером расположилась еще даже более многочисленная коллекция «октаво» и «дуодесимо», буквы на переплетах которых разобрать не удавалось. Романы, судя по всему. Мэтьюрин с возросшим интересом посмотрел на хозяина. Темноволосый, несколько полноватый, с умным лицом; примерно ровесник Джека и наверняка такой же одержимый моряк. Йорк оставлял впечатление человека способного, но как показалось Стивену, склонного к лени.

— Мы едва не опоздали, — проговорил Джек. — Я чуть не порвал чулок, когда натягивал — ткань совершенно сгнила. Те, что вы мне передали, не могли поспеть более вовремя. А доктор просто с ног сбился, управляясь со своими научными тварями и их яйцами.

— J'ai failli attendre,[8] как сказал бы Луи XIV, — с улыбкой ответил Йорк. — Какой ужасный кошмар. Думаю, вы заметили, доктор Мэтьюрин, что флотских капитанов окружает своего рода королевский почет. По временам это выглядит так комично. Мне, однако, искренне жаль, что ваши животные доставили такие затруднения. Еще прискорбнее было мне услышать, что мое приглашение оказалось, возможно, не совсем своевременным. Могут мои парни чем-то помочь? Наш Джемми Дакс в бытность на берегу работал на ферме, это великий мастер управляться как птицей, так и со скотом.

— Вы очень любезны сэр, но живые мои образцы содержатся в полном порядке — сидят себе рядочками в моей каюте и таращатся друг на друга. Нет, именно объекты неодушевленные внушают мне некоторое беспокойство, болтаясь из стороны в сторону.

— Но сейчас все уже передано в надежные руки, — заявил Джек. — Мой старшина в форпике, он присмотрит за поклажей и все будет лучше некуда. К тому же доктор, по счастью, не все яйца сложил в одну корзину, ха-ха-ха! О да, этих корзин там несколько дюжин, и все с яйцами разного сорта: альбатросы, буревестники, пингвины…

Закончить капитан Обри не сумел — его душил хохот. Шутку насчет «всех яиц в одной корзине» вряд ли стоило почитать за верх остроумия, но она казалась очень даже недурной, да принадлежала исключительно ему. От добродушного веселья лицо его, и без того уже красное в силу воздействия ветра и солнца, сделалось совершенно пунцовым. Глаза его превратились в щелочки, а изо рта полился присущий ему искренний громкий смех, от которого зазвенели на столе бокалы. Йорк с приязнью взирал на коллегу, и Стивен, подметив данный факт, потеплел по отношению к капитану «Ля Флеш».

— Вы не сильно изменились со времен старины «Ресо», Обри, — произнес наконец Йорк. — Надеюсь, по-прежнему играете на скрипке?

— А как же, — ответил Джек, утирая слезы. — Все в одну корзину, ха-ха-ха! Бог мой, надо не забыть Софи рассказать, когда писать буду. Да, играю. А вы, как вижу, выросли до фортепиано. А как вы его настраиваете?

— Никак, — ответил Йорк. — Я заимел камертон и несколько раз пытался, но в итоге эта штуковина так и осталась жалкой скрипучей шарманкой. Эх, вот бы завербовать настройщика пианино! Но даже так я люблю свой инструмент — обходиться многие месяцы плавания без музыки выше моих сил.

— Целиком и полностью разделяю ваше пристрастие. Мы с доктором тоже пиликаем помаленьку, хотя его виолончель и моя скрипка сильно пострадали — клей и лак почти совсем сошли, а смычки нам пришлось ремонтировать при помощи самых длинных косиц нашего экипажа.

— Вы играете на виолончели, сэр?

Стивен поклонился.

— Рад слышать это, — продолжил Йорк. — И питаю трепетную надежду помузицировать вместе. Мне уже сил нет выносить собственный свой голос, а капитану, как вам известно, нечасто приходится слышать другие.

Обед, тем временем, удавался просто на загляденье — кок у капитана Йорка был получше, чем на большинстве кораблей. Пока моряки сидели за портвейном, Стивен подошел к книжным полкам.

— Куда вы их деваете когда готовитесь к бою? — поинтересовался Джек у хозяина, проследив краем глаза за другом.

— Это съемные полки, — воскликнул Йорк. — Мое собственное изобретение. Стоит повернуть рычажок за томиками Ричардсона, и полки отсоединяются от переборки. Планка, набитая по передней стороне каждой не дает книгам выпасть, и за какую-нибудь минуту вся библиотека перемещается в трюм. Ну ладно, за пару минут. Но, по правде говоря, я не так часто даю приказ очистить корабль, как обязан бы это делать. И уж явно слишком редко на взгляд моего первого лейтенанта. Дай ему волю, корабль превращался бы в пустой амбар всякий раз как барабан пробьет «все по местам»: все из кают, долой все переборки! Как будто прямо сейчас в бой.

— Он, видно, настоящий вояка?

— О, спит и видит повоевать. Отдал бы руку и ногу за право выслужиться, вроде нас, до пост-капитана, а сражение — единственный его шанс. Денег у него, бедолаги, нет совсем, а годы-то идут.

— Вы упомянули про Ричардсона,[9] сэр, — вмешался в разговор Стивен, вытащивший с полки первый том Histoire Générale и любовавшийся на округлую добродушную физиономию аббата Прево.[10] — Несколько месяцев тому мне довелось узнать, что аббат Прево перевел его на французский. Я был удивлен. Мне это сообщила одна леди, — добавил Мэтьюрин, кивнув Джеку.

— Я тоже удивился, — ответил Йорк. — Никогда бы не подумал, что он смог бы найти время, будучи занят сочинением своих превосходных трудов, да и путешествиями. У Ричардсона ведь тысячи и тысячи страниц — travail de Bénédictin.[11] Кстати, если мне не изменяет память, Прево на самом деле был бенедиктинцем, хотя и не слишком прилежным подчас. Но так или иначе, кто лучше подошел бы для «Клариссы Харлоу», чем автор «Манон Леско»? Какая проникновенность, какая глубина ума, непостижимая даже для себя самого! Вы ведь наверняка читали Ричардсона, сэр?

— Нет, сэр. Леди, о которой я упоминал, побуждала меня сделать это, и я уже взялся за первый том «Памелы». Но тут корабль стал тонуть, капитан то и дело прибегал за советом, и мне пришло в голову, что это не самое подходящее время для подобного начинания.

— Верно, чтение Ричардсона требует продолжительного периода спокойствия. Такого автора на лету не схватишь. Но теперь у вас есть все условия, уважаемый сэр! Перед вами месяцы безмятежной жизни — постучу по дереву, absit omen — месяцы полнейшего умственного спокойствия. Ведь на вашем попечении остаются лишь несколько «леопардовцев», так как для себя мы нашли превосходного хирурга в молодом мистере Маклине. Позвольте предложить вам снова углубиться в «Памелу», а затем перейти к «Клариссе». «Грандисона» я бы не стал так убежденно рекомендовать. Но не сомневаюсь, что и без того глубокое понимание доктором Мэтьюрином человеческой природы может быть углублено еще более двумя вышеупомянутыми книгами. Прошу, захватите первый том «Памелы» с собой сейчас — он прямо над вашей головой — и как только закончите, приходите за следующим.

— А вот я никогда не был большим чтецом, — заявил Джек. Его друзья перевели взоры на свои бокалы и улыбнулись. — Хочу сказать, что никогда не ладил с этими вашими романами и повестями. Адмирал Берни — в ту пору еще капитан Берни — одолжил мне написанный его сестрой том, пока мы тащились домой с конвоем из Вест-Индии. Но я его так и не осилил. Такая скука, как мне показалось. Хотя допускаю, что я и сам виноват — есть, скажем, люди не понимающие музыки. Сам-то Берни от книги был без ума, а ведь это моряк каких немного в целом флоте. Плавал с Куком, так что чего и говорить.

— Лучшая рекомендация для литературного критика, какую мне доводилось слышать, — сказал Йорк. — И как называлась та книга?

— Вот тут вы меня поймали, — покачал головой Джек. — Роман был небольшой, в трех томах, кажется. И все только про любовь. Всякий роман, который попадался мне в руки, всегда был про любовь — а я их перевидал великое множество. Дело в том, что Софи от них без ума, и я частенько читал ей вслух по вечерам, пока она сидела за вязанием. Все про любовь.

— Ну, это и понятно, — ответил Йорк. — Что еще способно разогреть кровь, дух, вообще все ваше существо до точки кипения, чтобы жизнь казалась триумфом — или трагедией, если так обернется, — и чтобы каждый день стоил целого года?! Когда вы с трепетом ждете письма! Когда вся жизнь наполняется особым смыслом! Конечно, когда наступает то, что некоторые называют неизбежным концом, все это может показаться вам смешным, а удовольствие — мимолетным. Но романы, в общем и целом, сконцентрированы именно на любви. Да и коли на то пошло, что еще заставляет мир вращаться?

— Ну, — протянул Джек, — я вовсе ничего не имею против вращения мира, скорее я даже «за». Но насчет точки кипения: что вы скажете про охоту или игру с большими ставками? А насчет войны и боя?

— Ха, Обри, вы наверняка замечали, что любовь — тоже своего рода война. Нельзя не заметить подобной аналогии. Что до охоты или игры, то это еще более очевидно. Разве не охотник вы в любви, и если добыча стоит того, разве не идет игра по самым высоким ставкам? Вы согласны, доктор?

— Еще бы. Вы совершенно правы. Intermissa, Venus diu, rursus bella moves.[12] И все же война, настоящая смертоносная война способна мне кажется, да, еще сильнее способна обострить до крайности все эмоции: чувство товарищества и дружбы, запредельные усилия. Даже патриотизм и самопожертвование исключать не стоит. А слава умеет вдохновлять лучше банальной постели. Ставки здесь еще выше, поскольку проигрыш влечет физическое уничтожение. Но как передать подобное посредством книги? В амурном поединке между мужчиной и женщиной события развиваются последовательно, одно за другим, и каждое можно описать по мере его развития. Однако в марсовых потехах слишком много вещей случается одновременно, и даже самое искусное перо не в силах придать хотя бы подобие сюжета этому хаосу. К примеру, мне ни разу не доводилось читать двух рассказов о сражении при Трафальгаре, которые сходились бы между собой в различных деталях.

— Вы дрались при Трафальгаре, Йорк, — заметил Джек, знавший, что если Стивена вовремя не закруглить, он будет часы напролет высказывать свои мысли. — Прошу, расскажите, как там все было.

Потом повернулся к Мэтьюрину.

— Капитан Йорк, как помнится, служил вторым лейтенантом на «Орионе», линейном корабле, — пояснил он.

— Ну, хорошо, — отозвался их хозяин. — Я командовал нижней батареей, поэтому во время самого боя видел немного, и осмелюсь предположить, что мой рассказ будет противоречить всем, которые доктору Мэтьюрину приходилось слышать до этого. Зато до этого обзор у меня был великолепный, потому как мы не открывали огня дольше всех, а капитан Кодрингтон вызвал нас наверх, чтобы офицеры могли посмотреть. «Орион» располагался в арьергарде наветренной дивизии. Мы шли девятыми, позади «Агамемнона» и впереди «Минотавра», и когда повернули под ветер, я как на ладони увидел дивизию Коллингвуда и всю вражескую линию, от «Бюсантора» до «Сан-Хуан де Непомусено». Они шли вот так, — Йорк раскрошил сухарь и разложил кусочки, — а их фрегаты… Нет, спасибо, я возьму зубочистки, и их половинками обозначу фрегаты.

Из обломков сухаря выползли два долгоносика.

— Видишь долгоносиков, Стивен? — торжественно спросил Джек.

— Вижу.

— Какого ты бы выбрал?

— Да невелика разница. Arcades ambo.[13] Оба суть представители вида куркулио, то есть «жучок хлебный», и какой смысл выбирать между ними?

— Ну а допустим, что надо.

— Ну тогда я взял бы того, что справа. Он существенно крупнее как в длину, так и в ширину.

— Вот и попался, — воскликнул Джек. — Ты проиграл. Разбит наголову. Разве тебе не известно, что на флоте всегда выбирают меньшего из двух долгоносиков? Ха-ха-ха!


— Мне твой друг понравился, — сказал Стивен, присоединяясь к капитану Обри после торопливого визита в форпик, где обнаружил всех «леопардовцев», чинно сидящих среди разложенных в образцовом порядке коллекций.

— Я не сомневался, что так и будет. Во всем флоте не найти более добросердечного парня чем Чарльз Йорк. Знаешь, он по дороге в порт заглянул к Софи, хотя это крюк, а он адски спешил, получив приказы. И все только для того, чтобы передать мне весточку от нее в случае, если мы все-таки уцелели — чертовски маловероятное предположение. Но она-то не сомневалась! Разве это не приводит тебя в восторг, Стивен?

— Еще бы. И все же из приподнятого твоего настроения, непомерного веселья при виде пары несчастных насекомых, и вообще из всего поведения я делаю вывод, что ты чем-то обрадован. Расскажешь, откуда Софи узнала про нас?

Джек помедлил секунду.

— Диана написала ей, — проговорил он наконец каким-то странным, неживым голосом, разительно отличавшимся от недавнего тона.

— Диана Вильерс?

— Да. Надеюсь, я не причинил тебе боли, Стивен? Мне показалось, что лучше сказать всю правду.

— Ни в малейшей мере, дружище. Я дико счастлив был это услышать. Как и услышать о ней. Есть еще что-то?

— Ну, похоже, та миссис Уоган, что удрала вместе с Хирепатом с острова Отчаяния, знакома с Дианой. По возвращении в Штаты она рассказал подруге о своих приключениях и о нас: про ледяную гору, ушедшие шлюпки, высадку на Отчаянии, приход китобоя, состояние нашего корабля и так далее. А Диана, смекнув, что творится у нас дома при таком долгом отсутствии новостей, не теряя ни минуты настрочила Софи письмо, передав добрые вести. Думаю, это весьма любезно с ее стороны, что бы там между нами не произошло раньше. Софи того же мнения. Клянется, что никогда не скажет больше злого слова — это значит, она тоже очень благодарна. Тут ее письмо, — проговорил Обри, похлопав по карману. — Всего лишь записка, нацарапанная наскоро, пока Йорк ждал, но полная любви и радости. Она шлет их и тебе, Стивен. Ждет не дождется видеть тебя у нас живым и здоровым.


«Любимая», — начал Джек свое ежедневное письмо. Послание это выросло уже до книги средних размеров, поскольку если только корабль не тонул или не шел в бой, Джек не ложился спать, не добавив в него еще нескольких строк, и поскольку не имел возможности отослать хотя бы часть его с далекого дня после выхода из Порт-Джексона; письмо совершенно почти бессмысленное, так как по ходу дел его автор обещал стать собственным своим почтальоном.

«Любимая, получил сегодня утром твое письмо, переданное — вместе с подоспевшими так кстати чулками — этим добрейшей души малым, Йорком. В жизни не испытывал большей радости, как в тот миг когда узнал, что ты и дети здоровы, и сердце твое не разорвалось по вине несчастного происшествия со шлюпками и слухов, которые неизбежно должны были появиться после прихода баркаса Гранта на Мыс. Как душевно, любезно и разумно было со стороны Дианы написать так незамедлительно. Я недооценил ее — у Дианы доброе сердце, и я буду вечно благодарен ей за такой поступок. Стивену я рассказал все как есть, и он ответил, что и не ожидал от нее иного. „Вильерс существо благородное“, — заявил он, не выказав при этом ни сожаления, ни затаенной злобы.

Что до него самого, то он в превосходном расположении духа, я его таким много лет не видел. Стивен, со всеми его увлечениями, плодотворно поработал на острове Отчаяния, потом в Ботани-Бей и еще в ряде мест в Новой Голландии, куда мы заходили, и набил „Леопард“ воистину удивительными экземплярами разных животных. Но „Леопард“ не мой уже больше. Обследование показало, что корабль не в состоянии без серьезного ремонта нести ничего тяжелее нескольких девяти- или шестифунтовых орудий, поэтому его переделали в транспорт. Мне же дают „Акасту“, почему я, в компании Стивена, Баббингтона, Байрона, оставшихся мичманов, а также Бондена и Киллика, мчусь домой со всей скоростью, которую может обеспечить „Ля Флеш“. Ты умерла бы со смеху при виде того, как Киллик ухаживает за Стивеном — это началось с той поры когда вестовой Стивена, полоумный малый, улизнул со шлюпками. Стивену такая забота совсем не по душе, но Киллик вбил в голову, что это его долг, поэтому он пришивает ему пуговицы, чинит и стирает все две с половиной сорочки, гладит шейный платок, чистит единственный приличный его сюртук и бреет нашего друга по меньшей мере раз в неделю, отметая в присущем ему любезном, но настойчивом тоне все попытки сопротивляться. Прям старая наседка, что хлопочет вокруг непослушного цыпленка. Киллик вполне представительно нарядил Мэтьюрина к сегодняшнему обеду у Йорка, и теперь корпеет над изделием, которое, по его мнению, должно стать подходящим для звания доктора париком. Он делает его из пеньковых волокон, завитых над камбузной плитой. Быть может этот шедевр сможет стать заменой ветхому убожеству, пережившему столько штормов, служившее хранилищем для битых яиц и влажных мхов и лишайников. Йорк задал нам отменный обед: жаркое из буйвола, пара уток, рагу и пудинг с вареньем. Как я и надеялся, они со Стивеном славно поладили. Кое-кто утверждает, что Йорк не самый выдающийся моряк, но человек он очень приятный, и мы, не моргнув глазом, распили две бутылки. В любом случае, у него имеется превосходный первый лейтенант, парень по фамилии Уорнер, который заставляет корабль мчаться во весь опор, почти так быстро, как я мог желать для преодоления разделяющих нас пятнадцати тысяч миль. Не сомневаюсь, что к следующему полудню их останется на две с половиной сотни меньше, потому как теперь, утопив землю за горизонтом, мы захватили полный муссон. Уорнер не сходит с палубы: кливер туда, кливер сюда, смочить брамсели и бом-брамсели — будто мы гонимся за золотым флотом — и заставляет парней с фок-мачты изрядно поплясать.

„Ля Флеш“ всегда слыл отличным ходоком, как и большинство этих плоскопалубных корветов французской постройки, но Уорнер выжимает из него даже больше, чем я мог себе представить. Возможно, он убедил Йорка завалить фок-мачту несколько сильнее, чем было бы правильно, но это хороший моряк, и в настоящий момент мы делаем одиннадцать узлов с лишним. Жаль, что они со Стивеном не сошлись нравом. Перед обедом между ними произошла перепалка, а тут еще, как назло, одна мохнатая тварь, по виду помесь медведя с обезьяной, нагадила на квартердеке. К тому же тут заведено правило не курить нигде кроме как на камбузе, и Уорнер не преминул ткнуть нам пальцем. Правило, бесспорно, хорошее, но напомнить про него можно было и потактичнее. И все же перед нами тысячи миль счастливого (надеюсь) плавания, мы идем домой, все рады, и не сомневаюсь, что эта парочка тоже поладит еще до того, как покажется берег. Я за обедом проявил необычайное остроумие, поскольку письмо твое вскружило мне голову не хуже вина, да и без вина тоже не обошлось».

Засим последовало описание острот, после чего Джек продолжил:

«Что же до того треклятого Кимбера, дорогая, то не вздумай надрывать свое сердечко: если суждено случится худшему, то так тому и быть. Даже если он разорит нас, доли дочерей в безопасности, а у меня всегда есть жалованье. Как только вернусь домой, сразу же потребую у него отчета, обещаю тебе. Пока же я не хочу предаваться терзаниям, но намерен целиком насладиться покоем, приятным плаванием и музыкой. Возможно, мне представится шанс заняться образованием своих протеже: до сей поры они естественным образом получили немалые практические навыки судовождения, зато представления о навигации у них довольно смутные. Молодой Форшоу славный мальчик — он даже миловиднее своих сестер, хотя полагаю, по мере взросления это пройдет, — но иногда у меня возникает сомнение, что он способен отличить долготу от веста. А это очень плохо для моряка, особенно для моряка, спешащего вокруг всего света в своей жене. На сем желаю доброй ночи, ненаглядная моя душенька».

В другой части корабля Стивен Мэтьюрин, не имея никого, кому мог бы исповедаться, писал сам себе, к Стивену неопределенного будущего, который единственный мог прочитать его секретный зашифрованный дневник.

«Итак, Диана написала. Этот благородный, добрый порыв вовсе не удивляет меня, поскольку целиком вписывается в ее характер; низость никогда не числилась среди ее недостатков. Не пойму с какой стати, но я рад. Хирепат, говоря о Луизе Уоган, выразился так, что даже спя с другими она остается его подругой. Кто-то из нас подметил тогда, что дружба в мужском понимании этого слова редко встречается среди обычных женщин. В уменьшенном масштабе Уоган во многих аспектах напоминает Диану. Возможно, и в этом тоже. Мне нравится убеждать себя — это у меня легко получается, — что Диана Вильерс хранит по отношению ко мне дружеские, даже нежные чувства».

Помедлив немного, он продолжил.

«Отчет Уоллиса о ситуации в Каталонии — самый интересный документ, который мне доводилось читать. Если хотя бы половина сообщенного Матеу правда, то перспективы никогда не были столь многообещающими. Но необходимо пользующееся доверием лицо, способное наладить связь между разрозненными движениями и скоординировать их усилия с действиями британского правительства, представленного в данном случае английским военно-морским флотом. Теперь, когда французы убили Эн Жайме, я не вижу более подходящей кандидатуры, чем моя собственная. Я страстно желаю очутиться там. Но желания наши не способны повлиять на бессчетные морские мили, и мне предстоит провести несколько месяцев среди своих коллекций, наслаждаясь роскошью свободного времени (хотя даже многих лет не хватит для того, чтобы составить подробное, научное описание всех образцов). Рассчитываю также насладиться музыкой и чтением. Капитан Йорк представляется деликатным, обходительным и образованным человеком, не типичным морским офицером. Он не будет ни читать, ни путешествовать понапрасну. Товарищей своих по кают-компании я видел лишь мельком. Надеюсь, они больше походят на своего капитана, чем на первого лейтенанта, потому как от них в значительной степени зависит душевный комфорт во время этого вояжа».

С «душевным комфортом» в кают-компании обстояло неважно, да и сама она по сравнению с просторным и светлым обиталищем офицеров на «Леопарде» казалась тесной конурой. Уорнер как раз являлся «типичным морским офицером» — единственный, судя по всему, его интерес заключался в том, чтобы вести «Ля Флеш» сквозь волны с наибольшей скоростью, ограничиваемой только безопасностью мачт. И хотя Уорнер был не из тех «плюнуть и растереть» лейтенантов, которых Стивен почитал проклятьем флота, слишком приятным собеседником его назвать тоже было трудно, разве только речь не заходила о плавучих якорях, мунселях и трюмселях. Ничто, казалось, не способно доставить ему удовольствия, свойственная морякам любовь к порядку граничила в нем с одержимостью. Будучи много старше товарищей по кают-компании, первый лейтенант правил ею с суровой и непререкаемой властностью.

Подобно второму лейтенанту и командиру морской пехоты Уорнер был высок ростом, и поскольку «Ля Флеш», с точки зрения конструкции межпалубного пространства, строилась для юрких и невысоких французов, о кают-компании у Стивена сложилось первое впечатление как о низкой темной пещере, населенной тремя сильно согбенными фигурами, то и дело поглядывающими на часы. Четвертый человек вошел минуту спустя, привнеся с собой аромат крепкого табака, спиртного и нестиранной одежды. Мужчина был еще выше приятелей, и еще сильнее кланялся бимсам. «Маклин, хирург», — представил его Уорнер. Доктор был молод и казался совершенно парализованным своей застенчивостью: за все время он не произнес ни звука, единственно только промычал что-то нечленораздельное и неуклюже поклонился, когда Уорнер назвал его имя.

Прозвучала барабанная дробь и в каюту хлынули люди. Когда собрались все, учитывая вестовых, расположившихся за стульями своих подопечных, места в помещении почти совсем не осталось, и стюард кают-компании, несущий гороховый пудинг и солонину, едва протиснулся к столу. Казначей, вошедший последним, удостоился со стороны Уорнера многозначительного взгляда, который плавно переместился от лица провинившегося к часам, все еще лежащим в руке первого лейтенанта. Но ни единого слова порицания, из уважения к гостям, быть может, не прозвучало. Баббингтон и Байрон принесли с собой солнце — или если не его свет, потому как в кают-компании не имелось кормового окна, то хотя бы тепло и веселье, которое у Стивена всегда ассоциировалось с собранием моряков. Офицеры с «Леопарда» нашли родственную душу в штурмане, и на их конце стола завязалась оживленная беседа, пошли в ход веселые истории из жизни, анекдоты, зазвучал смех — вспоминали прежних сослуживцев, сравнивали плавания.

Стивен наметил проявить любезность к Маклину, сидевшему рядом и жадно поглощавшему еду, производя при этом ужасные звуки, но прошла половина обеда, а ответная реакция собеседника была слабой, скорее ее не чувствовалось вовсе. Наконец, уверившись, что доктор Мэтьюрин не намерен унижать или высмеивать его, Маклин выдавил:

— У менэ эсть ваши кныги, — и добавил нечто, чего Стивен не разобрал — так силен был шотландский акцент и так тих севший от смущения голос. Но, судя выражению лица молодого коллеги, слова были вежливыми.

— Вы очень добры, — пробормотал Стивен. — Очень любезны. Вы, уверен, тоже натуралист?

Разумеется. «Еще рэбенком» Маклин «добил микля, которова отэц збил камнэм, и с тэх порр» вскрывал всех зверушек, попавших под руку — сравнительная анатомия стала его коньком. Он принялся перечислять животных, внутренние органы которых ему доводилось сопоставлять. Но поскольку «скоути-аллен», «партан», «клоки-ду» и «гоук» не позволяли представить о чем речь, шотландец стал обозначать животных соответствующими именами из классификации Линнея. От чего оставался один шаг до описания интересного процесса на латыни. Воспитанник Йенского университета, Маклин свободно владел этим языком, и Стивен без труда понимал его. Постепенно завязалась оживленная беседа, в которой почти не звучало английских слов, не считая редких «дэ» или «нэт». Они так глубоко погрузились в слепую кишку monodon monoceros,[14] когда Мэтьюрин осознал вдруг пораженное молчание, воцарившееся справа от него. Переведя взгляд, он увидел довольные ухмылки Баббингтона и Байрона.

— Мы тут как раз хвастались вами, сэр, — заявил Баббингтон. — Говорим, вы шпарите по латыни так, что епископа за пояс заткнете, а эти ребята нам не верили.

— Дилк, — вскричал Уорнер, явно не слишком довольный происходящим, — убирай со стола!

Когда принесли неважного качества портвейн, первый помощник скомандовал:

— Мистер Вайс, за короля!

Стивен выпил за здоровье Его Величества, не удержавшись от гримасы, нащупал в кармане амбойнскую чируту и встряхнулся.

— Когда будете располагать временем, мистер Маклин, почту за честь показать вам что-нибудь из моей коллекции.

Маклин вскочил. Я, мол, прямо сейчас в полном распоряжении уважаемого доктора, заявил он, не помешало бы только заглянуть на камбуз, выкурить трубочку. Последние слова были произнесены с боязливым взглядом на Уорнера.

— На камбуз, покурить? Я с вами, — заверил шотландца Стивен. — Прошу, указывайте дорогу.

«Есть некая необоримая слабость в моем характере, — добавил он про себя. — Едва только избавлюсь я от одного пристрастия, как тут же обзавожусь другим. Как не терпится мне добраться до чируты! Надо вернуться к нюханию табака».

На камбузе им были не рады. Все курильщики свободной вахты уже собрались здесь, и приход офицеров был встречен угрюмым молчанием. Молчанием и неодобрением. К своему доктору они попривыкли. Приход его никогда не вызывал радости, поскольку вынуждал всех заткнуть рты, но к нему уже притерлись. Людям не всегда нравится то, к чему они привыкают, но непривычное вызывает отторжение неизбежно. Матросы «Ля Флеш» не привыкли к этому новому доктору. «Леопардовцы» могли расхваливать его как угодно, и вполне возможно, он и впрямь был мастер обращаться с пилой и пилюлями, но все курящие «фличи» (так они себя величали) желали лишь одного — чтобы этот чужак проваливал куда подальше. Доктор Мэтьюрин уловил настроение — не по словам и не косым взглядам, но по одной внутренней силе неприятия.

— Пойдемте, коллега, — сказал он, бросая недокуренную сигару в камбузную плиту. — Нам пора.

Таково было начало близкого их знакомства, так же как начало самого приятного плавания из всех, что приходилось совершать Мэтьюрину. Муссон уверенно влек корвет на запад и юг по бескрайнему и гостеприимному морю; ни единого островка, ни судна, только изредка встречавшаяся птица напоминала о существовании земли и только облака служили их спутниками. Шла рутинная морская жизнь, размеряемая ударами колокола и привычными флотскими церемониями: скрип известняковых плит по палубе, уборка рано поутру, команда свернуть койки, предполуденные работы, сам полуденный обряд, когда не менее дюжины секстантов нацеливались на солнце с переполненного квартердека «Ля Флеш», после чего Йорк говорил: «Продолжайте, мистер Уорнер». Дудки боцмана и его помощников свистали матросов к обеду; флейта звала на раздачу грога; барабан в приятный вечерний час сообщал о приеме пищи в кают-компании, он же открывал учения и давал отбой; опять же дудки приказывали готовить койки и говорили о начале вахты. Все это было прекрасно знакомо Стивену. Что было намного менее привычно — и со временем стало производить некий гипнотический эффект — так это полное отсутствие всяких неожиданностей, которыми изобилует жизнь моряка: ни шквалы, ни штили не нарушали плавного течения дней.

«Ля Флеш» рассекал океан, бескрайний диск вод, горизонт вокруг которого оставался неизменным, не отдаляясь и не приближаясь; ход корабля не нарушали ни враги, ни штормы, ни преступления на борту. Казалось, плавание будет вечным. Прошлое покинуло Стивена, а будущее представало таким далеким и неопределенным, что казалось почти несбыточным. Его «леопардовцы», как и «фличи» Маклина пребывали в добром здравии, и как бы странно это не выглядело, соленые говядина и свинина, сухой горох, тяжелая работа, избыток рома, тесный кубрик и недосыпание совершенно не препятствовали этому. Работы у хирургов было мало, и каждое утро, позавтракав, они отправлялись в форпик, где сортировали, классифицировали и описывали сокровища, добытые на острове Отчаяния и в Новой Голландии, обнаруживая удивительные аналогии между этими формами жизни и теми, с которыми их знакомство носило более тесный характер. Иногда коллеги укрывались в логове за кнехтами, личном владении Маклина, и препарировали под светом мощных ламп, подчас далеко за полночь, окруженные густым ароматом спирта и других консервантов. Пить Маклин не любил — свойственный ему запах алкоголя был естественного свойства, — зато был курильщиком, курильщиком страшным, и в своем логове он признался Стивену, что бросает вызов первому лейтенанту, никогда не гася трубку.

Маклин являлся вполне добропорядочным молодым человеком, сыном крофтера,[15] благодаря невероятной настойчивости и усилиям он сумел приобрести достаточно знаний о медицине, чтобы стать хирургом на флоте, и весьма преуспел в анатомии, служившей ему отрадой. Для подобной работы он был идеальным напарником — аккуратным, добросовестным, грамотным и бесконечно преданным выбранной стезе. В Йене шотландец занимался под руководством прославленного Окена, и знал удивительно много о костях черепа и черепах вообще, рассматривая их как высшее выражение процесса развития позвоночных. По части литературы, музыки и прочих изящных наук Маклин был совершенный профан, но вполне мог претендовать на роль идеала с научной точки зрения, кабы не набрался премудрых немецких метафизиков в таком избытке, что даже при всем уважении к доктору Мэтьюрину не мог сдержаться и обдавал коллегу потоками цитат вперемежку с клубами табачного дыма. В плане личностном уживаться с ним было куда сложнее. Маклин редко мылся, за столом вел себя отвратительно, и обладал жуткой подозрительностью. А обнаружив, что доктор Мэтьюрин ирландец, дал полную волю нелюбви своей к англичанам. «Этте пройдохи с югха ничего не умэют дэлать как надо», — заявлял он. Да и вообще ничего не умели, пока Хантерс не натаскал их в анатомии. Они бесстыдно пользуются благами Унии,[16] при этом еще и презирают тех, кто лучше их. «Жалкое сборрище» оборванцев — где бы они были без шотландских генералов? Стивен не питал большой любви к английскому правительству за его обращение с Ирландией, по сути даже деятельно интриговал против него. Зато ощущал сильную привязанность к некоторым отдельно взятым англичанам и англичанкам, да и в любом случае не терпел хулы на эту страну ни из чьих уст, кроме своих собственных.

— Вы ошибаетесь, мистер Маклин, — отвечал Мэтьюрин, — полагая, что у англичан нет собственных генералов. Они есть, но, говоря начистоту, те из них, кто чего-нибудь стоит — лорд Веллингтон, скажем, — ирландцы. То же самое можно сказать и об их писателях. Но давайте же вернемся к теменному каналу и аномальным резцам нашей Otaria[17] — такими темпами мы не успеем составить описание даже половины семейства Phocidae[18] до прихода на Мыс. Куда там, до прихода в Англию! А образцы стремительно портятся. Умоляю, будьте осторожны с курительной трубкой, мистер Маклин! Она в опасной близости от банки со спиртом. Представьте, что случится пожар — тогда даже описанные нами образцы навсегда пропадут для науки.

Дни Стивена пролетали в хлопотах и были, вопреки унылой атмосфере в кают-компании и недостатки Маклина, необычайно радостными. Вечера он обыкновенно проводил в капитанской каюте, музицируя с Джеком и Йорком, а корабль тем временем мчался вперед, повинуясь несгибаемой воле Уорнера. Частенько доктор и обедал у капитана, отдыхая от чисто флотских разговоров и спартанской неприхотливости кают-компании — офицерам «Ля Флеш» не на что было рассчитывать, кроме своего жалованья, Йорк же обладал собственным круглым капиталом. Он держал стол и каждый день приглашал к себе двух-трех гостей из офицеров или мичманов.

После одного из таких обедов, на котором присутствовали первый лейтенант, штурман и Форшоу, Стивен вышел на квартердек, дабы выветрить пары капитанского портвейна прежде, чем присоединиться к Маклину в корабельных недрах. Дувший дотоле в бакштаг устойчивый ветер постепенно слабел, и все сильнее заходил в корму, поэтому освежал мало, а солнце, вопреки предзакатному часу, палило сильнее обычного. Это был день починки одежды, и «фличи», рассыпавшись по передней части палубы вплоть до грот-мачты, несуетно орудовали иголкой с ниткой. Тут появился Уорнер, покрутил головой, оглядывая такелаж, потрогал брасы, и отдал команду. Спокойные группки, расположившиеся между орудиями, преобразовались в хаотичную массу. Раздались три свистка боцманской дудки, и хаос приобрел форму организации, еще свисток, и корабль обрядился лиселями. Лисель-спирты изогнулись, принимая нагрузку, скорость ощутимо возросла. Одновременно освежающий ветерок совсем перестал чувствоваться. Стивен снял китель и рассеянно стал его сворачивать; мысли ученого витали вокруг аномальной отарии, резцы которой имели по четыре корня. Если догадка, что это особый вид тюленя подтвердится, а это, скорее всего так, надо будет назвать его в честь Маклина. Вот будет отличная награда, отблеск славы более ценной, чем назначение на линейный корабль, а заодно перевесит не слишком вежливые реплики Стивена в недавнем разговоре, когда Маклин сильнее обычного напирал на англичан. Подобно большинству известных доктору шотландцев, Маклин, похоже, постоянно находился во власти ощущения некоей неполноценности, причем ощущения ядовитого. Странно, ирландцам это совсем не свойственно. А тем временем ситуация в обеих этих странах…

В этот миг целый дождь предметов: монеты мелкого достоинства, табакерка, коробочка с трутом, огниво, перочинный нож, два ланцета, портсигар с чирутами, Гораций формата одна двенадцатая, несколько изюмин, коллекция мелких костей и зубов, надкусанный сухарь, пролился на палубу из карманов неосторожно перевернутого кителя. Форшоу помог все собрать и показал доктору как следует по-настоящему, по-флотски складывать мундир, предостерег насчет образования заминок и выгорания на солнце и взялся лично отнести мундир Киллику, чтобы тот поместил его на вешалку в каюте мистера Мэтьюрина. Каюта, разумеется, располагалась внизу, но путь, избранный совершившим неожиданный прыжок мистером Форшоу, проходил почему-то через коечную сетку, где кроме скользкой ткани ничто не отделяло его от белопенной волны за бортом. Совершая пируэт между фоком и выдающимся дальше лиселем мичман поскользнулся — событие, которое должно было по идее заставить побледнеть самого мистера Форшоу, но лишь заставившее доктора Мэтьюрина обеспокоиться за судьбу своего кителя. В последний момент юноша ухватился за шкот, повисел на нем некоторое время, перешучиваясь с приятелем на рее, а затем исчез за пологом паруса, чувствуя себя в такой же безопасности, как детеныш орангутанга на родной пальме. Кстати, пока он, сверкая белозубой улыбкой на загорелом лице, с волосами, развевающимися по ветру, облаченный в парадный мундир из белых бриджей и синего кителя и туфли с серебряными пряжками, раскачивался на снастях, сравнение с обезьяной казалось очень даже уместным.

— Можете вы представить себе что-то более прекрасное? — раздался хрипловатый, резкий голос Уорнера.

— Затрудняюсь сказать, — ответил Стивен.

— Гнать вовсю под ярким солнцем всегда доставляло мне наслаждение, — выпалил Уорнер. — А теперь мы подняли все, что способен нести корабль.

— Превосходная коллекция парусов, честное слово, — кивнул Стивен.

И действительно, впечатляющая картина: парус над парусом, парус за парусом, тугие, округлые и трепещущие; огромные фигурные тени, затейливая геометрия снастей и голубое пространство, не оставили его равнодушным. Но если ему не в первый раз доводилось видеть корабль, идущий под бом-брамселями и пирамидой лиселей, и взрезающий синие волны с белым буруном, разбегающимся по бортам, не часто наблюдал он на лице собеседника такое выражение голода, смешанное еще с чем-то — удивлением, а скорее даже с восхищением, обожанием, нежностью.

«Бедняга, — подумалось ему. — Инстинкт слишком силен, непреодолим даже для флегматичной натуры. Если мое предположение верно, и Уорнер педераст, то его угрюмость легко объяснима. Стоит вспомнить, что творило желание со мной, как терзало оно мое сердце — а моя страсть дозволена, и воспета, и прославлена как возвышенная — то остается лишь удивляться, как эти люди ухитряются еще не разрушить себя полностью. Жестокая судьба оказаться запертым с этим томлением на корабле, где ничего не скрыть, но скрывать необходимо, и нет ни малейшего шанса скинуть маску».

«Фличи» вряд ли были смышленее любого другого экипажа на флоте, но насколько мог заметить доктор Мэтьюрин, прекрасно были осведомлены обо всем, что творится на борту. Бесконечные придирки и безжалостность Уорнера помогали им проникнуть в сущность его натуры. Они знали, что капитан — безразличный, ленивый и добродушный человек, не питающий особых склонностей преуспеть в избранной — или еще какой-либо — профессии; что он будет драться как положено, возникни такая необходимость — примеры имелись, — но искать боя не станет. Небольшой корвет устраивает его даже больше, чем отчаянный фрегат. И хотя Йорк предпочел бы служить на Средиземном море, где можно предаваться созерцанию греческих руин, он вполне счастлив доставлять почту из Индий и обратно, возложив обязанность вести корабль на распорядительного первого лейтенанта. Матросы знали, что боцман с плотником ухитрились переместить на удивление значительную часть припасов в труднодоступные места, и не сомневались, что припрятанное исчезнет, как только «Ля Флеш» придет на Мыс. Тайной оставалось только кто в доле.

Знали моряки еще кучу разных вещей, подчас совсем не важных, вроде открытия, что для мичманов с «Леопарда» плавание превратилось в сущую пытку. Джек Обри являлся совестливым капитаном, он считал долгом сделать из юношей, по большей части вверенных ему друзьями или знакомыми, не просто офицеров, знающих толк в своем ремесле, но и людей с развитыми моральными принципами и способными вращаться в культурном обществе. В течение первой половины плавания «Леопарда» он переложил большую часть этой работы на школьного учителя и капеллана. С момента исчезновения данных лиц у капитана маловато было времени заниматься воспитанием. Зато теперь весь день напролет находился в его распоряжении, и часть этого дня — гораздо большую чем хотелось бы юным джентльменам — он посвящал натаскиванию своих учеников по «Элементам навигации» Робинсона, «Эпитомам» Нори и «Политическому образованию» Грегори.

Со своей стороны Джек получил довольно скудное образование по части общественных, да и прочих, наук, и немало почерпнул из Грегори по мере преподавания его мичманам — точный перечень царей Израиля, например. Наверняка во времена Испанской тревоги,[19] когда он впервые вышел в море, существовало немалое число совестливых капитанов, но те, с которыми сводила его судьба, ограничивались тем, что наблюдали как их мичманы пьянствуют и распутничают в дозволенных пределах. Пределы эти колебались в зависимости от предпочтений капитана. Только на одном из ранних его кораблей имелся школьный учитель — джентльмен, проводивший часы бодрствования в алкогольном полузабытье, — так что если не считать пары классов в сухопутной школе, где ему в голову вбили начатки латыни, Джека с точки зрения литературной можно было причислить к «животным, которые погибают».[20] Мореходные предметы, конечно, давались ему легко — моряком он был от рождения, а потом еще возлюбил математику — союз получился запоздалый, но плодотворный. Но для нового, выказывающего все большее тяготение к науке флота, это казалось уже недостаточным. Его воспитанникам следует прибавить к Робинсону еще и добрую порцию Грегори. Поэтому Обри заставлял их штудировать «Современное состояние государств Европы, беспристрастно изложенное»; готовил к тому, что журналы юношей со временем подвергнутся проверке со стороны придирчивой экзаменационной комиссии; наблюдал, как старшина учит их вязать сложные узлы и сплеснивать.

Его огорчало, что ученики так безразличны и бестолковы ко всему, кроме вязания узлов и сплеснивания, ведь намерения у Джека были самые наилучшие. В прошлые плавания ему попадались мичманы, разделявшие его любовь к математике, обожавшие сферическую тригонометрию, отчего одним наслаждением было учить их навигации. Но только не в этот раз.

— Мистер Форшоу, что такое синус? — спрашивает Джек.

— Синус, сэр, — отвечает скороговоркой Форшоу, — это когда проводишь прямую через один конец дуги, перпендикулярную радиусу, проведенному через центр к другому концу дуги.

— И как он соотносится с хордой этой дуги?

По лицу мистера Форшоу растекается растерянность, он обводит глазами дневную каюту, предоставленную капитаном Йорком своему гостю, но не находит подсказки ни в изящном ее убранстве, ни в световом люке, ни в девятифунтовом орудии, съедавшем столько места, ни на невыразительной и злорадной физиономии своего приятеля Холлиса, ни в названии романа «Превратности благородной жизни».[21] Да, если благородной жизнь на борту «Ля Флэш» назвать было трудно, то превратностей она была полна, это точно. После долгих раздумий юноше все еще нечего предложить в качестве ответа, только то, что соотношение это явно очень близкое.

— Так-так, — протягивает Джек. — Вам следует еще раз перечитать страницу семнадцать. Но я вызвал вас не за этим, причина в другом. В Пуло-Батанге мне передали изрядное количество почты, и я только сейчас добрался до вот этого письма от вашей матушки. Она умоляет меня проследить за тем, чтобы чистя зубы, вы двигали щеткой не только из стороны в сторону, но и вверх-вниз. Усвоили, мистер Форшоу?

Форшоу нежно любит свою матушку, но в данный момент желает, чтобы она навеки лишилась способности держать перо.

— Так точно, сэр, — отвечает он. — Вверх-вниз, не только из стороны в сторону, сэр.

— Что кажется вам таким смешным, мистер Холлис?

— Ничего, сэр.

— Кстати, раз уж зашла речь, у меня письмо от вашего опекуна, мистер Холлис. Он беспокоится о духовном вашем воспитании и спрашивает, не пренебрегаете ли вы чтением Библии. Вы не пренебрегаете Библией, осмелюсь предположить? Это всех касается.

— О нет, сэр!

— Рад слышать. Где, черт побери, вы окажетесь, если станете пренебрегать Библией? Скажите-ка, мистер Холлис, кто такой Авраам?

Поддетый адмиралом Друри упоминанием про Содом, Джек тщательно изучил эту часть священной истории.

— Авраам, сэр… — бледное одуловатое лицо Холлиса начинает наливаться пугающе багровым цветом. — Ну, Авраам был…

Но дальше не следует ничего, кроме невнятного бормотания про «лоно».

— Мистер Питерс?

Мистер Питерс выражает уверенность, что Авраам был очень хорошим человеком, торговцем зерном, наверное, раз кто-то говорил про «семя Авраамово».

— Мистер Форшоу?

— Авраам, сэр? — бойко отвечает Форшоу, с присущей ему быстротой обретший присутствие духа. — Э, это был всего лишь обычный треклятый еврей.

Джек вперяет в ученика строгий взгляд. Этот Форшоу издевается над ним? Возможно, если судить по подчеркнуто невинной физиономии.

— Бонден! — восклицает капитан. Старшина, который поджидает за дверью с куском парусины и линьком, назначение которых отучать молодых джентльменов от неуместных шуток, входит в каюту. — Бонден, привяжите-ка мистера Форшоу к пушке и подайте мне линек.


— Золотые деньки, доктор, просто золотые, — сказал штурман «Ля Флеш», обращаясь к доктору Мэтьюрину.

Где-то далеко-далеко с подветра грандиозная пылевая буря в Африке создала такую завесу, что солнце, опустившись за нее, окрасило небо в янтарный оттенок, а морю придало нефритовый цвет. Однако через несколько минут им предстояло насладиться очередным зрелищным погружением светила в пурпурный нимб, когда волны приобретут насыщенный цвет аметиста. Стивен — руки сцеплены за спиной, губы поджаты, широко распахнутые глаза смотрят поверх рым-болта, устремляясь в никуда — стоял на квартердеке. Он издал гортанный присвист.

— Я говорю деньки нынче золотые, — уже громче повторил штурман, улыбнувшись ему.

— Так и есть, — воскликнул Стивен, очнувшись от грез о Диане Вильерс и оглядываясь по сторонам. — Такой свет мог бы запечатлеть Клод, доведись ему оказаться в море. Но вы, не сомневаюсь, выражаетесь фигурально, да? Имеете в виду быстроту нашего продвижения, отсутствие штормов, спокойствие океана?

— Именно. За всю среднюю вахту я даже не прикоснулся к шкоту или брасу, а матросам из забот остается только конопатить, не считая впередсмотрящих и рулевых. Никогда не видел подобного перехода: что ни сутки, так по меньшей мере двести миль, и так без перерыва. Золотые деньки. Хотя для него вот этот денек получился кровавым.

Штурман кивнул в сторону Форшоу, который медленно ковылял к носовому люку. Подбородок юноши дрожал, приятели ободряюще шептали ему на ухо: «Держись, старик, не показывай виду перед этими треклятыми „фличами“». Последние, кучка ухмыляющихся мичманов, собрались у поручней бакборта.

— Всегда есть нечто в несчастье близких, что не может не радовать нас, — заметил Стивен. — Обратите внимание на злорадные ухмылки тех сопливых мичманов. Бедное дитя, надо сделать ему припарку из толченого льняного семени, это послужит также хорошим обезболивающим.

— Но насчет золотых деньков вы правы, штурман, — продолжил доктор после небольшой паузы. — Если подумать, даже не припомню когда я с большим удовольствием проводил время в море. Кабы не беспокойство за моих сумчатых, нечего было бы и желать.

— Они хворают, сэр?

— Им не хватает собственного помета. Точнее, вомбаты страдают из-за отсутствия оного. Их помещения тщательно убирают два раза в день, а иногда, как подозреваю, и ночью. Я начинаю склоняться к мысли, что военный корабль — не место для помета, да и для стаи вомбатов, видимо, тоже. Но мне все-таки жаль, и я жду не дождусь, когда мы достигнем Мыса. В Саймонс-таун у меня живет превосходный друг, который содержит почти на воле некоторое количество африканских муравьедов. Ему я и сдам своих сумчатых. Не подумайте, тем не менее, что я намерен бросить хоть тень оскорбления на «Ля Флеш» — это…

Он хотел употребить выражение «удобный агрегат», но посмотрев на добрую сотню «фличей», снующих по узкой палубе с пустыми ведрами, предпочел сказать «ухоженное судно».

— Терпеть не долго, доктор, — произнес штурман. — Хотя сейчас на западе такое марево — Господи, вся палуба отливает красным! — могу пообещать вам, что ветер удержится. И если только я не жестоко ошибся в вычислениях, завтра мы увидим землю.


Вычисления штурмана оказались правильными. «Ля Флеш» вышел к берегу с точностью, не оставлявшей желать лучшего, и на следующее утро он, подгоняемый приливом, уже скользил под одними марселями по бухте Саймонс-бей, к такой памятной стоянке. Такое замечательно тихое плавание после недель беспрерывного завывания ветра в снастях и плеска воды, рассекаемой корпусом. Тишиной встретил их проплывающий за бортом берег; эта вековая, похожая на сон тишина была, наконец, нарушена салютом «Ля Флеш», громогласным ответом и плеском станового якоря.

С этого момента покой закончился. Посыльному кораблю полагается входить в порт и уходить из него с намного большей спешкой нежели обычному военному судну. «Ля Флеш» пополнял запас пресной воды так, будто его судьба зависела от необходимости захватить следующий отлив; снаряжение, запасной рангоут и припасы хлынули на него рекой — и тайным ручейком вытекали на берег. Снова и снова Стивен слышал вопль: «Не терять ни минуты!». Он без конца колесил по пыльным улицам Кейптауна с шаткой тележкой, полной очумевших сумчатых. Им, накрытым сеткой, предстояло сидеть там до тех пор, пока не найдется подходящее убежище — приятель Мэтьюрина, ван дер Поель, съехал из дома вместе с муравьедами и прочим имуществом. У Стивена оказалось столько хлопот на берегу, что только когда «Ля Флеш» уже вышел в море и они уселись обедать за капитанским столом, он услышал про войну с Соединенными Штатами.

Новость эту на борту корвета восприняли со смешанным чувством. Те из офицеров, что не забыли Войну за независимость, были рады; те, кто имел в Америке друзей или считал все это дело состряпанным шайкой тори и армией, да и просто полагал стремление к независимости естественным, сожалели о случившемся. Были и такие, кто предлагал оставить политику политикам, но высказывал мысль, что если война с американцами будет такой же успешной, как против Бонапарта и его союзников, то чего еще и желать? К тому же есть надежда разжиться призовыми деньгами. Славные деньки испанских золотых галеонов миновали навеки, французские призы встречались реже и реже, зато американские «купцы» перевозят значительную долю грузов по всему миру, и повстречать их можно в любой момент. Бонден поведал Стивену, что нижняя палуба в целом не рада — за исключением нескольких кадровых военных моряков, матросы были завербованы с торговых судов или на берегу, многие ходили на американских кораблях и у всех имелись приятели-янки. Хотя шанс получить призовые деньги был заманчив, матросы не видели особого смысла драться с американцами. В настоящий момент на борту находилось с полдюжины последних, и они практически ничем не отличались от англичан, ни обликом, ни речью — лучше, пожалуй, и не скажешь. Французы — дело другое. Это чужаки, и воевать с ними в некотором роде естественно. Но говоря в целом, экипаж воспринял новость о войне как не слишком важную — в ней могут быть свои преимущества, но это сущая безделица по сравнению с борьбой против Франции. Подробности еще не достигли Мыса, но все и так знали, что у Штатов нет ни одного линейного корабля, тогда как у Англии их больше сотни только в море, не говоря строящихся и состоящих в резерве. И хотя по части, касающейся моряков, исход войны не вызывал вопросов — разве последние двадцать лет Королевский флот не занимался исключительно тем, что топил, сжигал и пленял оптом и в розницу любые вражеские корабли, осмеливавшиеся против него выступить? — Йорк выражал сомнение, если не озабоченность, развитием боевых действий на суше. Раз американцы смогли побить англичан в восемьдесят первом, то почему им не сделать этого снова, тем более теперь, когда лучшие полки задействованы на Полуострове? Да и населяющие Квебек французы вряд ли ревностно встанут за британцев. Сильнее всего страшило капитана то, что скрытно перейдя границу, янки могут напасть на военно-морскую базу в Галифаксе с тыла. Это создаст изрядные проблемы. Но даже так он почти не волновался за успех флота. Есть еще Вест-Индия, есть Бермуды, и это не говоря о родных базах. Вместе с Джеком они прикидывали состав эскадры, необходимой для сдерживания или уничтожения — в случае генерального сражения — американских морских сил, исходя из допущения, что Галифакс потерян.

Профессиональное любопытство заставляло их постоянно следить за флотами других держав, даже таких юных как Соединенные Штаты, поэтому когда Стивен спросил: «Не подскажете ли, из чего состоит американский флот?», — капитаны могли дать ответ без дополнительной подготовки.

— Помимо шлюпов и бригов в него входит всего восемь фрегатов, — заявил Йорк. — Только восемь, не больше. Настоящее безумие начинать войну, имея восемь фрегатов, это когда у противника более шестисот вымпелов в боевой готовности, и при этом надеяться на какие-то успехи по части флота. Впрочем, настоящая их цель — Канада. В море янки ни на что не способны — ну разве ухватят пару призов до того, как наши корабли установят блокаду Чезапика.

— Восемь фрегатов, — кивнул Джек. — Два из них по сегодняшним меркам и фрегатами величать не стоит: один с тридцатью двумя орудиями, другой с двадцатью восемью, называется «Адамс». Еще три несут восемнадцатифунтовки, по тридцать восемь на каждый. Следующее трио одного класса с нашими, хотя, пожалуй, немного покрупнее: «Констеллейшн», «Конгресс» и «Чезапик». И наконец, три больших, гораздо тяжелее любого фрегата нашего флота: «Президент», «Контитьюшн» и «Юнайтед Стейтс». Они относятся к рангу сорокачетырехпушечных и вооружены двадцатичетырехфунтовками. Как мне хочется, чтобы «Акасту», а заодно «Эндимиона» с «Индефатигеблом» отправили на американскую станцию, где мы могли бы померяться силами с этими американцами! Думаю, так и будет: пострелять под Галифаксом придется вволю.

— Когда ты сказал, что они тяжелее чем любой наш фрегат, ты имел в виду физическую величину или мощь артиллерии?

— Я говорил именно про пушки. На них стоят длинноствольные двадцатичетырехфунтовые орудия против наших восемнадцатифунтовых — то есть они стреляют ядрами весом в двадцать четыре фунта, а мы — в восемнадцать. На шесть фунтов тяжелее, понимаешь? — терпеливо пояснил Джек. — Но разумеется, одно влечет за собой другое. Американские сорокачетырехпушечные имеют водоизмещение около полутора тысяч тонн, тогда как наши тридцативосьмиорудийные — едва за тысячу. «Акаста», если не ошибаюсь, имеет тысячу сто шестьдесят тонн и несет сорок восемнадцатифунтовок.

— Не предоставляет ли это большого преимущества врагу? Предположим, если он вознамерится ударить твой корабль носовой фигурой, то разве его масса не отправит тебя ко дну, как это произошло с турками при Лепанто?

— Дорогой доктор, — вмешался Йорк. — То была тактика галер. В современной военной науке вес корабля не имеет такого значения, разве что позволяет нарастить толщину бортов с целью надежно защитить свои расчеты от стрельбы с дальней дистанции и дает возможность нести более тяжелые пушки. Когда сходишься с противником рей к рею, это уже не важно: восемнадцатифунтовое ядро способно причинить почти такие же повреждения как двадцатичетырехфунтовое, при условии, что орудие правильно зарядили и точно навели. Когда я был третьим лейтенантом на «Сивилле», тридцать восемь орудий, мы схватились с «Ля Форт», сорокачетырехпушечным фрегатом с двадцатьючетырехфунтовками. Так вот, когда мы его взяли, выяснилось, что враги потеряли убитыми и ранеными сто двадцать пять человек, а у нас было убито только пятеро. Мы снесли у него все мачты, не потеряв сами ни одной. Это случилось в девяносто девятом.

— А еще в год Трафальгара Том Бейкер, — сказал Джек, — ты же помнишь Тома Бейкера, Стивен: страшно неуклюжий, рыжий как морковка парень, у него прелестная жена, которая по нему с ума сходит. Так вот, Том Бейкер на «Фениксе», тридцать шесть орудий, причем калибром мельче, чем обычно, взял после кровавой драки сорокапушечную «Дидону». Но знаете, Йорк, мне кажется, не стоит посылать слишком много линейных — никакой фрегат, даже сорокачетырехпушечный, не станет ввязываться в бой с линейным кораблем. Вот что я предлагаю: «Акаста», «Эгипсьенн»…

Постепенно Стивен потерял нить разговора, взял виолончель и стал рассеянно перебирать струны. Он уже сформировал свою точку зрения на эту болезненную, ненужную войну — ненужную, и все-таки неизбежную при такой политике — и высказал ее в давнем разговоре с Уоллисом. А повторяться он не любил. Что его беспокоило, так это судьба Дианы Вильерс, оказавшейся теперь во вражеской стране, и дела разведки. Впрочем, по части разведки его куда более волновала Каталония. Ему хотелось побыстрее оказаться там, и хотя «Ля Флеш» рассекал воды южной Атлантики с той же великолепной скоростью, что и воды Индийского океана, Мэтьюрин вынужден был обуздывать себя с необычайной силой, дабы не сорваться в истерию нетерпения и жалоб. Он полагал, что Йорк вполне вероятно прав в отношении Канады, но ему совсем не нравились разговоры насчет возможной морской войны. Если она случится, многие храбрые мужчины с обеих сторон будут убиты или жестоко изувечены, многие женщины испытают страшное горе, огромное количество сил, имущества и денег будет растрачено впустую, отвлекаясь от единственной главной цели. И при всем том война эта останется побочной, дурацкой прихотью и кровавым недоразумением. Стивену хотелось, чтобы Джек и Йорк не уделяли столько времени американскому флоту, забывая про музыку. Он уже устал от этих идеального состава эскадр, стратегий и новых морских баз.

Американский флот так и оставался главным предметом разговоров: американский флот на завтрак, на обед и на ужин. Не в силах выдерживать этого, Стивен стал проводить большую часть времени на палубе или на крюйс-марсе. Корвет шел в излюбленных альбатросами водах, там, где холодное течение омывает западный берег Африки, и доктор часами наблюдал за скольжением величественных крыльев над длинными зеленоватыми валами. Но когда темнота или холод — а холодно было необыкновенно, так холодно, что он благословлял день, когда высадил на берег своих сумчатых, животных особенно подверженных легочным заболеваниям — загоняли Мэтьюрина в кают-компанию, там его снова поджидали «американцы». И не только пресловутые фрегаты, но даже бриги и шлюпы от «Хорнета» с двадцатью орудиями до «Вайпера» с двенадцатью, и все с утомительными деталями вплоть до последней пушки и карронады, вертлюжных орудиях на марсах и над планширем.

В кают-компании настрой совершенно отличался от капитанских апартаментов. Мистер Уорнер не боялся ни за Канаду, ни за Галифакс. Как ни в грош не ставил и американский флот. А поскольку он был единственным человеком на борту, кому довелось сражаться с американцами, к его мнению прислушивались.

— В бытность свою мичманом в восьмидесятом, — рассказывал первый лейтенант, — я служил под началом Джека «Плохая Погода» Байрона на американской станции, и нагляделся вдоволь на этих янки. Жалкое зрелище, сэр, жалкое: они не провели с толком ни одного боя. Презренные корабли — скорее приватиры, чем настоящие военные. Но чего ожидать от людей, которые считают, что коммодор — постоянное звание, жуют табак на квартердеке и прыскают слюной куда ни попадя?

— Но быть может, им удалось развиться за прошедшее время? — вопрошал Стивен. — Кажется, я припоминаю, что в ходе их короткой войны с Францией в девяносто девятом их фрегат «Констеллейшн» взял «Л’Инсуржант»?

— Совершенно верно, сэр. Но вы забываете, что на «Констеллейшн» стояли двадцатичетырехфунтовые орудия против двенадцатифунтовок «Инсуржанта». Как и о том, что «Ла Ванжанс», вооруженный восемнадцатифунтовками, практически разнес «Констеллейшн» в щепки. А главное, чего вы не приняли в расчет, доктор, это что в обоих случаях янки имели дело с иностранцами, а не англичанами.

— М-да, — протянул Стивен, — не могу не согласиться.

— Мой брат Нампс… — начал было казначей.

— «Ванжанс» был вооружен сорокадвухфунтовыми бронзовыми карронадами, — перебил его второй лейтенант. — Мне это хорошо известно, потому что я служил третьим не «Сейн», когда мы взяли «Ванжанс» в проливе Мона.

— Мой брат Нампс…

— И карронады эти были установлены на станки, работающие на новом, безоткатном принципе. Позвольте, я нарисую схему на салфетке.

Отчаявшись заполучить широкую аудиторию, казначей обратился к Стивену и Маклину. Но Стивен, не ожидая ничего доброго ни от истории про брата Нампса, ни от устройства безоткатного станка, выскользнул из каюты.

Дискуссия продолжалась и без него, по-прежнему вращаясь вокруг американцев, поскольку и этому самому Нампсу довелось посетить Соединенные Штаты. Продолжалась она и в каюте; хотя там накал был пониже, но все равно, для человека, не являющегося моряком, разговор не представлял интереса. Бывали времена, когда Стивену казалось, что они никогда не прекратят и эта пытка доведет его до могилы, поскольку, спасаясь от бесконечной болтовни, он вынужден был мерить шагами палубу в холодной сырой тьме или искать убежища в форпике, почти таком же сыром и холодном, да еще и вонючем словно склеп. Найти покой в своей каюте тоже не представлялось возможным, поскольку от мичманского кубрика ее отделяла такая тонкая перегородка, что даже плотные затычки из ваты, которые Стивен вставлял в уши, не спасали его от гомона юнцов. «Чем старше я становлюсь, — размышлял он, — тем нетерпимее делаюсь к шуму, скуке и распущенности. А я и раньше не был сильно приспособлен к морской жизни».

Затем внезапно, словно в одночасье, «Ла Флеш» оказался среди чистейшей синевы вод. Утренний воздух встречал теплом, жилеты и шерстяные шарфы были отложены, и полуденные измерения солнца с квартердека проводились мужчинами и юношами в легких морских тужурках. Вскоре исчезли и они, и тропик Рака пересекали в одних рубашках. Обед у капитана, требовавший парадной формы, уже никем не воспринимался так радостно — за исключением мичманов, этой тощей, вечно голодной шайки. Скудный запас личной провизии, приобретенной юнцами на Мысе, давно уже был прошикован, и теперь им приходилось куковать на одной солонине с сухарями.

Корвет поднялся уже значительно севернее тропика Рака, когда фантастическое везение на ветер изменило ему. Юго-восточный пассат имел в своем составе слишком незначительную долю «южности», поэтому «Ля Флеш» оказался ближе к Бразилии, нежели рассчитывал, когда ветер стих, оставив корабль качаться на крупной зыби под солнцем столь огромным, столь близким и столь палящим, что даже к исходу ночи металл орудий еще обжигал руку.

Через неделю такой пытки, когда все воспоминания о холоде обратились в прах и даже ощущение легкой прохлады отошло в область воображаемого, со стороны экватора, то есть прямо противоположной их желаниям, потянул ветерок. Паруса снова наполнились, корабль ожил и пришел в движение. Теперь Уорнер растрачивал все свое умение, а перегревшиеся матросы — весь свой пыл, чтобы медленно пробиваться к норду.

Первый лейтенант делал это с искусством, заслужившим восхищение всех, кто, вроде капитана Обри, мог оценить его усилия, но остававшимся незамеченным для Стивена и Маклина, которые понятия не имели о таких вещах. У докторов в лазарете на руках имелось несколько любопытных случаев солнечного ожога наряду с привычными недугами, проявившимся у тех из матросов, что не напрасно потратили краткие моменты дозволенного или украденного досуга в Саймонс-тауне. Но больше всего ученых поглощало то, что еще не успело сгнить и разложиться в форпике: кости, по преимуществу, просоленные шкуры, мелкие животные или органы, помещенные в алкоголь. Теперь все было хотя бы занесено в каталог и более-менее подробно описано. Маклин оказался фанатичным каталогизатором и на удивление ловким прозектором, да и вообще неутомимым, самоотверженным работником. После целого дня жары такой нестерпимой, что расплавленная смола капала с рангоута, а палубные швы под ногами вскипали пузырями — это после двадцати таких дней подряд, когда все корабельные шлюпки приходилось буксировать за кормой, чтобы они не рассохлись — Стивен оставил коллегу в частном его логове, заниматься вскрытием зародыша ушастого тюленя, сокровища из самой большой банки со спиртом. Хотя этот тюлень принадлежал, вероятно, к неизвестному науке виду, которому предстояло получить наименование Otaria macleanii и покрыть своих первооткрывателей неувядаемой славой, Стивен не мог больше выносить густой смеси из табачного дыма — Маклин работал, не выпуская изо рта трубки, — паров алкоголя и духоты, скопившейся в непроветриваемом помещении, и это после поданного за обедом горохового пудинга. Пожелав шотландцу доброй ночи, посоветовав не перетруждать глаза и получив в ответ рассеянное «угу», Мэтьюрин выбрался по трапу на палубу.

Вахта сменилась уже давно и на корабле царила тишина. Он скользил под одними марселями, рассекая невысокие пологие волны со скоростью узла в два. На вахте стоял штурман, а он был не из тех, кто мучает матросов упражнениями с кливером и стакселями после дня изнурительной работы по очистке заросших щетиной из водорослей бортов ради ничтожной прибавки в скорости. Освоившись с темнотой, Стивен различил его фигуру рядом с квартирмейстером у штурвала, тускло освещенного фонарем нактоуза. Немного далее, у гакаборта, Джек изучал с мичманами звезды, слышался высокий голос Форшоу, перечисляющего светила Южного Креста. Какие звезды! Молодая луна зашла, и они сияли на бархате неба, подвешенные, доктор готов был поклясться, на различной высоте, а Марс выделялся на их фоне красным пятном. От моря тянуло некоей свежестью, влажные пары казались прохладными даже, и Стивен пошел вперед по середине палубы, где прежде стояли шлюпки и где теперь расположились спящие или по меньшей мере дремлющие матросы, укрывшиеся с головой бушлатами. Лавируя между них доктор дошел до бака, потом осторожно добрался по бушприту до блинда-рея. Тут он развернулся, устроился поудобнее и отдался размеренным движениям корабля, глядя то на призрачный фор-марсель, то поднимая взор до клотика, описывающего между звезд замысловатые кривые, то опуская до водореза, рассекающего с легким белым свечением темное море. Неумолчно повизгивали, как живые, блоки, поскрипывало и потрескивало дерево корпуса, шипела, журчала и струилась вода. Стивен чувствовал страшную усталость, и сам не знал почему, разве что по причине постоянного бессмысленного беспокойства из-за Дианы — она так и стояла перед его мысленным взглядом все эти дни — и событий в Каталонии. Раз за разом отбивали склянки, и вахтенные докладывали «Все в порядке!» с занимаемых ими постов. Возможно, эти монотонно повторяемые восклицания воздействовали на его подсознание, быть может виновата была еще одна из нескольких тысяч причин, но спустя некоторое время разъедающее душу томление превратилось в спокойную, чисто физическую усталость и уютное желание спать. Он пополз назад, переводя дух и цепляясь за снасти. Если Джек или Бонден найдут его сейчас, не миновать ему выволочки, причем серьезной. Кое-как Стивен выбрался и пошел на ют. Джека со звездочетами там уже не было, так что, перемолвившись словечком со штурманом и полюбовавшись кильватерным следом — слабо фосфоресцирующей струей с плескающимся в ней, словно небольшие киты, черными телами шлюпок, доктор спустился в каюту.

К несчастью, мичманы еще не улеглись. Самый бойкий из молодых джентльменов воспитывался у дяди, преподавателя Окфорда, и был инициатором веселых ночей. Эта оказалась одной из них, и через вату затычек до Стивена доносилось:

Капитан был очень зол.

Окунул свой шпринт в фосфор.

И теперь сияет он,

Указуя на Босфор.

Снова и снова исполнялась эта песенка и всякий раз по завершении ее раздавался взрыв смеха. Похоже, с каждым повтором веселье разыгрывалось, и к четырем склянкам мичманы не успевали еще пропеть «был очень зол», как уже захлебывались от хохота.

«Четыре склянки уже, треклятые подло-свины», — проворчал Стивен, еще плотнее запихивая затычки. Пяти склянок он уже не услышал, провалившись в глубокий, бездонный сон. Следующее его впечатление казалось крайним, всеобщим и необъяснимым насилием — Джек тряс его, вытягивая из койки и вопя: «Пожар! Пожар! Корабль горит! Быстро на палубу!».

Ничего не видя из-за дыма, Мэтьюрин схватил дневник и шкатулку с письменными принадлежностями, и последовал за путеводным фонарем Джека через опустевший орлоп-дек к носовому люку. Палуба мерцала, красные отблески окрашивали дым и паруса, время от времени языки пламени вырывались из главного люка. Змеились пожарные рукава, полуголые матросы налегали на помпы. Стивен, в одной сорочке, постоял с минуту, оценивая ситуацию, потом ринулся обратно к каюте, но едкий дым отогнал его, а спустя мгновение целый фонтан искр и огня взметнулся из светового люка. Грот- и крюйс-марсели и их просмоленный такелаж занялись в мгновение ока, горящие ошметки полетели на палубу, устраивая другие очаги. Бухты канатов, высохшие доски — все загоралось с неимоверной скоростью и силой. Вскоре, когда главный пожар охватил брошенный трюм, послышался оглушительный рев.

Матросы побросали помпы и побежали к поручням, глядя на капитана Йорка.

— Вахта правого борта, покинуть корабль! «Леопардовцы», в синий катер!

Все побежали вперед, туда, где были подтянуты к борту шлюпки. Суета была не панической, но достаточно жестокой для Стивена, которого сбили с ног и едва не затоптали. Он почувствовал, что его поднимают и услышал мощный клич Бондена: «Эй, посторонись! Дорогу!». Тут подоспел Баббингтон, ухватил доктора за ноги, и вдвоем они понесли своего подопечного к шлюпке.

— Всем на бак! — закричал Йорк. И через секунду скомандовал. — Вахте левого борта покинуть корабль!

Пламя теперь взметалось еще выше. Началась некоторая неразбериха, люди прыгали в воду, раздавались вопли: «Давайте же, сэр, уходите!». Но в зареве все еще виднелись фигуры Йорка, Уорнера и канонира, которые бегали вдоль палубы, стреляя из пушек, чтобы те не выпалили самовольно от разогрева и не попали нечаянно по шлюпкам. Последние три орудия грохнули залпом, и Йорк, последний человек на корабле, сиганул за борт.

— Отваливай! — скомандовал он, и его гичка ринулась вперед, возглавив процессию, гребцы налегали вовсю.

Через некоторое время матросы перестали грести и стали смотреть на свой корабль. Они смотрели и смотрели, не говоря ни слова. Через полчаса корвет взорвался. Громадная багровая вспышка разорвала небо, затем наступила кромешная тьма и послышался плеск обломков корпуса, мачт и реев, падающих во мраке в пустынное море.

Глава третья

Синий катер имел восемнадцать футов в длину и, приняв на борт тринадцать человек, был чрезмерно переполнен и угрожающе осел. Пассажиры сидели молча и большей части неподвижно, вжимаясь в жалкую тень, которую могли найти. Ее было до обидного мало под высоким тропическим солнцем, но теперь светило быстро катилось к закату, окрашивая западную сторону горизонта. Ощутимое облегчение, поскольку, сияя в зените, солнце было таким палящим, что его стоило назвать невыносимым, если бы им в любом случае не приходилось терпеть. Терпеть приходилось много чего помимо жары и тесноты: страх, голод, жажда, солнечные ожоги — и эти последние на данный момент представляли наибольшую угрозу.

Рубашки бедолаг пошли на создание лоскутного паруса, призванного доставить их через океан к Бразилии, и если лица и руки моряков давно покрылись темным загаром, спины оставались белыми. Те, у кого имелись косицы, распустили их, используя длинные волосы для спасения от солнца, но это была слабая защита от таких лучей, и тела потерпевших крушение вскоре сделались багровыми, кожа шелушилась, а то и вовсе слезала до мяса. Дело в том, что хотя катер был должным образом оснащен веслами, упорами для ног, мачтой и снастями, паруса его послужили предметом незаконных коммерческих операций боцмана на Мысе. Пропажу ловкач прикрыл, поместив в шлюпку тючок из парусины, набитый ветошью. Бушлатов в распоряжении пассажиров катера оказалось всего несколько штук, и их, предварительно смочив, передавали тем, кто сидел с солнечной стороны. Смена мест производилась в соответствии с воображаемыми склянками. Что до страха, то тот не покидал их с того момента, как пришел на место облегчения после непосредственного бегства с горящего корабля. И еще более усилился после того, как шторм, налетевший в ту самую ночь пожара, разделил шлюпки. Это была серия шквалов, поднявших такое волнение, что морякам пришлось усесться на наветренный планширь, плотно прижавшись спинами и преграждая путь волнам, одновременно лихорадочно отчерпывая воду — на всех имелся один черпак и пара шляп. После этого случая страх поулегся до чего-то вроде непреходящей тревоги, умеряемой надеждой — капитан Обри заявил, что знает их местонахождение и берется довести до Сан-Сальвадора в Бразилии. А уж если был человек, способный вытащить из такой заварушки, так это Счастливчик Джек. Впрочем, в последние несколько дней страх возродился: галеты и вода подходили к концу, а ни рыбы, ни черепахи не встречалось на бескрайнем пространстве открытого синего моря. Даже капитану Обри, сидящему на кормовой банке и ведущему катер на вест, не под силу было извлечь дождь из девственно чистого неба или хоть на йоту нарастить кусочек сухаря, лежащего с ним рядом. Под банкой, бережно запечатанный и укрытый, стоял анкерок с последними пинтами пресной воды. На закате он раздаст по третьей части сухаря и по трети чашки воды — доктор дозволяет подмешать к ней немного забортной. И на этом все, анкерок почти опустеет. Можно будет слизывать росу с мачты, планширя и паруса — иногда она выпадает, — но на этом долго не протянешь, как и на урине, которую они поглощали всю последнюю неделю. Со среды Мэтьюрин указывает на птиц, которых, по его словам, нельзя встретить далее чем за несколько сотен миль от земли, и все несколько воспряли духом. Но при таком слабом неустойчивом ветре эти мили могут означать еще неделю, а если вдруг заштилеет, то сил грести у них не осталось. Люди сжевали все кожаные ремни и обувь, и когда кончатся галеты, конец всему. Никто не ныл, но все прекрасно понимали, что осталось недолго. И хотя надежда еще не была утрачена — скорее, утрачена не вполне — тревога тяжким гнетом нависала над шлюпкой.

— Смена, — прохрипел капитан.

Бушлаты смочили и передали тем, кому предстояло занять место на носу. Началось всеобщее движение. Но даже после пересадки общий порядок остался неизменным: капитан на кормовой банке, рядом с ним оба лейтенанта, дальше мичманы, потом «леопардовцы» и затем три «флича». Последних подобрали из воды — в суматохе они спрыгнули с корвета в море и потеряли свои шлюпки. Каждый располагался рядом со своими пожитками — иногда они представляли собой случайный набор вещей, схваченных на скорую руку, но подчас свидетельствовали о том, что их хозяин ценит выше всего. У Джека Обри рядом с сухарем лежали хронометр, тяжелая кавалерийская сабля, которой он пользовался много лет, и пара пистолетов. Он был обеспечен лучше большинства прочих, поскольку Киллик, будучи предупрежден одним из первых, успел захватить папку с капитанскими бумагами, лучшую подзорную трубу и полдюжины лучших, только что отутюженных оборчатых рубашек. Последние, впрочем, составляли теперь часть паруса. Баббингтон спас свой патент, Байрон — журналы и сертификаты, потребные для подтверждения его временного назначения на должность лейтенанта, а также секстант. Один из мичманов прихватил свой кортик, другие двое — серебряные ложки. Большинство из матросов сберегли свои кисеты, зачастую затейливо вышитые, мешочки для мелочей, ну и ножи, разумеется. Принадлежащая доктору Мэтьюрину шкатулка с письменным прибором стояла на его дневнике, увенчивал пирамиду новый парик. Самого доктора не было видно за исключением пальцев, цепляющихся за планширь — Стивен свисал в море. В воде не происходит потоотделения, к тому же организм может впитать немного влаги через поры кожи.

— Не подадите ли мне руку? — спросил он, подтягиваясь к борту.

Бонден встал, ветер подхватил его длинные волосы, сбросив на глаза. Старшина мотнул головой, откидывая пряди назад, внезапно замер, пристально посмотрел вдаль и обратился к Джеку:

— Парус, сэр! Справа по носу!

Никакая дисциплина, морская или сухопутная, не выдержит такого испытания. Когда Джек вскочил, его примеру последовали все на борту. Катер резко накренился под ветер и едва не зачерпнул воды.

— Всем сесть, чертовы бездельники! — рявкнул Обри. Это был дикий, нечеловеческий вопль.

Все безропотно поплюхались назад, потому как увидели то, что хотели — марсели в северной части горизонта. Джек поднялся на среднюю банку, устроился понадежнее и надолго припал к окуляру трубы. Видимость была превосходная — трижды во время всхода на волну ему удалось поймать корпус судна.

— Похоже, «индиец», — сказал капитан. — Бонден, Хардборд, Рейкс: сесть на планширь левого борта. Приготовиться.

Далекий корабль шел противоположным им галсом, держа курс где-то между остом и зюйдом, при ветре с норда, делая шесть или семь узлов. Обри повернул шлюпку намереваясь пересечь курс «индийца». Вопрос в том, успеет ли это произойти до того, как наступит ночь? Темнота в тропиках опускается внезапно, без сумерек, способных продлить день. Сумеет ли он до захода солнца подвести катер на расстояние, с которого его заметят впередсмотрящие? Успех этой затеи висит практически на волоске. Та же самая мысль гнездилась в уме каждого, и глаза всех сидящих в шлюпке неотрывно следили за солнцем. Матросы уселись на наветренном планшире с расчетом уменьшить крен, остальные плескали водой на парус, чтобы ни единое дуновение ветра не пропало втуне.

— Киллик, сооруди подобие стакселя из платков и кисетов, из чего угодно, — скомандовал Джек.

— Есть, сэр.

Драгоценные мешочки были принесены в жертву без звука. Ножи вспороли швы, часть моряков сплетала из пеньковых волокон нитки, другие заработали иголками — жестокий жребий, потому что парусные мастера и их подручные могли теперь поглядывать на корабль лишь время от времени.

— Мистер Баббингтон, — снова заговорил Джек, — ссыпьте порох в мою чашку.

Немного было смысла полагаться на сигнал огнем при таком свете, но Обри хотел быть готовым на крайний случай.

Курсы судов медленно сближались, теперь, даже не вставая, люди в катере могли разглядеть черный с белыми «шахматами» корпус незнакомца. А когда крошечный новый парус, треугольник из разноцветных лоскутов, взметнулся по штагу и шлюпка чуть-чуть прибавила ход, из пересохших глоток вырвалось слабое «ура». Но о Боже, как быстро катится солнце — с каждым новым взглядом, брошенным за корму, оно оказывалось все ниже. И хотя никто не говорил ни слова, все чувствовали, что ветер тоже спадает.

Живое журчанье воды за бортом делалось все тише. Исчезла необходимость свешиваться за планширь, чтобы уравновесить шлюпку, потому как наступил почти полный штиль. А заветная цель находилась еще в миле, а то и в полутора, и по прежнему слева по носу. Корабль еще не миновал катер, он еще не удалялся от него. Расстояние еще сокращается, и впередсмотрящие могут заметить их в любой момент.

Джек оглядел море и небо, наблюдая за заходящим солнцем и безошибочными приметами штиля.

— Весла на воду, — скомандовал он и перечислил имена наиболее крепких из матросов. — Нужно сделать рывок.

Еще полмили, и тогда даже самый беспечный впередсмотрящий не сможет пропустить их. Еще полмили, и они окажутся в пределах оклика, на расстоянии звука пистолетного выстрела. А солнце пока над водой.

— Навались, навались! — выкрикивал Джек прямо в искаженные лица парней, налегающих на весла. Моряки не жалели себя и вскоре вода заговорила, запенилась за кормой. Корабль быстро приближался, и капитан различал фигурки, снующие по палубе. У них что, нет впередсмотрящего?

— Навались! А теперь всем втянуть весла и повернуться к носу. Кричим по команде: раз, два, три — Эге-ге-е-й! Эге-гей, на корабле!

На судне подняли брамсели, бурун под форштевнем стал заметнее с увеличением скорости. Морская синева густела по мере того, как солнце опускалось все ниже.

— Эгей! Эге-гей!

Джек выпалил из обоих пистолетов — превосходный, трескучий залп.

— Эй, на судне! Бога ради, эге-гей! — крик звучал теперь почти отчаянно.

Корабль прошел перед носом катера не далее как в полумиле, бурун его стал еще белее, за кормой разбегались широкие волны. «Индиец» удалялся с каждой секундой.

— Эгей! Эге-ге-й! — потерпевшие крушение яростно рвали глотки. Над кораблем появились звезды, на нем самом зажгли топовый огонь и горящий на мачте фонарь быстро плыл среди звезд.

Наступила тишина, прерываемая судорожными вздохами матросов, едва не надорвавшихся на веслах, да глухими рыданиями младшего из мичманов. Гребцы повалились на дно шлюпки. Один из них, здоровенный детина по фамилии Рейкс, лишился чувств. Стивен склонился над ним, массируя грудь и спрыскивая лицо водой. Вскоре моряк очнулся и сел, сгорбившись, не говоря ни слова.

— Не вешайте нос, парни, — сказал, наконец, Джек. — Как видите, судно несет топовый ходовой огонь. Это доказывает, что мы на торговом пути. Теперь давайте поужинаем и вернемся на курс, ведущий к земле. Ставлю десять гиней против шиллинга, что завтра мы увидим либо корабль, либо берег. А может и то и другое.

— Я не рискнул бы поставить против вас, сэр, — проговорил Баббингтон настолько громко, насколько позволяло пересохшее горло. — Это все равно что выкинуть деньги.


Стивен проснулся вскоре после восхода луны. Жуткий голод снова вызвал спазмы желудка и доктор задержал дыхание, чтобы они прошли. Джек так и сидел где всегда, придерживая румпель коленом и держа в руке шкот, будто и не шевелился вовсе, будто был незыблем как Гибралтарская скала и не подвластен ни голоду, ни жажде, ни усталости, ни унынию. В этом серебристом свете он даже казался изваянным из камня — лунные лучи резко очерчивали нос и подбородок, а плечи и верхняя часть туловища казались высеченными из одной массивной глыбы. На деле капитан потерял в весе почти максимум из того, что может потерять человек и остаться в живых, и днем его изможденное, заросшее щетиной лицо с глубоко ввалившимися глазами трудно было узнать. Но в свете луны оно казалось таким как прежде.

Джек заметил, что Стивен проснулся, и в ночи блеснула белозубая улыбка. Он наклонился, похлопал друга по плечу и указал на север.

— Прольет, — единственное, что мог произнести распухший язык.

Стивен посмотрел вслед указующей руке и не увидел там, с наветра, звезд — только густую тьму, расчерчиваемую далекими отблесками молний.

— Скоро, — продолжил Джек.

Спустя полчаса капитан издал некий не вполне членораздельный, но вполне сошедший за «Свистать всех наверх!» рев, который поднял всех, кто способен был проснуться. Рейкс, дюжий канонир с «Ля Флеш», лежал мертвым. Остальные гребцы были на грани того, чтобы последовать за ним, если только не получат немедленного облегчения. Во время раздачи ужина Рейкс издал хрип и взгляд его остановился. Товарищи не выбросили тело за борт, хотя никто пока не заводил речи про людоедство.

— Парус, — прохрипел Джек. — Воронка, анкерок.

Северный ветер зашел вдруг к югу; над неспокойным морем повисло затишье, а небо тем временем затягивали тучи. Первые капли были тяжелыми словно град, могучие ледяные шарики, способные прошить насквозь. Затем, снова задув с севера, ветер принес пелену дождевых облаков, пролившихся в их жадно отверстые уста, омывших распростертые руки и обгоревшие, покрытые соляной коркой тела.

— Живее, живее! — покрикивал Джек, теперь уже громче, надзирая за тем, как воду из разложенного горизонтально паруса сливают в анкерок и остальные имеющиеся в распоряжении емкости.

Но волновался он напрасно — едва наполнились все сосуды, дождь хлынул с такой силой, что моряки с трудом могли дышать. Они купались в прохладной роскоши, впитывая каждой порой влагу, которая лилась в шлюпку с таким напором, что им приходилось отчерпывать драгоценную жидкость за борт дабы не пойти ко дну.

Именно когда они вычерпывали Баббингтон ойкнул вдруг и воскликнул: «Что-то мягкое!». Это был первый дождь из летающих кальмаров. Сотни и тысячи моллюсков посыпались в шлюпку и вокруг нее; некоторые попадали в матросов и плюхались в скопившуюся на дне дождевую воду, переплетаясь между собой мешаниной щупалец. Их было слишком много, чтобы кому-то пришла мысль делить добычу. Изголодавшиеся люди хватали их, выуживали между банками, выскребали из под ног покойника и ели сырыми.

Тьма ушла; на небе снова появилась луна, а звезды на севере засияли ярче, чем прежде. Стивен поймал себя на мысли, что замерз, озяб даже. Желудок его был набит как ранец и давил так, будто принадлежал другому, чужому телу.

— Вот сэр, — сказал ему на ухо Форшоу, — возьмите мой китель. Прилягте на банку и вздремните. Через пару часов наступит утро. Мы теперь продержимся еще неделю по меньшей мере, и все будет хорошо.

Рассвет. Первые лучи поднимаются к зениту. Прозрачный воздух над океаном затянут пеленой тумана. Туман окутывает все вокруг, образуя причудливые, подобные облакам фигуры. Затем как-то вдруг показался верхний край солнца, а затем и оно само — плоское, словно колечко лимона, но колечко обладающее огромной, испепеляющей силой. Поднимаясь выше, оно округлялось, его горизонтальные морю лучи рассеивали туман. И тогда там, где недавно висела густая пелена, обнаружились вдруг два — целых два — корабля. Они находились с подветра, милях в двух от катера.

Ближайший обстенил свой фор-марсель, чтобы поговорить со вторым. Но все равно картина очень смахивала на мираж. Никто не проронил ни единого членораздельного слова, пока Джек не повернул шлюпку под ветер и они не двинулись со скоростью четырех или пяти узлов под напором устойчивого, крепкого ветра. Не имелось ни единого шанса, что корабль — а это был корабль, никакой мираж не смог бы продержаться столько времени, — ускользнет от них, и почти ни единого шанса, что их уже не заметили, потому как это был военный корабль, с вымпелом, полощущимся на мачте. Национальность определить не удавалось, потому как вымпел — английский, французский, голландский, испанский или даже американский — развевался в противоположную от них сторону и казался не более чем синеватой черточкой. Но в любом случае это был рай наяву. Но все боялись искушать судьбу — моряки изо всех сил вглядывались вперед, сгорая от нетерпения. При всеобщем молчании Джек передал румпель Баббингтону, и, вооружившись трубой, пробрался на нос.

— Наши, — почти сразу доложил он. — Синий вымпел. «Ява»! Ей-богу, это «Ява»! Как я ее сразу не узнал? А рядом с ней «португалец».

Послышался гул голосов — «леопардовцы», служившие с Джеком, прекрасно знали «Яву». Некогда это был «француз» «Реноме», взятый под Мадагаскаром, превосходный тридцативосьмипушечный фрегат.

— Нас заметили, — объявил капитан. Он поймал в объектив вахтенного офицера, и тот смотрел в подзорную трубу прямо на него.

Встал вопрос: нужно ли скинуть за борт тело Рейкса? Это казалось более уместным — мертвец на борту к несчастью, вдруг «Ява» наполнит паруса и уйдет? Кроме того, тело жутко распухло, и, хотя все делали вид, что не замечают, левое бедро за ночь оказалось погрызено. Закуска из кальмаров было слишком скудной, чтобы утолить такой адский голод. Товарищи Рейкса по «Ля Флеш» высказались против: раз уж мы тащили его с собой так долго, то пусть дождется священника. Чтобы все было по правильному: койка, два ядра и молитва.

— Ну хорошо, — кивнул Джек. — Но укройте его как следует. Кстати, доктор, позвольте попросить вас накинуть что-нибудь?

Минуя последнюю тысячу ярдов, когда борт «Явы» усеяли наблюдающие за ними фигуры, потерпевшие крушение внезапно обрели уверенность. Моряки разбились на пары, заплетая косицы; офицеры приводили в порядок остатки мундиров и расчесывали пятерней бороды.

Все ближе и ближе; наконец раздается оклик: «Кто вы?».

Охваченный внезапным приступом радости, пришедшим на смену напряжению последних минут, Джек хотел было бросить остроумную реплику, вроде «майская королева» или «семеро паладинов христианства».[22] Но это прозвучало бы как-то неуместно, с покойником-то на борту. Он выкрикнул: «Потерпевшие крушение моряки», — вытравил шкот и предоставил шлюпке нежно целовать борт «Явы».

На этот раз капитана Обри не встречали ни выстроившиеся юнги, ни свистки боцманов. Вместо этого, видя состояние экипажа катера, вахтенный офицер приказал паре крепких матросов с фалрепами.

— Сумеешь взобраться на борт, братишка? — спросил один из них у Джека.

— Думаю, да. Спасибо, — ответил тот, взбираясь на крепительную утку.

Когда он выпрямился, в голове у него сделалось как-то странно, но он твердил себе, что должен подняться на фрегат как подобает — это вопрос чести. По счастью, борта у «Явы» были завалены, то есть имели существенный загиб внутрь сразу выше ватерлинии, поэтому, несколько раз подтянувшись и использовав крен на волне, Джек вступил на квартердек, квартердек необычайно людный. Выпрямившись, вопреки подгибающимся коленям — утомление быстро заявляло свои права — он козырнул, не кому-то конкретно, а всей уважаемой палубе и сконцентрировал взгляд на вышедшем вперед офицере.

— Доброе утро, сэр, — сказал Джек. — Я капитан Обри, бывший командир «Леопарда», и буду весьма признателен, если вы известите своего капитана.

Лицо молодого человека выразило удивление, недоумение, даже недоверие, возможно, но прежде чем он успел заговорить, из группы офицеров выкатился коренастый человечек.

— Обри? — вскричал он. — Ей-богу, так и есть! Я вас не узнал! Думал, вы пропали давным-давно! Как вас сюда занесло? Ваше превосходительство, — это предназначалось высокому мужчине в белом, стоявшему прямо за ним, — разрешите представить вам Обри, капитана Королевского флота. А это генерал Хислоп, губернатор Бомбея.

У Джека кружилась голова, но он заставил себя отвесить учтивый поклон, выдавив «к вашим услугам, сэр», и подобие улыбки в ответ на реплики губернатора: «имел удовольствие знать вашего отца… очень рад… в высшей степени удивительный случай». Потом, не в силах вспомнить имени стоящего перед ним знакомого по наружности человека, Обри выдавил:

— Капитан, не распорядитесь ли позаботиться о моих людях? Они едва живы. Моему хирургу требуется «боцманское кресло». И еще, у нас покойник. Скажите пожалуйста, нет ли вестей о шлюпках с «Ля Флеш»?

Новостей, увы, не оказалось, и капитан Ламберт — так его звали — отдав соответствующие приказы, пригласил Джека в каюту.

— Идемте. Обопритесь на мою руку. Стаканчик бренди…

— Я хотел бы проследить за тем, как мои люди поднимаются на борт.

Он весь мир отдал бы за право присесть расположенную буквально в шаге карронаду, но продолжал стоять пока все «леопардовцы» и «фличи» не оказались на палубе. Потом представил своих офицеров; от его внимания не укрылось и то, как нерасторопно действовали «яванцы», поднимая их катер.

Джек спустился в каюту, и пока капитан Ламберт распоряжался насчет стакана бренди и сладких пирожков[23] — «только тех, что поменьше, слышите вы, поменьше!», — он наполовину наощупь нашел дорогу на кормовой балкон, где и рухнул.

— Чтобы вознестись, надо рухнуть, — сказал он сам себе, полулежа-полусидя — здесь негде было растянуться во весь его немалый рост — и наслаждаясь покоем и уютом.

— И причем здесь сладкие пирожки, — подумалось ему значительное время спустя. — Его зовут Ламберт, Гарри Ламберт. Комадовал «Эктивом» во втором году; при Трафальгаре отрезал «Сипьон»; женат на сестре Мэйтленда. Сладкие пирожки… Ах, да: со дня на день должно наступить Рождество!

Так и было, и вопреки страшной жаре камбуз «Явы» производил пудинги и пироги в количестве, способном удовлетворить здоровой аппетит более чем четырех сотен матросов и юнг и двух десятков тех, чью тягу к пище трудно было назвать человеческой.

«Ява» представляла собой превосходный, быстрый и остойчивый фрегат с высоким межпалубным пространством. Корабль можно было назвать просторным по флотским меркам, если бы на нем размещался только обычный экипаж тридцативосьмипушечника. Но «Ява» шла в Бомбей, везя нового губернатора и его многочисленную свиту. Мало того, на нее погрузили пополнения для «Корнуоллиса», «Хамелеона» и «Икара». В результате там, где три сотни человек могли жить, есть и спать с относительным комфортом, четыре сотни маялись в тесноте — в дни наказаний не хватало места даже чтобы кошкой размахнуться как следует. Поэтому размещение дополнительных двух десятков вызвало серьезные затруднения. Затруднения в отношении площади, а не довольствия: «Ява» была отлично снаряжена, ее трюм, помимо обычных припасов, населяли овцы, свиньи и птица, и хотя капитан не слыл богачом, кают-компания могла похвастаться довольно знатной кладовкой. Заведующий ей офицер немедленно распорядился устроить забой гусей, уток и молочных поросят.

И все же, вопреки отличной погоде и одурманивающим ароматам праздника, рождественской радостью на корабле и не пахло. Стивену фрегат на первый взгляд показался самым мрачным судном из всех на его памяти. Народ тут был добр дальше некуда: гостей приоснастили с удивительной щедростью: самый рослый из лейтенантов одолжил капитану Обри мундир, а Ламберт обеспечил для него подобающие рангу знаки отличия. Хирург «Явы» отдал Стивену лучшие свои китель и бриджи, и это вдобавок с анонимным комплектом белья, появившимся в каюте. Но веселости на борту не ощущалось, и когда Мэтьюрин, беспробудно проспав всю ночь, побрившись, навестив тяжелообожженных в лазарете и совершив прогулку по палубе, свел за завтраком знакомство с членами кают-компании, он нашел их общество поразительно унылым. Ни единой улыбки, ни намека на взрывы свойственного морякам веселья, никаких грубоватых каламбуров, соленых шуточек, поговорок и баек, к коим он так привык и которых ему, на удивление, так теперь не хватало. Нет, молчунами их назвать было трудно, напротив, разговор лился беспрестанно. Но тон его был каким-то натужным, мрачным, наигранным, язвительным или злым. К тому же все беседы сводились исключительно к профессиональной теме, и Стивен пришел к выводу, что променял скуку «Ля Флеш» на скоку еще большую, поскольку говорили только об американском флоте, а сидящих за столом было вдвое больше. «Как не хватает в море женщин, — размышлял он. — Они могли бы хоть ненадолго отвлечь моряков от всех этих пумбер-гарпингсов и тумбер-футтоксов, привнеся хоть толику цивилизации, пусть даже умозрительного свойства, и пусть даже с угрозой морального сдвига».

Доктор пришел к столу первым из «леопардовцев» и помимо любезных предложений отведать кофе, чаю, бараньих отбивных, бекона, яиц, маринованной сельди, холодного пирога, ветчины, масла, тостов и мармелада, и вообще чувствовать себя как дома, с ним почти не разговаривали. Все вокруг явно считали его не вполне оправившимся от пережитых испытаний, предполагали, что он оглох, и хирург фрегата просил не волновать гостя: «У него наличествуют несоразмерно возбужденные реакции, свидетельствующие о сердечной травме». Штурман спросил, что мистер Мэтьюрин думает о «Президенте».

— В высшей степени неудачный выбор, сэр, — последовал ответ. — Слаб, с гнильцой, подвержен атакам со всех сторон.

— Неужели, сэр? — изумился штурман. Другие офицеры насторожились.

— Допустим, он сносно освоил древнееврейский, допустим, владеет располагающими манерами и прелестной женой. Нет предела личным его достоинствам. Но учтите разлагающее влияние власти, необузданное стремление к должности…

— Я спрашивал насчет корабля, сэр. Фрегата «Президент».

— Ах! Ну, что до корабля, то я не располагаю достаточными знаниями, чтобы сформировать хоть какое-либо мнение.

Штурман повернулся к соседу, искусно переведшему разговор на обсуждение размеров поперечных сечений корпуса судна, как их понимают в Соединенных Штатах. В итоге, поскольку ни Баббингтон ни Байрон пока не проснулись, Стивен поспешил избавиться от американского флота, наскоро проглотив завтрак, вопреки настоятельной рекомендации коллеги «не есть слишком много и пережевывать каждый кусок сорок раз», втянув пару понюшек крепкого табаку и вернувшись на палубу, чтобы спросить новостей о капитане Обри. Тот тоже еще спал, и что было весьма любезно, вопреки гомону, наполняющему корабль от носа до кормы, разговор велся вполголоса.

Стивен погулял еще немного, наслаждаясь светом утреннего солнца и роскошью чистого белья — и вообще белья как такового. Остальные на квартердеке с затаенным любопытством наблюдали за ним, он же наблюдал за работами на корабле, которые даже на его непрофессиональный взгляд казались несколько сумбурными. Не более ли чем обычно шума, пространных указаний, занятых тем или иным делом людей? Размышления эти прервал мистер Форшоу — Форшоу удивительно переменившийся, не только благодаря одежде на несколько размеров больше необходимой, но и из-за отсутствия неизменной улыбки. Он выглядел так, будто только-только плакал, и едва слышным голосом сообщил, что «если доктор располагает временем, капитан Обри был бы счастлив перемолвиться с ним парой слов».

— Надеюсь, дитя не получило дурных вестей, — пробормотал Стивен себе под нос, направляясь в кабину. — Не исключено, что письма с сообщением о чьей-то смерти могли оказаться здесь. В дополнение ко всему им пережитому подобно может возыметь очень скверный эффект. Надо дать ему половинку голубой пилюли.

Но выражение печали оказалось присуще не одному юному Форшоу — на лице Джека также, и даже более отчетливо, читались горе и глубокое несчастье. Капитан Ламберт, и так стесненный в отношении пространства, выселил штурмана «Явы» из дневной каюты, освободив ее для последнего гостя. Тут и сидел Джек, забившись между восемнадцатифунтовкой и столиком для карт. На тумбочке рядом с ним стоял кофейник. Обри выдавил улыбку, приветствуя друга, поинтересовался его самочувствием и пригласил разделить угощение.

— Сначала покажи язык и дай мне пощупать пульс, — ответил Стивен.

Помолчав немного, он спросил:

— Плохие новости, братец?

— Еще бы, — проронил Джек глухим, наряженным голосом. — Ты разве не слышал?

— Только не я.

— Облеку все в полдюжины слов — подробного рассказа мне не вынести, — заявил Джек, отставляя нетронутую чашку. — Том Дакр на «Герьере», 38 орудий, встретил американский фрегат «Конститьюшн», 44 пушки, вынудил его, разумеется, принять бой, и был побит. Лишился мачт, был взят и сожжен. Потом их шлюп «Уосп», восемнадцать орудий, схватился с нашим бригом «Фролик», имеющим почти ту же массу залпа, и тоже взял его. Дальше. «Юнайтед Стейтс», 44 орудия, и наш «Македониан», 38, сцепились у Азорских островов, и «Македониан» спустил флаг. Американцы взяли два наших фрегата и бриг, мы же — ничего.


Той ночью Стивен писал в своем дневнике:

«Даже не могу поверить, что видел Джека столь потрясенным. Получи он весть о смерти Софи он, без сомнения, ощутил бы еще более острое, даже жестокое страдание, но то была бы его личная печаль. Это же для него сильнее чем просто горе, поскольку касается Королевского флота — а это, в конечном счете, и есть его жизнь. Эта череда поражений без единой победы, на первом месяце войны, сама по себе довольно сокрушительна, в особенности потому что фрегаты суть высшее выражение боевого корабля, но какого-либо реального значения она не имеет.

Вся вообще американская война и a fortiori[24] эти неудачи едва ли способны отразиться на силе британского флота; да и сами поражения легко можно объяснить (не сомневаюсь, именно этим хлопотливо занимается сейчас правительство, успокаивая обескураженную и взбешенную общественность). Американцы задействовали фрегаты более крупного размера с тяжелыми орудиями, их экипажи укомплектованы добровольцами, насколько я понимаю, а не насильно завербованными, а также взятыми благодаря квоте или вытащенным из тюрем сбродом. Но все это чепуха, и вовсе не успокаивает наших моряков. Английская армия может терпеть поражения раз за разом, с этим они смирятся, но флот всегда должен побеждать. Он всегда побеждал последние лет двадцать или около этого; да и вообще вряд ли удастся разыскать в хрониках хоть одно серьезное морское поражение со времен войн с голландцами. Флот неизменно берет верх, и он просто обязан выигрывать, выигрывать с блеском, вопреки всем обстоятельствам.

Мне вспоминается несчастный адмирал Колдер, который, имея пятнадцать линейных кораблей, столкнулся с эскадрой Вильнева из двадцати. Беднягу покрыли позором за то, что он взял только два французских судна. Двадцать лет беспрерывных побед и некая врожденная гордыня заставляют пренебречь превосходством противника в пушках, кораблях, людях. И хотя я до сих пор рассматривал флот исключительно как инструмент, средство достижения цели, и хотя мне не кажется, что небо обрушилось на землю или пали основы мирозданья, даже я, вынужден признаться, не остался равнодушным. Я не питаю ни грана неприязни к американцам, не считая разве факта, что их действия до некоторой степени играют на руку Бонапарту, но даже мое сердце (каковым термином обозначаю я не поддающуюся логическому объяснению часть моего существа — и насколько большую долю оного может она занимать подчас!), жаждет услышать весть о реванше».


Наступило Рождество, и Джек, Стивен и Баббингтон сидел за столом с капитаном Ламбертом, генералом Хислопом и его адъютантом. Это был настоящий пир, и они славно подкрепились гусем, пирогами и пудингом. Но Джек перехватил унылый взгляд Ламберта, брошенный на графин со скверным вином, и сердце его дрогнуло — ему самому слишком долго пришлось пробыть в шкуре капитана, которому не на что рассчитывать кроме своего жалованья, а приходится кормить прожорливых и жадных до выпивки гостей. Армейские держались достаточно бодро, хотя генерал Хислоп упомянул про неблагоприятное действие, которое возымеют недавние события на Индию, где моральный авторитет значит столь много. Остальные тоже старались, но в целом, вопреки напускному веселью, праздник получился не слишком радостным, и Стивен вздохнул с облегчением, когда капитан Ламберт предложил им осмотреть корабль.

Прогулка вышла долгой, поскольку Джек с Ламбертом останавливались у каждого восемнадцатифунтового орудия, тридцатидвухфунтовой карронады, а также у обеих длинноствольных девятифунтовок, чтобы обсудить их качества. Но все когда-нибудь заканчивается. Джек со Стивеном вернулись в дневную каюту штурмана, где принялись грызть извлеченные из карманов галеты — оба могли есть без остановки, и занимались этим почти механически.

Будущее их представало совершенно ясным. «Ява» захватила приз — изрядных размеров американского «купца», встреченного в Сан-Сальвадоре, куда оба зашли за пресной водой. Приз, называвшийся «Уильям», был тихоходом, и капитан Ламберт оставил его позади, погнавшись за португальским кораблем. Именно в этот момент фрегат и встретился с катером потерпевших крушение. Последним предстояло через несколько дней перебраться на «Уильям» и совершить на нем переход до Галифакса или отправиться прямо в Англию, пересев на другое судно в Сан-Сальвадоре. «Акаста» по-прежнему несла блокадную службу у Бреста, и задачей временного ее командира, Питера Феллоуза, было согревать капитанское местечко в ожидании Обри.

— Рад, что Ламберту наконец обломился солидный приз, — сказал Джек. — Ему всегда жутко не везло, в то время как сложно найти человека, более нуждающегося в деньгах: полдюжины сыновей и больная жена. Всегда у него все шло наперекосяк. Стоило ему захватить торговца, как того отбивали прежде, чем тот успевал дойти до порта, а из трех взятых им боевых кораблей два затонули прямо под ним, а третий получил такие повреждения, что правительство отказалось выкупать его для флота. Потом он провел несколько лет на берегу, поселившись в Госпорте со всем своим выводком — чертовски хлопотное существование. Теперь вот ему дали «Яву», такое затратное капитанство, что и придумать трудно. Ламберт спит и видит ринуться на американцев, как и все мы, а вместо этого должен идти в Бомбей с полным грузом пассажиров, без малейшей возможности отличиться и лишь с незначительными шансами взять приз. Они могли отправить Хислопа с «индийцем», какая жестокость посылать парня вроде Ламберта, боевого капитана, каких поискать! Да еще с такой командой!

— А что с ней не так? Среди матросов зреет недовольство? Мятеж?

— Нет, нет. Уверен, это честные ребята, да поможет им Бог. Но сомневаюсь, что хотя бы сотня из них настоящие моряки. Как им удалось взять «Уильяма» с таким количеством салаг и жуткого сброда, ума не приложу! Когда они лезут на брам-стеньги, это же настоящая ярмарка святого Бартоломью! Мне такое редко доводилось видеть. Напоминает о наших первых днях на «Поликресте». А что до баковых орудий во время учений… Но несправедливо пенять на Ламберта и его офицеров. Фрегат только сорок дней как из Спитхеда, и первые двадцать из них держалась плохая погода, так что у них даже не было возможности поупражняться с пушками. Осмелюсь предположить, все это дело времени — Ламберт знаток по части артиллерии, а Чедз, первый лейтенант, весьма ученый офицер, и нежно любит пушку.

— Что имел в виду капитан Ламберт, когда на твое предложение провести настоящие, живые стрельбы, напомнил тебе про установления? Он еще выразился, что ему уже зададут по первое число за превышение нормы.

— Ну, существует строгое правило, что в течение первого полугода своих полномочий капитану запрещается тратить в месяц большее количество зарядов, нежели третья часть его орудий. После этого срока норма увеличивается до половины.

— Тогда получается, что ты нарушал эти предписания почти каждый день — я и не припомню учений без пальбы из орудий. Иногда даже изо всех сразу, с обоих бортов, да еще с мушкетами и вертлюжными пушками с марсов.

— Верно, но я тратил порох, который захватил или купил. Большинство капитанов, которые могут себе такое позволить и пекутся об артиллерийской подготовке, обходят предписания на такой вот манер. Ламберту это не по средствам, а Чедз хотя и мог бы купить, не вправе вылезать вперед капитана.

— Получается, мистер Чедз богат? Ему повезло с призовыми деньгами?

— Нет, насколько мне известно. Он избрал более верный способ — подкатил к дочке одного восточного торговца, да еще как решительно: экипаж четверкой. И пожалуйста, тридцать тысяч фунтов приданого.


Мистер Чедз мог быть богат, но не страдал от гордыни или несдержанности. Несколько дней спустя, рано поутру, когда они уже заметили высокий бразильский берег и с часу на час ждали появления «Уильяма», Стивен набрел на баке на первого лейтенанта. Тот показывал особо неумелому, хотя и старательному расчету как управляться с пушкой. Раз за разом офицер вместе с их мичманом накатывали и откатывали орудие, проходя процедуру заряжания, наводки и выстрела. Чедз сам впрягался в тали, орудовал ганшпугом, разжевывал подчиненным понятия возвышения, стрельбы прямой наводкой, линию огня, объяснял разницу между пальбой при восхождении на волну и спуске с нее. Он хвалил их за старание, спас двоих самых неуклюжих новичков от станка, едва не наехавшего им на ноги, и пообещал расчету, что скоро ему предстоит на самом деле выпустить ядро по мишени. Показав морякам как надежно крепить орудие у порта, чтобы две тонны собранной в кулак массы не начали рыскать по палубе, первый лейтенант утер пот и обратился к доктору.

— Они отлично справятся. Честные, понятливые, надежные парни.

— Насколько понимаю, сэр, — отозвался Стивен, — тут требуется точная оценка расстояния, угла и направления, умение выбрать нужный момент для выстрела, и это при условии, что и палуба и цель находятся в движении?

— Совершенно верно, доктор, — кивнул Чедз. — Но просто удивительно каких успехов можно достичь. Некоторые схватывают суть прямо на лету — для этого нужен глазомер и чувство времени — и стреляют просто прекрасно с тысячи ярдов уже после пары месяцев тренировки.

— Эй, на палубе! — раздался с высоты не слишком взволнованный оклик впередсмотрящего. — Парус справа по носу.

— Это «Уильям»? — спросил вахтенный офицер.

— Он самый, сэр, — после довольно долгой паузы доложил впередсмотрящий. — И он быстро сближается с нами.

Чедз устремил взор к расплывающимся на западе в дымке берегам Бразилии.

— Я буду рад встрече с транспортом, — сказал он. — В призовой команде на нем находятся трое лучшим моих командира расчетов и один из новичков, который проявил себя просто великолепно. Но мы лишимся вас и прочих «леопардовцев», сэр, это очень печально.

— Мне тоже грустно. Я бы с удовольствием еще понаблюдал за вашим замечательным прицелом. Осталось несколько моментов, в которые я не вполне вник.

Мистер Чедз изобрел устройство, призванное до некоторой степени компенсировать неточность стрельбы на море и при этом пригодное для использования даже самыми неопытными канонирами. Весь вечер четверга он потратил на то, чтобы растолковать принципы его устройства доктору Мэтьюрину.

— Но полагаю, сейчас самое время собирать пожитки, — продолжил Стивен.

А их было немало — офицерское сообщество «Явы» радушно приняло «леопардовцев», и у Стивена в жизни не было такого количества носовых платков. Однако слова навеяли воспоминания про утраченные коллекции. Усилием воли он погнал их прочь. Женщина, знакомством с которой Мэтьюрин очень дорожил, заметила как-то, что глупо жить воспоминаниями, разве только они не будут приятными. Стивен старался следовать совету, но без особого успеха — горечь утраты терзала его. Да и названной леди ее же собственный совет тоже не помог — она угасла как свеча после гибели своего кузена Кевина, молодого джентльмена на австрийской службе.

Собираться доктор был не мастак, и не приди на помощь Киллик, упаковавший вещи капитана в большой мешок, Стивен так и сидел бы, глядя на платки, галстуки и легкие, на жару, подштанники, пока барабан не позвал к обеду.

— Ну же, сэр, поторопитесь, — ворчал Киллик. — «Уильям» уже рядом. Не подшустрим, не получим приличной каюты — Баббингтон, Байрон и все эти чертовы юнцы прошнырят все судно и займут все хорошие койки. — Э, так не годится, — заявил он, вытряхивая собранный Стивеном мешок и начиная укладывать вещи заново.

Работал он уверенно и быстро, и настроение его постепенно смягчалось.

— На палубе прям настоящее столпотворение, сэр, — сказал Киллик. — Показался парус, и весь квартердек пялится на него через трубы. Некоторые говорят, что это португальский рейзи.

— А что такое рейзи?

— Ну, обрезанный линейный корабль, понятное дело. Верхнюю палубу срезают и остается только одна батарея орудий. Неужто не знаете, сэр? Но тут такое дело: Бонден лазал на мачту в последние склянки, и поклясться готов, что это «Конститьюшн». Он его видел, даже поднимался на борт, когда навещал своего приятеля Джо Уоррена. Они тогда служили на Средиземном, учили уму-разуму берберских пиратов. Но не берите в голову, сэр, вам ничего не грозит. Попомните мои слова: через пять минут вы уже будете на «Уильяме», причем в славной каютке, или меня зовут не Сберегай Киллик.

Никто на квартердеке не разделял уверенности Бондена — характер и относительные размеры чужака легко было спутать на таком расстоянии, и скорее всего это был португальский рейзи, патрулировавший эти воды. Но поднявшись, Стивен оказался в атмосфере радостных надежд и трепетного ожидания. Его коллега Фокс, например, превратился из хотя и приятного, но согбенного и унылого средних лет человека в стройное существо с горящими глазами, не старше своих помощников. Оборотив к Стивену раскрасневшееся лицо, он воскликнул:

— Поздравляю, доктор Мэтьюрин! У нас с подветра противник!

Вглядываясь в мелькавшие на зюйд-весте белые лепестки парусов, Стивен услышал слова капитана Ламберта, обращенные к Джеку:

— Это не более чем вероятность, разумеется, но я обязан спуститься под ветер и проверить. Возможно, вы с вашими людьми предпочтете незамедлительно перейти на «Уильям»? Я отошлю его в Сан-Сальвадор.

— Отвечу, сдается, за всех «леопардовцев», когда скажу, что мы почли бы за крайнее невезение покинуть фрегат в эту минуту, — с улыбкой ответил Джек. — Нам очень хотелось бы остаться.

— Точно так, сэр, — подхватил Баббингтон.

— Я поддерживаю, поддерживаю! — внес свою лепту Байрон.

Ламберт даже не ожидал иного, но услышанное все равно обрадовало его. Кивнув с улыбкой в знак согласия, он отдал приказ к повороту.

Фрегат описал широкую ровную дугу и лег на левый галс, тот же самый, каким шел постепенно появляющийся из моря незнакомец. «Уильям» следовал за ним, поскольку курсы обоих кораблей совпадали до места, где надо будет огибать южный мыс, но ходок он был не важный, и «Ява», распустив брамсели и оснащая бом-брам-реи, оставила его далеко позади.

Отличных моряков, способных управляться с парусами, на «Яве» было хоть отбавляй, это точно — бом-брам-реи буквально взметнулись наверх. Джек спустился в каюту за подзорной трубой. Когда он вернулся на палубу, снасти уже очистились от матросов, и он стал подниматься на салинг, чтобы получше разглядеть далекий корабль. Капитан остановился на марсе, ибо, хотя весы казначея указывали на потерю им добрых четырех стоунов, вес собственного тела казался ему огромным. Было очевидно, что вопреки нескольким дням усиленного питания силы его еще не вернулись. Однако с грот-марса разглядеть что-либо не представлялось возможным по вине фор-марселя, и, немного отдохнув, Обри стал карабкаться выше. Добравшись, наконец, до салинга, он был весь в мыле.

«Каким плоским буду я выглядеть, если вдруг низвергнусь на них по воле Господней», — пробормотал Джек, глядя на далекий, переполненный квартердек. Такой узкий с высоты, он пестрел красными мундирами морских пехотинцев, белыми рубахами суетящихся матросов, голубыми кителями офицеров и черным пятном одежды капеллана. Все краски казались особенно яркими в ослепительном свете солнца. Впрочем, шансов свалиться у него было не много — ему столько пришлось провести в этих воздушных чертогах, что руки его действовали с ловкостью обезьяньих лап; совершенно машинально он принял позу, выученную еще в бытность ссыльным на грот-мачту мичманом, и раздвинул подзорную трубу. «Ява» шла под свежим норд-остом, делая более девяти узлов, и готовя трубу, Джек подумал, сколько еще Ламберт намерен не убирать бом-брамсели. Фрегат слегка зарывался носом в воду, как и все известные ему суда французской постройки, и он предпочел бы поставить взамен нижние и марса-лисели. Но тут решает Ламберт — ему ли не знать, как управлять собственным кораблем? И как драться на нем тоже.

Пригнувшись, чтобы видеть под крутой аркой фор-брамселя, Обри поймал в объектив незнакомца, навел резкость и впился в него долгим напряженным взглядом. Да, это фрегат, нет никаких сомнений. Он находился сейчас справа по носу от «Явы», и шел тем же галсом, что и она, держась в виду берега. Джек не мог сосчитать порты, но через минуту осмотра сделал вывод, что расположены те высоко — серьезный довод в пользу того, что это мощный, крепкой постройки корабль. И хотя фрегат тоже нес бом-брамсели, он не кренился под сильным потоком ветра — еще одно свидетельство крупных размеров. Чужак выжимал, видимо, все возможно, но, судя по широкому, бурливому кильватерному следу, это было не слишком много. В продолжительной погоне «Ява» даст ему форы. С другой стороны, незнакомец не ставил нижних лиселей, так же как бонетов или мунселей. На деле это не «Ява» гналась за ним, а он уводил ее от берега и от «Уильяма» — потенциального консорта или боевого корабля, — в самое бескрайнее водное пространство на свете. Джек кивнул — разумный ход. Капитан фрегата явно знает свое дело.

Но Ламберт тоже был не промах. Фок- и грот-мачты «Явы» оделись лиселями, и Джек на своем насесте ощутил, как корабль ответил живым, мощным рывком — отличный ходок. И не только — он вообще намного превосходит бедного потрепанного старину «Герьера» с его облупившейся краской, рассохшимся корпусом, перегруженного орудиями и испытывающего нехватку рук… Джек подумал, что они постепенно догоняют незнакомца и часа через три-четыре выйдут на дистанцию выстрела. А потом, если это окажется «американец» — а в глубине сердца капитан не сомневался, что так и есть — наступит время померяться силами. Сердце Джека заколотилось так, что длинная труба заплясала в пальцах. В таком состоянии противопоказано идти в бой, хладнокровие тут решает все. Впрочем, он ведь только пассажир. Вопрос еще в том, действительно будет бой? Настигает ли «Ява» фрегат, и если так, то насколько быстро? Обри сложил трубу и, забыв про слабость, с легкостью юнги слетел на палубу, присоединившись к Чедзу на баке. Первый лейтенант на пару с Баббингтоном колдовали с секстантами: стараясь держаться прямо на накренившейся палубе, они брали угол по грот-мачте незнакомца. Фонтан брызг окатывал лейтенантов при каждом столкновении «Явы» с волной, но скрупулезно рассчитанный обоими результат почти совпал. «Ява» сокращала расстояние, но со скоростью немного менее мили в час. При таком раскладе, да если добыча еще прибавит парусов, до наступления темноты они ее не догонят. И опять же, «американец» ли это вообще?

— Нам нужно исходить из этого предположения, — заявил Чедз. — Даже если оно будет стоить замены пары реев.

И он с беспокойством посмотрел на до предела изогнувшиеся лисель-спирты.

— Именно так, — согласился Джек. — И если предположение подтвердится, нельзя ли выделить пару орудий для нас? Мы уже сработались.

— Ежели вы примете баковую батарею, сэр, я буду безгранично обязан. А к орудиям шесть и семь ставьте своих людей. Я их доверил рекрутам из морской пехоты. Седьмое прыгает немного, но брюки мы поменяли на прошлой неделе, а болты держат крепко.

— Шестое и седьмое…. Отлично. Полагаю, капитан Ламберт намерен пересечь кильватер фрегата и зайти ему справа с кормы, — сказал Джек. — Так что сначала нам надо приложить руки к пушке левого борта.

— Отчего нет, сэр? — воскликнул Чедз. — Капитан говорил о своем плане действий не далее как пять минут назад. Генерал поинтересовался, как у нас такие вещи происходят на море: линии сближения и все такое. А капитан процитировал лорда Нельсона: «К черту маневры, идите прямо на них», — и объявил, что раз мы находимся с наветра, то это как раз тот самый случай: идем прямо на него, встаем рей к рею, молотим друг друга некоторое время, а потом на абордаж в дыму и пламени.

Джек притих. Своему обожаемому Нельсону он возражать не осмеливался, как и бросать хоть тень сомнения на действия капитана «Явы», который взял французский корвет с залпом вдвое тяжелее своего, и проделал это в решительной манере. Сам он, командуя судном, способным двигаться быстрее неприятеля, обязательно прибег бы к маневрам, покидав пробные шары: врезал ему в кормовую раковину, попытался угостить продольным огнем, использовал преимущество атаки с подветренного борта, когда порты противника наклонены к воде и могут даже захлестываться волнами. С другой стороны, в ближнем бою подветренный корабль зачастую не способен видеть врага из-за огромных клубов дыма. Так или иначе, не время было выражать свою точку зрения, особенно после слов мистера Чедза. Они вместе направились на квартердек, а спустя секунду на грот-мачте «Явы» взметнулся сигнал с ее личным номером. Нет ответа. Последовали сигналы на испанском и португальском. По-прежнему тишина, и уверенность усиливалась.

Она окрепла совершенно, а голоса колеблющихся смолкли, когда незнакомец поставил лиселя и приступил к повороту, забирая на норд-вест на правом галсе, явно имея намерение пересечь курс «Явы». Точность выполнения маневра была впечатляющей, равно как и открывшийся длинный ряд пушечных портов — без всякого сомнения перед ними находился сорокачетырехпушечный фрегат, мощный и готовый к бою.

Капитан Ламберт приказал переложить руль, стараясь сохранить наветренную позицию, и пошел параллельным с «американцем» курсом. Корабли настолько уже сблизились, что Ламберт мог рассчитывать к вечеру начать бой, даже если большой фрегат попытается уклониться; но до поры англичанин не спешил, и оба судна скользили по морю друг напротив друга, разделенные широкой полосой воды.

Джек скликал своих «леопардовцев». Они проверили порученные орудия: номер шесть на правом борте и номер семь на левом, находившиеся сразу после выступа форкастля. Каждый расчет на флоте обслуживал обычно пару орудий, за исключением немногих кораблей со сверхкомплектным экипажем и нечастых случаев, когда драться приходилось на оба борта. Тогда расчет перебегал от одного орудия к другому, стреляя поочередно. «Леопардовцы» быстро определились с первым и вторым командирами — ими стали Бонден и Баббингтон, и решили, кто будет банить, накатывать и поджигать запал. Потом проверили крепления, извлекли заряды — поскольку не доверяли никому, кроме себя — забили их снова, с полдюжины раз накатили и откатили пушки, после чего перевели дух. Перед ними были знакомые восемнадцатифунтовки, весом в пять сотен каждая, и парни не испытывали беспокойства, хотя им не пришлось по вкусу как здешние «джолли»[25] банили и заряжали орудия, к тому же не вернувшим пока прежние силы «леопардовцам» тяжеловато было откатывать пушку правого, подветренного борта вверх по наклонной палубе. Но как заметил Бонден, едва запахнет порохом, отдача сама позаботиться об этом.

Форшоу скатился с мачты с вестью, что незнакомец изменил курс и показал вымпел, но это, видимо, частный сигнал, а «Ява» готовится к аналогичному маневру. Мичман пребывал в состоянии дикого оживления, голос у него сделался столь тонким, что по временам пропадал совсем. Выглядел он таким хрупким, таким юным в великоватых, с чужого плеча вещах, что человек в возрасте взирал на него почти с жалостью. «Как надеюсь я, что мальчонка не словит ядро», — подумал Джек.

— Крепить орудия! — скомандовал он, поглядев на часы, показывавшие без одной минуты полдень.

Тут же дудки позвали матросов на обед, а барабан пригласил офицеров. Это порадовало Обри — Ламберт пользуется возможностью накормить людей горячей пищей, прежде чем в ходе подготовки к бою огни на камбузе будут потушены. У них с Джеком могли быть различные представления о маневрах, но оба сходились в части того, что в бой лучше идти с полным желудком.

Расчистка «Явы» почти уже закочилась, и хотя убрано было не все — кое-что из обширного багажа губернатора и его свиты еще предстояло спустить в трюм — переборки между каютами разобрали, и в ходе обеда капитан, генерал Хислоп, Джек и командир морских пехотинцев, примостившись на решетке между двумя орудиями, могли наблюдать за вероятным, а, скорее всего, действительным противником. Всем им было далеко не впервой идти в огонь, и ели они с аппетитом, но почти не отрывали глаз от «американца».

— Как я уже сообщил Чедзу, — обратился Ламберт к Джеку, — мое намерение в том, чтобы покончить с ним решительно и быстро: спускаемся под ветер, встаем борт к борту, врезаем как следует, а потом на абордаж в дыму.

— Отлично, сэр, — сказал Джек.

— У нас достаточно парней, горящих желанием сделать это, прибавьте еще всех наших сверхкомплектных. Уверен, они предпочтут сойтись с янки на кортиках, чем играть в долгие игры с пушками. Чедз передал, что вы любезно предложили взять под команду пару орудий и присмотреть за остальными на баковой батарее. Очень признателен вам, Обри — у меня не хватает одного лейтенанта, а большинство мичманов совершают первое плавание. К тому же шестое и седьмое поручены морским пехотинцам. Не то, чтобы они плохо справлялись, но капитан Рэнкин счастлив будет заполучить назад своих солдат.

Рэнкин согласился, выразив мнение, что марсы далеко не в должной степени обеспечены стрелками, особенно если дойдет до ближнего боя.

Пробили одну склянку, и Ламберт опять взял слово.

— Полагаю, самое подходящее время. Джентльмены, за короля и посрамление врагов!


Офицеры поднялись на квартердек. Неприятель находился примерно в двух милях впереди, с подветра. Оба фрегата делали по добрых десять узлов, но теперь «Ява» совсем зарывалась под бом-брамселями, и капитан Ламберт распорядился убрать их. Но даже с ними она явно нагоняла противника. Суда продолжали мчаться на ост, каждый оставлял за собой длинную белую полосу, рябью расходившуюся по сверкающему морю. Пустынному морю: никого ни с наветра, ни с подветра; «Уильям» давно исчез за кормой, а Бразилия превратилась не более чем в бледную облачную полоску, видимую с грот-мачты.

И тут незнакомец — впрочем, не незнакомец более, как и не добыча — поднял на грот-мачте широкий коммодорский вымпел вкупе со звездно-полосатым флагом. Бонден оказался прав — это действительно был «Конститьюшн».

Через пару минут бом-брамсели «американца» поползли к реям, потом за ними последовали фок и грот. Корабль привелся к ветру, резко теряя скорость. Это означало, что «Конститьюшн» принимает бой и собирался сделать это с самого начала, но в условиях, удобных для него — он увел «Яву» от берега и от «Уильяма», и теперь был доволен. Умный противник, отметил Джек: хладнокровный и расчетливый.

«Ява» ответила «американцу», показав своих цвета, и «Юнион Джек» затрепетал по ветру, не оставляя сомнений в принадлежности судна; и тоже убавила паруса до боевых. На борту не слышалось никаких разговоров, только лай команд, свист боцманских дудок, топот матросских ног, поскрипывание блоков да пение ветра в снастях.

При взятых на гитовы гроте и фоке всем на палубе открылся прекрасный вид на вражеский фрегат. Тот шел в бейдевинд при ветре с норд-норд-оста. В полной тишине капитан Ламберт, как и обещал, повел «Яву» прямо на врага, нацеливаясь на его левую кормовую раковину. До боя оставалось не более получаса.

Для тех, у кого не имелось срочных дел, десять из этих тридцати минут текли мучительно долго. Штурвал поворачивался не более чем на спицу, ни слова не слышалось на переполненной, застывшей в напряженном ожидании палубе. Потом Ламберт кивнул Чедзу и барабанная дробь огласила фрегат от носа до кормы. Большинство офицеров и мичманов кинулось к постам у своих орудий; штурман расположился у руля, ведя корабль; три группы морских пехотинцев полезли на марсы, волоча за собой ружья; хирурги поспешили вниз, глубоко-глубоко за ватерлинию. И снова воцарилась тишина. Все было готово на выскобленной, залитой солнцем палубе. «Пороховые мартышки» с картузами стояли за пушками; ячеи для ядер заполнены; фитили курились дымком; боцман проследил, чтобы реи были закреплены кранцами и цепями; далеко в крюйт-камере ждал среди откупоренных бочек канонир; люки накрыли касторовым сукном.

Джек нырнул в относительный мрак форкастля. Расчет ждал его — моряки разделись до пояса, обнажив следы страшных солнечных ожогов, лбы у большинства были повязаны платками, чтобы пот не заливал глаза. «Леопардовцы» взирали на капитана серьезно, но с уверенностью, соседние расчеты — с любопытством и чем-то вроде обнадеженного почтения. Лишь немногим из «яванцев», исключая унтер-офицеров, довелось управляться с большими пушками в бою, а капитана Обри все знали как мастера своего дела.

Через порт виднелось ослепительное солнце, а также точно вписывающийся в проем силуэт «Конститьюшн». И впрямь тяжелый фрегат: на таком расстоянии вполне можно было рассмотреть истинные пропорции стройного, мощного рангоута и высокую линию портов, до которых не достигали белопенные волны, разбивающиеся о борт. Крепкий будет орешек, если американцы способны так же хорошо управляться с орудиями, как с самим кораблем. Про мореходное искусство янки Джек был наслышан, но возможно вот так вдруг создать военный корабль? Способны четыре сотни офицеров и матросов за считанные месяцы превратиться в боевой экипаж? Чего стоят несколько месяцев против практики и традиций, выработанных за двадцать лет беспрерывной войны? Маловероятно, но допустимо: надо сказать, немало американцев прошло школу артиллерийской подготовки — зачастую против воли — на английском флоте. На каждом его корабле насчитывалось несколько десятков янки. Обри надеялся, что Ламберт как можно скорее пойдет на абордаж — есть нечто парализующее в могучем напоре сотен парней, с кортиками и томагавками лезущих через борт. Немногие экипажи способны противостоять такому натиску.

Стоявший несколько позади Форшоу — будучи слишком легок, чтобы с толком налегать на тали, юноша исполнял обязанности «пороховой мартышки» — разъяснял мичману с «Явы», что тот почувствует себя совсем иначе, совсем легко, едва начнет «летать пыль».

— Когда мы идем в бой, я обычно жую табак, — закончил он. — И людям своим советую делать то же самое — ждать не так тяжко.

В кокпите, при свете трех фонарей, хирурги подправляли заточку инструментов на промасленном оселке.

— Вы не находите, сэр, — обратился Стивен к мистеру Фоксу, — что восприятие времени странным образом меняется в моменты, когда… Крыса, мистер Макклюр! Вы легко могли пришибить ее, будь вы порасторопнее.

Ему никогда не доводилось переживать подобный опыт, вынужден был сознаться мистер Фокс, но выразил надежду, что обилие разнообразных стимулятов окажет отвлекающий эффект, а шум битвы и напряженная деятельность отгонят имеющее место быть нерациональное беспокойство, или, точнее сказать, раздражение.

— Вот тебе! — вскричал Стивен, метнув ретрактор в особо наглую крысу. — Я его почти достал, ворюгу! Ей-богу, мистер Фокс, на вас лежит немалая доля ответственности за такое количество крыс на борту! Почему бы не завести здесь семейку куниц? У нас, в Ирландии, ими очень довольны.

— А мне казалось, что у вас там, в Ирландии, не водятся ни куницы, ни змеи, ни саламандры.

— Ну да. Из куньих у нас только горностаи. Но это сущие дьяволы по части крыс.

Жуткий троекратный треск, гул и дрожь, прокатившиеся по корпусу корабля, помешали хирургу ответить — «Конститьюшн» открыл огонь с дистанции в полмили, и три ядра, срикошетив от воды, врезались в борт «Явы».

— Недурная практика, — заметил Джек.

Пока он смотрел, низко наклонившись, через порт, одно из ближних к корме орудий «американца» извергло клуб дыма. Ядро плюхнулось в море, подпрыгнуло три раза, оставляя выстроившиеся по прямой для глаза Джека линии «блинчики», и попало в цель. Над головой, со стороны плотно уложенных на форкастле коек, послышался приглушенный стук, потом звук катящегося ядра. Форшоу выскочил наружу и вернулся шаром в двадцать четыре фунта весом.

— Жаль, великовато, — пожал плечами Обри, откладывая снаряд в сторону. — Помню, еще мальчишкой я служил на «Аяксе», и «Апполон» палил по нам как в ночь Гая Фокса. Одно восемнадцатифунтовое залетело в порт. Лейтенант — это был мистер Гомер, ты его не забыл, Бонден?

— Нет, сэр. Очень веселый джентльмен, смех у него был такой заразительный.

— Так вот, он поднял шар, приказал принести кусок мела, нацарапал на ядре «Возврат почты», забил в нашу пушку и в мгновение ока отправил назад.

— Ха-ха-ха! — загоготал его расчет, и соседние расхохотались тоже.

— А вскоре после того случая Гомера произвели в пост-капитаны, ха-ха!

Дистанция сокращалась, и «Ява» оказалась почти на траверзе по левому борту «Конститьюшн». Борт «янки» скрылся в облаке дыма. Залп, около семисот фунтов металла, врезался в море — цепочка белопенных столбов свидетельствовала о недолете примерно в сотню ярдов. Несколько бессильных ядер ударились об обшивку «Явы». Еще ближе, чуть далее расстояния выстрела из мушкета. Можно стало различить лица врагов.

Канониры, сосредоточенные и напряженные, застыли у пушек, ожидая приказа. Бонден косил взглядом вдоль ствола, постоянно подправляя орудие ганшпугом по мере того, как «Конститьюшн» подставлял борт. Дистанция прямого выстрела, но команды все нет. «Американцы» выдвинули стволы; Джек отсчитывал секунды от первого бортового залпа, и дошел до ста двадцати, когда неприятель скрылся в грозовом облаке, только брам-стеньги, подрагивающие от встряски, торчали из дымной пелены. На этот раз на удивление кучный залп с гулом пронесся высоко над целью. Две минуты, значит. Недурная артиллерийская подготовка, но Джеку удавалось дойти до семидесяти секунд. К тому же они ошиблись с…

— Огонь по готовности! — долгожданный приказ раздался в момент, когда «Ява» взошла на волну и только начинала крениться под ветер.

Весь правый ее борт громыхнул разом и палуба мигом наполнилась дымом и упоительным запахом пороха. Смеясь в голос, парни Джека вкатили орудие, пробанили, перезарядили и забили новое ядро, действуя подобно мощным машинам. Когда дым рассеялся, они увидели, что славно всыпали «американцу»: в коечной сетке дыры, штурвал разбит, часть вант и штагов болтается по ветру. «Яванцы» вопили как бешеные. Когда пушки снова выдвинулись, фрегат находился уже на расстоянии пистолетного выстрела от носа «Конститьюшн». И вот с этой дистанции орудия «янки» дали новый залп. В кормовой части палубы полетели щепы, но это не прервало ликования баковых, когда те снова налегли, выдвигая пушки до упора. Пока они, напрягая глаза и обмахиваясь ладонями, вглядывались в густое облако, стараясь поймать «американца» в прицел, марсовых вызвали наверх. «Конститьюшн», разрядив орудия, поймал вдруг передними парусами ветер и дал ход. Он поворачивал, и «Ява», не дожидаясь возможности зайти с кормы и дать продольный залп, поворачивала следом. Пушки правого борта потеряли цель. «Леопардовцы» переглянулись.

Дым рассеялся, густым облаком уплывая по ветру. «Конститьюшн» стал прекрасно виден. «Ява» быстро приближалась, но он ложился на другой галс, разворачиваясь к ней нетронутым правым бортом. После долгой паузы Джек промчался вдоль порученной ему батареи, распорядившись прекратить гомон, закрепить как следует орудия штирборта и перейти на противоположную сторону. Отряженные ему в помощь два мичмана с «Явы» вышли в плавание первый раз и не знали ничего, что выходило за рамки формальных упражнений с пушками. Сердце Обри колотилось как бешеное в предчувствии битвы, а энергичная деятельность — он налегал на орудия, расставлял по местам людей, проверял тали, брюки, картузы, картечь и ядра — помогала обуздать недобрые предчувствия, точившие его изнутри. Пусть Ламберт упустил прекрасную возможность — всегда может представиться другая.

Совсем скоро. «Ява» надвигалась на правый борт «Конститьюшн». Орудия бакборта, выдвинутые до предела, начали захватывать цель и по мере готовности палили. Первое, потом третье и пятое разом. Разрядив свое, седьмое, Бонден заметил как ядро врезалось в грот-руслени «Конститьюшн». Но тут багровые вспышки и черные клубы окутали «американца» — это ответили его кормовые пушки. Через несколько тревожных мгновений оба фрегата принялись обмениваться полноценными бортовыми залпами. Воцарился глухой рев, перекрыть который могли только выстрелы соседних орудий да карронад наверху. И в этом оглушительном гомоне прыгающее орудие номер семь сорвалось с брюков после четвертого выстрела. Хуже того, третье было сбито со станка, а несколько человек лежали на палубе, включая обоих мичманов. Предоставив опытным «леопардовцам» справляться самим, Джек кинулся к разбитой пушке. Расчет ее плохо понимал, что делать, но жестами, криком и собственным примером Обри добился, вопреки жуткому реву и гулу, подчинения. Они быстро закрепили орудие, выбросили убитого через порт, а раненых отправили в лазарет.

Огонь велся жаркий, да еще вкупе с яростной ружейной пальбой. Джек сомневался, что бывал в таком. Три орудия на главной палубе были сбиты, не исключено, что еще и некоторые карронады на верхней. В центре и ближе к корме стрельба «Явы» сделалась неупорядоченной. Офицер, направленный навести порядок, был сражен пулей с марса «Конститьюшн», а через мгновение тело его было размазано о доски правого борта двадцатичетырехфунтовым чугунным шаром. Но это было последнее ядро из больших орудий «Конститьюшн», последнее в этой схватке. Ветер снес дым и англичане увидели, что американский фрегат снова поворачивает, притом стремительно.

На этот раз Ламберт быстро отдал приказ травить марса-шкоты, замедляя ход «Явы». Джек улыбнулся — капитан явно намеревался зайти «Конститьюшн» в корму и угостить его продольным залпом, самым разрушительным приемом ведения огня.

— Сэр! Сэр! — верещал мичман у орудия номер одиннадцать, которым еще недавно командовал несчастный Броутон. — Что нам делать? Ядро заклинило!

Обри сделал три стремительных шага и упал. Пустяк, подумал он, поднявшись и поскользнувшись опять в крови Броутона. Мушкетная пуля свистнула у него над головой. Но «Ява» уже входила в поворот — менее чем через минуту она пересечет кильватер «Конститьюшн», пройдет прямо у него под кормой — великолепно рассчитанный маневр, а эти отважные и старательные идиоты суетятся у порта, не понимая, что стрелять предстоит пушкам правого борта.

— На другую сторону! На другую сторону! — взревел Джек, обретя, наконец, равновесие.

Канониры бросились пересекать палубу, горя отвагой и не взирая на ливень ружейных пуль. И тут Обри с ужасом осознал, что в спешке они не перезарядили орудия правого борта. Поворот продолжался; высокая, открытая, беззащитная и беспредельно уязвимая корма «Конститьюшн» оказалась прямо напротив всего борта «Явы». Английский фрегат сманеврировал столь точно, что его грота-рей проплыл прямо над гакабортом «американца». И выстрелило только одно-единственное орудие.

Ругаться бесполезно — проклятия притягивают несчастья. Джек собрал остатки своего расчета — Байрон выбыл, получив серьезную рану щепой в грудь, «флич» Бейтс «освободил место в обеденной компании»[26] — распределил их между другими баковыми пушками и сам помог заряжать два или три. Ругаться было еще и некогда — корабли встали борт к борту, и огонь возобновился с новой силой. Залп, перезарядка и снова залп так быстро, как только порох подносили из крюйт-камеры. И каждый раз ему приходилось следить, чтобы «яванцы» не забили лишний картуз, не закатили в ствол два ядра или любой подвернувшийся под руку кусок металла.

Янки целились теперь точнее, и метили в корпус. Двадцатичетырехфунтовые ядра рассеивали по палубе тучи щеп, огромных, зазубренных и острых кусков дерева. Один из них свалил Бондена. Джек оттащил старшину с пути отката орудия. Пока то стреляло, он склонился над Бонденом и прокричал в полуоглохшее ухо:

— Только кусок скальпа, косица цела. Ступай вниз, пусть заштопают.

— Бушприт снесло, сэр, — проговорил Бонден, вглядываясь вперед сквозь заливающую глаза кровь.

Посмотрев в ту же сторону, Джек увидел, что кливер и стаксели полощутся на ветру.

— Передай привет доктору, — сказал он и помчался по палубе, проверяя каждое орудие, помогая навести на цель, ободряя людей. Не то чтобы те сильно нуждались в ободрении — освоившись с ведением огня «яванцы» стреляли много лучше и быстрее, и вопили как дьяволы каждый раз, когда ядро попадало в цель. Никаких признаков паники, хотя три порта слились в один, а в середине палубы в луже растекающейся крови кучей лежали убитые и раненые.

— Навались! — подгонял Джек расчет третьего орудия. Когда ствол выдвинулся, капитан вглядывался в дым, выискивая цель и выжидая волну. Прислуга застыла у раскаленного орудия. Но на этот раз разглядеть ничего не удавалось. Подошла волна, но по-прежнему ничего, только густой дым. И когда тот рассеялся, за ним ничего не оказалось — «американец» снова улизнул.

— Все к повороту! — раздался приказ. Через минуту послышалось. — Готовьсь!

Марсовые побежали по местам, и в наступившей тишине Джек поспешил к баковой кадке и сделал большой, такой долгожданный глоток. Ламберт намеревался скорее не повернуть, сколько лечь на другой галс, чтобы поймать «Конститьюшн» на маневре и пройти у него под кормой. Отличная идея, если бы «Ява» могла двигаться достаточно быстро — она почти потеряла ход и лишилась передних парусов.

Появился Бонден с окровавленной повязкой вокруг головы.

— Все хорошо, сэр? — спросил он.

Джек кивнул.

— Горячая работенка, Бонден. Как там внизу? Как мистер Байрон?

— Мистер Байрон выглядит слегка вышедшим в тираж, сэр. Работа в лазарете кипит — доктор трудится как пчелка. Но шлет свои наилучшие пожелания. Здешний первый, мистер Чедз, ему здорово досталось, сэр.

«Леопардовцы» не были приписаны к парусам, поэтому пока «Ява» поворачивала, они собрались вокруг своего капитана и пили воду из кадки. Корабль двигался медленно, очень медленно.

— Не вижу я смысла в этом повороте, — заметил Баббингтон.

— Как бы он не заигрался, — кивнул Джек. — Самый опасный маневр в моей жизни…

— Господи, мы не сделаем оверштаг! — прошептал Баббингтон.

И верно, при отсутствии кливера и стакселей сдавалось, что «Ява» не сможет пересечь линию ветра, но станет дрейфовать кормой по направлению к врагу, поджидающему в четверть мили с подветра. Джек посмотрел на «Конситьюшн». Тот начал уваливаться, разворачиваясь к ним батареей правого борта. Через минуту-другую «Ява» подвергнется продольному залпу.

— Ложись! — крикнул Обри, надавливая на плечо Форшоу.

Залп громыхнул, ударив «Яву» в корму и прочесав палубу по всей длине. Однако в этот самый миг обстененный фор-марсель наполнился и постепенно заработал — фрегат повернул.

— Орудия левого борта! — взревел Джек, распрямляясь, и теперь «яванцам» уже не требовалось повторять дважды. Они встали к пушкам и когда корабль довернул еще немного, открыли ответный огонь — нестройный, но меткий залп, угодивший прямо в цель. «Конститьюшн» начал очередной маневр.

«Ява» спускалась прямо на него, ведя огонь и получая сдачи; орудия настолько раскалились, что подскакивали над палубой при каждом выстреле. Плохо дело: разница между двадцатью четырьмя и восемнадцатью фунтами начала теперь сказываться, и «англичанин» не мог выдержать долго.

В коротких промежутках между выстрелами, приглядывая, чтобы разгоряченные канониры не увлеклись, вели огонь ровно и чисто банили стволы, Джек бросал тревожные взоры на огромные повреждения в центре корабля, разбитые шлюпки, израненную грот-мачту и более всего на лишенную поддержки штагов фок-мачту.

— Нам нужно идти на абордаж, — твердил он сам себе. — У нас все еще есть около трехсот человек.

Как раз при этих словах до него донесся рев Ламберта:

— Абордажная партия, сюда!

«Ява» доворачивала, нацеливаясь прямо на борт «Конститьюшн». Абордажники толпились на баке, сжимая в руках кортики, пистолеты, топоры. Чедз, бледный, снова был рядом с капитаном. Оба офицера поймали взгляд Джека, ответив свирепой ухмылкой. Еще несколько ярдов и раздастся треск столкновения, наступит пора жаркой рукопашной. Американцы палили с марсов, только успевая перезаряжать, но это никак не остужало яростного нетерпения парней, изготовившихся к прыжку.

Но тут, перекрывая гул битвы, раздался истошный вопль с фор-марса «Явы»: «Берегись внизу!», — и все грандиозное сооружение, именуемое фок-мачтой, со всем перекрестьем реев, боевой площадкой, парусами, бесчисленными парусами и блоками, с грохотом рухнуло. Нижняя часть обломка отскочила на корму, накрыв главную палубу, верхняя свалилась на форкастль.

Непролазная паутина снастей и рангоута оплела баковые пушки; нескольких канониров придавило, других ранило. В суматошной работе по расчистке, стремясь обеспечить орудиям возможность вести огонь, Джек совершенно утратил представление о местоположении кораблей относительно друг друга. Когда наконец баковая батарея пришла в некоторый порядок, он обнаружил «Конститьюшн» прямо по носу, осуществляющим маневр по пересечению курса «Явы». Ни одно орудие «англичанина» не могло ответить с такой позиции, и «Конститьюшн» без помех прочесал его от носа до кормы, уложив пару десятков матросов и снеся грот-стеньгу.

Снова тяжкая работа по очистке, опять надо махать топором и сбрасывать обломки. «Конститьюшн» занял позицию на правой раковине «Явы», обстреливая ее диагональным огнем, потом повернул и дал залп всем левым бортом.

— Капитан готов, — сообщил «яванец», таща в лазарет раненого товарища. — Но мистер Чедз вернулся.

— Никогда не сдавайся, — воскликнул командир одного из расчетов Джека, потом выпустил ядро, сбившее, под радостные вопли англичан, грот-марса-рей «Конститьюшн».

Но в этот самый миг за борт полетели бизань-гик и гафель «Явы», а некоторое время спустя за ними последовала и сама бизань. Недрогнувшие «яванцы» палили как демоны, обливаясь над раскаленными стволами потом, часто перемешанным с кровью. Почти каждый раз вырывающийся из жерла язык пламени подпаливал свисающие везде обрывки и обломки. «Пожарное ведро, пороховой картуз, снова пожарное ведро, снова пороховой картуз», — поочередно командовали оставшиеся в живых офицеры. В какой-то миг корабли оказались борт против борта, и тут большие пушки «Явы» показали чего стоили — по меньшей мере, сделали что смогли — фрегат глубоко осел, и некоторые из его ядер наносили противнику жестокие раны. Но «Яве» не хватало боевых марсов — фок и бизань были сбиты, а грот-марс превращен в обломки. Тогда как у «американца» все остались целы. На его марсах было полно стрелков, и один из них достал Джека. Пуля сбила его с ног, но он не обращал внимания на боль, пока не осознал, что правая рука отказывается повиноваться и свисает под неестественным углом. Обри встал, покачиваясь, поскольку потеряв две мачты и все, кроме одного, паруса, «Ява» резко кренилась на волнах. Он стоял среди хаоса, продолжая выкрикивать команды расчету одиннадцатого орудия, пока дубовая щепа не уложила его снова.

Джек смутно помнил голос Киллика, который клял морского пехотинца: «Осторожнее, осторожнее ты, толстозадый ублюдок голландской постройки!». Потом он полностью пришел в сознание, и увидел склонившегося над ним Мэтьюрина, обследующего рану.

— Стивен, быстрее! Просто перевяжи или заштопай. Потом делай со мной что хочешь, а сейчас мне надо вернуться на палубу.

Стивен кивнул, наложил на руку лубки, потом повернулся к матросу, лежащему на собственных внутренностях, а Джек побрел среди длинных, длинных рядов окровавленных тел к трапу. На квартердеке он нашел Чедза, такого же забинтованного и такого же бледного как сам, но с решительным блеском в глазах — Чедз теперь командовал кораблем. Он спешил избавиться от обломков бизани, пока тяжелая мачта не протаранила фрегат и не отправила его тем самым на дно немного ранее положенного времени. Плотник, артиллерист и оружейник стояли рядом с командиром, ожидая своей очереди.

— Прошу вас пройти на бак, коли можете, — обратился Чедз к Обри. — Если нам удастся поставить корабль по ветру, мы пойдем на абордаж.

И Джек пошел по окровавленной палубе, шатаясь при резком крене и не выпуская из виду «Конститьюшн». Тот вышел из под огня, и его экипаж деловито вязал и сплеснивал. Поредевшие расчеты, мимо которых проходил Джек, горели желанием сражаться; они выкрикивали в адрес янки обидные слова, призывая их вернуться и драться как полагается.

«Молодые бойцовые петушки», — думал он, спеша дальше. С такими-то парнями, если только фрегат получит ход и сможет добраться до «американца», у них до сих пор есть шанс взять верх. Ему известны были случаи, когда победу выхватывали в ситуации и похуже этой, когда потерявший бдительность враг допускал ошибку. «Конститьюшн» дважды уже совершал крайне рискованные маневры, значит, может совершить еще один.

На баке Баббингтон с командой матросов подобрал почти неповрежденную стеньгу и пытался соорудить из нее временную фок-мачту. Но поперечная и особенно продольная качка были таковы, что хлопот у них был полон рот. При каждом кивке с грот-марса на бригаду сыпался град обломков, да и сама грот-мачта, лишенная вант и штагов грозила в любой момент отправиться за борт.

— Грот-мачту надо рубить, — сказал Джек. — Форшоу, бегом на квартердек, спросите разрешения у мистера Чедза и приведите плотника. Форшоу? Где Форшоу?

Никто не осмеливался ответить.

— Погиб, сэр, — выдавил наконец Баббингтон. — Разорвало на части.

— О Господи… — потом, через несколько секунд, Джек продолжил. — Холлис, выполняйте.

Холлис вернулся с плотницкой командой, вооруженной топорами. Мачта отправилась за борт, и корабль стал остойчивее. Чедз и все матросы с кормовой части подтянулись на форкастль, работая над установкой временной фок-мачты с недюжинной энергией и ловкостью, а расчеты орудий не переставали орать и вызывать «Конститьюшн» на бой. Аварийная мачта вырастала прямо на глазах, в качестве рея ее оснастили лисель-спиртом. Неуклюжий парус поднялся, наполнился и «Ява» дала ход, начав слушаться руля. Она повернула, имея ветер в бакштаг под развевающимся на обрубке бизани измочаленным вымпелом двинулась на «Конститьюшн».

Располагая одной рукой, причем левой, Джек мало чем мог помочь. Он стоял рядом с Чедзом и смотрел, оценивая ситуацию. Палуба перед ними была завалена обломками, около дюжины орудий слетели со станков — да еще могли быть те, которых они не видели, — а все шлюпки разбиты в щепы. И повсюду кровь. Но не все было выведено из строя: единственная рабочая помпа интенсивно откачивала воду, расчеты стояли у орудий, готовые и ревностные, морской пехотинец сделал шаг и отбил первую склянку «собачьей вахты» — надтреснутый и жалобный звон. Джек неловко полез за часами, чтобы по привычке отметить время. Напрасный труд — все, что удалось ему узреть, это искореженный позолоченный футляр и пригоршня битого стекла и колесиков.

— Шесть футов воды в трюме, сэр, — доложил Чедзу подоспевший плотник. — И быстро прибывает.

— Тогда нам лучше поспешить на борт «американца», — с улыбкой ответил лейтенант.

Офицеры повернулись вперед, и перед ними открылся «Конститьюшн»: устранив повреждения, он прямо у них на глазах забрал ветер, повернул и направился к ним навстречу, идя правым галсом.

Настало время извлечь пользу из богоданной ошибки — теперь или никогда. Если только «Конститьюшн» не озаботится встать на ветер, если позволит приблизится достаточно, чтобы пойти на решительный абордаж, преодолевая огонь… Но враг не собирался совершать ничего подобного. Хладнокровным рассчитанным маневром он пересек курс «Явы» на расстоянии в каких-нибудь двухсот ярдов, обстенил грот- и крюйс-марсели и застыл, покачиваясь на волнах, обратив почти непострадавший левый борт на оставшуюся без мачт «Яву», готовый раз за разом поливать ее продольными залпами. Под единственным своим парусом, расположенным на носу, английский фрегат не мог идти круто к ветру, а следовательно, достать «Конститьюшн». Единственное, что он мог сделать, это медленно повернуть направо, чтобы задействовать семь орудий главной батареи. Но за требуемое время его трижды успеют прочесать продольными залпами. К тому же, «Конститьюшн» не будет ждать, а повернет и снова обойдет «Яву». «Янки» стоял пред ними, в полной готовности, но не открывал огня. Джек видел американского капитана, который пристально смотрел на них.

— Нет, — проговорил Чедз неживым голосом. — Этого не должно случится.

Он посмотрел на Джека, тот опустил глаза. Тогда первый лейтенант зашагал к корме, у него был вид отважного человека, всходящего на эшафот. Он прошел между жалкими остатками расчетов, притихшими теперь, и спустил флаг.

Глава четвертая

«Конститьюшн» шел к северу с потравленными шкотами, его подгоняло течение, берущее начало в Мексиканском заливе. Доктор Мэтьюрин стоял на палубе, опершись на гакаборт, и смотрел на кильватерный след — белую полосу в темном, цвета индиго, море. Мало что сильнее могло способствовать полету улетающей в былое мысли, и мысли Стивена неслись свободно, как пенистый след корабля.

События недавнего прошлого мелькали в его воображении, перед внутренним или мысленным взором. Они представали в образе картинок, рисующихся на фоне бурлящей воды, расплывчатые и отрывочные подчас, а иногда отчетливые как силуэты в камере-обскуре. Вот всех пленников перевозят поочередно по волнующемуся морю в единственной уцелевшей шлюпке, протекающем как решето десятивесельном катере, более сотни из этих несчастных ранены. Вот Бонден восклицает: «Эй, Бостон Джо!», — когда американский матрос, бывший его товарищ, надевает на него кандалы. А это горящая «Ява» — высокий столб дыма взлетает в небо, звучит взрыв. Потом кошмарный переход в Сан-Сальвадор на чудовищно переполненном корабле под испепеляющем солнцем и почти неощущаемом попутном ветре. Нераненные моряки «Явы» томятся в железах в трюме — чтобы не вздумали поднять мятеж против своих победителей, которые сами сбивались с ног, исправляя полученные в бою повреждения. Канатный ящик «Конститьюшн» превратился в большой лазарет, где не наблюдалось недостатка в жутких ранах.

Именно там Мэтьюрин повстречался с мистером Эвансом, врачом «Конститьюшн», и научился ценить его: уверенный, умелый хирург с трезвым разумом, человек, единственной целью которого было спасти жизнь и здоровье подопечных, и который не жалел на это сил, используемых с величайшим искусством, ученостью и самоотречением. Человек, не делавший разницы между своими и пленниками, один из немногих встречавшихся Стивену докторов, кого интересовал пациент в целом, а не только его рана. Промеж собой они согласились, что спасли капитана Ламберта и почти отчаялись спасти Джека, у которого проявились лихорадка и признаки гангрены. И в обоих случаях ошиблись: Ламберт умер в тот самый день, когда его доставили на берег, а Джек выкарабкался, хотя был слишком плох, чтобы его можно стало перемещать до отплытия «Конститьюшн».

«Ламберт скончался скорее от горя, чем от ран, — подумал Стивен. — Третий фрегат спускает флаг перед американцами! Думаю, Джека, в его ослабленном состоянии, это тоже убило бы, будь он капитаном этого корабля. И даже так он на ладан дышит». Мэтьюрин поразмышлял некоторое время о стимуляции, позитивной и негативной — о том, что позволило не оправившимся от испытаний «леопардовцам» выказать в бою такую силу и деятельность, и о том, что затем отбросило их вновь к крайней степени изнурения.

«Джек будет жить, сомнений нет, и организм его чувствует себя лучше, нежели ожидалось. Но его постиг страшный удар. Иногда, со мной наедине, он предстает буквально униженным, он словно извиняется за некие необоснованные свои притязания. С прочими же Джек ведет себя холодно, сдержанно, иногда даже резко, что так противоречит обычной его дружелюбной манере. И рецидив болезни меня вовсе не удивит. Теперь, когда трудности с испражнением преодолены, главной его заботой стало постоянно разыгрывать нелепую браваду, с целью показать американским офицерам, что для него это все пустяки, что англичане умеют проигрывать так же достойно, как побеждать. Помню, как твердо он держался, попав в плен к французам, но сейчас дело другое: эти джентльмены — американцы, а „Ява“ — третий фрегат, взятый их ничтожными морскими силами, и нет ни одной победы, какую можно расценивать как реванш. Парни эти ведут себя по-джентльменски, за исключением пары штрихов — мне трудно принять как должное табачную жвачку, то и дело пролетающую мимо ушей, пусть даже и пущенную с большим искусством. Но надо быть больше чем человеком, чтобы скрыть обуревающие их радость, самодовольство, и, не побоюсь этого слова, счастье при мысли о том, что ими повержена сильнейшая морская держава мира. И даже если офицерам это удалось, то как заткнуть рты бесхитростным ребятам из экипажа корабля, этим вот веселым плотникам с конопатками?».

Шайка «веселых плотников» переместила его на наветренный борт, принявшись заделывать зияющий в палубе пролом, накрытый до того куском просмоленной парусины. Причем переместила вполне вежливо: «Поосторожнее ходите тут, сквайр — дыры такие, что фургон провалится». Дыр и правда было много — с самого выхода из Сан-Сальвадора корабль гудел от перестука молотков. Но к этому Стивен настолько уже привык, что этот новый всплеск прямо под ухом не прервал хода мыслей. Да, по-джентльменски. Ему вспомнилась трогательная забота, с которой янки проследили за тем, чтобы ни одна вещь из пожитков офицеров «Явы» не пропала или не была украдена. Перед мысленным взором возник высокий американский мичман с его дневником и кипой бумаг Джека под мышкой, спрашивающий у всех: «Чья эта черная книжка?». Мэтьюрин сохранил не только дневник и письменный прибор, но и все до единого носовые платки и пары чулок, поднесенными ему в подарок. Некоторые из дарителей были, увы, мертвы теперь, и остались в трех тысячах миль за кормой. Слово «дневник» заставило его нахмуриться, но бесконечная разбегающаяся кильватерная струя понесла прочь мысли, вернее, череду картин, и в пенной белизне он снова видел церемонию в Сан-Сальвадоре, во время которой командир американцев, коммодор Бэйнбридж, обратился к способным внимать ему пленникам. Если те, говорил он, дадут слово не выступать до законного размена против Соединенных Штатов, их прямо сейчас направят в Англию на двух картельных кораблях. Потом была церемония более частного порядка, на которой генерал Хислоп от себя лично и от всех уцелевших офицеров «Явы» преподнес коммодору превосходную шпагу в благодарность за доброту к пленникам. Доброту, распространившуюся не только на личные вещи, но даже на драгоценный губернаторский сервиз генерала, что особо подстегнуло красноречие Хислопа.

Дневник. Слово зацепилось за что-то в сознании, и Стивен остановился, чтобы осмыслить. В свое время у него выработались два опасных пристрастия. Первое — лауданум, бутилированная сила, напиток забвения, поначалу помогший ему перенести страшные переживания, связанные с Дианой Вильерс, но затем обратившийся в тиранического властелина. Второй привычкой было ведение дневника — безобидное, полезное даже занятие для большинства смертных, но крайне неразумное для агента секретной службы.

Естественно, большая записей была зашифрована его самолично разработанным тройным кодом, кодом таким сложным, что Стивен посрамил криптографов Адмиралтейства, дав им кусок текста на пробу. И все же дневник содержал сугубо личные заметки, для которых применялась упрощенная система, одна из тех, что пытливый ум, отягощенный знанием каталанского, вполне мог вскрыть, возьми он на себя труд покопаться. Труд получится напрасный с точки зрения военной разведки, поскольку заметки эти описывали лишь чувства Стивена к Диане Вильерс на протяжении минувших лет. И все же ему очень, очень не хотелось представать в наготе перед сторонним глазом, который увидит в нем отвергнутого и страдающего возлюбленного, нимфолепта, жестоко жаждущего обладать тем, что ему недоступно. Еще сильнее не хотелось Мэтьюрину, чтобы этот чужой прочел стихотворные его потуги, в самом лучшем случае тянувшие на разбавленного водой Катулла. Разбавленного сильно, хотя снедавший обоих огонь был одного свойства: nescio, sed fieri sentio et excrucior.[27]

На самом деле Стивен не очень страшился, что какая-нибудь важная часть окажется расшифрована, но все-таки разумнее было бы примотать к дневнику груз и швырнуть за борт, как поступил Чедз с заключенной в свинцовый переплет сигнальной книгой «Явы» или генерал Хислоп со своими бумагами. И хотя он безмерно ценил свою маленькую книжицу (помимо прочего, Мэтьюрин часто нуждался в компактной, но безошибочной искусственной памяти), но наверное, последовал бы их примеру, кабы не имел на руках семь неотложных ампутаций. Дурацкий просчет: секретный агент не должен держать при себе ничего, чему нельзя дать исчерпывающего объяснения или что способно навести на подозрение о шифре. Он не заявлял своих прав на дневник до прихода в Сан-Сальвадор, а когда сделал это, коммодор спросил, содержится ли в нем нечто, касающееся кодов или сигналов «Явы», либо исключительно сведения личного характера. Мистер Бэйнбридж сидел в большой каюте, явно страдая от раны в ноге, рядом находились мистер Эванс и некто в штатском. У Стивена создалось впечатление, что все трое американцев, выслушивая его заверения об исключительно личном, медицинском и философском содержании дневника, пристально на него смотрят.

— А что до этих документов? — поинтересовался Бэйнбридж, взяв один из листов.

— О, к ним я не имею ни малейшего отношения, — с облегчением ответил Стивен. — Думаю, стюард капитана Обри принес их. Вот та бумага очень смахивает на патент Джека.

Он пролистал дневник и продемонстрировал мистеру Эвансу несколько анатомических рисунков: пищевой тракт морского слона, занимающий целый разворот, яйцевод китовой птички, лишенная кожи ладонь человека, страдающего от кальциноза Palmar aponeurosis,эскизы вскрытия нескольких аборигенов.

Мистер Эванс пришел в восхищение; человек в штатском спросил:

— Позвольте полюбопытствовать, сэр: почему текст выглядит так, будто он искажен?

— Это личный дневник, сэр. Он подобен зеркалу, в котором человек обозревает самого себя: немногие из тех, кто без прикрас поверяет ему все слабости, готовы позволить прочитать о них другим людям. Врачебные заметки, записи о симптомах, болезнях и лечении с именами пациентов тоже следует хранить в тайне. Мистер Эванс поддержит, если я скажу, что секретность, полное неразглашение, суть одно из основных профессиональных наших требований.

— Это часть клятвы Гиппократа, — кивнул Эванс.

Стивен поклонился.

— И наконец, — продолжил он, — общеизвестно, насколько ревниво относятся естествоиспытатели к совершенным открытиям. Им необходимо быть первыми, кто поведает о них миру — слава человека, обнаружившего новый вид, манит ученого не меньше, чем призовые деньги капитана военного корабля.

Аргумент попал точно в цель, и коммодор протянул ему книжицу. Создавалось, однако, впечатление, что штатского не удалось окончательно убедить. Кто же это такой? Консул? Его не представили, и причины присутствия не объяснили.

— Насколько я понимаю, сэр, — заговорил американец, — вы принадлежите к экипажу «Леопарда»?

— Верно, сэр, — отозвался Стивен. — И именно на его борту сделана была большая часть моих открытий, как и эти рисунки.

Он получил свой дневник назад. Но хотя все обошлось, у Стивена возникло некое предосудительное по отношению к старому другу чувство, и он не спешил поверять бумаге глубинные свои чувства, как поступал многие годы до того. За исключением описания нескольких встреченных птиц, единственная сделанная пару дней назад запись гласила: «Теперь я знаю, как будет выглядеть Джек Обри в шестьдесят пять».

Дневник вернулся к нему, но тяжелое чувство осталось. Не слишком ли легко согласились янки на его просьбу остаться при пациентах, состояние которых не позволяло перевести их с «Конститьюшн» на берег? Речь шла о Джеке и двоих канонирах — последние умерли и нашли могилу в море, будучи сброшены через раскачивающийся на резких волнах борт под печальный звон колокола. Не сует ли он голову в западню? Кто на самом деле пассажиры, что сели на корабль в Сан-Сальвадоре и плывут в Бостон? Один — явно дипломатический чиновник, недалекий человечек, беспокоящийся исключительно о своих роскошных бакенбардах, мелкий политикан, которому пропади пропадом хоть весь свет, только бы республиканцы оставались у власти. Двое других были французы. Первый — невысокий, смуглый, седой мужчина средних лет с желтушным лицом. На нем красовались короткие серые штаны-кюлоты, бывшие писком парижской моды лет двадцать назад, и серо-голубой сюртук. На палубе он почти не появлялся, а когда выходил, то неизменно травил за борт, как правило с наветренной стороны. Вторым был высокий, с военной выправкой штатский по фамилии Понте-Кане. На первый взгляд он казался таким же тщеславным как и молодой дипломат-янки, таким же недалеким и даже еще более словоохотливым. Но Стивен не был в этом уверен. Как и в том, что никогда не встречался с Понте-Кане где-то еще. В Париже? Барселоне? Тулоне? Если и так, то тогда у француза явно отсутствовали эти иссиня-черные баки. Но Стивену довелось перевидать столько народу, и в том числе уйму высоких хвастливых французов, холящих растительность на лице и говорящих с резким бургундским акцентом. Секретному агенту требуется феноменальная память; не обойтись ему также без дневника, способного заполнить неизбежные пробелы и выпадения.

Не так давно Стивен пролистывал Библию, доставленную в его каюту — как и в прочие части корабля — стараниями бостонского общества, и набрел на пару стихов, глубоко его тронувших. «Нечестивый бежит, когда никто не гонится» и «падение лжеца равно падению с крыши». Не всякий шпион нечестив, но значительную составляющей жизни каждого является ложь. Снова Стивен ощутил волну невыносимой усталости, и не был расстроен, услышав голос Понте-Кане, желающий ему доброго дня.

Француз столовался в кают-компании и частенько вызывал Стивена на беседу. По-английски он говорил свободно, хотя с забавным и довольно заметным акцентом. Обсудив погоду и вероятный набор блюд предстоящего обеда, они перешли к теме Америки, этого Нового Света, сравнительно необжитого и сравнительно неиспорченного.

— Как понимаю, вам приходилось бывать в Штатах раньше, сэр? — спросил Стивен. — Смею заметить, вы неплохо знаете страну и ее жителей.

— Совершенно верно, — подтвердил Понте-Кане. — И был очень тепло принят янки, потому как во время своего визита я говорил как они, одевался как они, не пытался показаться умнее, чем они, и находил, что все их поступки абсолютно правильны. Ха-ха-ха!

— Иногда подумываю перебраться сюда, — заметил Стивен.

— Да? — Понте-Кане бросил на него пристальный взгляд. — И вас не смущает их государственный строй или национальные предрассудки?

— Ничуть, — пожал плечами доктор. — Европа так стара, дряхла, ей так не хватает простоты…

Он хотел добавить «благородных гуронов, неисчислимого количества неизвестных птиц, млекопитающих, рептилий, растений», но ему не часто удавалось закончить предложение, говоря с Понте-Кане, вот и сейчас француз уже яростно поддерживал высказанную идею. По его словам, Америка — новое воплощение Золотого Века.

— Я был в Коннектикуте, на заднем дворе Штатов, охотился с одним достойным фермером на диких индюшек. Так тот заявил мне вот что: «В моем лице, дорогой сэр, вы видите самого счастливого на свете человека. Все, что я имею, есть плод моей земли. Вот чулки — их связала моя дочь. Обувь и одежда сделаны из кожи моего скота. Он же, вкупе с огородом и садом, снабжает меня непритязательным, но обильным провиантом. Налоги ничтожны, и пока ты платишь их, можешь спать спокойно». Ну, разве не аркадская простота, а?

— Безусловно, — кивнул Стивен. — Скажите, сэр, нашли вы этих индюшек?

— О да, да, — воскликнул Понте-Кане. — И еще серых белок. И именно я перестрелял их всех, ха-ха! Я был лучшим стрелком в нашей охотничьей партии, и, без ложной скромности, лучшим поваром.

— И как же вы их делали?

— Сэр?

— В смысле, как готовили?

— Белок в мадере, индюшек жарил. И за столом только и слышно было: «Как вкусно! Превосходно! Ах, дорогой сэр, какой аппетитный кусочек!».

— Прошу, опишите полет индюшки!

Понте-Кане раскинул руки, но прежде чем он успел подняться в воздух, вошел мистер Эванс — другой месье разговаривает с коммодором, и ему необходим переводчик.

— Мистер Бэйнбридж, надеюсь, чувствует себя хорошо? — спросил Стивен.

— О, да-да-да, — отозвался Эванс. — Немного доброкачественного гноя, и все. Рана заживает прекрасно. Некоторая боль, конечно, и беспокойство, но нам придется научить его воспринимать их как должное, без озлобления и капризов.

Он помолчал, потом продолжил:

— Слышал, мы приближаемся к границам течения, и вскоре увидим слева по борту зеленую воду и Кейп-Фир.

— Ха! — кивнул Стивен. — Зеленая вода указывает на близость берега. Вот бы еще водореза увидеть.

— Водореза?

— Это одна из обитающих у вас морских птиц. У нее клюв особой формы — нижняя его часть длиннее верхней, и он рассекает ею поверхность моря. Всегда мечтал поглядеть на водореза.

— Вы, надо полагать, сведущий орнитолог, доктор Мэтьюрин. Помнится, в вашем дневнике я видел удивительные рисунки редких южных птиц.

На страницах, которые показывал ему Стивен, птиц не было. Очевидно, его записки тщательно штудировали. Мистер Эванс, похоже, не заметил своей промашки и предложил окончить партию в шахматы, отложенную на стадии миттельшпиля, чрезвычайно запутанного, когда практически все фигуры оставались на доске и ни одну нельзя было передвинуть без крайнего риска.

— С удовольствием, — отозвался Стивен. — Но вы не против переместиться на палубу? Тогда, пока вы будете изо всех сил стараться отсрочить неизбежное поражение, я смогу наблюдать за морем. Обидно будет прозевать водореза.

Мистер Эванс заколебался, но ответил, что переговорит с вахтенным офицером.

— Все в порядке, — сообщил он, вернувшись. — Мистер Хит очень любезно откликнулся на вашу просьбу. «Если ему так хочется посмотреть на водореза, пусть играет на палубе», — сказал он. А еще отдал приказ предупредить вас, если кто-то заметит птицу. По его мнению, поскольку мы приближаемся к мысу и выходим из голубой воды, шанс достаточно велик.

Через несколько минут американец вернулся с доской.

— Люблю эту игру, — заявил он. — Помимо прочих достоинств, она тешит мои чувства гражданина республики, поскольку всегда заканчивается низложением короля.

— В годы бурной юности я тоже был республиканцем, — ответил Стивен, изучая расстановку фигур, а моряки тем временем растягивали над игроками навес, чтобы защитить от солнца. — И если бы вовремя родился, присоединился бы к вам под Банкер-Хиллом, Вэлли-Фордж или в других интересных эпизодах вашей войны за Независимость. Зато я успел порадоваться взятию Бастилии. Однако с возрастом я пришел к мнению, что монархия, в конце концов, лучше.

— Обведите взором земной шар и правящих на нем монархов — речь не идет о вашем, разумеется, — и станете ли вы утверждать, что наследственные короли представляют собой достойные фигуры?

— Не стану. Но это и не важно: личность, за исключением особо положительной или особо отрицательной, не имеет значения. Живой, движущийся, производящий потомство и иногда говорящий символ — вот что имеет значение.

— Но согласитесь — давать власть человеку по праву рождения, а не в силу имеющихся у него необходимых качеств, это ведь нелогично.

— Совершенно верно, но в этом и есть преимущество монархии. Люди — существа в высшей степени нелогичные, поэтому и править ими следует нелогично. Как сказал бы этот надменный хлыщ Бентам, существует бесчисленное количество мотивов, не имеющих ничего общего с разумом. С точки зрения человека строго разумного: каков толк продавать все имущество и отправляться в крестовый поход? Строить соборы? Или, тем более, сочинять стихи? Найдется огромное количество неназванных достоинств, фокусирующихся именно на короне. И очень хорошо, уверяю вас, что срок существования династий превышает пределы памяти одного поколения, чего напрочь лишены ваши новоиспеченные установления. Им не выдержать сравнения со священной фигурой короля, особа которого неприкосновенна, авторитет которого не обсуждается, и который не служит игрушкой переменчивого голосования.

Пробили шесть склянок, работы по сооружению навеса были закончены.

— Дорогой доктор Мэтьюрин, — заявил Эванс, — не будет ли дерзостью с моей стороны указать, что священная особа вашего короля занимает не ту клетку?

— Так и есть, — согласился Стивен.

Он поставил фигуру куда надо и снова принялся изучать позицию. Тем временем на доску упала тень. Сделав ход, Мэтьюрин поднял взгляд: поджав губы и прищурив глаза, над ними стоял Понте-Кане и наблюдал за партией. Косые солнечные лучи падали на его черные баки, и под окрашенными черной краской волосками проглянули рыжеватые прядки. А может это результат окраски? Где же он видел этого человека раньше? Взор Стивена скользнул по бакам, потом по склоненной голове мистера Эванса, ощупал море в поисках водореза, и, вернувшись назад, натолкнулся на Джека Обри. Джек старался как можно реже соприкасаться с захватившими его в плен американцами — необходимость изображать браваду давалась ему тяжелее, чем нестерпимая боль в раздробленной руке, — но теперь, более или менее поправившись, он не мог отказать себе в удовольствии подняться на палубу, а не обливаться потом в каюте. Капитан задержался на последней ступеньке трапа и, как заметил Стивен, пристальным взглядом обвел горизонт в надежде обнаружить английский военный корабль, предпочтительно способный померяться силами с «Конститьюшн», а в идеале — свою собственную «Акасту» (хотя на той имелись только восемнадцатифунтовые пушки). Потерпев неудачу, Джек машинально осмотрел паруса и небо с наветренной стороны, после чего направился к корме, понаблюдать за игрой.

— Я сделал ход, сэр, — объявил Эванс, маскируя свой триумф под напускным смирением.

У него имелись основания гордиться. Стивен, замышляя собственную свою атаку, прозевал слона, и теперь любое его движение грозило закончиться потерей той или иной фигуры, а имея дело с таким серьезным противником, как Эванс, это могло означать и проигрыш партии. Если только… И он передвинул пешку.

— Нет, нет! — завопил Понте-Кане. — Вам надо…

— Тише! — в один голос прервали его Эванс, Джек и Стивен.

Понте-Кане сердито зыркнул, особенно на Обри, фыркнул и отошел в сторону, но вскоре вернулся, явно сгорая от желания показать игрокам, как надо ходить.

Фигуры гибли в стремительной, кровопролитной схватке, вскоре доска почти опустела и Эванс, оставшись при короле и двух пешках, сунул голову прямо в ловушку.

— О! — возопил он, колотя себя по лбу. — Пат!

— С моральной точки зрения вы выиграли, — утешил его Стивен. — Но хотя бы в этот раз король мой не был низложен.

— Что вам стоило сделать, — вскричал Понте-Кане, — так это дожать его!

Эванс со Стивеном слишком погрузились в обсуждение партии, вспоминая, как старались избежать потерь, занять неприступную позицию или разработать скрытный план атаки, чтобы обращать внимание на остальных. Но скоро им пришлось. Разгоравшийся спор накалился до ссоры, одновременно настолько добавил в громкости, что американские офицеры на квартердеке стали недоуменно оглядываться.

— Вынужден настаивать, что вы неправильно поместили фигуры, — снова загрохотал Джек, за многие годы отвыкший уже выслушивать возражения от кого-либо кроме адмиралов и жены. — Ладья стояла здесь!

Он вырвал фигурку из руки француза и, перегнувшись через него, опустил ее на доску, пристукнув.

— Да неужто вы осмеливаетесь задирать меня? — вскричал Понте-Кане. — Чертов подлец! Черта с два… Да я швырну тебя за борт как дохлую кошку! А если ты слишком тяжел для этого, отделаю тебя руками, ногами и ногтями, чем придется — да я жизнь отдам, но отправлю этого пса в ад! Ну, погоди…

По счастью тараторил он так быстро и с таким акцентом, что Джек не разобрал и половины; также по счастью, как раз когда Стивен с Эвансом бросились разнимать ссорящихся, на квартердеке находилось множество участников торжественной процедуры измерения солнца — церемонии, проводившейся здесь с такой же серьезностью, как и в британском флоте. И как раз в этот момент коммодор Бэйнбридж провозгласил, что наступил полдень и громкий сигнал «Всех свистать на обед» заглушил посторонние звуки. Стивен и Эванс увели Джека вниз, чтобы перебинтовать руку и заставили его прилечь, дабы набраться сил перед обедом у коммодора.

— Стоит нам пытаться сохранить руку? — спросил Эванс, когда доктора вернулись на палубу.

— Не знаю, — ответил Стивен. — Иногда меня так и подмывает сделать ампутацию. Эта кошмарная жара против Джека. Ну и нервное напряжение, конечно — он обязательно примет приглашение мистера Бэйнбридж, исключительно любезное приглашение, пусть даже ценой собственной жизни..

— Что до жары, — заметил Эванс, — то стоит нам обогнуть мыс Гаттерас и выйти из течения, она сойдет на нет. А что касается нервов, не стоит ли нам добавить немного загущенного сока салата-латука к применяемым средствам? Пульс слабый, учащенный и неровный, и вопреки внешнему стоицизму пациент выказывает высшую степень раздражительности и беспокойства. Еще одна сцена, подобная сегодняшней, и последствия могут стать необратимыми. Ну что за невыносимый тип со своим «я знаю, что вам стоило сделать»! Ни за что на свете не сяду играть с ним. Даже я, не страдая от лихорадки, болей, слабости, и то едва сумел прикусить язык. В мирное время я бы пнул этого французишку под зад, но война заставляет заводить странных приятелей.

— Нелепая выходка, — сказал Стивен.

Быть может даже слишком нелепая; возможно слишком бурная даже для страстной натуры француза, которого никто не воспринимает всерьез. Замерев на последней ступеньке трапа, Мэтьюрин вспомнил, где видел Понте-Кане раньше — в небольшой таверне в Тулоне, где любили собираться сливки французского флота. Во время Амьенского перемирия один знакомый, капитан Кристи-Пальер, пригласил их поужинать там, и тот человек, проходя мимо, заговорил с Кристи-Пальером. Стивен запомнился дижонский акцент: его обладатель собирался заказать 'côôôôq au vin', а его друзья — 'rrâââble de lièvre'. Еще он обратил особое внимание на Джека, говорившего по-английски.

— Заметили водореза, сэр? — поинтересовался Эванс, которому Мэтьюрин преградил дорогу.

— Сомневаюсь, — отозвался тот.

Они несколько раз прогулялись взад-вперед мимо ремонтных партий и линии карронад, теперь уже вполне аккуратной, хотя у двух были сломаны цапфы, у одной ядром разворотило ствол, а на других остались глубокие раны и царапины. Если вдруг появится английский военный корабль, он застанет «Конститьюшн» с несколькими выдранными зубами. Но рано было питать подобную надежду: британцы крейсировали, скорее всего, в районе Чизапика, Сэнди-Хука или Массачусетской бухты. И у входа в сам Бостон, а именно в Бостон они и направлялись. Пусть «Ява» проиграла бой, но она хотя бы предотвратила вылазку «Конститьюшн» в Тихий океан, рейд по которому намеревался тот совершить, и вынудила «американца» вернуться домой для ремонта. Портом его приписки числился Бостон, и в этом городе, если только корабли блокирующей эскадры не перехватят «Конститьюшн», и начнется их с Джеком будущее, ибо это путешествие суть ничто иное, как переходное, странным образом растянувшееся по времени настоящее.

— Это Кейп-Фир, — воскликнул мистер Эванс, протягивая руку. — Тут вы можете увидеть резкую границу между водами Гольфстрима и океана. Вон там, смотрите, линия, идущая параллельно нашему курсу, примерно в четверти мили.

— Благородный мыс, — отозвался Стивен. — И весьма примечательное разделение вод. Спасибо, сэр, что показали.

Они пошли дальше молча. Водорезов не было, как и вообще птиц. Обратившись мыслями к шахматам, Стивен обратился к собеседнику.

— Касательно вашей республики, мистер Эванс. Рассматриваете вы ее как единый и неделимый организм, либо как добровольное объединение независимых государств?

— Что до меня, сэр, то я из Бостона, и по убеждениям федералист. То есть считаю союз наделенным суверенной властью. Мне может не нравиться президент Мэдисон или затеянная им война — честное слово, я против нее, против французов и их императора Наполеона, не говоря уж о разрыве с нашими английскими друзьями. Но поскольку для меня он олицетворяет всю нацию, я склоняюсь перед его правом сделать такой выбор, пусть и ошибочный, в том числе и от моего имени. Хотя вынужден признать, что далеко не все мои друзья-федералисты из Новой Англии соглашаются со мной, особенно те, кто лишился своей торговли. Большинство офицеров этого корабля республиканцы, и с пеной у рта готовы отстаивать суверенные права отдельных штатов. Почти все они уроженцы Юга.

— Юга? Вот как? Теперь понимаю, чем объясняются отличия в их манере говорить. Я уже почти определил ее как преднамеренную шепелявость, не лишенную приятности, но весьма затрудняющую понимание для непривычного уха. Теперь, после вашего замечания, сэр, все встало на свои места.

— Ну да, — ответил Эванс своим резким, немного гнусавым говором, — на правильном американском английском говорят в Бостоне и далее на юг до Уотертона. В тех краях вы не услышите искаженной речи или колониальных выражений, за исключением тех, что естественным образом перекочевали к нам от индейцев. Бостон, сэр, это город английского языка, чистого и незапятнанного.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, — сказал Стивен. — Однако сегодня за завтраком мистер Адамс, ваш земляк из Бостона, обронил, что hominy grits cut no ice with him.[28] До сих пор ломаю голову над этим выражением. Я знаком с мамалыгой, этой благословенной кашкой, которую назначают в случаях язвы двенадцатиперстной кишки, но прекрасно понимаю, что выражение было фигуральным. Но что оно подразумевает? Желательно, чтобы лед был порублен? Но если так, то почему?

— Так это как раз индейское выражение, — воскликнул Эванс после секундной паузы. — На языке ирокезов «катно айсс визми» означает «я не тронут, не впечатлен». Вот, сэр. Кстати, раз речь зашла про лед, доктор Мэтьюрин — вы можете себе представить, как холодно в Бостоне зимой? Холод благоприятно скажется на руке нашего пациента, но как в остальном? Есть ли у него одежда помимо той, что на нем? Да и вас, коли на то пошло?

— Ни у меня, ни у капитана Обри. Во время случившегося с нами кораблекрушения мы потеряли все наше имущество. Абсолютно все, — произнес Стивен, и в памяти его всплыли пронзительные воспоминания об утраченных коллекциях. — Но это все не важно — нас быстро разменяют, а уж пару дней мы с капитаном Обри сумеем пережить на манер ваших ирокезов или благородных гуронов, завернувшись в одеяла. Ну а в Галифаксе, как понимаю, найдется все необходимое, вплоть до меховых шапок и тех удивительных приспособлений для ходьбы по снегу.

По лицу мистера Эванса пробежала тень.

— Не слишком ли вы оптимистичны, доктор Мэтьюрин? — сказал он, откашлявшись. — Размен пленными происходит дьявольски медленно у нас, да и ваши чиновники в Галифаксе вряд ли расторопнее бюрократов прочих частей света, и не более их радеют о деле. Сдается, с вашей стороны будет мудро обзавестись хотя бы фланелевыми рубахами и вязаными подштанниками, а? Они здорово выручают.

Стивен обещал прислушаться к совету, да и в любом случае пренебречь им не вышло бы. Когда «Конститьюшн» оказался севернее Чизапика, завывающий норд-вест, начиненный снегом и ледяной крупой, заставил его раздеться до туго зарифленных марселей, и под этими марселями, в крутой бейдевинд, фрегат направился к острову Нантакет.

Посиневшие носы и красные руки вошли в норму, так же как нараставший поверх торжества победы необычайный прилив энергии и радостного ожидания — для половины экипажа эти воды были родными. Многие матросы происходили с Нантакета, Мартас-Винъярд, из Салема или Нью-Бедфорда, и, управляясь с брасами или булинями, они смеялись или весело перекликались, не обращая внимания на пронизывающий холод и то, что впереди их ждала самая опасная часть плавания, поскольку королевский флот блокировал вход в Бостон.

Весь экипаж знал, что дом встретит их как героев, там их ждут родные люди, призовые деньги и все развлечения Бостона, поэтому и офицеры и матросы показывали чудеса мореходного искусства, ведя корабль сквозь жестокий шторм. Радовались все на борту, кроме, разумеется, пленников, особенно капитана Обри. Хотя Джек прекрасно понимал, что буря отгонит английские корабли от берега, он практически не уходил с палубы, оледеневая целиком, за исключением пылающей раненой руки, причинявшей боль такую невыносимую, что капитан вынужден был иногда цепляться за поручни, чтобы не закричать или не упасть. Он похудел, посерел и ослаб, но отвергал любую помощь, любую протянутую руку с резкостью, вскоре истощившую весь запас сочувствия со стороны янки, и неустанно вглядывался в шквалы и туманы в ожидании избавления, которому не суждено было прийти. Не сказать, что упомянутый запас сочувствия был велик — его знали как капитана «Леопарда», а на долю этого корабля выпало несчастье остановить «Чизапик» и потребовать выдачи английских моряков, предполагаемых дезертиров. Закончилось тем, что «Леопард» обстрелял «американца», убив и ранив несколько человек из экипажа, поэтому для матросов-янки этот корабль стал воплощением всего того, что они ненавидели в королевском флоте.

Шторм с норд-веста не стихал, и «Конститьюшн» лег в дрейф у мыса Кейп-Код, ожидая, когда погода улучшится и можно будет проскользнуть в Массачусетскую бухту до возвращения кораблей блокадной эскадры. Снасти и реи покрылись ледяной коркой, снег днем и ночью счищали за борт. Джек, хотя его замерзшие пальцы едва удерживали подзорную трубу, в которую все равно мало что было видно, не уходил с палубы, застыв на ней высокой согбенной фигурой. Однажды к борту прибило пустую бочку из-под солонины, легко распознаваемую по меткам — ее, должно быть, сбросили с английского военного корабля несколько дней назад.

Доктора заставляли его спуститься, но он неизменно сбегал из-под надзора, и в тот день, когда ветер зашел к северу, позволяя фрегату, булини которого натянулись как струна, обогнуть мыс, капитан «Леопарда» слег с жестоким воспалением легких.

— Нужно свезти его на берег как можно скорее, — сказал Стивен, возвышая голос. Пришедший наконец домой «Конститьюшн» стремительно наполнялся друзьями и родственниками моряков, и звучащий все громче ново-английский говор, одновременно такой знакомый и такой экзотический, мешал слышать собеседника. — Быть может, тот корабль пришвартуется к нам, тогда мы сможем перенести его на носилках, не подвергая неизбежному волнению и тряске в шлюпке.

Под «тем кораблем» имелся в виду транспорт с английскими пленными, предназначенными для размена. Он шел в Галифакс, что в Новой Шотландии, где ему предстояло взять на борт равнозначное число американцев, и собирался уйти вниз по реке Чарльз с отливом.

— Боюсь, мы не можем отправить его так просто, — ответил Эванс. — Я должен переговорить с первым лейтенантом.

Но появился не первый лейтенант, а сам коммодор.

— Доктор Мэтьюрин, — заявил он, припадая при ходьбе на ногу. — Вопросы обмена не в моих полномочиях. Капитана Обри следует свезти на берег, где он и останется до тех пор, пока соответствующие власти не примут решения.

Голос у него был сильный и властный, словно ему выпало осуществить неприятный долг, и, выполняя его, коммодор говорил в более резком тоне, чем обычно. В течение всего плавания он держался с Джеком очень любезно и уважительно, хотя несколько сдержанно и отдаленно, быть может из-за болей в раненой ноге, и этот новый тон обеспокоил Стивена.

— Прошу извинить меня, — заявил коммодор. — У меня тысяча срочных дел. Мистер Эванс, на пару слов.

Эванс вернулся.

— Этого я и боялся, — пояснил он, усаживаясь рядом со Стивеном. — Хотя никаких официальных сведений нет, я уяснил, что с обменом нашего пациента выйдет длительная задержка.

Он наклонился и поднял веко Джека. Бессмысленный, невидящий взгляд не выражал ничего.

— Если этот обмен вообще состоится.

— Имеются у вас какие-нибудь догадки о причинах подобной ситуации?

— Полагаю, она как-то связана с «Леопардом», — неуверенно сказал Эванс.

— Но капитан Обри не имеет никакого отношения к той позорной истории, когда обстреляли «Чезапик». Кораблем командовал совсем другой человек, а Обри в это время находился в пяти тысячах миль оттуда.

— Я не имел в виду ту историю. Нет. Похоже, это случилось, когда этим треклятым кораблем командовал именно он… Но простите, я не имею право ничего больше говорить. Да и сказать мне, в общем-то, нечего. Слышал только сплетни, что кто-то когда-то поставил под сомнение его поведение — по недоразумению, несомненно, — но капитана задержат до выяснения ситуации.

Шумное, затрудненное дыхание Джека прервалось. Он приподнялся в койке, выкрикнул: «Привести корабль к ветру!» — и повалился снова. Стивен с Эвансом поправили его на подушках, и каждый схватил по руке, пощупать пульс. Они обменялись взглядами и значительными кивками — сердце пациента колотилось как бешеное.

— И как же нам лучше будет поступить? — спросил Стивен.

— Ну, — протянул Эванс, — большинство ваших офицеров устраивается в гостинице у О’Рейли под честное слово; матросов, разумеется, держат в казармах. Но в данном случае это не годится, да и новый госпиталь я настоятельно не рекомендую. Штукатурка на стенах едва просохла, и я сомневаюсь, что даже обычная пневмония, поразившая лишь верхушку правого легкого, не окажется смертельной в такой нездоровой сырости. С другой стороны, мой шурин, Отис. П. Чоут, тоже доктор, содержит небольшое частное заведение, которое называет «Асклепия». Оно расположено в сухой, здоровой местности близ Бикон-Хилл.

— Чего же еще желать? Но… Но какова стоимость его услуг?

— Весьма умеренная, надо полагать. Она просто обязана быть умеренной. Скажу как на духу, сэр, мой шурин человек с твердыми убеждениями, и его «Асклепия» вовсе не доходное предприятие. Отис П. Чоут — отличный, грамотный врач, но расходится во мнениях со своими земляками. Прежде всего, он противник алкоголя, рабства, табака и войн — всех войн, включая индейские. И я обязан предупредить вас, сэр, что большая часть служащих у него — ирландки, настоящие папистки, вынужден признать. И хотя я лично не заметил склонности к пьянству и распутству, в которых привыкли обвинять несчастных дикарок с этого острова, и хотя большинство из них более-менее говорит по-английски и кажется достаточно опрятными, факт сей сделал «Асклепию» непопулярной в Бостоне. Поэтому наполняют ее — но наполняют это сильно сказано — скорее помешанные, которых друзья не решаются держать дома, чем больные, нуждающиеся в терапевтической или хирургической помощи, для которых изначально строилась лечебница. В народе ее называют сумасшедшим домом Чоута, и договариваются даже до того, что при таком докторе и сиделках никто не заметит особой разницы между пациентами и медицинским персоналом. Я выкладываю все начистоту, доктор Мэтьюрин, потому как уверен, что многие люди постараются предостеречь вас против подобного заведения.

— Ценю вашу откровенность, сэр, — начал было Стивен, — но…

— Не переживайте за Мэтьюрина, — произнес вдруг Джек глухим, хриплым голосом с неровными интервалами. — Он сам ирландский папист, ха-ха-ха! Надирается как лорд к девяти утра каждый день, и лыка не вяжет!

— Это правда, сэр? — прошептал Эванс, выглядя более смущенным и растерянным, чем Стивен был способен себе представить, поскольку хирург «Конститьюшн», обладатель манер строгих, даже церемонных, неизменно являл миру спокойное и бесстрастно лицо, храня выражение мрачного достоинства.

— Я понятия не имел… подумать не мог даже… Ваша трезвость, ваш… Но от извинений только хуже. Прошу извинить меня, сэр, и примите заверения, что я и в мыслях не держал вас обидеть.

Стивен взял его за руку и сказал, что не сомневается в этом. Но Эвансу оказалось не по силам обрести прежнее самообладание.

— Полагаю, «Асклепия» доктора Чоута подходит нам идеально, — заявил, не выдержав, Стивен.

— Да, — подхватил Эван. — Да-да, да. Я немедленно переговорю с коммодором и попрошу у него разрешения на отъезд. Он, естественно, в ответе за ваше содержание, и обязан будет представить вас по первому требованию. Я тут бессилен.

Последовала недолгая пауза, в ходе которой Стивен позаимствовал с пустой койки одеяло и накинул его на плечи, защищаясь от пронизывающего холода и сырости. Эванс вернулся.

— Все замечательно, — объявил он. — Коммодор был очень занят, его осаждают чиновники и мастера с верфи, а заодно половина лучших граждан Бостона. Он просто сказал: «Поступайте как сочтете нужным», — вручил мне маленький конверт и просил передать его вам.

Стивен прочел торопливо нацарапанную записку, в которую были завернуты банкноты.

«Коммодор Бэйнбридж шлет наилучшие пожелания капитану Обри, просит принять прилагаемое к сему, что поможет позаботиться о его нуждах во время пребывания на берегу; выражает надежду видеть капитана вскоре в полном здравии и просит прощения за невозможность проведать его сейчас; коммодор утешает себя мыслью, что опыт капитана Обри позволяет представить множество забот, проистекающих от докования корабля».

— Чрезвычайно любезно со стороны коммодора, — произнес Мэтьюрин. — В высшей степени джентльменский, благородный жест. С величайшим удовольствием я принимаю его помощь ради своего друга.

— Все мы зависим от прихотей военного счастья, — сказал мистер Эванс, с явным смущением извлекая из кармана конверт потоньше. — Вы, смею надеяться, не станете упрекать меня и моих товарищей за то, что мы решили присоединиться. Ну же, сэр, нет нужды напоминать, что принимать дары — великодушно. К тому же здесь, увы, не более двадцати фунтов.

Стивен оценил доброту Эванса, взяв деньги, и сказал, что принимает их с благодарностью не только потому, что сам поступок безмерно его обрадовал, но и потому что не имеет в своем распоряжении ни гроша, и возможность размещения в сумасшедшем доме Чоута, при всей умеренности платы, была под сомнением.

— Вы говорите, двадцать фунтов, мистер Эванс? — заметил он, после того как коллеги провели некоторое время в беседе о верхушке правого легкого Джека, клизмах и уходе за душевно больными. — А что, у вас в стране принято называть деньги старым, английским именем?

— Мы частенько употребляем в речи пенни и шиллинги, — ответил Эванс. — Иногда и фунты, но намного реже. Я усвоил эту привычку от отца, еще ребенком. Он был тори, лоялист,[29] и даже вернувшись из Канады и приспособившись жить в Республике, так и не отказался от своих фунтов и гиней.

— И много в Бостоне лоялистов?

— Нет, не очень — сущие пустяки по сравнению, скажем, с Нью-Йорком. Но и у нас есть свои овцы — белые или черные, в зависимости от вашей точки зрения — с тысячу примерно из пятнадцати тысяч, которые, насколько мне известно, обитают сейчас в городе.

— Отчаянно трудно приходится человеку, надо полагать, когда его раздирает надвое стремление сохранить верность двум родинам… Скажите, вам не приходилось слышать о мистере Хирепате?

— Джордже Хирепате? Еще бы! Он был другом моего отца, его собратом-тори. Они вместе жили в изгнании, в Канаде. Это один из самых уважаемых горожан. Будучи крупным судовладельцем и ведя более успешную, нежели большинство, торговлю с Китаем, он всегда имел вес, теперь же, когда федералисты и бывшие тори идут нога в ногу, приобрел еще больший.

— Я сущее дитя в американской политике, мистер Эванс, — промолвил Стивен, — и никак не могу взять в толк, каким образом федералисты и тори идут нога в ногу, если, как следует из вашего любезного разъяснения, федералисты отстаивают целостность Союза, то есть старшинство единого государства над штатами.

— Что их объединяет, так это общее недовольство войной, которую затеял мистер Мэдисон. Не выдам никакого секрета, если скажу, что эта война непопулярна в Новой Англии — это всем известно. И хотя тому, без сомнения, есть и более благородные причины, в Бостоне балом правят деньги, называйте их как хотите: доллары и центы или фунты, шиллинги и пенсы. А купцы терпят убытки — заморская торговля подорвана, сэр, очень подорвана. Зато республиканцы…

При чем тут республиканцы, Мэтьюрин так и не узнал, потому как обшивка правого борта «Конститьюшн» издала долгий, душераздирающий стон — корабль подвели к стенке верфи.

— Мы причалили, джентльмены, — сообщил первый лейтенант, заглядывая в лазарет. Я займусь санями для капитана Обри, в течение получаса мы должны его перенести. Да, доктор Чоут прислал весть, что ждет пациента, сэр.

— Подорвана, сэр, — снова покачал головой Эванс, когда доктора остались одни. — У Джорджа Хирепата, к примеру, три прекрасных барка простаивают здесь, и еще два в Салеме. Торговля с Китаем полностью замерла.

— А есть у мистера Хирепата сын?

— Молодой Майкл? Да. Горькое разочарование для отца, боюсь, как и для всех его друзей. Мальчишка был просто удивительный — учился в латинской школе вместе с моим племянником Квинси, — занимался очень усердно. Потом засел за китайский, и все думали, что из него вырастет отличный помощник в делах отца. Но нет, юноша отправился в Европу и стал распутником. А многие считают, что еще хуже — мотом. Я слышал, что он вернулся из путешествия и привез с собой какую-то вертихвостку, шлюху из Балтимора, римо-като… Ой, простите! — вскричал американец, — я вовсе не это имел в виду, дорогой сэр! Я хотел только подчеркнуть несчастье старого мистера Хирепата, который является убежденным сторонником епископальной церкви.

— Бедный джентльмен, — промолвил Стивен. — Мне доводилось встречаться с Майклом Хирепатом; на деле он работал даже некоторое время моим помощником. Я очень высоко его ценю и питаю надежду свидеться с ним снова.

— О, Боже мой, Боже мой! — простенал мистер Эванс. — Похоже, я то и дело ляпаю не то! Надо мне научиться держать язык за зубами!

— Во что превратились бы наши беседы, если бы мы не позволяли себе свободно обмениваться мнениями, задевая время от времени соседа? — возразил Стивен.

— Очень хорошо, это просто замечательно. Но мне пора идти, позаимствовать для капитана Обри бизонью шкуру на время путешествия, и ни слова больше. Сани будут с минуты на минуту.


«Асклепия» Стивену понравилась — здесь было сухо, чисто и уютно, а мягкий ирландский говор рождал в нем чувство, что приятное тепло разливается от питаемых торфом очагов, и он почти готов был поклясться, что слышит этот исключительно присущий родному краю аромат. Он был доволен доктором Чоутом, врачом, доволен устройством больницы, с обилием в ней уединенных комнат и домашней атмосферой. Практикуемые доктором Чоутом лечение и уход за многочисленными полоумными и лунатиками как нельзя далее отстояли от цепей, плетей, хлеба-воды и железных клеток, которые Стивену приходилось наблюдать так часто и что его так расстраивало. Правда он склонялся к мнению, что распространяемый на пациентов принцип открытых дверей используется излишне широко. Не раз Стивен встречал какого-нибудь потенциально опасного больного, когда тот бродил по коридорам нижнего этажа, бормоча себе под нос, или стоял неподвижно, забившись в угол. Но обустройством палат Мэтьюрин просто не мог нахвалиться: они размещались в центральном блоке, а для Джека выделили прекрасную светлую комнату с видом на город, военную верфь и гавань. Случайно или преднамеренно, но этот центральный блок был устроен по восходящей степени веселости. Комнаты по обе стороны от Джека были заняты немногочисленными пациентами с хирургическими и терапевтическими случаями, идущими на поправку. Немного далее квартировали бедолаги, подверженные начальной или развивающейся степени folie circulaire[30]; они встречались в общей гостиной, играли в карты, иногда на сотни тысяч миллионов долларов, или исполняли музыку, подчас на удивление хорошо. При возможности доктор Чоут сам присоединялся к ним с гобоем, который, как он говаривал, является самый целительным из его медицинских инструментов. Встречались, разумеется, и душераздирающие меланхолии: люди, совершившие смертный грех и обреченные вечно нести расплату; бедолаги, которым домашние добавляли яд в еду или пытались причинить зло, окуривая индейским табаком, женщина, которую муж «обратил в собаку». Она все время рыдала и рыдала, никогда не спала и ни на миг не находила утешения. Встречались тут впавшие в слабоумие старики, чокнутые парализованные сифилитики и буйные помешанные, гроза мира. Но последние размещались на нижнем этаже и в крыльях.

Джек ничего этого не видел. Он находился на веселой стороне, и это оказалось весьма уместно, ибо сам был веселым пациентом. Его рука хотя еще болела в нескольких местах и немела в других, была почти окончательно спасена, он окончательно оправился от пневмонии, и еще узнал, что вторжение американцев в Канаду провалилось. Армия показала себя с лучшей стороны, и это в какой-то степени послужило компенсацией за провал флота. Обри был еще слаб, но ел за двоих, потребляя суп-пюре из моллюсков, бостонские бобы, треску и вообще все, что подадут.

«Дорогая, — писал он Софи. — Ты знаешь, как всегда желал я подражать Нельсону (за исключением семейной жизни), и вот теперь я владею только левой рукой и пишу теми же каракулями, что и адмирал. Но доктор Чоут уверяет, что через месяц-два в моем распоряжении будет и правая. Стивен считает его очень толковым малым…»

Толковым, верно. Причем на весьма необычный лад. Стивена восхищали ученость американского коллеги, талант диагноста, удивительный дар обращения с умалишенными. Чоуту нередко удавалось достучаться даже до таких, кто целиком погрузился в свой личный ад и утратил связь с миром, и хотя в лечебнице содержалось несколько опасных пациентов, доктор ни разу не подвергся нападению. Взгляды Чоута на вопросы войны, рабство и обращение с индейцами тоже звучали в высшей степени здраво. Иногда, разговаривая с Чоутом и вглядываясь в это честное лицо с необычайно большими, добрыми глазами, Стивен гадал, не на святого ли он смотрит. Иногда в нем бушевал дух противоречия, и хотя Мэтьюрин ни за что не взялся бы оправдывать бедность, войну или несправедливость, он ощущал необходимость найти хоть какие-то извинения для рабства. Он чувствовал, что в позиции собеседника к доброжелательности примешивается слишком много негодования, даже если негодование это праведное. Доктор Чоут ненавидел из добрых побуждений так же сильно, как иные ненавидят из злых, и он так обожал свою роль, что шел на любые жертвы, лишь бы сохранить ее. Чоут лишен был чувства меры, в противном случае никогда не поднимал бы столь серьезные темы за вином и табаком, ибо Стивен ох как любил насладиться стаканчиком и сигарой, а подчас слишком намеренно и напоказ щеголял своим смирением. Быть может, в этом есть что-то глупое; возможно ли, что эта глупость и любовь со стороны ближних суть нечто неотделимое друг от друга? Мысль неблагородная, Стивен не спорил, как признавал и то, что всецело доверял диагнозу Чоута, больше чем своему. А Чоут более оптимистично смотрел на руку Джека.

Джек продолжал царапать бумагу.

«Это письмо я отошлю с Булвером с „Бельвидеры“. Его взяли в плен, когда американцы отбили один из захваченных фрегатом призов, и теперь разменивают. Он идет на картельном судне, которое я вижу сейчас из своего окна. Мой обмен до сих пор в подвешенном состоянии, хотя ума не приложу почему. Но смею предположить, что это произойдет, как только меня сочтут пригодным для путешествия, а это через неделю-две при нынешних-то успехах, с которыми я набираю силы и вес. Булвер оказал любезность заглянуть и посидеть со мной, как некоторые другие офицеры, и от них услышал я обнадеживающую весть о наших успехах в Канаде. Скоро он придет снова, и мне нужно подводить свою жуткую писанину к концу.

Но прежде чем запечатать письмо, обязан рассказать про еще одного визитера, который посетил меня сегодня. Он заглядывает частенько, на дружеский и бесцеремонный лад, как многие другие пациенты, чтобы поинтересоваться моим самочувствием. Сказать по правде, порядки здесь очень легкие и нестрогие, если не сказать вольные, в отличие от Гаслара и других госпиталей, где мне доводилось бывать. Больные приходят и уходят когда захотят и никто им не выговаривает. Тот, о ком я веду речь — достойный джентльмен во цвете лет, на деле никто иной, как император Мексики, но здесь он пользуется титулом герцога Монтесумского. Сегодня он поведал мне по большому секрету то, что известно очень немногим: весь мир сходит с ума, только люди слишком глупы, чтобы заметить это. Причиной тому своего рода эпидемия, вызванная употреблением чая. Началась она с нашего бедного короля и перекинулась на Америку, когда там избрали президентом Мэдисона. Теперь же болезнь охватила весь мир, сообщил он, громко расхохотался и подпрыгнул. „Больны даже вы сэр, даже капитан Обри, ха-ха-ха!“. Впрочем, он утешил меня, пожаловав имение в четырнадцать тысяч акров в штате Делавэр и дав право ловить рыбу на обоих берегах Мексиканского залива, так что нам теперь не придется заботиться о куске хлеба на старости лет. Как видишь, он, как и многие другие здешние пациенты, не в своем уме. И все же я подметил любопытную вещь: больные, которым доктор Чоут разрешает везде ходить и собираться в гостиной, далеко не всегда ведут себя так, как стоит ожидать от сумасшедших. Многие как бы ведут игру. Эти люди убеждены, что я — один из них, что я только воображаю себя капитаном королевского флота, и мы часто подтруниваем друг над другом, стараясь перещеголять соседа в безумии. Еще тут существуют неписанные правила…»

— Войдите! — воскликнул Джек.

Открылась дверь и на пороге появились трое. Первый, мужчина в унылого цвета сюртуке с большим количеством тусклых металлических пуговиц, казался целиком состоящим из одного только туловища, так коротки были его ноги. Да и те почти полностью скрывались под длинным плащом. Крупное, чисто выбритое лицо выглядело бледным, в водянистых глазах мерцал огонек, с которым Джек так близко познакомился в последнее время, седые волосы ниспадали до плеч. Две другие фигуры производили не столь яркое впечатление: худые парни в черном, но явно такие же чокнутые. Обри надеялся, что гости не окажутся слишком назойливыми.

— Добрый вечер, сэр, — произнес первый. — Меня зовут Джалиль Брентон, я из Военно-морского департамента.

Джек отлично знал, что Джалиль Брентон, выдающийся капитан королевского флота, человек необычайно религиозный, друг Сомареза и других адмиралов-молитвенников — недавно стал баронетом, кстати, — родился в Америке, откуда и редкое библейское имя.

— Добрый вечер, джентльмены, — ответил он. — А я — Джек Обри, внук папы римского.

— Не знал, что католикам у вас дозволяют поступать на службу, сэр, — вымолвил Брентон после недолгой паузы.

— Вы не поверите, сэр — да половина Адмиралтейства состоит из иезуитов, хотя об этом мало кто знает. Прошу, присаживайтесь. Как поживает ваш братец Нед?

— У меня нет брата по имени Нед, сэр, — отрезал Брентон. — Мы пришли задать вам несколько вопросов насчет «Леопарда».

— Валяйте, старина, — рассмеялся Джек, уже приготовив остроту. — Все, что мне известно, это что он не может изменить свои пятна, ха-ха! Это из Библии, — добавил он. — Лучше и не скажешь.

Повисла тишина.

— А как насчет тигра? Может тигр вам больше понравится? Я могу вам столько историй про него рассказать.

Тут в полуоткрытую дверь просунулась голова одного из самых умалишенных соседей Джека.

— Чик-чирик, — произнес новый гость, но заметив, что капитан не один, скрылся.

Один из людей в черном прошептал на ухо мистеру Брентону: «Это Зек Бейтс, Мясник Бэйтс!». В голосе его звучал неприкрытый ужас.

Через секунду, не в силах противостоять искушению, мистер Бэйтс протиснулся своей массивной тушей через щель и, приложив палец к губам, неровными шагами заскользил к кровати Джека. Потом он достал завернутый в платок мясницкий тесак, показал Джеку как легко тот сбривает волосы с предплечья, снова уткнул палец в кончик носа, подмигнул Обри приятельской заговорщической улыбкой и молча поплыл к выходу.

Второй парень в черном, чуть повыше приятеля, огляделся вокруг и, не найдя плевательницы, подошел к окну и изрыгнул струйку табачной жвачки в сад.

— Эгей, сэр! — вскинулся Джек, который терпеть не мог этой привычки. — Выплюньте немедленно эту дрянь! Туда, за подоконник, ясно? А теперь закройте окно, садитесь и выкладывайте, что вам известно про тигра.

Провинившийся на цыпочках вернулся на свое место. Мистер Брентон утер взмокшее лицо.

— Нас не «Тигр» интересует, капитан Обри, а «Леопард», — сказал он. — Есть тут какой-нибудь запор? — вскричал он тут же, заметив, как шевелится дверная ручка.

— Да неужто вы думаете, что я соглашусь остаться наедине с вами за закрытой дверью? — Джек хитро улыбнулся. — Нет уж, дудки.

— Мистер Уинслоу, пододвиньте свой стул к двери и сядьте, — проговорил Брентон. — Итак, сэр, насколько нам известно, двадцать пятого марта или около этого числа прошлого года вы, командуя британским военным кораблем «Леопард», обстреляли американский бриг «Элис Б. Сойер». Что вы можете сказать по этому поводу?

— Признаюсь во всем, — вскричал Джек. — Я передвигал бакштаги, не ночевал на корабле, подделывал судовые документы, запускал лапу в казну, выбрасывал за борт бочонки с провизией, я уничтожил «Элис Б. Сойер» залпами с обоих бортов, забив пушки тройными зарядами. Предаю себя на милость уважаемого суда.

— Зафиксируйте это, — обратился Брентон к одному из помощников. — Капитан Обри, узнаете вы эти бумаги?

— Еще бы, — обычным своим голосом ответил Джек. — Это мой патент, а что до остальных, то дайте-к взглянуть.

Конверты очень походили на те, которые адмирал Друри просил передать в Англию, были тут и отчеты самого Джека. Тот из спутников Брентона, что пониже, перевернул лист, и Джек, подметивший, что он постоянно пишет, вырвал блокнот у него из рук и прочел:

«Военнопленный, явно будучи в подпитии, признал, что его зовут капитан Обри, заявил, что принадлежит к римской католической церкви, как и большинство членов британского Адмиралтейства; подтвердил, что, командуя линейным кораблем „Леопард“ произвел залп обоими бортами по бригу „Элис Б. Сойер“».

Тут дверь вдруг дернулась, упершись в стул Уинслоу. Тот, дико взыв, вскочил, дверь распахнулась, и появился мистер Булвер из королевского флота.

— Булвер! — воскликнул Джек. — Как я рад вас видеть. Джентльмены, прошу извинить: мне нужно срочно закончить письмо.

— Не торопитесь, капитан Обри, не торопитесь Мне еще необходимо задать вам кучу вопросов, — заявил мистер Брентон. — А вы, сэр, — повернулся он к Булверу, — обождите пока в коридоре.

Джек неуклюже поздоровался с Булвером — рука страшно болела. Раздражительность, свойственная выздоравливающим, лавиной затопила его — к тому же эти жалкие сумасшедшие далеко не такие сильные и проворные как Мясник Бэйтс. Да и императору Мексики этот «сэр Джалиль Брентон» не чета — скучно с ним.

— Мистер Бэйтс! — позвал Джек. — Друг мой Зек, братец Зек!

Громадная башка мгновенно обрисовалась в проеме двери, издав диковатый рык, и обвела всех возбужденным взглядом. На растянутых в улыбке губах пациента застыла белая полоска пены.

— Дорогой мистер Бэйтс, будьте любезны проводить этих джентльменов к выходу. Покажите им дорогу до миссис Каваноу, пусть та нальет им выпить чего-нибудь теплого.


— Джек, — произнес Стивен, появляясь на пороге с пакетом в руках. — Я купил нам шерстяные подштанники — подешевке, зима-то к концу, — и береты с клапанами, чтобы уши не мерзли. Эй, Джек, что стряслось?

— Вынужден сообщить тебе кое-какие дурные вести, — откликнулся тот. — Слышал, как вечером повсюду в городе играла музыка и ликовали люди?

— Еще бы не слышать! Я решил, что они в очередной раз отмечают захват «Явы» — точно такой же гвалт: три оркестра играют «Янки Дудл», а еще три «Герои Салема, восстаньте и просияйте».

— Они праздновали победу, это верно. Только другую победу, новую: их «Хорнет» потопил наш «Пикок». Атаковал его напротив реки Демерара и пустил ко дну за четырнадцать минут.

— Ох! — протянул Стивен, ощутив неожиданный укол в сердце. Он даже не подозревал, что так привязался к королевскому флоту.

— Можно конечно говорить, — продолжал Джек глухим, невыразительным голосом, — можно говорить, что «Хорнет» — ты ведь помнишь его, Стивен, тот небольшой шлюп, стоявший в Сан-Сальвадоре, — что у этого «Хорнета» бортовой залп весит двести девяносто семь фунтов, а у «Пикока» только сто девяносто два, но дело все равно скверное. Потопить за четырнадцать минут! Погиб сам молодой Билли Пик и тридцать семь человек из его команды, и это против троих американцев. Не удивительно, что они так бьют в барабаны. Кстати, все военное искусство заключается в том, чтобы направить на противника больше орудий, чем он на тебя, или стрелять точнее. Конечная цель — победа, это тебе не игра. Новости принес Булвер, он был так расстроен, что едва мог говорить. Показал мне эту газету.

Стивен пробежал глазами — это было письмо, написанное пятью уцелевшими офицерами «Пикока», адресованное капитану «Хорнета» Лоуренсу и напечатанное в бостонской газете:

«… мы перестали считать себя пленниками — все, чего требует дружба, было продемонстрировано вами и офицерами „Хорнета“ с целью избавить нас от лишений, которые мы неизбежно претерпели бы в результате безвозвратной гибели всех личных вещей и одежды во время стремительного погружения „Пикока“».

— Не сомневаюсь, что все это правда, — сказал Мэтьюрин. — И все же, в опубликованном виде письмо производит какое-то уничиженное впечатление.

Джек смотрел в окно. В гавани стоял американский военный корабль, торжественно украшенный; и лишь по милости Божьей Обри не мог разглядеть, как американский флаг развевается над британским. «Пикок» лежит на глубине пяти саженей в устье далекой реки, «Герьер» и «Ява» покоятся на дне Атлантики, «Македониан» в Нью-Йорке. Он размышлял о своих выпестованных идеях о природе войны. Думал о переменах, произошедших на флоте после Нельсона: засилье бюрократии, чрезмерная самоуверенность обладающих хорошими связями капитанов, треклятый подход «плюнуть и растереть». Целая череда мыслей роилась у него в мозгу, но он сейчас слишком устал, слишком расстроен.

— Да, тут со мной еще одна незадача случилась сегодня. Из американского морского департамента прибыли некие чиновники, побеседовать со мной. Они не представились, и я принял их за очередную партию сумасшедших. Особенно их главного — этакий голландского вида штатский с каменным взглядом. А уж когда он назвался Джалилем Брентоном, у меня и сомнений-то не осталось. Так что я принялся подшучивать над ними и разыгрывать дурачка в ответ на их вопросы. Тут приходит Булвер, и я выставляю их прочь, мне же надо было закончить письмо к Софи.

— Ты, надеюсь, передал Булверу мой конверт? — спросил Стивен. Он имел в виду свой дневник, упакованный и запечатанный, адресованный сэру Джозефу Блейну из Адмиралтейства и с сопроводительной запиской их коллеге в Галифаксе.

— Да, конечно. Разве мог я забыть? Я ведь на нем писал свое письмо, и когда я наблюдал через подзорную трубу за тем, как Булвер поднимается на корабль, конверт был у него под мышкой. Он и сказал мне, что это на самом деле Джалиль Брентон, чиновник, который занимается обменом пленных. Видимо, это имя распространено в здешних местах — наш Брентон родился, если не ошибаюсь, в Род-Айленде.

— И что за вопросы он задавал?

— Выяснял, стрелял ли «Леопард» по американскому торговому судну, заставляя его остановится. Бриг «Элис Б. Купер», так кажется. Мне кажется, мы тут не причем, но для надежности надо заглянуть в журнал. Потом потребовал пояснить некоторые бумаги, хранившиеся вместе с моим патентом. Там были мои отчеты и кое-какие личные письма, которые адмирал Друри попросил меня передать в Англию.

За окном сгущались сумерки, по временам из города долетали всплески ликования или треск шутихи.

— Помнишь Гарри Уитби, он в шестом году командовал «Леандром»? — произнес наконец Джек. — Ты его лечил от какой-то болячки.

Стивен кивнул.

— Так вот, будучи напротив мыса Сэнди-Хук, Гарри обстрелял одного американского «купца», чтобы проверить, нет ли у того на борту контрабанды. При этом был убит человек, или, может быть, сам умер. Короче, протянул ноги. Уитби клялся, что вины «Леандра» тут нет, потому как ядро упало в кабельтове от носа янки. Американцы же клялись в обратном, и стали рыть небо и землю, чтобы притянуть его к суду за убийство в их собственной стране. Похоже, наше правительство даже подумывало выдать Гарри, но потом ограничилось военным трибуналом. Его оправдали, разумеется, но ради умиротворения американцев не назначили на другой корабль, и так многие годы. Так он и болтался на берегу, пока каким-то образом не нашлось доказательство тому, что тот человек погиб не от ядра «Леандра». Мне вот сейчас пришло в голову, не собираются ли янки разыграть этот же трюк со мной? Только в моем случае им даже не придется ходатайствовать о выдаче, я уже тут.

— Подозреваешь их в такой злопамятной мстительности, братец? Едва ли это так. Что-то не припомню, чтобы ты вообще останавливал за прошлое плавание какое-нибудь американское судно.

— Да, пожалуй это все хандра — от зеленой тоски такие мысли в голову лезут! И все-таки, это объясняет задержку с разменом. Опять же, их прямо бесит простое упоминание о «Леопарде». Я связан с этим кораблем, и велико желание повесить на меня всех собак. Американские моряки, с которыми нас свела судьба — отличные парни, храбрые и благородные. Благородные до мозга костей. Мне даже в голову не придет заподозрить их в таких происках. Зато эти штатские, чиновники всякие…

— Господи, да они тут сумерничают, бедняги, — раздался голос Брайди Донохью. — Доктор, к вам леди. Позвольте лампу зажечь?

Через открытую дверь доносились отдаленные раскаты смеха: смеха журчащего, чрезвычайно веселого, неумолчного. Оба невольно улыбнулись.

— Это Луиза Уоган, — сказал Джек, откидываясь на спинку кресла. — Я ее смех из всех отличу. Но знаешь, Стивен, у меня сейчас нет настроения принимать гостей. Будь добрым малым, передай ей мои извинения и наилучшие пожелания, ладно?

Глава пятая

Луизу Уоган проводили в комнату ожидания — на этот раз посетитель доктора Мэтьюрина не бродил по коридорам, на принятый в «Асклепии» рискованный манер. Но дверь оставалась открытой, и «Асклепия» сама пожаловала к ней в гости: в гостиной, весело похохатывая, расположились император Мексики и пара миллионеров. Впрочем, помешательство вышеозначенных лиц носило вежливый характер, и когда миссис Уоган бросилась к Стивену с распростертыми объятиями и криком: «Доктор Мэтьюрин, как рада я видеть вас», — все трое на цыпочках заспешили к выходу, при этом каждый прижимал к губам палец.

— Ну, как вы? — продолжила Луиза. — Надо же, совсем не изменились.

Это стоило сказать и о ней: все та же миловидная молодая женщина: черные волосы, голубые глаза, подвижная как ребенок, прекрасный цвет лица. Она одела на себя тот самый мех морской выдры, который Стивен дал ей на Отчаянии, неподалеку от Южного полюса, и он необыкновенно шел ей.

— Как и вы, дорогая, — отозвался доктор. — За исключением того, что вы распустились словно цветок: воздух отчизны, надо полагать, и полноценное питание. Скажите, как перенесли вы плавание?

При последней их встрече Луиза находилась на средней стадии беременности, и Мэтьюрин переживал за ребенка.

— О, превосходно, спасибо! Дочка родилась во время жуткого урагана, когда нас мотало взад-вперед у мыса Горн — мужчины перепугались, и все до единого торчали на палубе, несмотря на жуткую погоду. Но Хирепат выказал себя молодцом. А потом все было прекрасно! Такой приятный переход на север до Рио, и ребенок родился крепким. У нее с первого дня были вьющиеся черные кудряшки!

— А как мистер Хирепат?

— Превосходно. Только он не отважился показаться вам на глаза, и я оставила его дома с Кэролайн. Но пойдемте, здесь невозможно поговорить. Вам ведь разрешают выходить?

Стивен кивнул.

— Тогда накиньте пальто — на улице жуть как холодно, и ветер кусачий.

— Пальто у меня нет. Нас скоро должны обменять, поэтому не было смысла покупать, да и от холода я не страдаю. Капитан Обри шлет через меня кучу поклонов — он не слишком хорошо себя чувствует, чтобы передать их лично.

— Ах, Обри… — протянула миссис Уоган, и по тону ее угадывалось, что навестить она пришла исключительно доктора Мэтьюрина.

Пришло Стивену в голову и то, что довольно строгие условия содержания Луизы на «Леопарде» не дали ей возможности узнать о тесной дружбе между капитаном и корабельным хирургом. Спохватившись, американка вежливо поинтересовалась здоровьем мистера Обри, и выразила надежду на его скорое выздоровление.

Они вышли в центральный холл, и швейцар опрометью кинулся распахивать перед ними дверь. Это был высоченный и массивный краснокожий, облаченный в европейское платье — единственное неулыбчивое лицо во всей «Асклепии». Индеец постоянно был мрачен, невозмутим как статуя и, судя по всему, нем. Стивен поблагодарил его вежливым «Уф!», но в ответ, как всегда, не удостоился ни звука, ни малейшего проявления мимики. Зато Мэтьюрину впервые бросился в глаза засов — приспособление относительно примитивное, но явно достаточное, чтобы удерживать чокнутых пациентов внутри заведения.

На Бостон обрушилась весна в самой простудной своей фазе, и пока Стивен с Луизой прогуливались по парку Коммон, ледяной ветер, налетевший со стороны Кембриджа, рвал нежные зеленые листочки, швыряя их в полузамерзшую слякоть. Почти все встречные американцы: краснокожие, черные или синевато-серые, хлюпали носами от жестокого насморка. Но Мэтьюрин и Уоган не замечали ничего — они полностью погрузились в воспоминания: их плавание, шарфы и чулки, которые она ему вязала; сражение, медленное погружение корабля и суровое убежище на острове Отчаяния — хотя бы тюленьи шкуры, топливо и пища; приход американского китобойца, на котором Уоган и Хирепат сбежали в Америку. Как там мистер Байрон? Бабингтон? Его милая собачка? Увы, съедена туземцами с островов Товарищества — правда, в качестве возмещения те предложили девушку. Что случилось с цыганкой, ее ребенком и Пег? Первая обрела в Ботани-Бей мужа, а вторая — целую кучу любовников. Еще бы, женщины там в большой цене. По мере разговора Стивен подметил, что миссис Уоган не выказывает в общении с ним ни малейшей сдержанности — обращается как к старому другу, с открытостью и доверительностью, памятными по «Леопарду». Нет, пожалуй, в еще большей степени, словно дружба их закалилась за минувшее время. Его это радовало, потому что Луиза искренне нравилась ему: он восхищался ее отвагой, наслаждался беззаботным лепетом, и вообще находил Уоган приятной компаньонкой. Но тем не менее, был изумлен. Как никак, она же агент разведки, пусть и не очень хороший, а он, если употребить флотское выражение, «начинил» ее ложной информацией особо смертоносного свойства. Насколько доктор мог понять, его хитрость уже стоила головы или карьеры многим шпионам. А тут на тебе: Луиза, вышагивает рядом, опираясь на его руку, и не выказывает ни малейшей обиды. Вскоре, основываясь отчасти на том, что Уоган обронила или о чем умолчала, отчасти на своих собственных догадках, Мэтьюрин пришел к выводу: она не считает его виновным. Кто он в ее глазах? Не более чем марионетка в руках злокозненного капитана Обри, этого сеющего ложь Макиавелли. А может Хирепат, эта садовая голова, даже не сообщил ей, что получил бумаги из рук Стивена?

— Не зевай! — вскричала она, оттаскивая Мэтьюрина из-под колес повозки. — Честное слово, дорогой, вам следует быть поосторожнее и держаться обочины!

Они вернулись к тому любопытному периоду жизни на Отчаянии, когда китобоец готовился отплыть. Луиза описывала приготовления к бегству с предельной откровенностью и радостным блеском воспоминаний в глазах.

— Я едва не призналась вам — была уверена, что вы, ирландец и друг свободы, то есть Америки, не выдадите. Разве не заподозрили вы правду, заметив мои моряцкие штаны? Знай вы все, помогли бы мне?

— Наверное, дорогая, — отозвался Стивен.

— Я просто уверена, что да, — заявила молодая женщина, стиснув его ладонь. — Я так и сказала Хирепату, но тот, о Господи, поднял такой шум: его честь, мол, и все такое. Знаете, он еще упомянул, что должен вам деньги. Я всегда знала как северяне обожествляют доллар, но чтобы раздувать скандал ради такой ничтожной суммы! На Юге, разумеется, все иначе. Чтобы унять его, мне пришлось вопить и ругаться как торговке рыбой!

При этом воспоминании ее разобрал смех — тот самый заразительный, абсолютно лишенный повода смех, который всегда так нравился Стивену. Вот и сейчас прохожие оборачивались и улыбались ей. Последовала заминка, в ходе которой она старалась подавить взрывы хохота.

— Но вы ведь никогда не говорили мне, что знакомы с Дианой Вильерс! — воскликнула вдруг миссис Уоган.

— Так вы никогда не спрашивали, — ответил Стивен. — А вы, насколько понимаю, тоже знаете эту леди?

— Ах, еще бы! Мы уже сто лет с ней подруги. Причем жуть какие близкие. Познакомились мы в Лондоне, и я сразу так ее полюбила! Ее хороший приятель Гарри Джонсон, я его прекрасно знаю, мы оба из Мэриленда. Они будут тут, в Бостоне, в среду. Вот бы познакомить вас с ним — он тоже любит птичек. Когда я добралась наконец до Штатов и рассказала им все, Диана как закричит: «Да это же мой Мэтьюрин!», — а Гарри Джонсон спрашивает: «Это тот самый Мэтьюрин, который опубликовал статью про олушей? Или не про олушей?».

Они проходили мимо гостиницы О’Рейли, и двое знакомых со Стивеном английских офицеров встретили его взглядами, полными нескрываемой зависти. Офицеры взяли под козырек, и миссис Уоган одарила их обворожительной улыбкой.

— Бедные ребята, — заметила она. — Как ужасно быть в плену. Надо попросить миссис Адамс послать им приглашение.

— Выходит, вы не любите не столько англичан, сколько их государственное устройство?

— Совершенно верно, — заявила Луиза. — Но и некоторых англичан я тоже терпеть не могу. А вот их правительство — положительно ненавижу. Как смею, предположить, и вы. Оно повесило Чарльза Поула, моего друга из министерства иностранных дел — я вам рассказывала о нем. Какой трусливый, позорный поступок — могли ведь просто расстрелять! Ну вот, пришли, — провозгласила она, лавируя по грязной улице к небольшому кирпичному домику, в сточной канаве у стен которого рылись тощие свиньи.

— Ну разве не убожество? — продолжала миссис Уоган. — Но это лучшее, что может пока себе позволить бедолага Хирепат.

«Бедолага» Хирепат ожидал их в скудно обставленной комнате, выглядевшей не сильно краше фасада дома, и полной дыма. Стивена он приветствовал с неудобоваримой смесью смущения и восторженности, и не решался протянуть руку, пока Мэтьюрин сам не схватил ее. Со времени последней их встречи на острове Отчаяния, американец словно постарел лет на сто, и по изнуренному лицу доктор предположил, что его друг вернулся к злоупотреблению опиумом. И все-таки перед ним стоял тот самый Хирепат, и пока Луиза готовилась кормить малышку, он обсуждал со Стивеном свой перевод Ли-По с энергией, вернувшей к жизни счастливые деньки в лазарете «Леопарда».

Младенец оказался вполне типичным представителем своей породы, возможно, вполне добрым в глубине души. Но девочка злилась, что ей никак не дают кушать, и пока родители обсуждали сей вопрос, без необходимости чрезмерно повышая голос, разоралась снова. Стивен смотрел на красное сердитое личико, на котором последовательно или в смешении появлялись выражения горя или ярости, и упрекал себя за мысль, что жалеет о ее появлении на свет. Заметил он и то, что Хирепат выказывает в обращении с дочкой большую сноровку, и маленькое создание тянется скорее к отцу, нежели к матери.

В конечном итоге, после приличествующих случаю комплиментов, высказывать которые пришлось почти криком, дитя унесли прочь.

— Мне чудовищно жаль, доктор Мэтьюрин, — сказал Хирепат, — что я вынужден был покинуть вас, не уплатив долг.

— Чепуха, — отмахнулся Стивен. — Я наложил руку на ваше имущество, и продал ваш мундир Байрону. Тот был совсем голый, а размер у него ваш. Я еще и выиграл на сделке.

— Рад слышать, просто бальзам на душу. После всех ваших добрых дел…

— Скажите, Хирепат, вы все свои усилия тратите на Ли-По? Питаю надежду, что по возвращении домой вы займетесь естественными науками, потому как у вас призвание к медицине.

— Я бы с удовольствием, будь у меня средства. Но и так я прочитал Галена и прочие книги, которые смог найти. Надеюсь, когда мой перевод будет опубликован, доходы с него позволят мне вернуться в Гарвард и получить диплом врача. У меня большие надежды: у Луизы есть приятель, друг детства с Юга, который имеет дела с одним филадельфийским издателем, и благодаря ему у меня имеются все основания уповать на лучшее. Книга должна выйти в прелестном «ин-кварто» в следующем году, а затем и «ин-октаво», если спрос окажется велик! Только если он…

Тут Хирепат осекся и закашлялся.

— Батюшка просил вам передать свои лучшие пожелания, — продолжил молодой человек. — Он почтет за честь, если вы составите ему завтра компанию за обедом.

— Буду счастлив встретиться с ним, — ответил Стивен, вставая, поскольку миссис Уоган вернулась в сопровождении неряшливой черной служанки и пары негритят, груженых чайным подносом и сладостями.

— Надеюсь, вам понравится, — промолвила Луиза, с сомнением глядя на угощение. — У Салли лучше получается мятный джулеп, нежели чай.

Однажды Стивену довелось робинзонствовать на голой скале посреди южной Атлантики, где единственным напитком служила теплая дождевая вода, скапливавшаяся в забитых птичьим пометом выемках. Если то пойло и было хуже чая миссис Уоган, то не намного. Послевкусие от выпитой чашки оставалось с ним до конца дня, хотя доктор и пытался заесть его доброй порцией некоей серой субстанции, которая, по словам хозяев, представляла собой «спунбред»,[31] южный деликатес.

Этот вкус, напоминающий смесь смолы, патоки и ярь-медянки, пребывал с ним и поутру, когда в «Асклепию» пожаловал с визитом Хирепат.

— Как думаете, сэр, стоит ли мне засвидетельствовать свое почтение капитану Обри? — нерешительно спросил молодой человек.

— Вряд ли, — ответил Стивен. — Он считает своим долгом вздернуть вас на рее за побег с «Леопарда», а волнение и гнев в столь ослабленном состоянии не пойдут капитану на пользу. Я целиком согласен с доктором Чоутом, что к нему вообще не стоит допускать посетителей, особенно людей из Военно-морского департамента, которые так расстроили его вчера.

Военно-морской департамент расстроил Джека Обри, но не слишком — далеко не так сильно, как весть о разгроме на далекой реке Демерара. И далеко не так, как вид из окон, одно из которых выходило на гавань, а другое на место стоянки американских военных кораблей. Не то, чтобы там кипела жизнь — «купцы» плотно, иногда по два в ряд, выстроились вдоль пристани, и движения почти не наблюдалось, если не считать малых судов и рыбачьих лодок. Но те немногие события, что происходили, задевали Джека сильнее, чем что-либо прежде. За вычетом времени на еду, лечебные процедуры и уборку в комнате, он весь световой день стоял, приложив к глазу подзорную трубу. Капитан досконально изучил уже могучие американские фрегаты, знал в лицо даже большую часть офицеров и команды, и это не говоря об экипаже «Конститьюшн», с которым сошелся за время плавания, и представители которого навещали Джека в больнице. Обри наблюдал за кораблями с неутолимой страстью. Их было три: сорокачетырех пушечный «Президент», на котором развевался коммодорский вымпел; «Конгресс», тридцать восемь орудий, и, разумеется, стоящий в ремонте «Конститьюшн». После осмотра не оставалось ничего иного как пристроить трубу на соседнем подоконнике и попытаться поймать в объектив далекие марсели блокирующей эскадры. Иногда английский фрегат, «Эол», «Бельвидера» или «Шэннон», влетали на внешний рейд для рекогносцировки, и сердце Джека забивалось так, что ему приходилось сдерживать дыхание, чтобы труба не дрожала. Оно забивалось в предчувствии стремительного нападения или высадки десанта с целью обойти форты с тыла.

«Конститьюшн» претерпевал серьезный ремонт и переделку. Джек не тешил себя мыслью, что это все по вине причиненных «Явой» повреждений, но та, безусловно, внесла свой вклад, и на ближайшие несколько месяцев «Конститьюшн» можно смело вычеркнуть из числа боевых единиц. Зато «Президент» и «Конгресс» деятельно готовились к выходу в море. Джек следил за каждым этапом. Он видел, как ставят новый рангоут, обратил внимание на ловкость, с которой команда «Президента» всего за полдня перетянула весь такелаж бушприта. Он наблюдал как грузят на борт провизию — сотни бочек, как пополняют запас воды, как баржи подвозят порох, как проводят парусные учения. Фрегаты были готовы, и ждали, возможно, только свежего зюйд-веста, который вкупе с отливным течением отожмет блокирующую эскадру к северо-востоку, и даст им возможность выскользнуть в Атлантику.

Наблюдая за квартердеком «Президента», Джек пытался уточнить число и свойства карронад, когда из гавани докатился вдруг радостный крик. Он быстро сменил позицию — его движения стали уже достаточно проворны, и силы возвращались с каждым днем, — и увидел другой американский фрегат, идущий под марселями и кливером. Тому каким-то образом удалось проскочить мимо блокирующих кораблей. А ведь ветер дул слабый, восточный, с небольшим уклонением к югу, и держался весь день — слепые они там что ли? Но теперь не время было сожалеть и ругаться. Капитан нацелил трубу и навел резкость.

Фрегат, тридцать восемь орудий, в гавань вошел отлично, ход ровный, двадцать восемь длинноствольных восемнадцатифунтовиков, двадцать четыре тридцатифунтовые карронады, два погонных восемнадцатифунтовика на баке, еще два таких же орудия на квартердеке. Палуба в идеальном порядке, паруса свернуты. «Чезапик». Офицер на квартердеке поднес к губам рупор, и не успели донестись до Джека слова команды, кливер и марсели исчезли, фрегат описал длинную дугу, замедляя ход под воздействием отлива, и бросил якорь, когда инерция выдохлась. В тот же миг на воду плюхнулась с правого борта четверка, гребцы попрыгали в нее, и помчали капитана к берегу. Ни один из кораблей, которые знал Джек, даже во времена, когда эскадрой Пролива командовал Старина Джарви, не сумел бы выполнить маневр лучше. Единственный укор мог вызвать вид троих долговязых мичманов, которые, облокотившись с развязным видом на борт, жевали табак и сплевывали в воду.

— Да будете вы сегодня обедать, сэр? — раздался голос Мэри Салливан. — Брайди уже два раза заходил, а вы все смотрите на свои лодки. Неужто дадите доброй треске совсем остыть? Ну же, покушайте, пока теплая. Да и доктор, храни его Господь, сегодня обедает в городе.

Мистер Хирепат-старший представлял собой мужчину видного и внушительного во всем: в объеме груди, плеч и талии, с мясистым цветущим лицом и крупными чертами. Волосы его были напудрены, а черный бархатный сюртук украшали синий воротник и отвороты — сочетание цветов, еще сильнее оживившее в Стивене воспоминание о Диане Вильерс. Менее чем через двадцать семь часов, подумал он, бросив взгляд на изящные английские часы, она будет в Бостоне. Манеры мистера Хирепата носили отпечаток властности — он явно привык командовать. И сын, и пожилая леди, ведущая хозяйство, сразу сникли, но со Стивеном хозяин держался подчеркнуто приветливо, любезно и даже уважительно.

Коммерсант извинился, что не зашел в «Асклепию», чтобы засвидетельствовать почтение доктору Мэтьюрину и поблагодарить за доброе отношение к Майклу — его удерживала дома проклятая колика. Но теперь она прошла, и он рад возможности выразить свою признательность. Нет пределов его благодарности судьбе, которая позволила Майклу познакомиться с таким выдающимся человеком и набраться у него ума. Доктор Раули рассказал ему о бесценных публикациях мистера Мэтьюрина по вопросу о здоровье моряков, к тому же тот, насколько он понял, состоит членом Королевского общества. Да, сам он всего лишь торговец, но ценит науку. Науку, имеющую практическое применение.

Обед получился долгим и изобильным, а задача поддерживать беседу выпала почти исключительно на долю мистера Хирепата и Стивена. Майкл Хирепат почти не раскрывал рта, а тетушка Джеймс осмелилась заговорить лишь однажды, поинтересовавшись, верит ли доктор Мэтьюрин в Троицу.

— Разумеется, мэр, — ответствовал тот.

— Слава Богу, хоть кто-то еще верит, — произнесла тетя. — Почти все мерзавцы в этом Гарварде — унитарии,[32] а эти их жены и того хуже.

После этого достойная матрона не сказала ни слова, только шипела на слуг — не будучи большим оратором, миссис Джеймс явно отлично справлялась с ролью экономки. Из-за тумана на улице царил полусумрак, но в большой, уютной столовой свечи ярко отражались в полированной мебели, славный очаг, обрамленный медью, надраенной не хуже чем в королевском флоте, освещал красно-синий турецкий ковер. Отлично приготовленную еду подавали на необычайно массивных блюдах. Когда с оной было покончено, Стивена препроводили в не менее приятно обставленную гостиную. Дом трудно было назвать элегантным, хотя имелись в нем и красивые вещи, но он был богатым, а главное, удобным. Мэтьюрин поймал себя на мысли, что такой обед мог его ждать в апартаментах какого-нибудь уважаемого торговца из лондонского сити. Это впечатление усилилось, причем весьма, когда Хирепат-старший, наполнив бокал и передав графин дальше, встал и провозгласил тост за здоровье короля. Майкл Хирепат выпил с безразличным взглядом, и Стивен подметил, как он ловко сунул в карман серебряную ложку. Карман дальний со стороны отцовского кресла.

Затем мистер Хирепат поднял тост «за достойное окончание войны мистера Мэдисона, и пусть оно наступит как можно скорее». Стивен предложил выпить «за прирост торговли», и Хирепат осушил бокал до дна, и трижды пристукнул им потом по столу в знак сердечного согласия.

На внесенный в гостиную серебряный сосуд Мэтьюрин поглядывал не без опаски, но как выяснилось, и в Бостоне тоже умеют готовить чай. Стивен с удовольствием поглощал напиток, потому изрядное количество принятого кларета и портвейна не прошло даром для его головы. Однако своенравие мистера Хирепата не дало ему насладиться более чем двумя чашками — хозяин дома поинтересовался у тетушки Джеймс, не пора ли той вздремнуть, и пожилая леди в тот же миг вымелась из комнаты, оставив на столе недоеденный кекс. Затем намекнул Майклу, что тому пора вернуться к Кэролайн, поскольку в части регулярного кормления детей нельзя полагаться на эту Салли из Мэриленда, да и на других тоже. Доктора же Мэтьюрина он проводит до «Асклепии» лично. Самому же Майклу следует быть внимательнее на дороге — туман становится все гуще.

— Так, доктор Мэтьюрин, позвольте передвинуть ваше кресло поближе к огню, — сказал Хирепат, проводив гостя в небольшую комнатку, видимо, свой кабинет, потому как в ней имелось с полдюжины книг и гроссбухи. — Выразить не могу, как рад я видеть вас здесь.

После паузы, за время которой коммерсант пристально разглядывал Стивена, Хирепат сообщил, что во время войны за Независимость принадлежал к лоялистам, и что, хотя и вернулся ради защиты деловых интересов из Канады и примирился с республикой, но сердце его навсегда осталось с Англией.

— Поведение мое, быть может и не самое героическое, сэр. Но я ведь торговец, а не солдат. Подвиги, полагаю, мы можем смело возложить на плечи джентльменов, которые, как и вы, служат короне.

И все-таки, продолжал излагать Хирепат, он и его друзья сделали все возможное, чтобы предотвратить эту «мэдисоновскую войну». Затем последовали несколько острых ремарок про Мэдисона, Джефферсона и республиканцев. Теперь сторонники мира принимают все меры, чтобы замедлить развитие военных действий и привести их к скорейшему окончанию. Ему хотелось бы пригласить сегодня своих друзей, тори и федералистов, познакомиться с доктором Мэтьюрином, но сначала хотелось выразить свою личную признательность, а доктору было бы неудобно принимать ее, находясь в обществе.

«А еще потому что решили прощупать меня, старина», — подумал Стивен. Он удивлялся простоте Хирепата, рассчитывавшего продать себя за заявленную собой же цену, но не переживал, так как располагал независимым свидетельством о правдивости собеседника. Поэтому он просто кивал и ждал, чувствуя, что предложение уже не за горами.

— Я всегда рад видеть британского офицера, и мы с друзьями имели честь встречать некоторых, — продолжал мистер Хирепат. — Но ни один из них не обладал вашим весом и значением, дорогой сэр. И ни к кому не испытывал я подобного уважения и благодарности. С тех пор как мой сын вернулся, он без конца рассказывает о том, как вы подняли его из низшего ранга до квартердека, твердит о неизменно добром вашем к нему отношении. Его страшно огорчал факт, что он вынужден был оставить вас без слова прощания, да еще будучи обременен денежным долгом. Могу ли я поинтересоваться…

— Он должен мне семь фунтов, — ответил Стивен.

Мистер Хирепат повернулся в кресле, залез в карман и выложил монеты.

— Позвольте добавить, сэр, что мой кошелек всегда открыт для вас. В пределах разумного, — машинально добавил торговец. После чего стал развивать мысль дальше. — Майкл воистину мой сын в том, что ему ненавистно быть в долгу. Но во всем остальном, Боже всевышний… Мальчик потратил годы на изучение китайского, сэр, но вы не поверите, когда я скажу, что это был древний вариант языка, которого сейчас не понимает ни человек, ни скотина! Он даже накладную на груз оформить не способен. А тут еще и другие, еще более злосчастные события… И в увенчание всего, Майкл прибывает из путешествия с приобретением в виде этой мэрилендской вертихвостки и ее внебрачной дочери. И как прикажете поступать с таким сыном?

— Сделайте из него врача, сэр. У него изрядный природный дар по медицинской части и острый ум. Меня очень впечатлило его хладнокровие, когда он служил моим помощником на «Леопарде», причем зачастую в самых непростых обстоятельствах. От всей души прошу вас прислушаться к моей просьбе.

— Из него и вправду может получиться врач? — спросил мистер Хирепат с довольным видом. — Сын часто заговаривал об этом как только вернулся домой.

— Убежден, — ответил Стивен. — Пусть его китайскому добрая тысяча лет, но если поразмыслить, то латынь с греческим еще древнее. Старинные языки полезны медику, поскольку мудрость веков оттачивает быстроту соображения. Они питают ум, сэр, делают его гибким и восприимчивым. Латынь и греческий он знает, китайский тоже — вот вам пластичность, гибкость и восприимчивость.

— Сын много думал насчет медицинской школы. Но буду честным с вами, доктор — я не доверяю мальчику по части денег. Его связь с миссис Уоган весьма болезненна для меня, и поскольку я убежден, что ей движет корысть, то намерен избавиться от нее измором. Я действовал бы более решительно, и указал бы ей на дверь, если бы не моя внучка, Кэролайн. Совершенно удивительно дитя, доктор Мэтьюрин.

— Мне выпало удовольствие познакомиться с ней вчера.

— О, видели бы вы ее прабабушку, с первого взгляда признали бы сходство и очень бы поразились. Прелестное дитя, такое милое. Так что, вы понимаете, сэр, я вынужден помогать Майклу, чтобы не потерять Кэролайн. И хотя я, разумеется, не могу принимать миссис Уоган открыто, но вижусь с ней время от времени. Но визиты мои очень редки, а помощь очень незначительна. Как полагаете, избранный мной курс разумен, сэр? Буду весьма признателен за ваше мнение.

Стивен задумался. Вреда нанести он не мог, а сделать кое-что полезное — вполне.

— Полагаю, это очень мудро, сэр. Но думаю, еще более мудро было бы направить Майкла в медицинскую школу. — Мэтьюрин помедлил, потому что следующая фраза могла усилить эффект, но была ненавистна ему как человеку любящему. — Связь подобного рода редко выдерживает, столкнувшись с обладанием и длительным разочарованием, но превыше всего когда новое увлечение, вроде медицины, вступает в соперничество с ней.

— Возможно, вы правы. Да-да, убежден, что правы. Доктор Хирепат, ха-ха! Но вы и в самом деле думаете, что он способен выучиться?

Стивен пустился в рассказ о медицинских науках, которые не без успеха сумели освоить даже люди, с трудом отличающие ложь от правды, и закончил тем, что раз человек ухитрился освоить китайский, то от него стоит ждать и много большего. Он понял, что достиг цели, и когда Хирепат-старший пустился в довольно скабрезные разглагольствования насчет миссис Уоган в частности и уроженок южных штатов в целом — ему, мол, и в голову не пришло бы произносить такие вещи ни перед кем, за исключением доктора, но эти дамы просто ненасытны, сэр, просто ненасытны! — слушал, не перебивая.

— И у миссис Уоган нет иных источников дохода, помимо упомянутого вами выше? — спросил Мэтьюрин немного погодя. — Я заметил, она держит троих слуг, а в Англии это говорит в пользу средней руки достатка.

— Эту чертовку Салли и тех лакеев? А, да это ведь всего-навсего рабы, присланные ее кузиной из своего поместья под Балтимором. Уоган может продать их при желании, но это не так-то легко в Массачусетсе. Да и кто станет покупать таких бездельников? И поэтому мне приходится содержать целую шайку этих ни к чему не годных скотов.

— Балтимор находится в Мэриленде, не так ли?

— Именно, сэр, прямо на Чезапике. Отличные земли для выращивания табака и никчемные люди.

— А не знаком ли вам мистер Генри Джонсон, уроженец тамошних мест?

— Почему вы спрашиваете? — выпалил Хирепат. — Что вы о нем слышали?

— Миссис Уоган упоминала его имя. Похоже, он знаком кое с кем из моих друзей.

— О, вполне возможно… — Хирепат поперхнулся. Откашлявшись, он продолжил. — Так вот. Мистер Гарри Джонсон — очень богатый человек. Возможно, у него больше рабов, чем у кого-либо другого в этом штате. Это видный республиканец, и многие из его друзей сейчас у власти. Сам он советник государственного секретаря и частенько навещает Бостон. Я слежу за ним, потому что этот тип знаком с Луизой Уоган. И признаюсь честно, сэр, — коммерсант понизил голос, — я питаю надежду, что он избавит меня от нее — это величайший потаскун на всем Юге. Но одновременно меня страшит, что эта женщина может увезти с собой и мою Кэролайн.

— У меня сложилось мнение, быть может, неосновательное, — заметил Стивен, — что миссис Уоган — довольно-таки отстраненная мама. Вероятно, это объясняется отсутствием той инстинктивной родительской любви, что так привязывает дикую медведицу или почтенную матрону к их хнычущему младенцу.

— Это кошка, бросающая котят! — вскричал мистер Хирепат.

Тут разговор прервался — хозяин, решительными ударами кочерги, принялся ворошить угли в камине.

— Доктор Мэтьюрин, — заговорил он наконец. — Некоторое время назад я упомянул про своих друзей. Ваша встреча с ними может быть весьма приятной, потому как эти джентльмены придерживаются схожего с моим образа мыслей. Завтра вас устроит? Нам хотелось бы как можно быстрее донести наши настроения и мысли до Галифакса. Причем посредством человека, имеющего настоящий вес и влияние. А вас, убежден, скоро обменяют. В наших руках сведения, не военного, а скорее политического свойства, которые могут иметь первостепенное значение в деле скорейшего окончания этой войны. Кое-кто из моих друзей числится среди крупнейших негоциантов Новой Англии, и эти люди играют важную роль в политической и коммерческой жизни. Все мы страдаем от войны. У меня, например, три корабля заперты здесь, в Бостоне, и еще два в Салеме. Но не думайте, сэр, что нами руководят чисто шкурные интересы. Мы заинтересованы в торговле, это верно, но наши мотивы простираются гораздо далее.

— Я в этом не сомневаюсь, сэр, — отозвался Стивен. — Однако, мистер Хирепат, вы ведь бывший лоялист, и ваши убеждения небезызвестны властям. Элементарное благоразумие подсказывает им установить за вашим домом наблюдение.

— Если власти намерены следить за всеми домами в Бостоне, где не поддерживают войну мистера Мэдисона, им потребуется полка два, не меньше.

— Но не во всяком из этих домов обитает столь значимая персона, владеющая пятью крупными судами. Буду счастлив познакомиться с вашими друзьями, но предпочел бы встретиться с ними в какой-нибудь неприметной таверне или кофейне.

— Думаю, вы перестраховываетесь, — сказал Хирепат. — Но возможно, вы правы, и так будет лучше. Я ценю вашу осторожность, доктор Мэтьюрин. Быть по сему.

Переходя от слов к делу, Хирепат, провожая Стивена, совершил крюк, во время которого они миновали гавань. Торговец показал гостью два из своих барков. Те стояли, пришвартованные к причалу, а их высоченные мачты уходили ввысь и ввысь, пока не таяли в тумане.

— Это «Арктур», — пояснил он. — Вмещает тысячу семьсот тонн груза. Второй — «Орион», чуть более полутора тысяч. Кабы не эта треклятая война, они бы уже миновали мыс Доброй Надежды и пришли в Кантон, и взяли бы курс домой через Восточную Азию и мыс Горн, везя три тысячи тонн шелка, чая и специй, а главное — фарфор. Но как ни люблю я джентльменов из королевского флота, я не могу позволить им заполучить столь ценные призы. И вот корабли торчат здесь, под присмотром всего пары сторожей.

— Джо! — окликнул Хирепат.

— Чего еще там? — отозвался Джо из тумана.

— За кранцами следи!

— А я не слежу что ли?

— Боже правый, — обратился Хирепат к Мэтьюрину. — Разговаривать так с хозяином! Притом кто — чернокожий! В старые времена о таком помыслить было невозможно. Этот чертов малый Джефферсон всю страну развратил своими демократическими веяниями!

Джефферсон, подвигнувший Джо на дерзость, царил в беседе всю дорогу до таверны — тихого, уютного местечка, излюбленного шкиперами, вполне пригодного для встречи. Дав Стивену хорошенько его запомнить, Хирепат провел доктора через череду улочек на холм.

— Вы хорошо знаете путь, — заметил Мэтьюрин.

— Еще бы я его не знал, — вздохнул торговец. — Моя сестра Патнем много лет находится на попечении доктора Чоута, и каждое новолуние я ее навещаю. Она оборотень.

— Оборотень… — пробормотал Стивен себе под нос, и шел, погрузившись в свои мысли, пока они не одолели лестницу, и в виду не показалось знакомое здание.

У ворот «Асклепии» они обменялись любезностями, и мистер Хирепат попросил передать лучшие свои пожелания капитану Обри, если таковые могут быть приняты, учитывая поведение непутевого сына, а также заверение в готовности оказать капитану любую посильную услугу.

— Мне очень хочется выразить свою благодарность, — сообщил коммерсант. — Хоть из Майкла вышло не то, на что я надеялся, все же это мой сын, и капитан Обри уберег его от смерти в пучине.

— Может, зайдете на пару минут? — спросил Стивен. — Капитан не достаточно поправился, чтобы выносить долгие визиты, но будет рад, уверен, видеть вас. Ему так нравится разговаривать о кораблях с теми, кто понимает в них толк, и вопреки упомянутым вами обстоятельствам, он прекрасно относится к вашему сыну.

Когда они вошли в комнату, капитан спал. Спал с выражением глубокого отчаяния на лице. Кожа его была бледной, нездоровой, а многолетний загар уступил место неприятной желтизне. Дыхание было затрудненным, с хрипом, совсем не понравившимся Стивену.

«Что тебе требуется, дружище, — сказал он сам себе, — это победа. Пусть самая маленькая, но победа на море. Иначе ты истерзаешь свое сердце и впадешь в ничтожество. Но отсутствием оной, остается железо и кора, кора и железо…».

— А, Стивен, ты вернулся, — воскликнул Джек, просыпаясь сразу же, как всегда.

— Именно. И привел с собой мистера Хирепата, отца моего помощника, того самого, который так хорошо проявил себя в час эпидемии. Мистер Хирепат сражался в прошлой войне за короля, он владелец нескольких замечательных кораблей, два из которых ты наверняка видел — их можно разглядеть через это окно.

— К вашим услугам, сэр, — обменялись представленные.

— Это те превосходные барки с нельсоновской шахматной клеткой и высокими брам-стеньгами, лучшие в гавани? — спросил Обри.

Мистер Хирепат выразил признательность за спасение сына, и завязался разговор про корабли. Хирепат совершил несколько плаваний, он любил море, и в гостях казался более любезным человеком, чем у себя дома. Беседа текла оживленно и свободно.

Расположившись у окна и вперив взгляд в туман, Стивен ушел в свои мысли. Меньше чем через сутки здесь будет Диана. Он представлял как она движется, пересекает комнату, гонит свою лошадь к барьеру, перелетает через него, гордо держа голову. Далекие часы отбили удар, потом еще несколько.

— Пора, джентльмены, — сказал Мэтьюрин.

— Отличный парень! — воскликнул Хирепат, когда Стивен провожал его вниз по лестнице. — Настоящий морской офицер времен моей молодости: ни холодности, ни гордыни, ничего, что свойственно армейским. И выдающийся боевой капитан! Отлично помню про его схватку с «Какафуэго»! О, если бы Майкл был похож на него…

— Славный человек! — заявил Джек. — От него мне стало лучше. Он знает свои корабли от штевня до штевня, и политические убеждения имеет правильные — ненавидит французов так же как и я. Мне бы хотелось увидеться с ним снова. И как только у него мог появиться такой сын?

— Твой собственный может обратиться в книжного червя или методистского священника, — возразил Стивен. — Это как вожжа попадет, ничего больше. Сам знаешь: человек способен отвести на водопой лошадь, но даже десять не заставят его думать. Но скажи мне, как ты себя чувствуешь и как провел вечер?

— Спасибо, отлично. Наблюдал за входом «Чезапика», одного из их тридцативосьмиорудийных фрегатов. Прекрасный корабль. Полагаю, где-то там, за бухтой, лег туман. Так или иначе, «американцу» удалось проскользнуть мимо нашей эскадры. Он встал за «Президентом», у артиллерийского складского причала. Увидишь его, когда рассветет.

Пока Стивен щупал ему пульс, капитан продолжал рассказывать про «Чезапик» и другие фрегаты.

— Кстати, я сделал блестящее открытие, — заявил он вдруг. — Думаю, те парни и Военно-морского департамента напали на ложный след. Я порылся в документах и выяснил, что в то время, когда я вроде как обстреливал их бриг «Элис Б. Соейр», «Леопард» несся со скоростью двенадцати или тринадцати миль в час, преследуемый «голландцем». Так что он просто физически не мог находиться в другом месте. Мне сделалось как-то легче на душе.

— Слава Богу, — промолвил Стивен. И, повинуясь одной из редчайших вспышек откровенности, продолжил. — Хотел бы я сказать то же самое. В скором времени в Бостон приедет Диана, и я не знаю, какой курс избрать: то ли навязать ей свое общество, быть может, нежеланное, несвоевременное, или изобразить ледяное безразличие и предоставить ей сделать первый шаг. При условии, конечно, что она предпримет этот шаг, да и вообще знает о моем здесь присутствии.

— Господи, Стивен! — вскричал Джек, но осекся. Собравшись с мыслями, он сел и взял с прикроватного столика письмо. — Помяни черта. Тут для тебя записка, возможно, от нее. Про наш плен сообщали в газетах.

Капитан помедлил немного, потом добавил:

— Хотя не стоило мне говорить про черта. Диана повела себя очень любезно — написала Софи, что мы живы, и я всегда буду благодарен ей.

Записка была не от Дианы. Луиза Уоган просила уважаемого доктора Мэтьюрина заглянуть к ней. Она всегда бывает дома одна после десяти утра, и у нее есть важный разговор. Но прежде чем Стивен успел прокомментировать послание, доктор Чоут и пациенты, располагавшиеся всего в двух комнатах далее, разразились первыми торжественными тактами квинтета до-мажор Клементи. Музыканты играли с такой неустанной виртуозностью и радостью, что зрители замерли в молчании вплоть до мрачного и разочаровывающего финала.

Миссис Уоган была одна, как и обещала, потому что ей не приходилось брать в расчет присутствие рабов, а Майкл отправился с Кэролайн в гости к дедушке. Луиза довольно тщательно принарядилась для встречи, и Стивен заметил изумрудное ожерелье, неожиданно крупное и красивое.

Разговор вышел долгим, и со стороны Луизы Уоган на удивление откровенным. Она напомнила Мэтьюрину о зарождении их дружбы, о его отчаянии при мысли о войне между Англией и Соединенными Штатами, о беспокойстве за судьбу Ирландии, Каталонии, Греции и любой другой страны, где попирается свобода, об осуждении им насильственной вербовки американских моряков в английский флот, о добром отношении к китобоям-янки на острове Отчаяния. Последние, по ее словам, очень привязались к доктору. Дальше Луиза затронула известные Стивену факты, что она училась во Франции и долго жила в Европе, свела знакомство с очень интересными и влиятельными людьми в Париже и в Лондоне, в результате чего получила возможность давать советы определенным американским представителям в этих столицах. Она владела языками, знанием места, связями, представлявшими для этих лиц ценность. Они консультировались с ней и даже поручали конфиденциальные миссии. Целью этих лиц неизменно являлось поддержание мира и свобода родной страны.

Именно во время одной из таких миссий она и стала жертвой английского закона — ее сослали в Ботани-Бей. Англичане хотели ее повесить, но по счастью, нашелся друг, который спас ее шею. Ботани-Бей — чудовищно дикое наказание за настоящий, собственно говоря, пустяк, но Луизе хотя бы казалось, что она избавилась от этих настырных британских секретных агентов. Не тут-то было: их ненависть последовала за ней на борт «Леопарда». Помнит Стивен некие бумаги на французском, что были обнаружены в вещах покойного офицера, и которые капитан поручил Майклу Хирепату скопировать? Стивену припоминалось нечто подобное, но очень смутно.

— Совершенно неудивительно! — заявила она со снисходительной улыбкой. — Вы были так заняты со своими буревестниками. — Потом лицо ее омрачилось. — То была полная фальшивка. У меня есть очень даже весомое подозрение, кто сфабриковал эти документы, при помощи людей из Лондона. В сердце своем я убеждена, что он и сам один из них, хотя в свое время, при его открытых и несколько неотесанных манерах морского волка, мне это даже в голову не приходило. Большинство из этих парней масоны, знаете ли. Короче, моим прямым долгом являлось раздобыть копию, что я и сделала. И когда я отчалила на китобойце, бумаги покоились у меня на груди, и я была так горда и счастлива.

Она засмеялась, сначала тихо, потом все громче и громче — так смешно ей было представлять себя, по-дурацки счастливую и гордую от обладания ядовитыми документами. Заглянула Салли, ухмыльнулась и ретировалась. Стивен разглядывал миссис Уоган и ее вздымающуюся грудь. Из этой женщины получился никчемный тайный агент, но он восхищался ее смелостью и отвагой, ценил острое, такое редкое чувство юмора. Он питал искреннее уважение к ней, а в данный момент еще и плотское стремление к ее телу. Долгое, очень долгое воздержание последнего вояжа довлело над ним, его особенно будоражили ее аромат, ее податливая округлость, эта близость на мелкой, но такой удобной софе. Но что-то подсказывало ему, что сейчас не время, что если раньше ему грозил не слишком строгий отпор, то теперь этот риск присутствует. Мэтьюрин не двигался и не говорил.

— Но смеха мало, — произнесла наконец Луиза. — Когда я вернулась в Штаты с бумагами, все так обрадовались. Удивились и обрадовались. Но потом стали происходить ужасные вещи. Мне не все известно, но Чарльза Поула повесили, а Гарри Джонсон почти лишился места. Он всей душой ненавидит капитана Обри и «Леопард».

— Это тот мистер Джонсон, который знаком с Дианой Вильерс и который скоро приезжает?

— Да. Они всегда снимают первый этаж в гостинице Франшона. Его как раз сейчас освобождают для них. Такая remue-ménage.[33] Я так жду вашей с ним встречи. Уверена, что Гарри Джонсону потребуется ваш совет. Ему понравится такой консультант. Когда мы расставались и вы дали мне те замечательные меха, я уже совсем готова была рассказать вам про него. Мне стоило это сделать.

— Буду рад познакомиться с мистером Джонсоном, — сказал Стивен.

— Я устрою вашу встречу завтра.

Улизнув из гнездышка миссис Уоган, Стивен вышел на улицу, полную горожан в теплых пальто и меховых шапках, жующих табак. Однако среди них нашелся средних лет человек в плаще из овчины и широкополой шляпе, который не работал челюстями. Расчетливо маневрируя между ручьями, обладатель шляпы выслушал просьбу Стивена пояснить, где находится гостиница Франшона.

— Пойдем со мной, друг, и я покажу тебе, — сказал американец. — Ты, похоже, не обращаешь внимания на холод?

— Но это не значит, что я нечувствителен к нему, — ответил Мэтьюрин. — Совсем недавно прибыл из теплого климата.

— Здесь, — произнес американец, останавливаясь напротив большого белого здания с выходящими на фасад балконами. — Вот дом Блудницы Вавилонской. Ты не уже не так юн и не так глуп, чтобы входить в него. Но если ты должен, друг, то следи за своим кошельком.

— Тот, кто простерт, упасть не может, — ответил Стивен. — Тот, кто согбен, лишен гордыни. Кошель мой пуст, и никто меня не обворует.

— Ты говоришь честно, друг? — спросил американец, пристально глядя на него.

Доктор кивнул. Но потом, заметив, что собеседник полез в карман, воскликнул:

— Нет-нет! У меня достаточно денег осталось дома! Спасибо, сэр, что показали мне дорогу, и за ваши, уверен, добрые побуждения.

Расставшись с американцем, Стивен несколько секунд стоял неподвижно. Принимая во внимания обстоятельства, «дом Блудницы» выглядел очень недурно. Уютное местечко, без сомнения, хотя и слишком роскошное на его вкус. И разряда таких, где он мог бы отобедать по приглашению богатых друзей, но не в одиночестве. Первый этаж и впрямь был перевернут с ног на голову: предметы обстановки, ковры и шкуры, передвигаемые из комнаты в комнату, виднелись на длинном балконе. Судя по темпераментным возгласам, которыми сопровождалась деятельность, отелем управляли французы. Превосходные яства и вина, скорее всего. Для тех, кто в состоянии заплатить. Идеально подходит для Дианы. Тут на крыльце появился Понте-Кане. Француз постоял на тротуаре, потом окликнул человека на одном из балконов верхнего этажа.

— Янки Дудль! — вскричал он и громко расхохотался. — Янки Дудль! Souviens-toi?[34]

Стивен смешался с толпой и поспешил на встречу в припортовой таверне. Как он и предполагал, на этой стадии его не ожидало ничего кроме осторожности, ни к чему не обязывающих заверений и яростного недовольства мистером Мэдисоном. Единственную ценную информацию он почерпнул, узнав, что «Констеллейшн», тридцативосьмипушечный фрегат водоизмещением в 1265 тонн, будучи построен в Балтиморе, обошелся казне в триста четырнадцать тысяч двести двенадцать долларов, тогда как «Чезапик», тоже тридцать восемь орудий, но спущенный на воду в Норфолке, стоил всего двести двадцать тысяч шестьсот семьдесят семь долларов.

— Шестьдесят одна тысяча двести девяносто девять фунтов и два шиллинга, — заявил мистер Хирепат, сверяясь с записной книжкой. — И куча растраченных государственных денег.

Со своей стороны Стивен держался уклончиво — кто скажет, нет ли между этими торговцами личной вражды, не говоря уж агентов-провокаторов?

По пути назад в «Асклепию», его мысли по большей части вращались вокруг миссис Уоган. Она намеревается представить его мистеру Джонсону в качестве своего нового рекрута. Луиза употребила термин «консультант», вовсе не такой грубый и бесславный как «шпион». Просто советчик во имя мира. Он не выказал ничего, кроме общего интереса, но желания американки опережали здравый смысл, и она почти поверила в успех. И совершенно напрасно, поскольку играть двойного агента Стивен не собирался. Ему приходилось наблюдать как делаются такие вещи, причем нередко они дают прекрасный результат. Но эта работа не для него, даже если он — что вызывало сомнения — и обладает необходимыми навыками. Тут всегда есть опасность стать жертвой дружбы с другой стороны или угрызениями совести, а главное, такое ремесло требует проникновение в глубины лицемерного обмана, а он так устал он него и всего с ним связанного. Ему опротивел даже простой обман, обман на одном уровне. Стивену хотелось избавиться от личины, получить возможность свободно разговаривать с любым мужчиной или женщиной, что пришлись по сердцу. Или не пришлись, если на то пошло. И все-таки, с Джонсоном встретиться надо. Опять же, как сейчас милашка Уоган убедила себя в том, что сделает из него советчика, так и в прошлом пристрастие застило ей глаза, поэтому роль главного злодея пьесы досталась Джеку. Уверенность, явно разделяемая ее начальниками, и объясняющая многие вещи: нежелание отпустить Обри, удержать его бумаги, всплывшее дело с бригом «Элис Б. Сойер», способное стать пробным камнем перед выдвижением громкого обвинения. Он гадал, каковы моральные границы американских коллег — некоторые из известных ему тайных служб позволяли мести и стремлению заполучить сведения завести себя чрезмерно далеко. Агенты Бонапарта вообще не знали черты. Он повращал ладонями, которые еще болели и ныли после французского допроса с пристрастием, состоявшегося много лет назад. С точки зрения государственного развития ему в голову не приходило проводить параллель между Соединенными Штатами и Францией. В Америке существовало деятельное и громогласное публичное мнение — Мэтьюрин с изумлением читал здешнюю прессу, в основном выдержанную в тоне неуклонного возмущения, тогда как во Франции в высшей степени эффективная тирания почти совершенно заткнула рот обществу. В любом случае, принятые в обеих странах концепции государства и морали были радикально противоположными. И все же, тайные разведки представляют собой обособленное явление, эдакий маленький закрытый мирок, зачастую населенный странными, не вписывающимися в рамки людьми. Доктор знал кое-что о французской и испанской секретных службах; видел англичан в Дублине в 1798 году, имел представление о школе для верховой езды в Стивенс-Грин, куда свозили для допросов подозреваемых. Подлые создания, большинство из этих дознавателей, но даже честный, порядочный человек способен почти на все, когда руководствуется бескорыстным мотивом. С другой стороны, взрыв бомбы, так бережно доставленной Уоган домой, поразил прежде всего Францию — он был направлен против Бонапарта, и лишь по касательной задел американцев, его потенциальных союзников. Агенты Штатов претерпели урон в своей чести, но не в личности.

Джека Обри он застал сидящим на стуле у окна и наблюдающим через подзорную трубу за гаванью.

— Ты разминулся с мистером Эндрюсом, — вскричал тот, завидев Стивена. — Приди ты на несколько минут раньше, и захватил бы его. Я даже удивляюсь, как вы не столкнулись с ним на лестнице.

— Кто такой этот Эндрюс?

— Новый агент по военнопленным. Он здесь, чтобы вручить протест. Прибыл из Галифакса на вон том плоскобортном кетче, что стоит у красного буя, принес газеты и записку для тебя. Но писем из Англии пока нет, по крайней мере, для нас.

Записка была от коллеги Стивена из Галифакса. Для всех остальных в ней содержался всего лишь краткий отчет о смерти общего друга, Мэтьюрину же она рассказала о том, что Жан Дюбрей находится в Вашингтоне. Жан Дюбрей играл важную роль в Париже, и был в числе тех, кого Стивен рассчитывал убить или обезвредить с помощью своей бомбы. Сунув бумагу в карман, он стал внимать к докладу Джека о ходе блокады.

— «Африка» ушла на ремонт, — говорил капитан. — А у «Бельвидеры» грот-мачта сломалась чуть выше пяртнерса. Так что у нас в Массачусетской бухте остались только «Шэннон» и «Тенедос». Только они двое да тендер со шлюпом, и это чтобы наблюдать за «Президентом», «Конгрессом», «Конститьюшн», а теперь и «Чезапиком»! Конечно, «Конститьюшн» на ремонте, а «Чезапик» стоит у мачтового крана, меняет грот- и бизан-мачты, но «Президент» сегодня после полудня развернул брам-реи, да и «Конгресс» готов в любой момент выйти в море. Порох на него уже загружен, о чем я и сказал мистеру Эндрюсу.

— И много ты ему поведал?

— Все, что смог вызнать за долгие часы наблюдения. А с тех пор как у меня, хвала Небу, появилась хорошая труба, я выведал немало. Например, «Чезапик» выгрузил на берег четыре карронады и восемнадцатифунтовик, но сохранил полное вооружение тридцативосьмиорудийного фрегата. Полагаю, он был перегружен и терял мореходность. Но есть несколько вещей, про которые я забыл упомянуть в разговоре с агентом. В будущем надо будет записи делать.

— Джек, Джек, только не это! — взмолился Стивен, и подсев ближе, понизил голос. — Ничего не излагай на бумаге, и следи за тем, что говоришь. Потому как вот что я скажу, Джек: американцы подозревают тебя в связях с тайной разведкой. Вот почему они тянут с обменом. Ради Бога, не давай им зацепок, чтобы затеять против тебя процесс, потому как речь идет о шпионаже. Но и не переживай сверх меры, не дай им выбить себя из колеи. Убежден, что худшее уже позади. Но даже так, с твоей стороны будет мудро не выказывать цветущего здоровья: лежи почаще в постели, преувеличивай слабость. Попритворяйся немного. Не встречайся с чиновниками, если этого можно избежать — я переговорю с доктором Чоутом.

И он дал другу несколько ценных советов, касающихся симуляции.

— Не переживай, как я сказал, скоро все кончится.

— О, еще как переживу! — воскликнул Джек, сердечно расхохотавшись впервые за все время их плена. — Если американцы подозревают во мне скрытого гения, то их ждет жестокое разочарование! Ха-ха-ха!

— Вот и отлично, — улыбнулся Стивен. — Как вижу, играть словами ты мастер. Тогда позволь пожелать тебе доброй ночи — я собираюсь пораньше лечь спать, потому что завтра тоже хочу сойти за гения.

Глава шестая

С чувством, мало отличным от страха, Стивен проследовал за миссис Уоган в гостиницу Франшона. Люди за стойкой говорили по-французски, что вместе с европейской атмосферой самого места вызвало странное преломление в ощущении страны и времени — он не видел Диану Вильерс в течение долгого времени, и всё же было очень похоже, будто их встреча состоялось только вчера — событие, которое должно было либо наполнить его счастьем, либо разбить сердце. Временами она обращалась с ним отвратительно: он побаивался встречи, и был к ней готов еще за два часа до назначенного времени. Он редко брился чаще, чем раз или два в неделю, и не обращал особого внимания на свое белье, но теперь надел самую лучшую рубашку, которую только смог найти в Бостоне, а свежий, хотя и туманный, бостонский воздух настолько усилил цвет его тщательно выбритого лица, что оно вместо привычного зеленовато-коричневого приобрело ярко-розовый оттенок.

Их провели наверх в изящную гостиную, в которой находился мистер Джонсон. Стивен не видел его много лет, да и то лишь однажды: американец на самой красивой, быть может, лошади в мире подъехал к дому Дианы в Алипуре, ему отказали в приеме, и он ускакал обратно. Высокий, осанистый, привлекательный, хотя теперь наблюдалось что-то вроде живота и второго подбородка (чего не было у молодого всадника на каштановой кобыле), взгляд живой и несколько похотливый: без сомнения характер как у Юпитера. Что известно ему о прежних отношениях Стивена с Дианой? Стивен задавался этим вопросом и раньше: теперь же, пока Джонсон приветствовал миссис Уоган, он задался им снова.

Миссис Уоган представила их, и Джонсон перенес все свое внимание на Стивена. Пока тот раскланивался, американец смотрел на него с особым интересом и, казалось, благосклонностью — любезный, вежливый и почтительный взгляд. Очевидно, он был человеком из очень хорошего круга и знал приятный способ подчеркнуть значимость собеседника.

— Я чрезвычайно рад встретить доктора Мэтьюрина, — сказал он. — Миссис Уоган и мистер Хирепат часто говорили о вашей доброте во время их путешествия, и, полагаю, вы с детства знакомы с моей подругой миссис Вильерс. Более того, сэр, именно вам мы признательны за великолепную монографию об олушах.

Стивен ответил, что мистер Джонсон слишком любезен и снисходителен. По правде говоря, что касается олушей, то ему просто повезло больше, чем остальным — заслуга, если это вообще заслуга, больше обстоятельств, чем его самого. Волею случая он робинзонствовал на тропическом острове во время пика периода размножения олушей, и ему поневоле пришлось свести тесное знакомство с большинством их разновидностей.

— С олушами у нас туго, увы, — сказал Джонсон. — Большая удача, что когда я был на островах Драй-Тортугас, мне удалось раздобыть одну из рода синеголовых, но я никогда не видел экземпляров с белым брюшком и тем более ваших красноногих или пятнистых перуанских.

— Ну, с другой стороны, у вас есть водорезы и необычайно любопытная змеешейка, — заметил Мэтьюрин.

Они еще немного поговорили о птицах Америки, Антарктики и Ост-Индии и Стивену стало понятно, что, несмотря на скромные отпирательства, Джонсон хорошо осведомлен: он мог не быть исследователем с научной точки зрения — мало или ничего не знал из анатомии, — но, несомненно, любил птиц. Американец говорил почти в такой же тягучей и мягкой манере, как и миссис Уоган, скорее как негр, но это не помешало выражению энтузиазма, когда речь зашла о больших альбатросах, которых Джонсон видел на пути в Индию. Миссис Уоган послушала их немного, а затем погрузилась в добродушное молчание, глядя в окно на людей, проходящих мимо, нечетких в клубящемся тумане. В конце концов, она вышла на балкон.

— Когда я узнал о возможности встретиться с вами, — сказал Джонсон, принеся портфель рядом со своим столом. — То положил вот это в свой багаж.

Это были чрезвычайно точные и искусные рисунки американских птиц, среди которых имелась и змеешейка.

— А вот и та самая курочка, о которой вы говорили, — сказал Джонсон, когда они дошли до нее. Позвольте мне просить вас принять это в подарок в качестве небольшого признания за то удовольствие, которое доставила мне ваша монография.

Стивен вежливо, но настойчиво отказывался, Джонсон убеждал в незначительной коммерческой ценности рисунков: стыдно даже сказать, как мало он заплатил художнику. Но американец был слишком воспитан, чтобы чрезмерно настаивать, и они перешли к обсуждению самого живописца.

— Это молодой француз, я встретил его на реке Огайо. Креол, очень талантлив, но невыносим в общении. Мне следовало заказать намного больше, но к несчастью, мы расстались. Он был незаконнорожденным, а они, как вы без сомнения заметили, часто более чувствительны, чем обычные люди, неосторожно оброненное слово раздражает их, а иногда они ведут себя воистину вызывающе.

Стивен и сам был незаконнорожденным, и при этих словах ощетинился. Замечание его задело, но все же не мог не признать его справедливости и, что было намного важнее, человек настолько вежливый, как Джонсон, никогда не коснулся бы темы, если знал о родословной собеседника. Ясно, что Диана была сдержанна, очень сдержанна, поскольку незаконное рождение, развод или несчастия друзей так часто являются темой обсуждения. Это самое первое, что приносится в жертву ради искренности близких отношений.

Вошел слуга и что-то тихо сказал Джонсону.

— Вы извините меня, доктор Мэтьюрин, если я выйду на две минуты? — сказал он. — Только две минуты, пока я не избавлюсь от этих людей?

— Ради Бога, — сказал Стивен. — А я тем временем, полагаю, могу засвидетельствовать свое почтение миссис Вильерс. Как я понимаю, она располагается в этой же гостинице?

— О да, так и сделайте, она будет очень рада. Ее дверь — в конце, красная, — сказал Джонсон, стоя на пороге. — Прямо вниз по коридору. Найдете? Как видите, мой дорогой, с вами я не придерживаюсь никаких церемоний, и присоединюсь, как только отошлю своих визитеров.

Вниз по коридору, последние шаги медленнее, пауза перед красной дверью. Стивен постучал, услышал голос и вошел. Он подсознательно надел подобающую случаю маску скромного старого знакомого и был удивлен, какие ему потребовались усилия, чтобы ее сохранить, когда увидел перед собой не Диану, а темнокожую женщину весом стоунов в двадцать.

— Могу я видеть миссис Вильерс? — спросил он.

— Как мне вас представить, сэр? — спросила негритянка, улыбаясь ему с осознанием превосходства своего роста и телосложения.

— Стивен! — воскликнула Диана, вбегая. — О, как я рада наконец-то тебя увидеть!

Та же походка, тот же голос, и он почувствовал, что сердце ёкнуло как и прежде. Стивен поцеловал ее теплую сухую руку и ощутил ответное пожатие. Она приказала негритянке поспешить вниз и принести кофейник лучшего кофе, который только могла сделать мадам Франшон.

— И немного сливок, Полли.

Пелена слез, застилавшая ему глаза, прошла, он восстановил самообладание и сказал:

— Какое могучее создание.

— Да, да, — сказала Диана в своего рода мимолетной задумчивости, держа его руки в своих и глядя ему прямо в глаза. — У Джонсона дюжины таких же — он отбирает домашних рабов по габаритам. Стивен, наконец-то ты пришел! Я так боялась, что ты не придешь, ждала все утро — всем отказала. Она прижалась к нему теснее и поцеловала. — Ты разве не получал моего послания? Стивен, сядь: ты выглядишь довольно бледным. Как ты и как бедный Обри? Кофе вот-вот принесут.

— Никакого послания, Вильерс. Оно было осторожным?

— О, просто приветствие и просьба зайти.

— Послушай, моя дорогая, Джонсон будет здесь с минуты на минуту. Что ему известно о нас?

В другое время он, вероятно, получил бы очень жесткий и нелицеприятный ответ на этот вопрос, но теперь она просто сказала:

— Ничего: старое знакомство, фактически друзья детства. О, Стивен, как же я рада видеть тебя, видеть британскую форму и слышать британский голос. Я так сожалею о том, что произошло на Кларджес-стрит, что сбежала из города и из Англии, даже не повидав тебя.

Прибыл кофе со сливками и птифурами,[35] и она разливала его с той же скоростью, с какой из нее лились слова. Все вперемешку: плаванье «Леопарда», крушение на Острове Отчаяния — новости обо всем этом от Луизы Уоган, эта ужасная, ужасная война, ее безумное решение вернуться в Штаты, потеря «Герьера», «Македониана», «Явы» — как Джек Обри переносит все это? С возвращением Полли она перешла на французский, и Стивен с удивлением отметил, что она обращается к нему на «ты».

Также он был поражен ее болтливостью. И она, и ее кузина Софи всегда говорили быстро, но теперь слова просто громоздились друг на друга, только немногие предложения доводились до конца, и хотя он знал ее очень хорошо, последовательность ассоциаций и идей была иногда настолько мала, что Стивен едва мог уловить мысль. Как будто Диана недавно приняла некий стимулятор, который настолько ускорил умственную деятельность, что она опережала даже ее выдающиеся способности в артикуляции.

Мэтьюрин знал ее во всяких проявлениях: дружба, доверительность, возможно — на один короткий миг — даже любовь, и, конечно, в течение намного более длительных периодов то были безразличие, нетерпимость к его назойливости, иногда раздражительность, грубость и даже (хотя больше в силу обстоятельств, чем по собственной воле) жестокость. Но никогда он не видел Диану такой.

У него создалось странное впечатление, что она цепляется за него. И все же нет, не за него, а за некий идеал, которому посчастливилось иметь такое же имя. Или, по крайней мере, за смесь этого идеала и его самого. И помимо всего этого, в ней ощущалась некая значительная перемена.

По мере того, как она болтала, Стивен, потягивая отличный кофе, исподволь наблюдал за ней и чувствовал, как холодная беспристрастность преодолевает в нем первоначальную восторженность. Во время их последней встречи он был поражен свежестью ее лица, теперь же оно было довольно бледным. С другой стороны, несмотря на минувшие годы, физических перемен почти не произошло: все та же великолепная посадка головы, большие чарующие синие глаза, убранные наверх темные волосы. И все же чего-то не хватало. Чего именно, он понять не мог, но имелась некоторая дисгармония. Его взгляд переместился на одно из многих высоких зеркал позади Дианы, и он увидел ее прекрасную осанку, идеальную линию шеи, изящные движения рук, и в этом отражении увидел и себя — неуклюжая, потерянная фигурка на маленьком позолоченном стуле. Он поднялся.

— Стивен, что с тобой, ты, что язык проглотил? — с улыбкой проговорила Диана. В этот миг до его слуха донеслись шаги.

— Теперь по-английски, моя дорогая, — вполголоса сказал он.

Дверь открылась, и вошла миссис Уоган в сопровождении Джонсона. Женщины поцеловались, мадам Франшон и ее невзрачный муж принесли еще один кофейник и удостоились похвал по поводу птифуров. Гул разговора и ощущение большой толпы. Полли, пытаясь достать пустую чашку из-за спины Джонсона, уронила ее на пол, Джонсон резко обернулся и Стивен увидел, как посерело лицо Полли, как застыла она от неприкрытого ужаса, опустив руки по швам. Но Джонсон со смехом обернулся к Стивену.

— И что стало бы с производителями фарфора, если бы чашки никогда не бились? — заявил он и продолжил рассказывать о дятлах с гребешком и клювом цвета слоновой кости.

Вошел еще один человек, американец: его представили, но Стивен разобрал только слова «мистер секретарь». Беседа оживилась, тон задавал резкий металлический голос вновь пришедшего. Стивен хотел было понаблюдать за ними, но с ним разговаривала миссис Уоган, очень довольная, даже торжествующая и очень привлекательная. Потом подключилась Диана, и до него дошло, что устраивается званый обед, и он тоже приглашен.

— Я буду с нетерпением ждать этого обеда, — сказала Диана, когда он уходил.

Из отеля Стивен ступил прямо в туман. Пока он неторопливо шел к гавани, пелена становилась плотнее. Туман клубился и в его голове — он пытался понять сильные и иногда противоречивые эмоции, которые накладывались и переплетались в бессознательной части мозга: печаль, разочарование, самобичевание, утрата, и поверх всего, непоправимая утрата — холодная пустота внутри.

Умеренный береговой бриз, образовывал в тумане окна и странные водовороты. В море туман сгущался снова, но на берегу он висел отдельными лоскутками низко над землей. Над гаванью и военной верфью верхушки мачт пронзали белый полог, а во многих местах виднелись и корпуса ближайших судов. Ни Джек Обри, ни сидящий рядом мистер Хирепат не упускали ничего. Они наблюдали за тем, как «Президент» и «Конгресс» готовятся к отплытию. Корабли стояли на одном якоре, пережидая утренний прилив, и теперь при спокойной воде был слышен свист дудки «Президента», который пронзал тишину писком «Янки Дудль», подбадривая матросов на шпиле. Большой фрегат, выглядевший в тумане совершенно огромным, набирал скорость, рассекая гладкие воды гавани. Порыв ветра или странное эхо прямо в открытое окно донесли крик: «Вверх и вниз, сэр», за которым последовали отрывистые приказы.

— Кат заложить!

— На кате стоять!

— Отдать сезни!

— Якорь на кат взят!

— Завести фиш-тали!

— Фиш-тали заведены!

— Выбрать и закрепить канат!

Одним движением «Президент» распустил и расправил марсели, и «Конгресс» сделал то же самое.

— И вот они уходят, — пробормотал Джек, когда едва различимые, призрачные паруса исчезли в белесой мгле, но мгновением позже оба корабля распустили брамсели, которые вздымались выше уровня тумана, так что можно было проследить курс фрегатов вдоль всего хитрого и извилистого фарватера. По мере продвижения кораблей Хирепат называл отмели и банки, пока не добрался до острова Лоуэлла, где сначала «Президент», а затем и «Конгресс» растаяли вдали.

— При этом курсе вы должны услышать орудийные выстрелы примерно через час, — сказал он. — Если блокирующая эскадра поблизости.

Джек вздохнул. Американский коммодор выбрал самый лучший момент, чтобы проскочить и, если только он не уткнется прямо в Королевский флот, то маловероятно, что их вообще заметят. Хирепат также это знал: и все-таки какое-то время оба они прислушивались, склонив головы набок.

— Ужасно, наверное, так говорить, — наконец заключил Хирепат. — Ужасно желать сражения и смерти, но все же, если бы сейчас эти два корабля захватили, это могло положить конец этой проклятой войне, или хотя бы укоротить ее и предотвратить еще большее кровопролитие и расходы. Ну, сэр, — сказал он, вставая, — я должен идти, надеюсь, что не слишком злоупотребил вашим временем и не утомил вас. Доктор предписывал пять минут, не больше.

— Нисколько, уважаемый сэр. Было крайне любезно навестить меня. Этот визит необычайно меня приободрил, и, надеюсь, что любезный характер побудит вас заглянуть снова, когда дела бизнеса не будут приковывать к бумагам.

Когда мистер Хирепат ушел, Джек некоторое время вслушивался в тишину, затем выскользнул из кровати и начал расхаживать по комнате. От природы он был очень силен и крепко сложен. Сейчас силы его возвращались и, хотя правая рука все еще побаливала, а мышцы оставались дряблыми, левая по мере упражнений стала более ловкой. И теперь он занялся тем, вращал над головой тяжелый стул, наносил им рубящие и колющие удары вперед и назад, временами делая опасные выпады, и все это с убийственной решительностью.

Со смехотворным видом Джек скакал туда-сюда в ночной рубашке, но если бы он с точностью до буквы повиновался приказам Стивена — то есть лежал как бревно, никак не готовясь к тому дню, когда все это могло пригодиться — его сердце, конечно разорвалось бы. Вскоре к нему присоединился Император Мексики, и они вместе гарцевали и фехтовали, но недолго. Безумный вид капитана Обри, его дикое рычание во время выпадов, красное и потное лицо, перепугали большинство соседей, за маской жизнерадостности они ощущали в англичане всеобъемлющую тоску. За его спиной больные стучали пальцем по лбу и говорили, что есть же какие-то пределы — это же не сумасшедший дом. Сестры, из тех, что помоложе, тоже оробели, и когда Маурья Джойс — тонкая как щепка девушка, которую мог унести легкий ветерок — явилась с распоряжением: «Прекратите немедленно, уважаемый капитан, и тотчас отправляйтесь в постель», — произнесено оно было едва слышным писком. Тем не менее, он немедленно повиновался, и, видя его послушание, она продолжила более твердо:

— Вы очень хорошо знаете, что вам не разрешают, позор, фи, мистер Обри. И еще: три господина желают вас видеть. Она вернула ему респектабельный вид, пригладила его рубашку, надела ночной колпак и прошептала, — принести ваш горшок прежде, чем они прибудут?

— Пожалуйста, моя дорогая, — сказал Джек. — И мою бритву тоже, раз уж пойдете.

Он ожидал кого-нибудь из офицеров с «Конститьюшн» — мистер Эванс был особенно внимателен, да и другие офицеры заглядывали, если не были заняты на своем выпотрошенном корабле, или кого-нибудь из собратьев по плену. Порядки в «Асклепии» были такие, что для всех этих людей, особенно для мистера Эванса, всегда находились причины, чтобы сделать исключение из правил, запрещающих приход к нему посетителей.

Однако вслед за ночным горшком и бритвой пожаловал никто иной как Джалиль Брентон в сопровождении секретаря и сильного, неприветливого человека в треуголке и жилете из буйволовой кожи с медными пуговицами — по-видимому, констебля или помощника шерифа.

Мистер Брентон начал разговор примирительным тоном: он просил капитана Обри не волноваться; в прошлый раз имело место какое-то недоразумение; этот визит не имеет никакого отношения к «Элис Б. Сойер», его цель только проверить некоторые детали, которые не были прежде полностью освещены и попросить разъяснения некоторых документов, которые были найдены среди его бумаг.

— От нашего ведомства требуют, чтобы до принятия решения об обмене были проверены все документы, найденные при военнопленных. Например, вот это, — сказал он, показывая листок, покрытый цифрами.

Джек взглянул на него — почерк его, листок был знаком, хотя он не мог вспомнить почему. Это не были астрономические вычисления, ни что-то, имеющее отношение к курсу судна, расчету расстояния или местоположения. Откуда Киллик его вытащил? Почему сохранил? Неожиданно все стало понятно: это были произведенные им подсчеты провизии, потребленной эскадрой во время повторного посещения Мыса. Бумага хранилась все эти годы как нечто, что может понадобиться, нечто, что являлось частью общего понимания порядка и аккуратности, неотъемлемым качеством Джека как моряка.

— Это заметки, касающиеся провизии, — сказал он. — Составленные по моей собственной системе. Вы видите, что в целом ежегодное потребление составляет один миллион восемьдесят пять тысяч двести шестьдесят шесть фунтов свежего мяса, один миллион сто шестьдесят семь тысяч девятьсот девяносто пять фунтов сухарей и сто восемьдесят четыре тысячи триста пятьдесят восемь фунтов хлеба, двести семнадцать тысяч восемьсот тринадцать фунтов муки; одна тысяча шестьдесят шесть бушелей пшеницы, один миллион двести двадцать шесть тысячи семьсот тридцать восемь пинт вина и двести сорок четыре тысячи девятьсот четыре пинты крепкого алкоголя.

Секретарь записал объяснения, они с Брентоном переглянулись и фыркнули.

— Капитан Обри, — сказал Брентон. — Вы ожидаете, я поверю, в то, что «Леопард» потреблял один миллион восемьдесят пять тысяч двести шестьдесят шесть фунтов мяса и один миллион сто шестьдесят семь тысяч девятьсот девяносто пять фунтов сухарей в год?

— А кто, черт возьми, говорит о «Леопарде»? И что, черт возьми, вы имеете в виду, сэр, говоря «Вы ожидаете, что я в это поверю?», — начал было Джек, но внезапно смолк, повернулся к окну и стал напряженно прислушиваться.

Был ли то отдаленный орудийный выстрел, гром или грохот телеги на причалах? Он совершенно забыл про чиновников, и напряженное, отстранённое выражение его лица произвело на них странное впечатление. Взгляд мистера Брентона упал на бритву под рукой Джека. Американец решил оставить при себе резкий ответ и ровным голосом продолжил:

— Хорошо, отставим пока. А что вы на это скажете? — предъявляя другую бумагу. — И прошу, поясните, что означает «кики-вики»?

Джек взял бумагу, и его лицо побледнело от гнева: это было, очевидно, весьма очевидно, крайне личное письмо — он понял это сразу, как только узнал почерк адмирала Друри.

— Вы хотите мне сказать, — прогрохотал он голосом, наполнившем всю комнату, — что сломали печать личного письма и прочитали то, что было ясно адресовано леди и только ей? Господи помилуй!

С этого момента он говорил все громче и громче. Стивен услышал его голос, еще находясь на лестнице, а когда открыл дверь, громкость звука стала нестерпимой. Пока он пересекал комнату и мерял Джеку пульс, посетители сидели тихо.

— Вы должны уйти немедленно, сэр, — заявил Мэтьюрин. — Это приказ доктора.

Но Брентона обозвали жалким ничтожеством и многими другими словами, вынудили молчать и не шевелиться, пока капитан Обри прислушивается к раскатам пушек, унизили в присутствии своего секретаря и беспомощного помощника шерифа. Поэтому Брентон, тяжело дыша, стал орать, что не сдвинется с места, пока не получит обратно этот документ. И указал на письмо адмирала в руке Джека. Затем он разразился серией страстных и иногда связных реплик о своей важной роли в Департаменте, неограниченной власти оного над военнопленными и о своих полномочиях прибегать к любым средствам.

— Сэр, покиньте комнату, — сказал Стивен. — Вы причиняете пациенту серьезный вред.

— Не покину, — сказал Брентон, топнув ногой.

Стивен позвонил в колокольчик и попросил Брайди вызвать швейцара: мгновением позже, огромный индеец беззвучно появился в двери, целиком заполнив проем.

— Будьте так добры, покажите этим господам выход, — сказал Стивен.

Индеец холодным и довольно невыразительным взглядом окинул гостей — те уже встали, а затем и вышли. Но на пороге Брентон обернулся и, пригрозив Джеку кулаком.

— Вы еще обо мне услышите! — воскликнул он.

— Убирайся к черту, ты, маленький глупый человечишка, — устало сказал Джек, а когда дверь закрылась, добавил, — чиновники везде одинаковы. Подобная рептилия могла приползти из нашего Военно-морского департамента, чтобы изводить меня по накладным, которые я забыл контрассигновать в какие-нибудь допотопные времена. Но вот что я хочу сказать, Стивен: «Президент» и «Конгресс» выскользнули при отливе, и я очень боюсь, что они уже далеко.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты так не волновался, — сказал Стивен, которому отплытие фрегатов было в настоящий момент полностью безразлично. Он также крайне боялся, что в порыве любезности Джек спросит о Диане, а в своем теперешнем состоянии или, скорее, потрясении, он не хотел говорить о ней. — Пойду, переговорю с доктором Чоутом.

Он медленно спустился по лестнице и вошел в каморку швейцара, чтобы благодарить индейца за услугу. Индеец выслушал с чем-то похожим на одобрение на лице.

— Это доставило мне удовольствие, — сказал он, когда Стивен закончил. — Они были государственными чиновниками, а я ненавижу государственных чиновников.

— Всех государственных чиновников?

— Всех американских государственных чиновников.

— Вы удивляете меня.

— Вы бы не удивлялись, будь уроженцем этой страны, коренным уроженцем. Вот письмо для вас, его принесли после того, как вы ушли утром.

Стивен увидел стремительный почерк Дианы, и положил записку в карман. Если бы это можно было также легко выбросить из головы, стало бы легче, однако он очень хорошо знал, что потребуется немного покоя перед тем, как привести мысли в порядок и решить много проблем и очевидных противоречий. К счастью, индеец, казалось, был настроен поговорить.

— Почему вы говорите мне «уф»? — спросил он.

— Я полагал, что это обычное приветствие на языке вашей нации — как написано у многих французских и английских авторов, гуроны говорят «уф» бледнолицым. Но если я ошибаюсь, сэр, то прошу прощения: мною подразумевалась вежливость, хотя, возможно, и неуклюжая.

— У большинства гуронов, которых я знаю, есть все основания сказать «уф» бледнолицему: французу, англичанину или американцу. В языке, на котором я говорю, а должен сказать вам, сэр, что существует огромное количество языков, на которых говорят настоящие жители этого континента, «уф» выражает отвращение, ненависть, неприязнь. Я думал обидеться на это, но мне пришло в голову, что вы не хотели оскорбить, а потом я немного сочувствую — в конце концов, мы оба побеждены, оба — жертвы американцев.

— Доктор Чоут рассказывал мне кое-что о злополучных индейских войнах. Он, по крайней мере, очень настроен против них.

— Доктор Чоут? Да, есть немного хороших американцев, согласен. Мои дедушки, которые учились в Гарварде, в Индейском колледже, отзывались о мистере Адамсе как о превосходном человеке. Его мать была из племени шауни — из него же, как я могу добавить, и вождь Текумсе, который в настоящее время помогает вашим людям на канадской границе. А вот и доктор Чоут.

— Вы не видели доктора Мэтьюрина? — спросил Чоут. — Я ищу его.

— И я искал вас, коллега, — сказал Стивен из темноты каморки.

— У меня срочная цистотомия,[36] — сказал Чоут, — и поскольку мы говорили о ней за нашим воскресным ужином, я пришел, чтобы просить вашей помощи.

— Буду рад, — сказал Стивен. И возможно, в самом деле не было ничего более своевременного: чрезвычайно тонкая операция, но при этом та, которую он часто проводил. Интенсивная концентрация ума и тела, сопереживание спеленатому пациенту, слишком боящемуся ножа — все это полностью захватит его, дав то внутреннее спокойствие, при котором можно работать, не будучи связанным и задавленным своими проблемами и желаниями. Но впереди была еще ночь, ночь безделья, которую нельзя сбрасывать со счетов. И после того, как он сообщил доктору Чоуту о необходимости держать Морской Департамент подальше от Джека Обри, то попросил у него пинту лауданума.

— Лауданум? Сделайте одолжение, — сказал Чоут. — Вы найдете его в большой бочке в амбулатории. Что касается Морского Департамента, то я сделаю, что смогу, но у этих чиновников обширные полномочия в военное время. У меня были от них предписания, резкие, безапелляционные и авторитарные, если не сказать запугивающие.

Операция, выполненная на очень тучном и трусливом пациенте, оказалась намного сложнее, чем они ожидали. Наконец все было сделано, и мало того, что операция сама по себе прошла успешно, но существовала и реальная возможность, что пациент выживет.

Стивен вошел в комнату Джека, чтобы вымыть руки, и увидел его спящим на спине с раненной рукой поперек груди, все еще с маской физического страдания и морального шока на лице. По цвету оно мало отличался от землистой физиономии ослабевшего пациента, которого недавно укатили назад. Стивен знал, что только перемена ветра разбудит Джека. Умывшись, он взял из тайника бутылку виски и жадно выпил полстакана крепкой и жгучей жидкости. Алкоголь был запрещен в «Асклепии», но офицеры «Конститьюшн», особенно мистер Эванс, знали об этом, и пространство за книгами капитана Обри было заполнено ржаным виски, бурбоном и слабым, жутко кислым местным вином.

Он поставил виски обратно, уронил стакан — никакой реакции на строгом спящем лице — и ушел, неся собственную бутылку зеленую лауданума с надписью «Яд». У него была небольшая комната во внутреннем дворе, и он увидел, что лампа уже зажжена, а огонь пылает в камине. Лампа с зеленым абажуром освещала стол и разбросанные по нему бумаги, оставляя саму комнату в глубоком полумраке. Тут царил уют, настоящее воплощение уюта, и он почувствовал холод, отчаяние, чрезвычайное одиночество. Порывшись в кармане, он нашел записку Дианы, бросил ее на стол, поставил рядом зеленую бутылку, кинул пальто на кровать и сел на стул, развернутый наполовину к столу, наполовину к огню.

Долгие-долгие годы он был неспособен полностью открыться мужчине или женщине и, временами ему казалось, что искренность так же важна как еда или любовь: часто он использовал свой дневник как суррогат несуществующего любящего уха — на самом деле очень плохой суррогат, но который стал настолько привычным, что сделался почти необходимым. Сейчас он остался без этого убористо исписанного закодированного дневника, и, поглазев некоторое время на огонь, повернулся к столу. Его равнодушный взгляд упал на письмо, написанное знакомым почерком, и он подтянул к себе лист бумаги.

«Если я больше не люблю Диану, — писал он, — то что мне делать?». Что ему делать, если его главная движущая сила, то, что двигало им, ушло? Он знал, что будет любить ее всегда, до последнего удара отсчитанного ему времени. Он не клялся в этом, как не мог поклясться, что солнце будет подниматься каждое утро — это было слишком бесспорно, слишком очевидно: никто не клянется, что продолжит дышать, или, что дважды два — четыре. Конечно, ведь в этом случае клятва будет подразумевать возможность сомнения. И все же, сейчас, кажется, что вечность означала восемь лет, девять месяцев и несколько дней, поскольку последний удар отсчитанного времени свершился в среду, семнадцатого мая. — «Как же это может быть?» — вопрошал он. Из примеров он знал, что подобное частенько происходило с другими мужчинами и эти мужчины даже теряли разум или заболевали раком. Могло ли случиться так, что с ним этого не произойдет, как если бы он предположил, что обладает исключительным иммунитетом?

«Возможно, это — только intermittence du coeur[37], не более». — Это было весьма вероятно — квазифизическое состояние, связанное с атмосферой и диетой, беспокойством, утомительным ожиданием и сотней других взаимосвязанных причин. Он написал еще один абзац, перечислив странные, не поддающиеся очевидному объяснению перемены убеждений, отречений, временного отступничества от веры. Все это могло быть результатом подлого поведения тела, всего лишь тела, вместилища ума. Так храбрецы превращаются в трусов, если у них не в порядке печень, а у женщин во время беременности случаются приступы помешательства.

Он присовокупил примеры влияния, в свою очередь, ума на тело, как то: экземы, ложные беременности, реальное выделение молока. Потом аккуратно посыпал песком последний листок, собрал остальные, бросил их в умирающий огонь, и наблюдал как они вспыхнули, свернулись и скорчились, превратившись в черный, ничего не значащий пепел. Он не был полностью убежден, и внутренний голос заметил, что было много мужчин, в том числе и докторов, которые пальпировали свои опухоли и объявляли их доброкачественными. И все-таки это принесло облегчение его колеблющемуся, но желающему верить уму, и с этой мыслью он лег в кровать. Где — то этажом ниже мужчина пел «О, о, плачущая голубка» так, будто его сердце было разбито. Стивен слушал песню, пока нахлынувший прилив опиумного сна не поглотил его.

Утро выдалось яркое и солнечное, с хорошим ветром, задувавшим с норд-норд-веста. Джек с рассвета наблюдал за морем и перед завтраком увидел направляющийся в залив и так ожидаемый им парус. И поскольку воздух был необычайно чист и прозрачен, то он скоро узнал «Шэннон». Тот продвигался вперед и вперед, ближе, чем, кто-либо из блокадной эскадры осмеливался ранее. Так близко, что Джек рассмотрел офицера с подзорной трубой на салинге фор-брам-стеньги. Сказать с уверенностью он не мог, но был почти уверен, что узнал Филипа Брока, который командовал «Шенноном» последние пять лет.

И еще ближе, пока, наконец, артиллеристы с острова Касл не выстрелили из мортиры высоко взлетевшей бомбой: тут «Шэннон» отвернул, но маленькая фигурка вновь появилась на квартердеке и взобралась на салинг бизань-мачты. Блестящая медь подзорной трубы все еще была направлена на бостонскую гавань и американские военные корабли. Немного позже «Шэннон» наполнил паруса и левым галсом направился в сторону открытого моря. Одновременно высоко над его марселями распустились два флажных сигнала. Джек не смог их разобрать, но прекрасно понимал, что они должны означать и, переведя трубу к горизонту, увидел как консорт «Шэннона» подтвердил приказ, распустил паруса и быстро направился на юго-восток, прямо в Атлантику.

— Где доктор? — спросил Джек, когда принесли завтрак.

— Уверена, что он еще спит, — сказала Брайди, — и пусть отдохнет. У него вчера была трудная кровавая операция, и он совсем измотан.

Стивен все еще спал, когда к Джеку зашел мистер Эванс, приведя друга.

— Не буду садиться, — сказал он. — Доктор Чоут говорит, что к вам не допускают посетителей. Но не смог удержаться, чтобы не заглянуть к вам на пять минут с капитаном Лоуренсом, у которого есть для вас сообщение. Позвольте представить капитана Лоуренса, ранее командовавшим «Хорнетом», а теперь «Чезапиком». Капитан Обри, Королевский флот.

Капитаны выразили свое удовольствие, но было трудно разглядеть приязнь на застенчивом, смущенном лице Лоуренса, а имя «Хорнета» вышибло всю жизнерадостность из Джека. Однако он проявил ожидаемое гостеприимство и несмотря на протесты гостей попросил принести кофе и сладких булочек.

— Или печенья — так следует говорить? — сказал Джек, глядя на Лоуренса с улыбкой. Тот Джеку понравился — крепко скроенный, скромный и хорошо воспитанный человек с открытым лицом, в белом кителе. Прирожденный моряк. Лоуренс вернул улыбку — несмотря на всю неловкость ситуации, была налицо взаимная симпатия и сказал:

— Недавно, сэр, я имел удовольствие повстречать лейтенанта вашего флота Моуэтта, который очень хотел, чтобы я встретился с вами, передал его глубочайшее уважение, узнал, как ваши дела, и сообщил, что сам он в госпитале в Нью-Йорке, уже идет на поправку.

Давным-давно Моуэтт был одним из мичманов Джека, а Лоуренс встретился с ним в связи с убийственной схваткой, в ходе которой «Хорнет» потопил «Пикок». Когда они заговорили о молодом человеке, которому щепой от фальшборта «Пикока» сломало три ребра, стало ясно, что Лоуренс и Моуэтт отлично поладили за время долгого путешествия от реки Демерара, и Лоуренс был добр к раненому лейтенанту. На сердце у Джека стало легче — к Моуэтту он был сильно привязан.

Прошло пять минут, затем еще пять, последовал новый кофейник; в конечном счете вошел Чоут и выгнал посетителей. Джек вернулся к своей подзорной трубе, Эванс — к выпотрошенной «Конституции», а Лоуренс — к «Чезапику».

Прошло утро и часть дня, дня яркого и бодрого, и, наконец, явился Стивен, все еще хмурый и тяжелый, осоловелый от сна.

— Ты выглядишь намного лучше, Джек, — сказал он.

— Да, и чувствую себя тоже. «Шеннон» заглянул в порт этим утром, обнаружил, что птички упорхнули: все, кроме «Чезапика» и…

— Ты слышал это? — сказал Стивен, направляясь к окну.

— Тоскливо кричащую птицу?

— Плачущая горлица — вот она летит. Я мечтал увидеть ее. Джек, прости, мне нужно идти. Диана пригласила меня на обед с Джонсоном и Луизой Уоган.

— Я полагаю… полагаю, с ней все в порядке? — спросил Джек.

— Да она просто цветет, благодарю. Очень интересовалась тобой, — сказал Стивен. Возникла пауза, но Стивен ничего не добавил. Джек подождал и, когда стало ясно, что Стивен ничего больше не скажет, спросил:

— Воспользуешься моей бритвой? Я правил ее этим утром до тех пор, пока она не стала разрезать волосок на четыре части.

— О нет, — сказал Стивен, проведя рукой по худому щетинистому лицу. — И так сойдет. Я брился вчера или позавчера.

— Но ты забыл о рубашке. На ней кровь — кровь на воротничке и манжетах.

— Это не важно. Я надену сюртук. Сюртук выглядит очень представительно, я снимал его перед операцией. Очень даже занимательной операцией.

— Стивен, — сказал Джек искренне, — будь паинькой хоть раз, именно сейчас, порадуй меня! Я буду очень несчастен, если один из моих офицеров, обедая во вражеском городе, не будет выглядеть аккуратно. Могут подумать, что он был побит и не испытывает гордости за свою службу.

— Хорошо, — вздохнул Стивен и взял бритву.

Выбритый, причесанный и аккуратный, Стивен спешил через город: свежий воздух прочистил затуманенный мозг, и к концу прогулки тот практически полностью вернулся в распоряжение хозяина. Пришел доктор загодя, чему очень обрадовался — потому как часы на пресвитерианской церкви — отличавшиеся от прочих часов в Бостоне настолько, насколько пресвитерианская доктрина отличалась от прочих религиозных доктрин — заставили его запереживать. В действительности же он пришел настолько рано, что даже некому было его встретить. «Господа еще одеваются», — сообщила монументальная рабыня, сопровождая визитера в пустую гостиную.

Постояв там некоторое время и полюбовавшись на картинки Джонсона: белоголовый орлан, каролинская синица-гаичка, его старый знакомый черношеий ходулочник, Стивен вышел на длинный балкон — узнать будут ли видны с него какие-нибудь еще уличные часы — ни он, ни Джек часов не имели.

Одни такие часы нашлись — далеко вниз по улице, но их заслоняла группа рабочих на дальнем конце балкона, поднимавших известь и песок для какого-то ремонта. Повытягивав некоторое время шею, Стивен бросил это занятие — в конце концов, что значит время? Немного поодаль в другом направлении, где занавески колыхались в раскрытом окне, Стивен услышал так хорошо знакомый оттенок упрека в голосе Дианы, которая взяла Джонсона в оборот. В более джентльменском настроении Стивен сразу бы ушел, но подобного настроения у него не наблюдалось, и вскоре до него донесся крик Джонсона:

— Боже мой, Диана, иногда ты орешь так, будто тебя режут!

Голос был громкий и раздраженный. Следом хлопнула дверь. Стивен тихо ступил обратно в гостиную, и к моменту прихода Джонсона — сердечного, радушного, наружно спокойного, — уже изучал грифа-индейку. «А ты неплохой притворщик, как я посмотрю», — сказал про себя Стивен.

— Конечно, это очень способный человек, — уже вслух заявил он. — Художник показывает нам не птицу, потому что ни у какой птицы нет такой потрясающей отчетливости в каждой детали, но саму платонову идею птицы, визуальный архетип грифа-индейки.

— Именно так, — согласился Джонсон.

И они проговорили о грифе-индейке и белоголовом орлане, гнездо которого Джонсон надеялся увидеть в воскресенье на землях своего друга в штате Мэн, вплоть до прихода миссис Уоган и Майкла Хирепата. Одновременно через другую дверь вошла Диана Вильерс, и Стивен отметил, что, хотя Уоган принарядилась особо тщательно, Диана победила без труда. На ней было легчайшее, синее-синее платье прямо из Парижа, и на этом фоне бостонский фасон Уоган выглядел грубым и провинциальным, кроме того, вокруг шеи Дианы обвивалось такое ожерелье из сине-белых алмазов, какие Стивен почти никогда не видывал, с огромным камнем посередине.

Еще прежде, чем они сели обедать, ему стало ясно, что налицо конфликт между Вильерс и Уоган с одной стороны, и Вильерс и Джонсоном с другой. А пока они ели суп (превосходный bisque de homard [38]), также стало понятно, что между Джонсоном и Луизой есть связь. Они прилагали все усилия, чтобы скрыть это, но временами были слишком формальны, а временами — слишком фривольны, и фальшь все время пробивалась. Место Стивена хорошо подходило для наблюдения за ними, поскольку стол, за которым все обедали, был прямоугольным, а он в одиночестве занимал середину длинной стороны. Хирепат и Луиза сидели напротив него, а Диана и Джонсон на противоположных концах и Уоган — справа от Джонсона. Исходя из несколько неестественной позы Джонсона, Стивен был вполне уверен, что тот прижимается к ноге Уоган и ей, судя по веселому, оживленному лицу, это нравится.

Зачастую Стивен вел себя за столом молчаливо и отстраненно. Диана давно это знала, и основные усилия во время супа, а также последовавшего за ним блюда, направила на то, чтобы развлечь Майкла Хирепата. Стивен знал, что Диана едва знакома с Хирепатом, и был удивлен живостью ее разговора, дружеским, шутливым тоном, анекдотом, по меньшей мере двусмысленным. Содержание его стоило счесть либо глупым, либо неприличным. Хирепат был удивлен не меньше, но как человек воспитанный, сдерживался, отвечая почти в той же манере, насколько позволяли его навыки и способности. Обед еще только начался, а Диана уже неоднократно наполнила ему бокал, и к моменту, когда подали палтус, Майкл начал собственный рассказ, единственный, который смог вспомнить. Но на полпути, ему похоже пришло в голову, что концовка граничит со скабрезностью, и, бросив тревожный взгляд на Стивена, он закончил совершенно нелепым, но невинным финалом.

Обескураженный, он замолчал и, оказавшись среди почти немых соседей, Диана была вынуждена развлекать их. Уверенность не покидала ее ни на мгновение, она наполняла бокалы все снова и снова — Стивен заметил, что и сама Диана не уклонялась, а пила наравне со своими гостями, и выдала им подробнейший отчет о поездке в Новый Орлеан. Рассказ не был ни особенно интересным, ни забавным, но помогал создать достаточно убедительную видимость оживления на ее конце стола — никакого неловкого молчания. Очевидно, у нее была большая практика развлечения собравшихся во время длинного обеда: и все же из сути ее разговора Стивену казалось, что на них в основном присутствовали деловые люди и политики, а гораздо чаще и те, и другие. Куда подевалось ее быстрое, саркастическое, непринужденное остроумие, умение превратить скользкую фразу в великолепно подходящую для компании?

Стоило ей опускаться до анекдотов и отыгранных сцен, когда ни он сам, ни Хирепат не являются политиками? Также у неё появился легкий американский акцент, противоречащий ее манерам. Но, с другой стороны, действительно ли Диана обладала особыми отличиями, об отсутствии которых он теперь так сожалел, или они существовали только в его распаленном страстью мозге? Да, обладала. Вспомнились объективные доказательства этого, и даже если бы их не было, ее внешность была убедительным свидетельством. Стивен отметил, что в некоторой степени лицо каждого человека — отражение ума, и с грустью подумал о своей собственной физиономии. Лицо, внешность и движения Дианы все еще сохраняли большую часть того прекрасного, авантюрного и изящного характера, который он знал.

Ему пришла в голову мысль, что эти несколько последних лет Диана провела исключительно среди мужчин, почти не видя женщин, за исключением нескольких — таких как Луиза Уоган. Диана и говорила скорее, как говорят мужчины — беспринципные, обеспеченные, привыкшие вольготно жить мужчины — когда собираются вместе. «Она забыла, что прилично говорить, а что нет, — размышлял он. — Еще несколько лет в этой компании, и она без смущения станет пускать газы». Смутное противоборство между стойкими принципами с одной стороны и твердостью и уверенностью с другой — в таком направлении текли его мысли. Тут принесли новый графин, и Диана, явно раздраженная неосмотрительностью со стороны Джонсона и Луизы, воскликнула:

— Черт побери! Вино со вкусом пробки. Джонсон, в самом деле, ты мог бы дать своим гостям что-то, что можно пить.

На лице темнокожего дворецкого отразилась чрезвычайная обеспокоенность: стакан поспешно отнесли на другой конец стола. Тишина, и затем вердикт, произнесенный с обдуманной мягкостью:

— Конечно нет, моя дорогая: вино кажется мне довольно приятным. Передайте бокал доктору Мэтьюрину. Что вы на это скажете, сэр?

— Я не большой ценитель вина, — сказал Стивен. — Но я слышал, что изредка глоток вина у самой пробки может иметь нехороший привкус, в то время как остальная часть бутылки превосходна. Возможно, это тот самый случай.

Это было неуклюжее объяснение, но вполне достаточное для желающих избежать ссоры: графин заменили, и беседа стала общей. Хирепат поделился некоторыми соображениями о неизбежных задержках в печати: немедленно заговорили о публикации его книги, и было приятно видеть рвение Луизы Уоган, когда обсуждали формат, в котором книга должна быть напечатана, размер и качество бумаги. Без сомнения, она привязалась к Хирепату, но, возможно, это была скорее привязанность сестры, а не любовницы, причем сестры несколько деспотичной.

Стивен тоже побудил себя к исполнению общественных обязательств, и под жаркое поведал Диане и Хирепату о плавании на куттере после того, как сгорела «Ла Флеш»: об испепеляющей ненависти к судну, которое прошло, не заметив их; про неутолимый аппетит к сухарям, разыгравшийся, когда их наконец-то подняли на борт злополучной «Явы».

Я видел, — сказал он, — как между завтраком и обедом капитан Обри съел три с половиной фунта сухарей, запивая их глотком воды через каждые восемь унций, а я не отставал от него, восхищаясь отменным вкусом и высказывая сожаления, что Лукуллу не довелось отведать корабельных сухарей, которые еще несильно поражены долгоносиком: «Ява» только четыре недели как вышла из порта.

Диана поинтересовалась состоянием здоровья Джека, и когда Стивен ответил, она во внезапно возникшей паузе сказала:

— Передавай ему мою любовь.

К своему удивлению Стивен увидел, как Джонсон напрягся, выпрямился, заметно отстраняясь от Уоган, и тоном, в котором вопреки всем стараниям, угадывалось сильное неудовольствие, спросил:

— Кто этот джентльмен, которому ты посылаешь свою любовь, моя дорогая?

— Капитан Обри, — сказала Диана, поднимая голову тем агрессивно красивым жестом, который Стивен хорошо помнил. — Выдающийся офицер на службе Его Величества, сэр. — Но потом, ломая лед возникшей напряженности, сухо добавила, — он мой кузен по браку, женат на Софии Уильямс.

— Ах, капитан Обри, да-да — сказал Джонсон. — Джентльмен, с которым мне предстоит увидеться после обеда.

Обед подошел к концу, Диана и Луиза Уоган удалились. «Интересно, как им понравится общество друг друга», — подумал Стивен, когда придержал дверь, чтобы выпустить их. Мужчины некоторое время сидели, обсуждая сбор Бостоном денег для московитов, пострадавших от пожара, уничтожившего их город, и политику короля Пруссии.

— Наши общественные деятели на удивление мало знают о положении в Европе, — заключил Джонсон, и перед тем, как войти в гостиную, доверительно обратился к Стивену:

— Доктор Мэтьюрин, если вы не заняты сегодня вечером, я очень хотел бы переговорить. После обеда я должен увидеться с капитаном Обри — официальный визит по поводу его обмена, и кое-какими французами, но не думаю, что это затянется надолго. Возможно, вы могли бы посидеть, выпить чаю с миссис Вильерс, пока я не вернусь?

— Буду рад, — сказал Стивен.

Он и Хирепат прошли в гостиную, где Диана и Луиза сидели на некотором расстоянии друг от друга и молча курили длинные тонкие сигары. Хирепат, слегка неустойчивый на ногах и слегка воспаривший духом, счел целесообразным продекламировать свою версию стихотворения танской эпохи о чувствах китайской принцессы, по политическим соображениям выданной замуж за варвара — вождя орды, ведущей грубую жизнь во Внешней Монголии. В своем энтузиазме он имел склонность запинаться. Женщины слушали его: Луиза с удивленной и доброжелательной снисходительностью, Диана — с определенным оттенком презрения. Стивен не слушал вообще.

В свое время он пережил много несчастий, но ни одно из них не могло сравниться с этой холодной пустотой внутри. Наблюдения за Дианой подтвердили подозрения, возникшие накануне, и укрепили в первом инстинктивном порыве. Он больше не любит Диану Вильерс, а это для него равносильно смерти. Что-то изменилось в ее сущности, и женщина, которая пила чай и разговаривала, была незнакомкой, и незнакомкой еще большей из-за существовавшей между ними прежде доверительности. Очевидные изменения заключались в том, что гнев, плохое настроение, разочарование и расстройство ожесточили ее: лицо оставалось прекрасным, но выражение его утратило дружелюбие. Луиза Уоган не обладала и десятой долей стиля или красоты Дианы, она была хуже во всех отношениях, но ее жизнерадостность, юмор и готовность радоваться создавали болезненный контраст. Однако самое серьезное изменение было намного более глубоким: как будто Диана пала духом и храбрость начала покидать ее, если совсем уже не покинула.

Безусловно, ее положение было трудным, и требовалась необычайная храбрость, чтобы устоять, но он всегда рассматривал Диану как женщину, как существо необычайной храбрости. Без храбрости это уже была бы не Диана. Но, с другой стороны, отметил он, меняя направление мыслей, следовало рассмотреть и физический аспект: если запор способен уменьшить мужскую храбрость, насколько неблагоприятная фаза луны способна изменить женскую? Он осторожно взглянул на ее лицо, чтобы найти отметки, подтверждающие это суждение и ободриться. И к своему разочарованию обнаружил, что результаты разведки отвергают луну и все ее влияние. Мэтьюрин просто отметил, что впечатление от высокой посадки ее головы, прямой осанки, которыми он так сильно и долго восхищался, теперь казалось немного преувеличенным. Сказывался эффект возмущения, дурного обращения. Если, как он предположил, ее дух действительно подавлен, и если из сильной она стала слабой, то отсюда логично проистекают общеизвестные недостатки слабости. Будет не удивительно найти раздражительность, дурной нрав, и даже, Бог простит, жалость к себе, фальшь. Человек может в целом опуститься.

Торжественно-мычащая декламация Хирепата прекратилась. Причем прекратилась уже некоторое время назад, чего Стивен не заметил, поскольку дискуссия или, точнее, спор Майкла и Луизы о времени кормления Кэролайн и людях, которым можно это доверить, зашел уже далеко.

Спустя некоторое время, Хирепат, поддержанный Дианой, взял верх, и наметилось общее движение в сторону двери.

— Луиза — такая ревностная мать, — сказала Диана. — Можно поклясться, что она просто создана для выкармливания младенцев. Уверена, что это ее самая большая радость. Не так ли, Луиза?

С некоторой теплотой Луиза отметила, что только женщины, у которых были дети, могут оценить такие вещи как следует, и Стивена мучала мысль, что Диана могла бы в ответе коснуться темы происхождения дочери Луизы, но она только сказала:

— О, моя дорогая, прежде чем вы выйдете на улицу, должна заметить, что у вас нижняя юбка торчит. Бессовестно с моей стороны было не упомянуть об этом перед обедом, хотя уверена, никто не обращает внимания на подобное у кормящей матери.

— Господи, Стивен, — сказала она, возвращаясь, — прости меня за такой скучный званый обед. Ты уже и так достаточно натерпелся, но сейчас мы, по крайней мере, сможем поговорить.

Она говорила с той абсолютной открытостью и откровенностью, которым Стивен так завидовал, поскольку, как она предполагала, ей внимало любящее и внимательное ухо. И он, конечно, слушал с серьезным вниманием и одновременно с беспокойством. Его дружба к ней не изменилась, и к ней примешивалась изрядная доля нежности.

Ее отношения с Джонсоном были неустойчивыми с самого начала: это не могло продолжаться, даже если не касаться бесконечного процесса его развода. Джонсон, человек жестокий и опасный, мог быть абсолютно безжалостным; обычно несдержанный, он был слишком богат, чтобы это пошло ему на пользу. А, кроме того, волокита, и его отношение к черным было отталкивающим.

— Я полагаю, истинное обличье, повседневный опыт рабства очень трудно выносить, — сказал Стивен, — особенно в промышленных масштабах большой плантации.

— О, что касается рабства, — сказал она, пожимая плечами, — то уж это мне кажется достаточно естественным: невольников было множество в Индии, ты ведь знаешь. Мне следовало уточнить: его отношение к черным женщинам. Все дети-мулаты вокруг дома в Мэриленде — его, а те, что постарше — его же сводные братья или сестры. Также было несколько окторонок,[39] кузин, полагаю, которые смотрели на меня с таким отвратительным фамильярным, всезнающим видом, что я не могла вынести этого — чувствовала себя так, будто меня покупают. Да он просто первый самец в округе. Этот парень — просто приходской племенной бык.

— Боюсь, он дремлет в большинстве из нас.

— В Джонсоне он не дремлет никогда, уверяю. И в это же самое время он нелепо ревнив, просто турок какой-то. Всё, чего ему не хватает, так это бороды, тюрбана и ятагана, — сказала она, и на ее губах промелькнул призрак былой улыбки. — Ни одной из темнокожих девочек, которым он оказал предпочтение, никогда не разрешат выйти замуж, а мне он закатывал такие сцены за разговор с другим мужчиной, что просто не поверишь. Я действительно полагаю, что он убьет меня и тебя, если увидит, как я делаю это, — она нежно прикоснулась к его ладони. — Боже мой, Мэтьюрин, — продолжала она, сжимая ему руку, — какое это облегчение иметь друга, которому можно вполне доверять и на которого можно положиться.

После одной из таких сцен ревности она бросила Джонсона и приехала в Лондон. Он последовал за ней. Был хорошим, тихим, добрым, полон обещаний измениться, показывал ей письма адвокатов, из которых следовало, что развод совсем близко.

— И он подарил мне эти бриллианты, — сказала она, расстегивая ожерелье и бросая его на кушетку, где оно сверкало и переливалось как фосфоресцирующий кильватерный след. — Камни принадлежали его матери, а он вставил их в оправу. Большой в центре называется Бегума. Я полагаю, позорно признавать, что они имеют на меня влияние, но это так. Полагаю, большинство женщин любят бриллианты.

В Лондоне, или скорее во время их поспешного бегства из него, она узнала, что Джонсон связан с американской разведкой: но даже тогда ни на секунду не могла предположить, что его деятельность так или иначе направлена против Англии. Диана думала, что это нечто, связанное с товарами, акциями и правительственными фондами в Европе, тем более что все тогда были убеждены в скорой войне между Соединенными Штатами и Францией. Однако он запугал ее, сказав, что и она вовлечена, что правительство схватит ее и повесит за передачу бумаг Луизе Уоган, и она как дура согласилась вернуться с ним в Америку. Да, она получала письма для Луизы и передавала их, но думала, что это всего лишь интрижка. Прозрение пришло, когда Луизу арестовали, а саму Диану забрали в Министерство внутренних дел и допрашивали в течение многих часов подряд. Она потеряла голову и бежала с Джонсоном.

Это был глупейший поступок за всю ее жизнь. И вот она во враждебной стране, а Джонсон с дьявольским нахальством ждет от нее помощи в работе против ее соотечественников и радости при вести о захвате кораблей Королевского флота.

— Это пронзает мне сердце, Стивен! Прямо насквозь! Мы так гордились каждым из этих фрегатов, и вот все три потеряны без хотя бы единственной победы, и американцы так ликуют. Я вижу прогуливающихся пленных английских офицеров — это отвратительно.

— Разве ты не стала американской гражданкой?

— О, я подписала какие-то глупые документы, потому как мне сказали, что это облегчит развод, но разве несчастный клочок бумаги может иметь какое-то значение? Джонсон — очень умный человек, но иногда просто невероятно глуп — ждать, что дочь солдата, который всю свою жизнь прослужил королю, выросшая среди солдат и жена солдата, работала против своей собственной страны? Возможно, Джонсон считает, что он Адонис, Байрон и Крез в одном лице и ни одна женщина не устоит перед ним. Он все еще думает, что сможет меня убедить, потому что я написала несколько из его писем французам. Но этого ему никогда не удастся, никогда, никогда, никогда!

— Его работа действительно так важна?

— Да. Я была поражена. Я думала, что это просто богатый человек, который дурачится, дилетант, но это не так. Он страстно увлечен своим делом — тратит намного больше денег, чем выделяет ему правительство: только в прошлом месяце продал отдаленную плантацию в Вирджинии. Он подает советы госсекретарю, и имеет целый рой помощников, работающих на него. Луиза Уоган была одним из них и будет снова. О, Стивен, я больше не вынесу. Я в отчаянии. Как мне выбраться из этого?

Стивен встал, подошел к окну и встал там, заложив руки за спину, разглядывая рабочих в конце балкона. Ее рассказ получился совершенно правдивым: она была искренна, но не полностью — ничего не сказала о том факте, что находится в крайне сложном положении, положении женщины, которую если не бросили, то, по меньшей мере, потеснили. До сей поры это Диана давала отставку, и новая роль явно не для нее. Она была настолько подавлена, так глубоко обеспокоена, что интуиция ничего не подсказала ей о его, Стивена, душевном состоянии. С другой стороны она, конечно, определенно боится Джонсона. Положение было довольно отчаянным. Повернувшись, Стивен сказал:

— Послушай, моя дорогая. Ты должна выйти за меня замуж: это снова сделает тебя британской подданной, и ты сможешь вернуться в Англию. Джека и меня должны обменять приблизительно через день, поедешь с нами как моя жена. Это будет чисто формальный брак, manage blanc,[40] если угодно.

— О, Стивен, — вскричала она, вскакивая с таким взглядом признательности, доверия, и любви, что это наполнило его сердце виной и раскаянием, — я знала, что всегда смогу на тебя положиться.

Она обняла его, тесно прильнув, а Стивен, скрывая отсутствие бурных эмоций, прижал ее еще крепче Затем Диана отпрянула, лицо ее омрачилось:

— Нет. О, нет. Я забыла, — сказала она. — Американцы полагают, что Обри как-то связан с разведкой, подбросил Луизе какие-то бумаги, когда та была на борту «Леопарда». Бог его знает, правы ли они — я уже не знаю, что и думать. Я никогда, никогда, не смогу поверить, что Луиза шпионка, но если это так, то да поможет Джеку Бог в лапах Джонсона. Никакого обмена не будет.

Они услышали Джонсона, когда тот еще шел по коридору, обращаясь к кому-то на невероятно плохом французском, и у них было время, чтобы надеть маски безразличия. Джонсон извинился, что задержался и, заметив алмазное ожерелье, поднял его.

— Я собиралась убрать его, — сказала Диана.

Ожерелье вспыхивало и искрилось, когда Джонсон перекладывал его из руки в руку, и бесчисленные крошечные призматические огоньки мчалась по потолку как рои метеоритов.

— Да, так и сделай, — сказал он. — Я не вполне доволен застежкой и еще надо сделать шкатулку, чтобы перевозить ожерелье.

Диана без слов вышла из комнаты, унося ожерелье, а Джонсон сказал:

— После обеда я виделся с капитаном Обри. Он так хорошо отзывался о вас, доктор Мэтьюрин, и мы хорошо поладили. Имело место какое-то досадное недоразумение с господами, которые расспрашивали его ранее, но это вскоре разрешится. Я думаю, что они вступили на ложный путь, и дело вскоре будет улажено. Капитан Обри — самый достойный британский морской офицер. Из тех, кто учит наших моряков их ремеслу. Но несколько раз он озадачил меня: не будет ли нескромным узнать, кто такой адмирал Крайтон, с которым он вас сравнивал? Не могу припомнить подобного имени среди соратников лорда Нельсона. И что имел в виду, говоря, что Наполеон убил золотого тельца в России? Мне не хотелось задерживаться сверх необходимого, потому что он, в самом деле, так жестоко изранен, да и доктор Чоут настаивал, чтобы я не утомлял его.

— Упомянутый Крайтон был несомненно гениальным шотландцем приблизительно лет двести назад, который говорил на огромном количестве языков и прозванный среди коллег в шутку «Адмиралом». Поэтому капитан Обри глубоко убежден, что тот служил в Королевском флоте. Что ж касается золотого тельца, то я рискну предположить, что, возможно налицо путаница между заблуждением израильтян и гусем из нашего детства, который нес золотые яйца. Бедная птаха.

— А, понятно, понятно. Да. То есть, он подразумевал, что Наполеон был опрометчив, напав на царя, и только. Как считаете, доктор Мэтьюрин?

— На самом деле я мало что знаю о подобных вещах. Надеюсь только, что вся эта бессмысленная бойня и разрушения скоро закончатся.

— Полностью согласен, — сказал Джонсон. — Вы — сторонник мира, как и я, и мне кажется, что если бы между противоборствующими сторонами имелось четкое взаимопонимание, более точное знание реальных целей и потенциала каждого, то мир был бы заключен намного скорее. И как я недавно отметил, мы в Штатах довольно не осведомлены о тонкостях положения в Европе. Например, только недавно мы узнали о существовании различных организаций среди каталонцев северо-восточной Испании, которые полны решимости покончить с господством Кастилии: мы предполагали, что такая организация всего одна. И затем, конечно, есть еще сложности в Ирландии. Так много скользких моментов, в которых я был бы крайне признателен за ваш совет.

— Боюсь только, сэр, что совет простого флотского хирурга будет мало полезен.

— Вы вовсе не простой флотский хирург, — сказал Джонсон, с лукавой улыбкой И после паузы продолжил. — Я знаком с некоторыми вашими публикациями, репутацией и деятельностью — научной деятельностью. Луиза Уоган рассказывала о том, как огорчала вас перспектива войны между Штатами и Англией, и вашем, позвольте так сказать, недовольстве действиями английского правительства в Ирландии. Но даже будь вы всего лишь простым корабельным хирургом, все равно вы европеец, много путешествовавший европеец, и ваш совет был бы ценен. В конце концов, по существу наши мотивы одни и те же — установление справедливого и прочного мира.

— Полностью разделяю ваше мнение, и согласен с вашими словами, — сказал Стивен, — но прошу простить меня. Несмотря на мое личное уважение, сэр, должен заметить, что технически мы в состоянии войны, и если совет мой окажется хоть сколько-нибудь вам полезен, значит я помогаю врагу, что, согласитесь, звучит крайней неприятно. Простите меня.

— Человек ваших способностей никогда не будет рабом слов, причем слов из жалкого адвокатского арсенала. Нет, нет, прошу, поразмыслите над тем, что я сказал. Я хотел бы проконсультироваться с вами только по пунктам, никак не связанным с флотом.

— У нас есть превосходная поговорка, что человек не может служить двум хозяевам, — сказал Стивен, улыбаясь.

— Верно — ответил Джонсон, возвращая улыбку, — но он может служить цели, которая превыше их. Дорогой доктор, я не приму ваш отказ. — Американец позвонил в колокольчик.

— Попросите, чтобы господа зашли, — сказал он слуге. Потом повернулся к Стивену, — Простите, я на минуту. Мне надо только передать письмо господам французам.

Вошел Дюбрей в сопровождении высокого Понте-Кане. Стивен сразу узнал Дюбрея — в конце концов, он видел его входящим и выходящим из посольства в Лиссабоне и из окна служанки напротив министерства в Париже, хотя сам был почти уверен, что Дюбрей ничего не знает о нем, кроме описания. Дюбрей холодно кивнул, Стивен склонил голову в ответ. Понте-Кане поинтересовался, как дела. Их не представили, и французы, получив конверт, удалились.

— Вы обратили внимание на этого человека? — спросил Джонсон. — Маленького, неприметного человечка? Ни за что не подумаешь, но это просто дьявольское отродье. У французов был агент на канадской границе, который думал, что намного выгоднее получать плату от обеих сторон: они схватили его, и то, что с ним сделали, я даже не стану описывать, хоть вы и медик. Вид тела, уверяю, преследовал меня в течение многих недель. У них есть взгляды, которые я не могу с готовностью одобрить, хотя эти люди умеют достигать цели. Это было грубым нарушением нашего суверенитета, но в эти критические времена мы не можем быть столь строгими с нашими французскими коллегами, как мне бы того хотелось. Однако, давайте встретимся завтра: есть некоторые формальности, с которыми мы можем покончить для обмена капитана Обри. Уверен, в нынешнем печальном положении его не стоит беспокоить, и, когда вы обдумаете все за ночь, то надеюсь, не станете возражать против того, чтобы проконсультировать меня по нескольким пунктам чисто европейской политики.

Глава седьмая

Стивен догадывался о мотивах Джонсона: они были весьма очевидны, и, не смотря на всё, весьма неуклюжи. В нем не было никакого актерства, хотя уклонение от любого намека на материальное вознаграждение являлось хорошей находкой, а упоминание о Каталонии еще лучше. Чего Стивен не знал, так это насколько Джонсон и Дюбрей уверены в своих предположениях. Каталонцы, возможно, были не больше, чем выстрелом навскидку: после обеда высказывалось очень много предположений различного рода, иногда относящихся к областям совершенно далеким от занятий Стивена, таким как Москва, Пруссия и Вена. Много зависело от того, что Джонсон узнал от Джека.

Их встреча неотрывно крутилась у него в голове в течение всего вечера с Дианой, иногда занимая все его мысли, иногда отступая холодной призрачной тенью куда-то далеко, и теперь, когда он торопился назад в «Асклепию», он прокручивал в уме рассказ Джонсона по этому поводу. Рассказ, как он был уверен, правдивый: никто не смог бы выдумать золотого тельца или призрачного адмирала. Он вздрогнул от аллегории с адмиралом Крайтоном и ускорил шаги.

— Вот ты где, Стивен, — сказал Джек. — Рад тебя видеть. Тебя угостили достойным обедом? А у нас тут постное блюдо из трески и бобов.

— Обед? Великолепный, я полагаю. Да, да, великолепный, с превосходным аперитивом. Диана шлет тебе привет.

— Что ж, очень мило с ее стороны. Мы же кузены, в конце концов. И теперь, раз я знаю, где она, то пошлю ей подходящую случаю благодарность за то, что написала Софи. Её, если так можно сказать, г-н Джонсон приходил ко мне этим днем. Кажется, что он большая правительственная шишка в этом регионе — Чоут был впечатлен.

— Как вы с ним поладили?

— На удивление хорошо. Я был довольно осторожен и начал издалека, но он объяснил, что основная причина в том, что все дело с самого начала попало не в те руки. Джонсон изучил вопрос с бригом «Элис Б. Сойер», и согласился, что, так как курсы судов не пресекались, было нонсенсом заявить, будто «Леопард» обстрелял его — имела место глупая ошибка где-нибудь в Департаменте, и он знает человека, который это исправит.

— Он говорил о твоем обмене?

— Не особенно. Он, кажется, считает естественным, что когда ошибка будет исправлена, все будет хорошо, и я не давил на него. Я пришел к мысли, что это слишком большой человек, чтобы обращать внимание на детали. Покончив с бригом, мы в основном говорили о Нельсоне — он великий поклонник лорда Нельсона — и о шхуне, на которой Джонсон прибыл из Чезапика — одной из тех быстрых американских шхун, которые могут плыть так круто к ветру, но еще больше о тебе. Он восхищен доктором Мэтьюрином.

— В самом деле?

— Да. Говорил такие приятные вещи о твоих птицах и исследованиях, твоей латыни и греческом; и чтобы не оставаться в долгу, я добавил про французский как у француза, а так же про испанский и каталанский языки, не говоря уже о диковинных наречиях, которые ты изучил на Востоке.

«Брат», — подумал про себя Стивен. — Ты едва не поджарил меня со своей добротой.

— Он горевал, что так и не осилил французский, — продолжал Джек. — Также как и я. Мы некоторое время пытались разобраться с письмом, которое кто-то послал ему из Луизианы: без хвастовства могу сказать, что понял из него больше, чем он. Между прочим, что означает «Pong?». Это было написано в письме.

— Я полагаю, что это означает «павлин».

— Не мост?

Стивен покачал головой.

— Ладно, забудь. При случае разберемся с этим павлином. Затем ему было любопытно знать, откуда ты знаешь каталанский, такой редкий вид языка; но зная, что есть некоторые вещи, которые ты предпочитаешь хранить в секрете, я сказал себе: «Джек, тебе лучше помолчать», и оставил его не солоно хлебавши. Я могу быть дипломатичным, когда захочу.

Не хватало только еще неуклюжей дипломатии Джека, чтобы завершить картину: ничто не могло более остро привлечь внимание Джонсона к единственному штриху, который способен помочь Дюбрею в его идентификации. Но, с другой стороны, единственные французы, которые знали о деятельности Стивена в Каталонии, — причем непосредственно, и в лицо, хоть и не по имени, — не могли (благодаря дорогому Джеку) ничего поведать. Еще не все потеряно, в любом случае — он все еще может остаться анонимным доктором С., рядовым орнитологом.

— Джек, — сказал он, — я очень тебе обязан за твои добрые намерения, но в принципе, мой дорогой, когда мы за границей, лучше тебе избегать рассказов обо мне незнакомцам, иначе это может навести их на мысль, что я умен — даже слишком умен. С другой стороны, о нашей же службе ты можешь говорить все, что пожелаешь, и чем больше, тем лучше.

— Бог мой, Стивен, — вскричал Джек, — я совершил ошибку? Я был дипломатичен, как я сказал, и нем как, как… ну, реши сам, как кто.

— Нет, нет просто к сведению. Расскажи, какие новости с моря сегодня?

— «Шэннон» заглянул в порт перед завтраком, как я уже говорил тебе, когда ты убежал. Обнаружив, что «Президент» и «Конгресс» исчезли, он отослал своего консорта, вероятно «Тенедос», к нашей эскадре, стоящей мористее. Потом заходил Эванс и привел одного из их офицеров, Лоуренса, который командовал «Хорнетом», когда тот потопил наш «Пикок». Сейчас он командует «Чезапиком».

— Каков он? Похож на Бейнбриджа?

— Нет, совсем другой тип — более открытый и искренний, а также моложе — примерно наших лет. Мне он очень понравился. Сказать по правде, даже больше, чем Джонсон. Хотя Джонсон очень хорошо о тебе отзывался, и вообще ведет себя по-джентльменски, в нем есть что-то, что мне не по нраву. Это не тот человек, с которым мне захотелось бы вместе служить или быть под его началом, в то время как с Лоуренсом я был бы счастлив плавать вместе. Он привез послание от молодого Моуэтта, раненного и взятого в плен на «Пикоке». Сейчас тот в Нью-Йорке, и идет на поправку.

Они поговорили о Моуэтте, очень приятном молодом человеке, обладающем литературными способностями, и Стивен продекламировал его стихи:

Когда по кораблю лихой боцман мчит,

Как хриплый дог сквозь шторм он рычит,

Салаг он быстро поправляет,

Умелых хвалит, а  робких ободряет:

До сих пор по жилам ревущее пламя гудит

Как молнии вспышка по такелажу скользит.

— Ну и память у тебя, — заметил Джек. — Как у…

— Тельца васанского?

— Именно. Немного позже заходил мистер Хирепат, что было очень любезно с его стороны, и посидел со мной после того, как навестил сестру. Ругал на чем свет стоит республиканцев, которые лишь чуть лучше, чем простые демократы, и рассказывал как сражался за короля под командованием генерала Бургойна. Хирепат хороший старикан, и пообещал заглянуть завтра и принести мне… Глянь! Вот «Шэннон», — вскричал Джек, кинувшись к своей подзорной трубе. — Смотри, он уже проходит длинный остров. Сейчас повернет руль, чтобы не сесть на мель. Там рядом есть одна, весьма неприятная, Хирепат показал мне ее, но сейчас Брок уже знает этот канал как свои пять пальцев. Смотри: он выбирает галсы и шкоты — крутанется на пятачке, великолепная работа! Развернуться на том же самом месте! Верткий, прямо как куттер. Теперь «Шэннон» остался совсем один, наблюдать то осталось только за «Чезапиком», «Конститьюш» вытащен на берег, поэтому не следует от него чего-то ждать.

— А почему один? Без сомнения, два корабля удержали бы «Чезапик» на месте намного лучше, чем один.

— В том то все и дело, — вскричал Джек. — Он хочет не заблокировать его, в этом я абсолютно уверен. Он хочет, чтобы «Чезапик» вышел из гавани. Было бы странно ожидать, что «Чезапик» выйдет против двух фрегатов. Именно поэтому Брок отослал «Тенедос» как только увидел, что «Президент» и «Конгресс» ушли. Смотри! Он обстенивает свой фор-марсель и берет бизань на гитовы, перекладывает на правый борт, снова наполняет паруса и вот — он уже развернулся: здорово проделано…

Пока «Шэннон» пробирался через извилистый фарватер Джек продолжал комментировать продвижение корабля, а Стивен в это время, задавался вопросом: «Что я скажу ему?». Физически Джек шел на поправку, но Стивен не хотел, чтобы какие-то ненужные волнения препятствовали этому, кроме того, мешала глубоко укоренившаяся привычка к скрытности и неуверенность относительно действий Дюбрея. Как понять, является ли француз чем-то большим, чем просто пешкой, которую Джонсон использует в своих собственных интересах? Что касается Джонсона, то доктор был уверен, что способен справиться с ним, хотя, без сомнения, тот очень опасен. Дюбрей же совсем другое дело, и он очень, очень сильно пострадал от действий самого Стивена.

К тому времени, когда фрегат вошел в зону досягаемости американских батарей, Стивен все еще не определился с решением.

— Он лег в дрейф, — сказал Джек. — Так и есть. И сам Филип Брок на топе мачты с подзорной трубой, разглядывает «Чезапик». Этим утром я был почти уверен, что это он и теперь, когда солнце на западе, я уверен абсолютно. Хочешь взглянуть?

Стивен навел подзорную трубу, нашел отдаленную фигуру и сказал:

— Ничего не могу сказать. Но, возможно, ты знаешь его так хорошо, что сможешь узнать на большом расстоянии?

— Конечно, могу, — сказал Джек. — Я знаю Филипа Брока с детства, лет двадцать и даже больше. Я, должно быть, рассказывал тебе о нем неоднократно?

— Никогда, — сказал Стивен. — И я никогда его не встречал. Полагаю, это неплохой моряк?

— О да, отличный. Подумать только, я никогда не рассказывал тебе о нем за эти годы! Бог мой!

— Прошу, расскажи о нем теперь, ведь до ужина еще целый час. — Стивен совсем не горел желанием что-либо узнать о Филипе Броке, но ему хотелось слышать на заднем фоне приятный голос Джека, пока сам он будет обдумывать ситуацию в ожидании внезапного озарения, которое подскажет, что же делать.

— Ну что ж, — сказал Джек, — Мы с Филипом Броком что-то вроде кузенов, и когда моя мать умерла, я был сослан на некоторое время в Брок-холл, прекрасное старинное местечко в Саффолке. Их земля спускается к устью Оруэлла, прежде чем тот впадает в с Стаур около Харвича. Филип и я проводили в грязи часы, наблюдая как корабли поднимаются к Ипсвичу или спускаются по течению обратно. Множество посудин из восточной части Англии, которые, как ты знаешь, удивительно хорошо справляются с короткими галсами в хитром фарватере, угольщики, баржи из Лондона, голландцы с той стороны Пролива со своими швертами и толстыми задницами, рыболовецкие доггеры, скуты и сельдяной флот. Мы страстно желали сбежать в море, и однажды даже попытались, но старый мистер Брок догнал нас на догкарте,[41] схватил и сек до тех пор, пока мы не заскулили как щенки — он был довольно строг.

Но, тем не менее, у нас имелась старая плоскодонка с рейковым парусом — нам едва хватало сил поднять его — то была самая неуклюжая скотина, которая когда-либо плавала, к тому же легко опрокидывалась, при всей своей жуткой массе. Я спасал Филипу жизнь по три-четыре раза в день, и однажды сказал, что он должен давать мне по полпенса за каждый раз. Но он отказался, заявив, что поскольку я умею плавать, а он нет, то вытаскивать его моя обязанность как христианина и как кузена, тем более, что я уже и так намок. Но добавил-таки, что будет за меня молиться. О, это были счастливые дни, тебе бы они тоже понравились: там, в грязи, обитала куча всяких длинноногих птиц, мы называли их туки, были еще выпи, кричащие где-то далеко в тростнике, и — черт знает как их звать — большие белые птицы с клювами странной формы, розовые цапли и другие виды, чьи клювы вывернуты вверх, еще на берегу было сухое место переполненное турухтанами, сражающимися с друг другом или токующими, распуская перья на шее как лиселя.

А еще мы привыкли корзинами собирать яйца зуйков. Бог весть, сколько это продолжалось, но это походило на маленькую вечность, и всегда было лето. Но потом Филип отправился в школу, а я ушел в море. Мы писали друг другу три или четыре раза, что немало для подростков, но я не мастак сочинять, сам знаешь, и мы потеряли связь друг с другом до тех пор, пока я не вернулся из Вест-Индии на «Андромеде», которая раскассировала экипаж. Тогда-то я и узнал, что он, хотя и был способным учеником, устал от школы и убедил родителей послать его в морскую Академию в Портсмуте. Вообще-то мне не хотелось, чтобы меня застали в компании с «академиком».

— Неужели они были настолько порочны?

— О, осмелюсь сказать, что в свои двенадцать-тринадцать лет они были настолько порочными, насколько позволяли их средства, но дело не в том: их уровень знаний был очень низок. Мы смотрели на них как на жалкое сборище подлых выскочек и увальней, изучающих судовождение и артиллерийское дело по книжкам и, при этом, претендующих быть на одном уровне с нами, постигшими это в море. Однако, мы были кузенами, и я взял его в «Синие столбы» и угостил приличным обедом: у меня звенело семь гиней призовых в кармане, а у него — ни гроша: старый мистер Брок был щедр в больших делах, но дрожал над каждым полупенсом. И мы ходили в театр, на спектакль «Спасенная Венеция»,[42] и на уличное представление, где можно было увидеть гадюку Клеопатры, блох, которые тащили карету, а еще за два пенса — настоящую живую Венеру, без всего. Я предложил, ему поразвлечься, но он уперся: нет, говорит, это безнравственно.

Затем он плавал на «Бульдоге» с капитаном Хоупом: ему тогда было пятнадцать или шестнадцать, что очень много для первого выхода в море. Но ему повезло с капитаном — первоклассный моряком, друг Нельсона. За Хоупом он перешел на «Леклер», и я видел его на Средиземном море. Потом он последовал за ним на «Ромулус», и мы проплавали вместе некоторое время, когда я возвращался на нем домой. В навигации я тогда в ему в подметки не годился, у меня она всегда была эмпирической, лишь намного позднее я полюбил конические секции и разобрался в теории. Его способности по этой части меня не удивляли, поскольку он всегда преуспевал в математике, так же как и в латыни, но я был поражен, обнаружив, насколько он продвинулся в судовождении. Мы сдали экзамены на лейтенанта примерно в одно время, но я не видел его до Сент-Винсента. Он тогда служил третьим лейтенантом на «Саутгемптоне» и мы помахали друг другу, когда корабли поравнялись во время формирования линии баталии.

После этого мы не виделись много лет, хотя, конечно, слышали друг о друге от общих знакомых. Большую часть службы он провел в Канале и в Немецком океане,[43] был произведен в коммандеры и получил назначение на старый гнилой «Шарк», несчастную улитку, годную только для конвойной службы. Его произвели в пост-капитаны задолго до меня — его отец большой друг Билли Питта, но даже при всем этом он не мог получить судно и годами сидел на берегу. Он написал мне очень приятное письмо после того, как мы захватили «Какафуэго» и сообщил, что муштрует крестьян. К этому времени он был уже женат, хотя, боюсь, не очень счастливо.

— Леди оказалась никуда не годной? Столько моряков берет в жены самых странных лахудр, даже шлюх.

— Нет, нет в этом смысле она оказалась абсолютно подходящей — настоящая леди, прекрасные связи, а также впечатляющее приданое — тысяч десять, я полагаю. Но у неё, бедолаги, были припадки. Хилая, всегда нуждающаяся в уходе, Но что хуже всего, вечно ноет, вечно жалеет себя. Я знал ее маленькой девочкой, и уже тогда она была беспомощной, задыхалась и закатывала глаза. Я боюсь, что это гнетет его. Уверен, ему было бы лучше с веселой, добродушной распутной девкой без гроша за душой, но женщина, которая относится к себе серьезно и не может смеяться — Боже, как это должно его угнетать! Уверен, это давило бы и на меня. Я побывал в Брок-холле вскоре после рождения их первенца и задавался вопросом, как он это выносит — но Филип справлялся, прямо как один из твоих древних стоиков или попрошаек около Монумента.[44] Впрочем, он сбежал в море так скоро, как только смог, сразу после мира, хотя и унаследовал к тому времени симпатичное имение с превосходной землей и лучшими в стране угодьями для охоты на куропаток. Адмиралтейство дало ему славный старый «Друид», отремонтированный, но текущий, тесный и настолько изношенный, что его пришлось укреплять повторно — елью. Но Боже, как он мог летать!

Я видел его делающим четырнадцать узлов в бакштаг, под брамселями, с тремя рифами на марселях и лиселями сверху и снизу. Но Филипу никогда не выпадало шанса отличиться на нем, ни разу он не встречал француза, равного по силе, что достойно сожаления, потому что еще не было человека, который жаждал бы славы больше, или который бы трудился усерднее для этого — даже Старик Джарви похвалил порядок, в котором содержался «Друид», несмотря на то, что все Броки всегда принадлежали к тори. Затем ему дали новый «Шэннон», построенный на верфи Бриндли, взамен того, который Левесон Гауэр разбил на рифах около Ла Ог. Это было в шестом году, и я поднялся к нему на борт в Норе. Ты был в Ирландии в то время, полагаю. Его только что назначили, и времени привести корабль в порядок не было, но «Шэннон» выглядел многообещающе, я слышал, что он и сейчас в прекрасной форме: у Брока всегда имелись верные представления об артиллерийском деле и дисциплине.

Последний раз мы виделись во время моего визита в Брок-холл. Он изменился: стал спокойным, довольно печальным, я уверен, что все дело в браке. Филип всегда был религиозен, а теперь стал и того больше, но не в духе экзальтированных, распевающих псалмы капитанов кнута и пряника. И ни намека на то, чтобы подставить другую щеку, по крайней мере врагам Короля.

Ты мог бы сделать этот вывод при виде его пушек — он за свой счет оснастил их угломерами, тоннами тратил порох и ядра из своих личных запасов, у него прекрасная репутация. Конечно, никаких громких побед один на один ему одержать не довелось — не выпало шанса, — но шлюпочных операций и захватов приватиров было без счета. А кроме того, легкий налет пуританизма: никаких женщин на борту, грог гардемаринам сокращается при первом же случае и никаких непристойностей за его столом.

— Я знаю, что ты тоже оставлял маленьких мальчиков без грога, и тебе не нравятся женщины на борту, и все же ты не пуританин. Кроме того, ты говоришь сальности наедине с другими капитанами и поешь скабрезные песни, когда пьян.

— Да, — сказал Джек, пожав плечами — но я строг ради дисциплины и порядка. Пьяные гардемарины или мичманы раздражают, а ссоры по поводу женщин могут всю команду вогнать в печаль, я уже не говорю про опустошение их карманов до такой степени, что они продают свое рванье, крадут судовую мебель и разрушают здоровье так, что не могут работать на мачтах или с пушками. Брок же строг из моральных соображений. Он ненавидит само по себе опьянение, супружескую измену и внебрачные связи, потому что все три из них грех, и не против корабля, а против Бога. Когда я, к примеру, говорю женщины, я имею в виду, проституток, орды которых приплывают в лодках, стоит судну бросить якорь.

— Я этого никогда не видел.

Джек улыбнулся. Было много чего на флоте, чего Стивен никогда не видел.

— Верно, поскольку ты плаваешь со мной, а на судах, которыми я командую, подобное не дозволяется. Но, конечно же, ты должен был заметить рой лодок и орды отребья вокруг любого военного корабля в порту?

— Я предполагал, что это посетители.

— Некоторые. Жены и семьи моряков, или возлюбленные, но большинство — шлюхи. Двести или триста за раз, иногда шлюх набирается больше, чем самих матросов. Потаскухи лежат в каждом гамаке отдыхающей вахты, поедая еду парней и присваивая их деньги, пока судно не выйдет в море снова. Как ты знаешь, перегородок там нет, и это впечатляющее зрелище не очень приятно для настоящих супруг и детей женатых моряков. Большинство капитанов позволяет это, только обыскивают женщин на предмет алкоголя. Говорят, что это хорошо для поднятия духа матросов. И большинство офицеров и мичманов тоже берут девочек. В бытность мальчишкой помню, кают-компания и мичманский кубрик на старом «Ресо» были полны ими всякий раз, когда мы бросали якорь, и о тебе могли подумать, что ты ничтожный слабак и ханжа, если у тебя не было «этого». Такое раскрывает юнцам глаза, смею тебя уверить.

Прибыл ужин — одинокое блюдо трески.

— Доктор, сэр, — сказала Маурья. — Я думала, что вы в своей комнате и собиралась принести поднос туда. Джентльмен нашел вас?

— Какой джентльмен, моя дорогая?

— Иностранный джентльмен, о котором я сказала. Он поднялся наверх, пока я была занята на кухне. Несомненно, он все еще сидит там.

— Пойду, посмотрю, — сказал Стивен.

Джентльмена там уже не оказалось, но он явно не скучал, просматривая бумаги Стивена: это было проделано ловко, почти незаметно обывательскому взгляду, за исключением того, что профессиональные умения джентльмена не распространялись на перестилание кровати с аккуратностью сестры милосердия и там, где он искал под матрацем, имелась неприметная выпуклость. Но у Стивена глаз был наметан: он заметил неестественную аккуратность медицинских заметок на своем столе и перестановку одолженных книг.

— Джек, — сказал он, когда они съели треску, — дела обстоят не совсем так, как бы хотелось. Одно время американцы подозревали тебя в связях с разведкой, теперь переключились на меня. Я не верю, что они будут действовать без доказательств, а никаких доказательств нет. Но есть ряд французских агентов в Америке — один из них только что обыскал мою комнату — и с ними ситуация другая. Не исключено, что всё обернется весьма неприглядно.

— Но, конечно, они ничего не смогут сделать тебе в Соединенных Штатах? Это же не Испания.

— Может и так, но все же у меня есть подозрение, что они могут попытаться, и я хочу принять меры предосторожности. Когда мистер Хирепат придет завтра, пожалуйста, передай ему эту записку, а когда прочтет, забери и брось в огонь. В ней говорится, что в настоящее время дальнейшие встречи между нами нежелательны, и я прошу его раздобыть для нас пару карманных пистолетов. Как думаешь, Джек, он сделает это?

— Да, — сказал Джек, — думаю да, если только можно упомянуть про французов. Он ненавидит французов так же, как и я.

— Тогда просто коснись их в разговоре, дипломатичный намек, не более. — Хирепат не то, что Джонсон, совсем не то. — Я уже выразил пожелание, чтобы швейцар не пускал людей, которых он не знает, кроме того я позаимствовал вот это из кабинета мистера Чоута.

Он развернул носовой платок и показал ампутационный нож с тяжелой ручкой и коротким обоюдоострым лезвием.

— Мы используем его для ампутаций, — заметил он.

— Выглядит довольно скромно, — сказал Джек.

— Господь с тобой, Джек, дюйм стали в правильное место творит чудеса. Человек ужасно хрупкое создание, — сказал Стивен, внимательно изучая лицо Джека: возможно не стоило затевать этот разговор — лихорадка могла вернуться. — Многие вообще были убиты всего лишь ланцетом, не более того, хотя и не всегда намеренно. Но ты не должен принимать всё, что я сказал как нечто большее, чем просто подозрения. Мы должны быть готовы даже к маловероятному варианту развития событий, и пара карманных пистолетов никогда не помешает.

Когда Стивен шел по небольшому городу на встречу с Джонсоном, подозрения такие отчетливые ночью и утром, чрезвычайно усилились.

На другой стороне оживленной главной улицы он увидел Луизу Уоган: его внимание привлекли мужские головы, поворачивающиеся вслед за ней, и он заметил, что двое из числа ее поклонников — пленные лейтенанты Королевского флота с подходящими именами Каин и Авель. Самого Стивена Луиза заметила мгновение спустя, и, бросив на него странный взгляд, значение которого было трудно понять, хотя угадывались беспокойство, испуг и враждебность, метнулась в ближайший магазин — лавку табачника.

— Спасибо, моя дорогая, — сказал Стивен.

Он послал ей воздушный поцелуй и пошел дальше, держась за лейтенантами приблизительно в тридцати ярдах, отметив, как задорно они крутят свои трости и приветствуют знакомых. Разнообразные экипажи останавливались и отъезжали от отеля Франшона или просто ожидали, и прежде чем он поравнялся с одним из них, из экипажа выскочил Понте-Кане. Вид у него был растерянный, он звал доктора. Увидев Стивена, француз подбежал к нему.

— Быстрее, доктор Мэтьюрин! — закричал он. — Тут даме плохо, здесь в экипаже — кровь, кровь! Он схватил его за руку, подталкивая к открытой двери. Из экипажа выскочили еще двое, и двое вышли из подъезда отеля. Они приближались, окружая его, и все это время Понте-Кане продолжал кричать. — Быстрее, быстрее, поспешите!

— Другую руку, — бормотал тем временем низенький юркий француз, — Оглуши его скорее, держи за шею, закидывай в карету!

Стивен бросился на землю, откинувшись назад со всей силой и крича:

— Держи вора, держи вора. Карманники. Каин и Авель, спасите, спасите!

Он производил адский шум, сопротивлялся, хватаясь за руки и за ноги. Он повалил одного из противников и укусил так, что тот закричал от боли. Они с силой оторвали Стивена от земли и понесли, но было уже слишком поздно. Вокруг поднялся шум, собралась толпа, Каин и Авель колошматили всех тростями, а Стивен, не переводя дух, продолжал свое:

— Держи вора! Карманники!

Английский подвел Понте-Кане, и его «твоя сам грабитель» прозвучал неубедительно. Толпа разозлилась. Необычайно быстро французы запрыгнули в карету, и она прогрохотала прочь, сопровождаемая сердитыми криками.

— Вы не ранены, сэр? — спросил Авель, помогая Мэтьюрину подняться на ноги.

— Вас ограбили, сэр? — спросил Каин, отряхивая его.

— Все хорошо, благодарю вас, — ответил Стивен. — Пожалуйста, одолжите булавку, эти головорезы порвали мне пальто.

— Я рад, что сломал свою трость об чью-то жирную голову, — сказал Каин.

— Приятно Вас видеть, — сказал Джонсон, когда Стивен появился.

Стивен был бледен и все еще дрожал от ярости, но ум его был остер и ясен: он сыграет роль оскорбленного гражданина.

— Мистер Джонсон, сэр, — вскричал он, — я хочу подать официальную жалобу огромной важности. Я подвергся нападению на улице, перед этим отелем, перед вашим отелем, сэр, со стороны группы головорезов-французов во главе с Понте-Кане. Они попытались похитить меня, силой усадить в карету. Завтра утром я первым делом зарегистрирую такую же жалобу у британского агента по делам военнопленных. Я требую защиты по законам вашей страны и личной безопасности, распространяющейся как правило на взятых в плен офицеров. Требую, чтобы в отношении Понте-Кане было проведено расследование, а его приспешники опознаны и наказаны. И как только я увижу агента по делам военнопленных, он подаст то же самое требование на самом высоком официальном уровне.

Джонсон был чрезвычайно обеспокоен, и попросил доктора Мэтьюрина прилечь на кушетку, выпить немного бренди или, по крайней мере, стакан воды. Он выразил крайнее сожаление об инциденте и, конечно же, обещал внести самый строгий протест французскому начальнику. Все еще играя роль чиновника, получившего жалобу от оскорбленного гражданина, Джонсон с ловкостью опытного политика долгое время говорил в общих чертах и ни о чем: о прискорбности таких разбирательств, ужасных последствиях войны, необходимости мира, мира справедливого и прочного. Стивен наблюдал, пока тот говорил, и, хотя мог сдерживать свое нетерпение от бессмысленного потока слов и гнев от неумелого нападения, не мог так же хорошо контролировать свои глаза: этот бледный, немигающий взгляд рептилии заставлял Джонсона нервничать и сбивал с мысли. В итоге Джонсон свел разглагольствования к неловкому заключению, встал, прошелся взад-вперед по комнате, открыл окно, попросил рабочих на балконе производить поменьше шума и затем, вернув самообладание, заговорил уже совершенно другим тоном.

Говоря конфиденциально, с глазу на глаз, он попросил, чтобы доктор Мэтьюрин понял затруднительность ситуации. Он, Джонсон, только маленький винтик в очень большой машине, и если в военное время те, кто наверху, сочли подходящим предоставить французским агентам значительную степень свободы, слишком большую, чем согласуется, по его мнению, с суверенитетом страны, то заявить протест это максимум, что он может сделать. И в ответе, несомненно, будет написано, что это сделано на взаимных основаниях — американским агентам на французских территориях молчаливо разрешена аналогичная степень свободы.

— С другой стороны, — сказал он, — я наверняка смогу защитить своих собственных агентов, в этом можете быть абсолютно уверены. Таким образом, прошу для вашей же безопасности разрешить зарегистрировать вас как консультанта.

— Ну что еще? — крикнул он в ответ на стук в дверь.

— Экипаж у подъезда, сэр, — сказал слуга. — И мистер Майкл Хирепат все еще ждет.

— Я не могу встретиться с ним сейчас, — сказал Джонсон, подойдя к своему столу и взяв пачку корректуры в гранках. Передай ему это и скажи, что я надеюсь увидеть его послезавтра. Нет, постой, отдам ему сам, когда буду выходить. — Дверь закрылась, и он продолжил. — Чтобы зарегистрировать вас как консультанта, например, по каталонским делам, необходим самый минимум, небольшая памятка о ситуации там, исторический фон. Этого будет достаточно — как раз, чтобы удовлетворить совесть госсекретаря. Я не буду давить на вас сейчас, вы встревожены и, осмелюсь даже сказать, весьма сердиты. Но я настоятельно прошу вас уделить этому вопросу самое серьезное внимание и дать ответ послезавтра, по моему возвращению. До этого момента я гарантирую, что повторения утреннего инцидента не будет. А теперь, если позволите, я вызову для вас карету. Хотя, я тут подумал, внизу ждет Хирепат, и вы можете вернуться домой вместе с ним: после случившегося вам не следует возвращаться домой одному.

Майкл Хирепат ничего не знал об утреннем происшествии, если только не был двуличным монстром, но Стивен знал молодого человека достаточно долго и хорошо, чтобы быть уверенным, что никакой он не монстр, разве что, возможно, по части эрудиции. Пока они шли, Майкл с готовностью поведал об изменившемся отношении своего отца к его обучению в медицинской школе, чему, как он полагал, был обязан исключительно великодушию доктора Мэтьюрина, и о своей будущей учебе. С еще большей готовностью рассказал о книге, показал черновые образцы, восхищался печатью, любовным взглядом окидывал титульный лист и, приостановившись в толчее движения, громко декламировал некоторые отрывки.

— Вот образец, мой дорогой сэр, — сказал он, — с которым, я льщу себе, вы в целом согласитесь:

Что есть  цветок?

Что есть  туман?

Приходит в полночь

Уходит с рассветом.

Она там: сладость мимолетной весны

Она прошла: утренний туман следов не оставляет.

Стивен внимательно выслушал и зааплодировал.

— Это может быть итогом обычных отношений между мужчиной и женщиной, — сказал он. — Каждый стремится преклоняться перед тем, кого он сам создал. Женщины часто ждут, что на яблонях вырастут апельсины, а мужчины ищут постоянство в целиком выдуманном идеале: как часто женщина оказывается не более, чем утренним туманом.

Тем временем доктор потихоньку вел Хирепата дальше, иногда проходя ярдов по сто от стихотворения до стихотворения. В возникшей во время разговора паузе Стивен спросил о Кэролайн — с которой все оказалось хорошо, за исключением небольшой сыпи, — и о миссис Уоган, которая несколько была не в духе и отказывалась от еды, но вскоре будет исцелена при виде изданных стихов Майкла. Говоря как медик с медиком, Хирепат предложил физическое объяснение подобного состояния духа и тела Луизы и, продолжая эту тему, они перешли к обсуждению книг, которые Майклу следует прочитать.

— Но больше, чем любую книгу, — сказал Стивен, — я бы рекомендовал личный труп. Ваш учебный кадавр, который вы будете терзать как захотите. Все эти случайные головы и конечности, равнодушно засоленные женой швейцара, достаточно хороши для грубых исследований, но для тонкой работы дайте мне индивидуальный свежий труп, желательно нищего, чтобы избежать жира, любовно сохраненный в лучшем винном спирте двойной очистки. Вот вам красноречивые тома — листайте их днем и ночью — они стоят целой библиотеки обычных книг. Кстати, вон ваш отец на противоположной стороне дороги. Уверен, что он поможет вам с трупом, это достойный человек. Разве вы не разобрались в своем отце, мистер Хирепат?

Они уже приближались к «Асклепии», когда из неё вышел пожилой джентльмен, несущий корзину, однако Майкл Хирепат настолько пребывал в радостных грезах о своей книге, что не замечал отца до тех пор, пока тот не ответил поклоном на приветствие Стивена. Одновременно с поклоном он бросил на Стивена многозначительный взгляд, приложил палец к губам и, показалось, что торговец словно засеменил на цыпочка, хотя на самом деле это было не так — просто общее впечатление от осознания тайны.

— Он несет корзину, — заметил сын, — осмелюсь предположить, приносил тете Путнэм мягкопанцирных крабов.

— Разве вам не следует освободить его от ноши? — спросил Стивен. — Предусмотрительный эгоизм, не меньше, чем сыновняя почтительность, требует такого поведения. Хорошего дня и благодарю за компанию.

— Джек, как дела — спросил Стивен.

— Превосходно, превосходно, но что это, Стивен? Ты побывал в мясорубке?

— Понте-Кане попытался затолкать меня в карету, но из этого ничего не вышло: Каин и Авель пришли мне на помощь. Скажи, как мистер Хирепат отреагировал на мою просьбу?

— С тобой действительно всё в порядке, Стивен? Никаких повреждений?

— Вполне хорошо, спасибо. Пальто порвано, но я заколол булавкой. Что сказал друг Хирепат?

— Он говорил как друг, как хороший друг, проклинал французов и всю их деятельность, потом ушел и вернулся с вот этим в корзине. — Джек наклонился и достал футляр с пистолетами и принадлежностями. — Вот. Сделано в Лондоне, лучшее от Джо Мэнтона. Настолько превосходная пара, что лучше и не пожелаешь, я игрался с ними последние полчаса, переставив кремни вот так. Ты не подашь свое пальто? — сказал он, наклоняясь к шкатулке для шитья. — Делов-то, пришить карман.

— Восхищаюсь умением моряков шить, — сказал Стивен, наблюдая за ним.

— Мы бы выглядели сборищем пугал, если бы ждали, пока это сделают за нас женщины, — сказал Джек, делая стежок. — Мальчишкой я служил на «Голиафе», когда тот нес флаг адмирала Харви, синий на грот-мачте. От нас требовалась невероятная аккуратность: высокие сапоги, белые бриджи, шляпы с позументами, черные шейные платки. Любой, кто не проходил адмиральского осмотра, нес вахту за вахтой. Четырехчасовой сон очень тяжел, когда ты мальчишка, таким образом, мы усердно работали иглами и ваксой. Но где я действительно научился шить, так это на «Резолюшн», когда капитан Дуглас меня разжаловал. Полагаю, я рассказывал тебе.

— Я помню. Тебя разжаловали на некоторое время в матросы, чтобы излечить от распутства. Весьма странный способ, учитывая твой рассказ о женщинах на нижней палубе, но возможно это возымело результат?

— Результатом явилось то, что я смог сам себе пошить форму для жарких широт. Что уж там говорить о штопке пальто для друга, это мелочь. Нам дали много ярдов парусины, и мы шили во время свободной вахты. Это уж, конечно, были не казначейские обноски, потому что мы числились модным судном — половина команды состояла из настоящих денди — и мы, марсовые вахты правого борта, вшили голубые ленты в швы парадной формы, предназначенной для церкви и построения по подразделениям. А затем я попал в команду парусного мастера, что научило меня намного большему, включая, как ты видишь, использование левой руки. Скажи мне, Стивен, — продолжил он другим тоном, — как ты рассматриваешь сложившуюся ситуацию, как думаешь, что нам нужно делать?

— Ситуацию, сложившуюся сейчас? Ну, полагаю, что французы вычислили меня. Ты знаешь, что по своей линии я нанес им столько вреда, сколько смог, и полагаю, они убьют меня за это, если сумеют. С другой стороны, думаю, что Джонсон сможет меня защитить.

— Из-за твоей дружбы с Дианой?

— Нисколько. Я считаю, что он ничего не знает об истинной сущности наших отношений: для него это просто давнее знакомство, не более. Отношения у них не складываются. Она ненавидит его и как мужчину, и как врага — Диана очень патриотична, Джек, и горюет обо всех наших поражениях.

— Конечно, опечалена, — мрачно сказал Джек. — Любой опечалится, в ком есть хоть капля гордости.

— Она хочет бросить и его, и Америку. Я предложил ей выйти за меня замуж, восстановить гражданство и вернуться с нами во время обмена. Если бы Джонсон узнал про это, то бы вызвал меня на дуэль, потому что очень ревнив и один из тех, кто хочет сохранить свой гарем — они там большие дуэлянты в своих южных штатах, и он много раз побеждал. Или бросил бы меня французам.

Джек подумал, что лучше никак не комментировать брачное предложение Стивена, хотя его обеспокоенность была достаточно очевидной для проницательного глаза.

— Тогда он защитит тебя из симпатии, — сказал он. — И потому что это — правильный поступок?

— Не поэтому. Он важный человек в американской разведке, и его симпатия тут ни при чем: он полагает, что сможет вытащить из меня немного информации и, если я не ошибаюсь, предполагает, что в дальнейшем под нажимом сможет выдавливать из меня все больше и больше, пока, в конце концов, не вывернет наизнанку.

Это обычная практика и знаю, что она часто срабатывает, — продолжил Мэтьюрин. — Но я не намерен участвовать даже в первых стадиях этого процесса. Джонсон дал мне время до понедельника, чтобы принять решение, и я хочу с пользой его потратить. Мне кажется, что наша безопасность заключается в создании шумихи. Я встречусь с нашим агентом по делам военнопленных, расскажу о происшедшем всем нашим знакомым: пленникам и не только, всем иностранным консулам в этом городе, возможно, гражданским властям и редакторам федералистских газет. Тайные операции подобного рода нужно проворачивать тихо: шум — смерть для секретной разведки, особенно в таком городе как этот — с активным, горластым общественным мнением, по большей части решительно настроенным против войны, — и я хочу поднять столько шума, сколько смогу. Например, как тогда утром, когда Понте-Кане пытался схватить меня, а я лег на улице и вопил, пока не собралась толпа. Я полагаю, что такое поведение поможет и в этом случае. Туманные обвинения против тебя рассыплются, и обмен состоится как обычно. Именно так я и потрачу завтрашний день и часть понедельника, которые есть в моем распоряжении.

— Очень надеюсь, что ты прав, — сказал Джек. — Но как тем временем быть с этими кровожадными французами?

— Джонсон дал мне гарантии, что до нашей следующей встречи они не пошевелятся: в конце концов, они не в своей собственной стране. Видишь ли, он держит их над моей головой как угрозу, чтобы заставить согласиться. Вполне разумно полагаться на его гарантии, так как Джонсон не собирается пожертвовать потенциально ценным агентом ради удовлетворения жажды мести Дюбрея. В его интересах сберечь меня до нашего заключительного интервью в понедельник, а после него мы можем сидеть здесь, не выходя из дома, защищенные тем общественным шумом, который я подниму. А если, в самом худшем случае, французы предпримут попытку покушения на меня здесь, то теперь мы можем защищаться.

Джек обрезал нить, вернул починенное пальто и выглянул в окно, где марсели «Шэннона» трепетали в вечернем свете.

— Господь Всемогущий, — сказал он. — Как бы мне хотелось очистить тебя от всей этой грязной, уродливой, закулисной кутерьмы, как же я жажду открытого моря.

С наступлением воскресного утра на улице словно ничего и не изменилось. Туман, образовавшийся ночью, стал только немного легче и прозрачнее, он распространялся неподвижными полосами вдоль причалов, иногда создавая тихие водовороты на углах улиц, где встречался с потоками воздуха. Однако незначительного рассвета было недостаточно, чтобы разбудить доктора Мэтьюрина, и двум сестрам милосердия, с которыми он договорился пойти на раннюю мессу, пришлось колотить в дверь, чтобы он проснулся.

Стивен быстро запрыгнул в одежду, но тем не менее, когда они достигли неприметной часовни в боковой аллее и прокрались в вызывающем воспоминания запахе старого ладана внутрь, священник был уже в алтаре. Затем настало время абсолютного другого бытия, со знакомыми древними словами, окружавшими его, всегда теми же самыми, в какой бы стране ни был (хотя и произнесенными теперь на распространенной манстерской латыни), когда был свободен от времени или географии и гулял мальчишкой по улицам Барселоны, ярко белым на солнце, или по улицам Дублина под моросящим дождем.

Он молился, как молился уже давно о Диане, но даже прежде, чем священник благословил их, перемены, произошедшие во внутреннем его мире, вернули Мэтьюрина обратно в действительность и в Бостон. Будь он сентиментален, то мог бы заплакать. Но и так, ожидая выхода священника из ризницы, он почувствовал сухое жжение в глазах и комок в горле. Стивен сообщил, что он военнопленный, вероятно, его обменяют в последующие несколько дней, и он хочет жениться перед отъездом. Как только сможет, он сообщит отцу Костелло день и час церемонии, которая должна быть выполнена, не привлекая внимания.

Затем Стивен вышел из утопающей в чаду свечей часовни наружу, в холодный туман, и на мгновение задумался. Было бесполезно идти к Диане в это утреннее время, поскольку та редко встает раньше полудня, но нужно сделать много других вещей. Возможно, для начала стоит посетить мистера Эндрюса, британского агента по делам военнопленных: Стивен знал, где он живет, и, ориентируясь на расплывчатую форму башни с часами, отправился в путь.

Мэтьюрин хорошо изучил город и был уверен, что теперь должен пересечь улицу с гостиницей Франшона — дом агента стоял недалеко от нее, в паре сотен ярдов позади. Но широкая улица так и не появилась: вместо этого он оказался в гавани, и более широкое чем обычно море распростерлось у его ног, уходя далеко в серое небо. Прилив и легкая рябь. Влажные причалы были пусты, капли падали с реев и снастей пришвартованных судов, никаких звуков, только цокот копыт нескольких лошадей и отдаленный плеск весел тех немногих бостонцев, которые соблюдали день отдохновения в субботу, или не праздновали его вообще, а теперь гребли ловить рыбу. В будние дни этих маленьких суденышек было множество: «Шэннон» никогда не тревожил их — видели, что он покупает их омаров, сайду, хек и палтус в корзинах.

Наконец на берегу он нашел негра, но тот оказался приезжим, и они вместе блуждали в поисках улицы, которая сбегала вниз и выходила непосредственно на гавань. Никакой дороги: только мерзкие булыжники, лужи, темные склады и окружающий туман. В какой-то момент Стивен подумал, что они должны уже скоро выйти за город. Но через некоторое время появился свет — ряд освещенных окон.

— Давай постучим, — предложил Стивен, — и спросим путь. Мы можем быть уже за пределами города.

Но прежде, чем постучать, он обнаружил, что знает это место, хотя в тумане оно и окрестности выглядели по-другому. Это была таверна, где он встречался с мистером Хирепатом и его друзьями. Таверна была открыта и, когда Стивен толкнул дверь, прямоугольник оранжевого света осветил туман.

— Входи и выпей чашку кофе, друг, — сказал он своему компаньону.

— Но я — негр, сэр, чернокожий человек, — сказал тот.

— Это не самое страшное преступление.

— О, брат, уверен ты здесь чужак, — сказал негр, рассмеявшись и, все еще хохоча, исчез в тумане.

Когда Стивен, утирая губы, вышел, туман истончился настолько, что время от времени показывался красный шар солнца. По крайней мере, география упростилась: он быстро пошел вдоль того, что про себя прозвал Рамбла,[45] вверх к гостинице. Внутри наблюдалось какое-то оживление, но, насколько он мог понять, окна Дианы были темны — никаких огней в глубине балкона, протянувшегося вдоль всего первого этажа. От отеля он сначала свернул в один переулок, где кричал перепутавший время петух, потом в другой, населенный призрачными свиньями, и не только ими. Он прошел мимо нескольких мужчин, бездельничающих в дверном проеме, миновал бесконечную семью, несущую молитвенники. Приблизившись к дому мистера Эндрюса, Мэтьюрин увидел темную смутную тень, которая очень скоро превратилась в карету. Четыре лошади растянулись перед ней, испуская легкий пар из-под попон. Черная карета, карета Понте-Кане. Ни в самих окнах Эндрюса, ни в окне над дверью света нет.

Он начал осторожно переходить дорогу, но голова в окне кареты крикнула:

— Вот он!

Распахнулись двери, из них стали выпрыгивать люди.

Стивен развернулся и помчался назад. Разлегшийся на пути боров едва не привел к падению, и когда Мэтьюрин восстановил равновесие, то услышал свист позади себя и увидел двух мужчин, покинувших свой дверной проем. С пистолетами наготове они бежали, намереваясь перекрыть оба переулка. Между ними и Стивеном была многочисленная семья, но достаточно ли этого для толпы, способной создать эффект столпотворения? Нет. И вот Стивен среди них. Женщина с выражением ярости на лице повернулась к нему, когда он толкнул ее старших мальчиков, но даже теперь человек слева прицелился и выстрелил, попав в ребенка позади Стивена. После краткого оцепенения глава семьи как тигр набросился на стрелявшего с палкой, и Стивен обогнул дерущихся слева.

Купающиеся свиньи и кричащие дети задержали человека справа — из тех, что выскочили из кареты. Стивен взял хороший разбег, но у него ужасно кололо в боку. Мчась вперед, он крутил головой в поисках освещенного дома, церкви, таверны, но смотрел напрасно, поскольку это был нежилой район: запущенные склады с подъемными кранами, высовывающимися из верхних этажей, закрытые офисы и магазины, а топот бегущих ног позади становился все громче и громче. Поросший сорняками навес, внутри него импровизированный свинарник. Протиснувшись через покосившийся забор, он присел там, рядом со свиньей на последнем сроке беременности, очень робкой и со смененной перед опоросом соломой. Согнувшись вдвое, чтобы облегчить боль в боку, он огляделся вокруг в поисках жилья человека, принесшего солому — не видно ни коттеджа, ни вообще какого-либо жилища, только голые стены с трех сторон и никакого выхода. Через несколько мгновений, когда преследователи потеряют его след впереди, это убежище станет безнадежной ловушкой; к тому же туман начал рваться, поскольку легкий бриз колыхал его туда-сюда.

Боль в боку прошла. Мэтьюрин перебрался к ограде, но здесь уже было двое мужчин, бегущих назад. Он нырнул вниз, в крапиву, сжимая пистолет в руке, и скорчив зверскую рожу. Они прошли. Доктор вскочил и побежал сразу за ними, двигаясь свободно, скачками. Боль в боку прошла. Стивен перебрался к ограде, но здесь уже были двое мужчин, бегущих назад. Он нырнул вниз в крапиву, сжимая пистолет в руке, в его глазах появился опасный блеск. Мужчины прошли мимо. Он вскочил и побежал сразу за ними, двигаясь свободно, скачками. Миновал босого мальчика, внимательно на него посмотревшего. Угол улицы не мог уже быть далеко. Но тут позади послышался топот бегущих ног. Одиночка. И хотя теперь Стивен бежал на самой большой скорости, даже рискуя нагнать тех, кто впереди, шаги сзади все приближались. Все ближе и ближе, он уже мог слышать затрудненное дыхание, мог почувствовать направленный в спину пистолет. Все ближе и они поравнялись — индеец-полукровка, глядящий искоса, вопрошающее смуглое лицо, никогда не виденное им ранее. И вот уже сквозь туман показался угол улицы.

— Vite, vite[46] — хрипло прокаркал Стивен, — A gauche. Tu l'attraperas[47].

Человек кивнул, прибавил ходу и с невероятной скоростью свернул за угол. Туман поглотил его. Стивен оглянулся направо и налево: карета стояла все там же: света в доме Эндрюса по-прежнему нет, крики позади дома и впереди: одна группа уже сделала полный круг. Двери кареты все еще были распахнуты, внутри никого, только кучер, едва различимый на козлах.

— Allez, allez,[48] — закричал Стивен.

Подбежав к карете и захлопнув ближайшую дверь, он запрыгнул на козлы, прижал взведенный пистолет к голове кучера и сказал:

— Fouette.[49]

Кучер изменился в лице, подобрал вожжи, крикнул: «Но!» — и щелкнул кнутом. Лошади рванулись вперед, карета покатилась вперед, все быстрее, быстрее и быстрее.

— Fouette, fouette, — твердил Стивен, и кучер заработал кнутом. Первая группа мужчин, с ними высокая фигура Понте-Кане, появилась впереди и, мгновенно поняв ситуацию, перегородила дорогу.

— Fouette toujours,[50] — сказал Стивен, вдавливая пистолет в шею кучера. Они прорвались сквозь живую стену преследователей, а вот уже и переулок, который вел к широкой главной улице. — A gauche. A gauche, je te dis.[51]

Кучер натянул вожжи, чтобы завернуть за угол: преследователи догоняли. Карета завернула, дико раскачиваясь на рессорах, впереди была широкая улица.

— A droite[52] — скомандовал Стивен, поскольку поворот направо быстро уведет их далеко вперед: галопом по хорошей дороге вниз, к гавани. Полупривстав, кучер натянул вожжи, поворачивая лошадей. Готовясь к повороту, Стивен чуть отвел дуло пистолета и возница, мощным разворотом туловища, скинул его с козел.

Стивен вскочил как кошка прежде, чем кучер смог остановить карету, а Понте-Кане и его люди были еще не более, чем неопределенной темной массой, приближающейся к нему. Он побежал вверх по улице, прочь от кареты: но бежать очень быстро не мог — ударился головой о бордюр и его ноги заплетались. Кто-то кричал в тумане впереди.

Вот и отель «Франшон». И что лучше всякой парадной двери, если приходится иметь дело с жаждущими крови французами, с балкона свисала веревка, оставленная рабочими. Рывок за рывком он поднялся по ней, конечно, не как марсовый, взбегающий наверх, но как гибкое, опасное, дикое животное, использующее последнюю уловку перед тем, как повернуться лицом к таким же опасным, но более многочисленным врагам. Вот перила балкона и он уже согнулся там, задыхаясь. Сердце колотилось так, будто занимало все место в груди, перед глазами плыло.

«Он, возможно, пошел сюда», — слышал Стивен доносящиеся снизу голоса французов, спорящих как его схватить.

Очень скоро они заметят веревку. Дыхание выровнялось, и он мог видеть отчетливо. Согнувшись, Стивен быстро прокрался вдоль балкона, высчитывая окна комнаты Дианы. Они были закрыты, ставни опущены. Постучал — никакого ответа. Достав ампутационный нож, он вставил лезвие в щель и поднял задвижку, открыл ставни и постучал по стеклу.

Голос снизу: «Я влезу по ней».

— Диана, — позвал он и увидел как она села в постели. — Быстрее, ради Бога.

Веревка позади уже поскрипывала.

— Кто это?

— Не будь дурой, женщина, — сказал он, негромким, но резким голосом через маленькую щель, которую сделал в окне — разбитое стекло будет настоящем несчастием.

— Открывай быстрее, Бога ради.

Она вскочила, открыла длинное окно, он беззвучно опустил ставень, закрыл окно за собой, задернул занавеску и запрыгнул на край её огромной кровати.

— Взбирайся повыше, ко мне, — прошептала она сквозь покрывало. — Скомкай одежду в ногах.

Она сидела выпрямившись, теплые пальцы ее ног у него на шее. Тихие шаги на балконе. — Нет, это — комната женщины Джонсона. — Послышался голос снаружи. — Попробуй следующие две.

Продолжительное затишье и, наконец, стук в дверь. Голос мадам Франшон. Она очень извиняется, что побеспокоила миссис Вильерс, но предполагается, что вор нашел в отеле прибежище. Может быть г-жа Вильерс что-нибудь слышала или видела? Нет, сообщила в ответ Диана, вообще ничего. Могла бы мадам Франшон осмотреть внутренние комнаты? Ключи у г-жи Вильерс.

— Конечно, — сказала Диана. — Подождите минутку, — Она выскользнула из кровати, набросила на постель несколько полупрозрачных вещичек, открыла дверь и вернулась к разворошенному гнезду из ватного одеяла и бесчисленных подушек. — Ключи там, на столе.

Мадам Франшон потребовались всего несколько минут, чтобы определить, что во внутренних комнатах с закрытыми, неразбитыми окнами и невскрытыми дверями сбежавшего вора не было, но за это время Стивен подумал, что умрет от судорог и удушья. Хуже всего был последовавший поток извинений, и он почувствовал бесконечное облегчение, когда Диана резко оборвала их, закрыла двери за мадам Франшон и задвинула засов.

Стивен вынырнул на поверхность и постепенно стук в ушах прекратился.

— Ты должен выпить, Мэтьюрин, — прошептала она, взяв небольшой графин около кровати. — Ничего, что из моего стакана?

Она налила немного, и Стивен механически выпил до дна: огонь потек по жилам. Он узнал запах, тот же запах, что смешался с обычным запахом Дианы там, в постели.

— Это своего рода виски? — спросил он.

— Американцы называют его бурбон, — сказала она. — Еще капельку?

Стивен покачал головой.

— Твоя горничная здесь? Та, высокая, Пег? Отошли ее до завтра, прямо сейчас.

Диана вышла в другую комнату. Он услышал отдаленный звон колокольчика, а затем голос Дианы, который приказывал Пег взять с собой Абиджу и Сэма, на догкарте поехать в дом к мистеру Адамсу и передать ему эту записку. Надо полагать, прозвучали некие робкие возражения, поскольку голос Дианы повысился до резкого, властного тона и дверь захлопнулась с решительным щелчком.

Вильерс вернулась и села на кровать.

— Сделано, — сказала она, — Я отослал их всех прочь до утра понедельника, — она посмотрела на него нежно. Поколебавшись, налила себе в стакан с палец бурбона и спросила. — В чем ты замешан, Мэтьюрин? Спасаешься от разгневанного мужа? Это не похоже на тебя — прыгать из одной кровати в другую. В конце концов, ты — мужчина. Ты говорил со мной с той стороны окна как мужчина — как если бы мы были уже женаты. Ты назвал меня дурой. Возможно, я дура и есть. Я была в отчаянии, слыша вчера твой с Джонсоном разговор, но не встретившись с тобой после. Боже мой, Стивен, я была так рада услышать твой голос сейчас. Я уж думала, ты избегаешь меня.

Он повернулся к ней, и улыбка ее померкла. Стивен сказал:

— Я спасался от Понте-Кане и его банды. Они убьют меня, если смогут. Французы подстерегли меня на улице вчера — вот о чем я говорил с Джонсоном. А сейчас предприняли гораздо более решительную попытку. Послушай, дорогая, ты не могла бы сейчас одеться и пойти к британскому агенту по делам военнопленных? Скажи ему, что меня окружили, и я не могу выйти отсюда. Понте-Кане и Дюбрей живут в этом отеле, не так ли?

— Да.

— А остальные?

— Нет. Но все французы, военные и гражданские встречаются здесь. Здесь их всегда с полдюжины в холле.

— Верно, я сам их видел. Сейчас в воскресенье, Эндрюса может и не быть в Бостоне, в его доме этим утром не было света. Но у него есть еще коттедж у моря, где-то на этой стороне Салема. Хирепат знает, он там был. Ты могла бы увидеться с Хирепатом без Уоган?

— Запросто. Луиза за городом вместе с Джонсоном.

— Ага. Тогда, если Эндрюса нет дома, возьми Хирепата с собой на море. Скажи Эндрюсу, что если он сможет собрать группу наших офицеров, чтобы прикрыть нас, то все будет хорошо. Дюбрей никогда не рискнет вызвать общественный скандал, напав на «Асклепию», а к завтрашнему дню я подниму такой шум, что тайное убийство станет невозможным. Вызови карету и надень вуаль: никакой опасности нет, но будет лучше, если ты останешься незаметной. Есть ли какая-то вероятность, что гостиничная прислуга придет убирать комнату?

— Нет. Джонсон всегда настаивает, чтобы все делали наши собственные слуги-рабы, но если хочешь, можешь пройти в его комнаты. Они не выходят в коридор и у нас единственные ключи. Там, на столе.

Диана наклонилась, поцеловала его, и вышла из комнаты. Он слышал, как она попросила экипаж — было ли до Салема больше двух станций? Диана вернулась, одетая в дорожный костюм, в широкополой шляпе с вуалью — он и не думал, что женщины могут так быстро одеваться. Они обнялись и Стивен сказал:

— Я никогда не сомневался в твоей храбрости, моя дорогая. Прикажи кучеру ехать помедленнее в этом опасном тумане. Храни тебя Бог.

— Я запру тебя, — сказала Диана и ушла.

Стивен прошел в следующую комнату — большую гостиную, не закрытую ставнями, и по контрасту показавшуюся удивительно светлой. Туман поредел еще немного и, взобравшись на стул, он смог разглядеть тусклый силуэт ее фаэтона, выезжающего на дорогу. Затем экипаж повернул направо и еще раз направо, вниз в переулок, который Стивен недавно пересек, к дому мистера Эндрюса. Если агент окажется на месте, Диана вернется через двадцать минут, в противном случае, возможно, часа через два или три. Ей была присуща сила духа и способность поступать решительно в подобного рода непредвиденных ситуациях, закалка, как говорят моряки, и было невозможно не восхищаться ею, невозможно не любить ее.

Французские часы на каминной полке дважды пробили одиннадцать. Стивен сел, и, в то время как, глубоко погруженный в себя, он продолжал размышлять о Диане, его руки врача ощупывали болевшие ребра и куда сильнее пострадавшую голову. Он чувствовал себя странно опустошенным и не мог собраться с мыслями, которые неопределенно блуждали вокруг главного. Как доктор он пребывал в прекрасной форме, отметив, что восьмое и девятое ребра вероятно сломаны, но и только, еще слышалось что-то очень похожее на хруст при надавливании вдоль венечного шва на черепе, немного выше височного гребня, в то время как основная боль была с другой стороны — в чистом виде эффект повреждения в точке, противоположной месту удара. «Удивлюсь, если не будет сотрясения, — заключил он. — Но тошноты, разумеется, не обойдется». Это все, что мог сказать врач, и так как не было никакого лекарства, кроме отдыха, то мысли Стивена полностью вернулись к Диане. Взгляд на часы сообщил, что она, должно быть, отправилась в коттедж Эндрюса, и он представил ее уговаривающей этого нервного, взволнованного маленького человечка.

Потребовалось полчаса, чтобы пробудить в нем чувство долга. Он вернулся в спальню, взял ключи и прошел через длинную анфиладу комнат к личным покоям Джонсона, отпирая и закрывая за собой двери. Последняя комната явно была кабинетом: с большим шведским бюро, сейфом и значительным количеством папок и бумаг. Дверь в дальнем углу вела в уборную, в которой имелась также сидячая ванна. Это было очень кстати, потому что в этот момент появилась дурнота, как он и предполагал. Стивен встал на колени, его стошнило.

Отдышавшись и умывшись, он вернулся к исследованию комнаты, и оказался в затруднении: с чего начать? Руководствуясь научным подходом — управься сначала с самым легким, Стивен пролистал открытые папки и бумаги. По большей части это были личные записи и отчеты очень богатого человека, но нашлись также и некоторые интересные французские документы с переводами, выполненными стремительным почерком Дианы. Документы были датированы предвоенным временем: более свежие оказались выполнены почерками, которые он не мог распознать, за исключением почерка Луизы Уоган.

Но даже в этом случае Диана обладала полезными знаниями о закулисном фоне французских взаимоотношений. Заметки о военной ситуации на Великих озерах и канадской сухопутной границе, закодированный список, скорее всего, агентов на той территории. Заметка о Стивене: «Понте-Кане подтверждает, что у Мэтьюрина есть намерение остаться в Штатах: вознаграждение в виде куска земли в районе, крайне интересном для натуралиста, могло бы перевесить чашу весов». Еще счета и официальная корреспонденция, списки военнопленных с пометками и допросами. Ничего особо важного, но среди ненужного встречались и полезные сведения.

Он перенес внимание на стол. Ни один из ключей не подошел, что было весьма примечательно. Но шведские бюро в целом не представляли большой трудности для того, кто к ним привык, и как только Стивен нашел, какая из декоративных кнопок управляет задней защелкой, одно твердое нажатие ампутационного ножа освободило механизм, и верхняя крышка откинулась.

Первое, что бросилось в глаз — это блеск ожерелья Дианы в открытом футляре. Оно переливалось даже в этом бледном призрачном свете, а около него, под тяжелым пресс-папье в виде обсидианового фаллоса, оказалось письмо, адресованное Стивену. Печать была сломана, — он был не первым, кто прочел его:

«Дорогой Стивен, я слышала ваш разговор и ожидала тебя, но увидела, что ты ушел, так и не зайдя ко мне. Что же это может значить? Я раздражаю тебя? Я не дала тебе ясного ответа — нас прервали — и, возможно, ты подумал, что я отклонила твое предложение. Но это не так, Стивен. Я с радостью выйду за тебя замуж, когда пожелаешь. Стивен, дорогой, ты оказываешь мне даже слишком большую честь. Мне не следовало отказывать тебе в Индии — это было против голоса сердца — но теперь я полностью твоя, такая как есть.

Диана»

P.S. Он берет свою шлюху в поместье: навести меня — мы проведем вместе все воскресенье. Передавай привет кузену Джеку.

Не успел Стивен толком осознать смысл прочитанного, как услышал около двери какой-то звук, негромкое металлическое позвякивание в замке. Конечно, это не Диана. Он схватил пресс-папье, тихо закрыл бюро и встал позади открывающейся двери.

Это был Понте-Кане, с теми же самыми намерениями, что и у Стивена. Француз, очевидно, был знаком с кабинетом и экипирован лучше, чем доктор. Понте-Кане выбрал одну из множества отмычек на связке, открыл сейф, вынул из него книгу и перенес на стол. Опытная рука сразу нащупала скрытую кнопку, француз откинул крышку бюро и сел, чтобы скопировать записи в книге. Подвинув алмазное ожерелье, чтобы освободить место для бумаги, которую вынул из кармана, он заметил письмо.

— О, о, la garce,[53] — прошептал он, когда он прочитал. — О, la garce.

Стивен держал пистолет наготове, но хотя это была внутренняя комната, окруженная остальными, ему не хотелось поднимать шум. Понте-Кане напрягся и насторожился, вскинув голову, как будто почувствовал угрозу. Стивен шагнул вперед и, поскольку, француз повернулся, обрушил массивный обсидиан ему на голову, разбив и то и другое. Понте-Кане упал на пол, потеряв сознание, но грудь продолжала вздыматься. Стивен склонился над ним с ампутационным ножом в руке, нащупал все еще бьющуюся сонную артерию, перерезал её и отскочил от брызнувшей струи крови. Потом подтащил тело к сидячей ванне, подложил полотенца и циновки, чтобы кровь не просочилась этажом ниже, и обыскал карманы мертвеца. Ничего важного не нашлось, но он взял пистолет Понте-Кане и часы, поскольку остался без своих — его часы, превосходный Брегет, в точности как этот, были отняты несколько лет назад, когда его захватили французы недалеко от побережья Испании.

Заменив окровавленный стул на чистый, Стивен сел к открытой книге. Заметки о беседах Джонсона с Дюбреем, копии писем своему шефу, повседневная деятельность, планы на будущее, все незашифрованное и совершенно откровенно: неудивительно, что Понте-Кане пришел сюда. С этой книгой все секреты союзника открылись бы для Понте-Кане без утайки.

На самой последней странице, после жалобы о нападении французов на доктора Мэтьюрина, Джонсон написал:

«У меня будет с ним еще один разговор в понедельник, когда я предполагаю надавить сильнее. Если, тем не менее, он продолжит упрямиться, я думаю в обмен на свободу действий с Ламбертом и Брауном осторожно предоставить его Дюбрею, предпочтительно в месте, где это не будет волновать общественное мнение. Я уже репатриировал фактически всех здоровых военнопленных, чтобы предотвратить любой неприятный инцидент».

Написал ли это Джонсон прежде, чем прочитал письмо Дианы, или после того? Если прежде, то дал ли Дюбрею свободу действий или француз, боясь, что Стивен уступит уговорам в понедельник, еще раз решил поставить Джонсона перед совершившимся фактом? Это были интересные размышления, но в настоящий момент чисто умозрительные. Стивен вернулся к изучению книги. Читать стало легче — полуденное солнце частично рассеяло туман. С приходом света город проснулся — шум движения на улице достиг привычного уровня, а неподалеку кто-то запускал фейерверк. Возможно праздник? Еще одна американская победа на море? Боль в голове нарастала и, несмотря на улучшившееся освещение, глаза Стивена не могли сфокусироваться надолго.

Погрузившись в чтение, свои догадки и боль, он не заметил, как начала открываться дверь, которую Понте-Кане оставил незапертой, и спохватился, когда та уже не распахнулась наполовину.

— Tu es lа, Jean-Paul?[54] — шепотом спросил Дюбрей.

На этот раз выбора нет: уже не до тишины. С пистолетом наготове Стивен поднялся и одновременно развернулся, уткнул ствол в грудь отшатнувшегося Дюбрея и выстрелил. Тот отступил назад в проем открытой двери и, медленно оседая, упал. Выражение изумления и злости так и не сошли с его лица пока голова не стукнулась о пол, уже безжизненная и безразличная ко всему.

Стивен стоял с дымящимся пистолетом в руке, прислушиваясь к оглушительному звуку выстрела, который, казалось, надолго наполнил и комнату, и его голову. Запах пороха и опаленной ткани. Медленно, медленно текли минуты. Похоже, никто не услышал выстрела. Ни топота бегущих ног, ни стука во внешнюю дверь, ничего вообще, только часы пробили четверть, и снаружи какая-то процессия прошла мимо отеля — отдаленные приветствия, взрывы смеха, раз-другой.

Напряжение снизилось до терпимого уровня. Стивен положил пистолет на пол и перетащил Дюбрея в уборную, в сидячую ванну.

— Прямо-таки кончина Тита Андроника, — сказал он с оттенком черствой жестокости, опуская тело в ванну.

Он обнаружил, что сильно потрясен, и удивился почему. Он даже не обыскал Дюбрея. Почему бы и нет? В явных и тайных битвах трупов он видел предостаточно, с сотню и всё же это убийство вызывало у него отвращение. Это было странно: он должен был или убить или быть убитым, а Дюбрей был тем, кто до смерти замучил Каррингтона и Варгаса. И все же это было, и он обнаружил, что читает чисто механически, едва осознавая что-либо важное… глупость собственного поведения и поведения врагов и все — с благими намерениями. Утро, наполненное чрезмерным насилием, физическое и, возможно, моральное истощение, были очевидными причинами такого состояния, и все же было странно, что он не мог справиться со своими мозгом и заставить его ответить на вопрос.

Что же делать дальше? Он задавал себе этот вопрос снова и снова. Единственным выходом было покинуть отель, в холле которого полно французов, что невозможно. Тем не менее, он точно должен забрать эти документы и Диану, но как только Джонсон вернется, «Асклепия» перестанет служить убежищем. Настоящий тупик.

Он слышал, как вернулась Диана. Она разговаривала с кем-то, и на мгновение он подумал, что с Джонсоном, вернувшимся раньше, чем предполагалось, возможно, будучи предупрежден предательницей Пег, но затем Стивен понял, что это голос Хирепата.

Он пошел к ней, дверь за дверью и они встретились в столовой. Ее лицо выражало обеспокоенность и удрученность.

— Мне очень, очень жаль, Стивен, любимый, но Эндрюса не было в коттедже, — сказала Диана, едва увидев его. — Он вернулся в Галифакс с картелем, которым отправили почти всех военнопленных.

— Не бери в голову, дорогая, — сказал мягко Стивен — он почувствовал безграничную жалость к ней, и не мог сказать почему. — Хирепат с тобой?

— В гостиной.

— В холле есть французы?

— Да, настоящая толпа, разговаривают и смеются, некоторые в военной форме, но ни Понте-Кане, ни Дюбрея.

Они прошли в гостиную. Хирепат поприветствовал Стивена и бросил на него обеспокоенный взгляд, но Стивен отделался неопределенным «здрасьте» и сказал, что должен написать записку.

— В моей комнате есть письменный стол, — сказала Диана, открывая дверь и показывая направление.

Какое-то время он бессмысленно пялился на бумагу, а потом написал:

«Джек, мне пришлось убить двух французов. Внизу еще французы и я не могу выбраться — они попытались убить меня сегодня утром. Я должен вытащить Диану отсюда любой ценой, а также некоторые бумаги и себя, если это вообще возможно. Уоган не подходит — только не говори этого Хирепату — не подходит и „Асклепия“. Чоут или отец Костелло, который должен поженить нас, могли бы найти Диане убежище. Я сам не свой. Джек, сделай, что сможешь. Верзила-швейцар может оказаться другом».

— Мистер Хирепат, — сказал он, возвращаясь, — могу ли я попросить Вас передать письмо капитану Обри, как только вы увидите его? Это крайне важно для меня, в ином случае я бы не осмелился побеспокоить вас.

— С радостью, — сказал Хирепат.

Они остались одни, Диана передвигалась по комнате, зажигая свечи и задергивая занавески. Время от времени она посматривала на него, а потом сказала:

— Боже мой, Стивен, я никогда не видела тебя в таком подавленном состоянии и таким бледным. Ты что-нибудь ел сегодня?

— Ни крошки, — сказал он, пытаясь улыбнуться.

— Я мигом закажу еду. А пока ее несут, ложись на мою кровать и выпей. Я думаю, уж с этим ты справишься. Налей и мне тоже.

Так он и сделал — сейчас его голова просто раскалывалась, но сказал:

— Никакой еды.

— Тебе не нравится, что я пью, не так ли? — спросила она, наливая бурбон.

— Да, — сказал он. — Ты просто портишь цвет лица, Вильерс.

— Виски влияет плохо?

— Алкоголь огрубляет кожу, уверяю, это — факт.

— Я пью немного, только когда взволнована, как сейчас, или чтобы поднять настроение. И поскольку я тоскую с тех пор, как приехала сюда, то осмелюсь сказать, что должно быть поглотила несколько галлонов. Но с тобой, Стивен, мне не будет грустно. — После длинной паузы она заговорила снова. — Помнишь, много лет назад ты спросил меня, читала ли я Чосера, а я переспросила: «Грязного старого Чосера?». А ты укорял меня за такие слова? Но, по крайней мере, он действительно говорил:

«От пьяной женщины не жди отказу,

Распутники тем пользуются сразу».

— Диана, — резко оборвал ее Стивен, — знаешь ли ты кого-нибудь в Америке… Есть ли у тебя проверенный друг, которому ты можешь доверять, и к которому можешь бежать?

— Нет, — сказала она удивленно. — Ни души. Как я могла, в моем-то положении? Почему ты спрашиваешь?

— С твоей стороны было очень любезно написать мне вчера письмо, очень, очень приятное письмо.

— Да?

— Оно ко мне так и не попало. Я нашел его в столе у Джонсона, рядом с твоими брильянтами.

— Ох, Боже мой, — воскликнула она, смертельно побледнев.

— Очевидно, мы должны бежать прежде, чем он вернется, — сказал Стивен. — Я написал Джеку, посмотрим, что он сможет сделать. Если ничего, то что ж, есть и другие возможности.

Вероятно, они и были: но какие, кроме безоглядного бегства в темноту? Его мозг не мог, не способен был справиться с проблемой быстро и решительно: мыслить четко и здраво было не в его власти.

— Я и не беспокоюсь, — сказала Диана, беря его за руку. — И не подумаю, пока ты рядом.

Глава восьмая

— Могу я видеть капитана Обри? — спросил Майкл Хирепат.

— Как вас представить? — спросил швейцар.

— Хирепат.

— Вы не мистер Хирепат.

Глядя в эти черные холодные глаза, Хирепат ответил:

— Я — сын Джорджа Хирепата. Принес капитану записку от доктора Мэтьюрина.

— Посещение запрещено. Я отнесу ее.

Индеец вскоре вернулся вместе с сестрой милосердия и уже более дружелюбным тоном сказал:

— Поднимайтесь, мисс покажет вам дорогу.

— Мистер Хирепат! — вскричал Джек, протягивая руку. — Сердечно рад вас видеть. — Дверь захлопнулась. — Проходите, присаживайтесь рядом с кроватью. Доктор не ранен?

— Нет, не то, чтобы ранен, сэр, скорее странно заторможен: я бы сказал, ошеломлен.

— Вы заметили французов, выходя из отеля?

— Да, сэр. Это их излюбленное место встреч, в холле сидело восемь или девять, военных и гражданских.

Бывший капитан всегда казался Майклу Хирепату могучим, а сейчас, сев в постели, — и того больше: он выглядел еще массивнее, шире и сердитее, чем когда-либо на борту «Леопарда». Затем, после мрачной, задумчивой паузы Джек сильным, решительным голосом сказал:

— Вы не подадите мне рубашку и бриджи?

Хирепат беспрекословно исполнил, но когда Джек снял перевязь и затолкал раненную руку в рукав, Хирепат вскричал:

— Сэр, доктор Мэтьюрин, конечно, никогда не позволил бы…

— Мои пальто и обувь в том высоком шкафчике, — было единственным ответом, — мистер Хирепат, ваш отец дома?

— Да, сэр.

— Тогда помогите мне спуститься по лестнице и покажите дорогу к его дому. Проклятая пряжка!

Хирепат нагнулся и застегнул её, подал Джеку пистолет и помог спуститься по лестнице.

— Не то, чтобы я недостаточно ловок, — заключил Джек, — но, когда пролежишь какое-то время, иногда теряешь равновесие, когда дело доходит до лестницы. Но, Богом клянусь, я не споткнусь больше.

Но в холле их остановил швейцар.

— Вам запрещено выходить, — сказал он, держа руку на засове, запирающем дверь.

Джек, насколько смог, придал лицу дружелюбное выражение и сказал:

— Я только собирался прогуляться, чтобы повидать доктора Мэтьюрина. — Его левая рука сжалась вокруг ствола пистолета, он прикинул силу удара, необходимого чтобы вырубить такого крепко сложенного человека. — У доктора неприятности, — добавил он, вспомнив записку Стивена.

Индеец открыл дверь.

— Если ему нужна моя помощь, — не меняясь в лице, сказал он, — то я к его услугам. Освобожусь через полчаса, при необходимости — быстрее.

Джек пожал ему руку, и они вышли в туман, такой же густой, как и утром.

— Представляешь, эти проклятые французские шавки набросились на Стивена этим утром. Хотели убить его, если повезет. Это как напасть на судно в нейтральном порту. Господи, покрой их язвами…

Остальная часть богохульств, которые он проревел, была неразборчива.

И все же, когда они подошли к дому, внешне Джек вполне успокоился. Он попросил Хирепата зайти первым и сообщить отцу, что Джек хочет увидеться с ним наедине, а когда его провели в кабинет, обнаружил, что этот массивный человек выглядит заинтересованным и недоумевающим, но доброжелательным.

— Рад видеть вас в своем доме, капитан Обри, — сказал он. — Прошу, садитесь, налейте стакан портвейна. Искренне надеюсь и полагаю, что это не было неблагоразумно, в таком тумане, с вашей…

— Мистер Хирепат, сэр, — сказал Джек, — я пришел в ваш дом, потому что вы — человек, которого я уважаю и которому доверяю. Я пришел просить вас об услуге. Знаю, что если вы не сможете ее оказать, если вам придется дать отказ, вы не проболтаетесь.

— Вы оказываете мне честь, сэр, — сказал Хирепат, хмуро взглянув на него, — благодарен за эту уверенность. Пожалуйста, назовите эту услугу: если вопрос в дисконтировании векселя, даже крупного векселя — не беспокойтесь.

— Вы очень добры, но все обстоит намного серьезнее, чем любой вексель, который я могу выписать.

Хирепат помрачнел. Джек на мгновение задумался и сказал:

— Мистер Хирепат, вы показывали мне два принадлежащих вам прекрасных барка, пришвартованных недалеко от «Асклепии». Когда они плавали, перед этой проклятой войной, то, осмелюсь предположить, ваши капитаны не хотели, чтобы их лучших матросов насильно завербовали. Осмелюсь даже сказать, что на кораблях есть тайники.

— Может и так, — ответил Хирепат, склонив голову набок.

— И зная вас, сэр, осмелюсь предположить, что это самые лучшие тайники, которые только возможно представить. — Хирепат улыбнулся. — Не буду ходить вокруг да около, скажу прямо: мой друг Мэтьюрин окружен шайкой французов, которые хотят его убить. Стивен затаился в отеле Франшона и не может выбраться. Я хочу вытащить его оттуда, и, с вашего позволения, спрятать на одном из барков.

Джек заметил, как на большом багровом лице Хирепата промелькнуло согласие и облегчение.

— Но и это еще не все. Буду с вами полностью откровенен — он также пристукнул пару французов по голове: уверен, никто еще не знает, но долго скрывать такое невозможно. Также Стивен хочет взять с собой английскую леди, на которой намерен жениться, миссис Вильерс, кузину моей жены.

— Доктор Мэтьюрин намерен жениться на миссис Вильерс и забрать с собой? — вскричал Хирепат, абсолютно уверенный, что, если Диана исчезнет, то Луиза Уоган займет ее место. Он также знал, что в настоящее время Луиза находится в поместье вместе с Джонсоном, и что Джонсону его Кэролайн совсем не нужна.

— Да, сэр. И что важнее, намного важнее — когда будет подходящая погода и прилив, я сам хочу сбежать и уплыть с ними на лодке, если вы можете ее одолжить. Я не давал обязательства не пытаться сбежать, и ничем не связан. Рыбачья плоскодонка подойдет. Стивен Мэтьюрин — очень ученый человек, но я не доверю ему даже пересечь на плоту лошадиную запруду, и должен плыть с ним. Итак, сэр: я изложил вам простой, исполнимый план и, клянусь честью, не думаю, что исказил что-либо или скрыл какой-то риск.

— Уверен, что нет, — сказал Хирепат, шагая взад-вперед, сложив руки за спиной. — Я очень уважаю доктора Мэтьюрина… Поражен тем, что вы мне рассказали…

— Вы хотите это немного обдумать?

— Нет, нет. Я не тороплюсь с ответом только потому, что не могу прийти к выводу, который них лучше: «Орион» или «Арктур» — имею в виду, в плане тайника. Леди и два джентльмена… это должен быть «Арктур» — намного больше места. На борту придурок сторож… однако, это не имеет никакого значения. Но, сэр, скажите мне, как вы предполагаете вытащить мистера Мэтьюрина?

— Прежде, чем предлагать какой-то план, я подумывал провести разведку местности: черная лестница, конюшни, комнаты слуг и прочее. Все, что я знаю — это то, что сообщил ваш сын, и что узнал из краткой записки Мэтьюрина. Знаю, что он находится в комнатах миссис Вильерс — ваш сын видел его там, но я совсем не знаком с местностью.

— Пусть зайдет мой мальчик, — сказал Хирепат. — Майкл, где у Франшона находятся комнаты миссис Вильерс?

— На первом этаже, сэр, на фасаде, и выходят на длинный балкон.

— Балкон? — переспросил Джек. Легкий крюк и веревка прекрасно подойдут. Но сначала нужно было обдумать другие вещи. — Скажите мне, французы в холле казались обеспокоенными, взволнованными, подавленными? Были ли они вооружены, общались ли с персоналом отеля или официальными лицами?

— Вовсе нет, сэр, — отвечал младший Хирепат. — Смеялись и разговаривали, как в кафе или клубе. Что же касается оружия — у офицеров были сабли, но ничего другого я не приметил.

Джек попросил Майкла нарисовать план отеля: труд долгий и малоуспешный — молодой Хирепат не был одарен ни художественными способностями, ни зрительной памятью. Время от времени его отец, который знал отель хорошо, добавлял коридор или лестничный пролет, но через какое-то время предоставил все Майклу, а сам шагал взад-вперед или смотрел на туман из окна.

— Придумал, — вскричал он, наконец, прерывая их. — Придумал. Осенило. Корзина для грязного белья и жженая пробка. Доктор Мэтьюрин весит не больше девяти стоунов. Капитан Обри, мой сторож на «Арктуре» — чернокожий: давайте вымажем жженой пробкой ваше лицо и руки, чтобы вы могли занять его место. Самого сторожа я отошлю в Салем или Марблхед, никто не заметит подмены, а если и заметит, то не задумается. Отелло! — вскричал он.

Лицо Хирепата сияло, побагровев от возбуждения и предстоящего триумфа, глаза из тускло-рачьих стали молодыми и блестящими. Возможно, даже слишком молодыми, подумали Джек с Майклом, с удивлением глядя на него: слишком молодыми и немного пьяными. Но уровень жидкости в графине не уменьшился и на стакан и, если уж не голос, то рука и поступь старика были тверды.

— Отелло! Вы уже раскусили моего Фальстафа, сэр, уверен? Ха-ха, мы перехитрим французов, прокляни Господь их мошеннические уловки. Я испытываю огромнейшее уважение к доктору Мэтьюрину.

— Я не совсем вас понял, сэр, — сказал Джек.

— Отчего же, Фальстаф и корзина для грязного белья, не припоминаете? В пьесе они унесли его в корзине для грязного белья, хотя он весил в пять раз больше доктора. У нас есть такая огромная корзина. Майкл, сбегай и спроси свою тетку, где находится огромная корзина. Господь меня любит, — сказал он, — я снова чувствую себя молодым. Мы унесем его прямо под их сифилитичными французскими носами. Из ее… ее знакомства с мистером Джонсоном, полагаю, что леди вне опасности? Извиняюсь за нескромность.

— Полагаю, она может приходить и уходить, как ей вздумается, — сказал Джек. — По крайней мере, пока не вернулся Джонсон. А он, насколько понимаю, сегодня вечером занят.

Они понимали друг друга, понимали чем именно занят Джонсон, и когда Майкл Хирепат вернулся, внешность явно выдавала их.

— Корзину трогать нельзя — она в прачечной полная грязной одежды, — доложил Майкл.

— Выбрось ее оттуда и принеси корзину сюда, — приказал мистер Хирепат. — Нет. Сначала скажи Авденаго, что мне нужна карета — править буду сам, — а затем сгоняй на «Арктур» и отошли Джо в Салем: дай ему какое-нибудь срочное сообщение для Джона Куинси, которое нужно отвезти сразу. Проследи, чтобы он ушел с корабля, и забери у него связку ключей. Скажи, чтобы поднялся на борт «Спики» и оставаться там, пока я не пошлю за ним. Итак, сэр, что вы думаете о моем плане? Простой и исполнимый, а? Поскольку я сам человек простой, то и вещи люблю простые и открытые: как, полагаю, и вы сами.

— В самом деле, сэр, план очень хороший, — сказал Джек. — И у него огромные преимущества — их слишком много, чтобы пересказывать. Но дайте мне возможность скорректировать его после того как осмотримся на месте — вдруг появится нечто непредвиденное. Полагаю, что балкон может быть полезен и, возможно, неплохо взять крюк и, скажем, саженей десять крепкой веревки.

— Как пожелаете, хотя я сомневаюсь, что вы вообще увидите свой балкон — туман сгущается: отсюда теперь я едва могу различить свет у соседа, Доусона, хотя полчаса назад тот виднелся довольно четко. Единственное, что меня волнует, так это мои чернокожие, которые понесут корзину.

— Они обязательно должны быть чернокожими?

— Нет. Но это покажется более естественным и пройдет незамеченным.

— Если вы меня покрасите, как предлагали ранее, я могу стать одним из них.

— Но ваша рука, уважаемый сэр, ваша рука, и общее состояние здоровья?

— Моя левая рука еще никогда не была здоровее и, уже достаточно сильна, чтобы нести половинку Мэтьюрина. Смотрите.

Он огляделся вокруг в поисках какого-нибудь тяжелого предмета, склонился над высокой мраморной тумбой и высоко поднял ее.

— И все же, сэр, — продолжил он, — подумав, полагаю, что мы должны сначала разведать обстановку. Операция по захвату корабля, если не знаешь гавань и течения, часто заканчивается бессмысленной тратой жизней. Конечно, отошлите своего сторожа, а пока ваш сын не вернулся, мы сможем взвесить наши предложения, посоветоваться и все обдумать.

— Очень хорошо. Майкл, возьми маленькую кобылку.

Пауза оказалась краткой, и мистер Хирепат заполнил ее, нарисовав улучшенный план отеля, принеся корзину, несколько пробок, веревку и крюк, зарядив мушкетон и три кавалерийских пистолета двойным зарядом пороха и пуль. Он был возбужден как мальчишка, и было ясно, что ему хочется сделать все сразу: даже упоминание о разведке ему не нравилось — он надеялся нанести главный удар, как часто называл его, одним махом. По большей части его ум был занят поиском второго негра, и тогда-то Джек подумал об индейском привратнике. Но насколько на него можно положиться? Будут вопросы, много вопросов, когда найдут мертвых французов, и Джеку не хотелось, чтобы их всех троих обнаружили в тайнике на борту «Арктура». Не хотел он и чтобы Хирепат совал голову в петлю.

— Есть еще один небольшой момент, который нужно обдумать, — сказал Джек, — кто подержит лошадей, если только вы не останетесь на козлах?

— О, что до этого, — сказал Хирепат, — то любой уличный мальчишка подержит. Всегда найдутся уличные мальчики, шатающиеся вокруг отеля, чтобы подержать лошадей.

— Верно, — сказал Джек, — но разве ваш уличный мальчишка не узнает мистера Хирепата?

— О, — сказал мистер Хирепат. — О да, действительно: мне лучше всего оставаться на козлах, в тени.

Джек взглянул ему в глаза. «Лучше бы я не трогал этой темы», — поразмыслил он и сказал:

— Могу я попросить у вас штатское пальто, мистер Хирепат? Эполеты весьма заметны, даже туманной ночью.

Разумеется, Джек был заметной фигурой в мундире пост-капитана, за исключением сабли, которую пришлось сдать.

— Возможно, ливрея слуги или, еще лучше, сюртук и простая круглая шляпа, если есть под рукой.

— Вы подумали обо всем, — сказал Хирепат и поспешно вышел. — Его энтузиазм, на мгновение затухший, вспыхнул снова, когда он предложил Джеку на выбор различные пальто и тот согласился на потертый габардин мрачного цвета. — Но мы должны убрать ваши волосы, уважаемый сэр, прежде чем превратим вас в убедительного черномазого.

Волосы Джека были длинными и желтыми, он носил их собранными вместе и перевязанными на уровне лопаток черной лентой.

— Принесу ножницы. И теперь я подумал, что сок грецкого ореха подойдет намного лучше, чем жженная пробка. Вы не будете возражать против сока грецкого ореха, капитан Обри?

— Да никогда в жизни, — сказал Джек. — Как только мы изучим окрестности и выработаем окончательный план, вы можете окрасить меня с головы до пят и, если изволите, обрезать волосы.

Они притихли, прислушиваясь к возвращению Майкла. Хирепат возился с корзиной для грязного белья, мушкетоном и веревкой, принес один потайной фонарь и два обычных, и корзинку с едой для тайника, Джек изучал план. Он не сожалел о своем шаге — единственно возможном для него, но сожалел о рвении старого Хирепата. Джек не был уверен в том, как старый джентльмен поведет себя, если их предприятие из игры превратиться во серьезное, возможно, очень кровавое дело, и очень переживал, что еще слишком рано. Для такой операции, чем позднее и безлюднее, тем лучше, и ему предстояло сдерживать Хирепата. Не видел он потребности и в неграх. Слуги из отеля будут более естественны.

— Он здесь, — сказал Хирепат и мгновение спустя вошел его сын. — Все хорошо, Майкл?

— Да, сэр. Джо на пути в Салем на телеге Гуча. Карета ждет во дворе, а Авденаго я отправил спать.

— Молодчина. Теперь давайте загрузим все вещи: они как раз войдут в корзину для грязного белья. Аккуратнее с мушкетоном. Поторапливайтесь, поторапливайтесь. Теперь, сэр, сюда, пожалуйста.

— Во-первых, — сказал уверенно Джек, — я прошу отвезти меня к барку. Это — основное правило тактики — убедиться в путях отступления.

Его тон был так убедителен, так авторитетен, что мистер Хирепат не возражал, хотя выглядел немного недовольным.

Хирепат залез на козлы, и они выкатили с конного двора. Джеку сразу стало ясно, что мистер Хирепат умелым извозчиком не является. Они со скрежетом зацепили круглый валун на углу улицы. Волнение возницы передалось лошадям и, несмотря на туман, карета скоро запрыгала и заскрежетала по мостовой в таком темпе, что пассажиры были вынуждены крепко вцепиться, в то время как мистер Хирепат настойчиво продолжал:

— Но, Роджер. Полегче, Бесс. Полегче, Роб. Эй, там!

Они почти врезались в двух пьяных солдат и оттеснили один кабриолет прямо на тротуар, но к счастью, движения на улицах было мало, и по мере приближения к гавани лошади успокоились. Хирепат заехал в свою обычную таверну — или, скорее, кони привезли его туда, — и по причалам они пошли к «Арктуру», неся фонарь и корзинку с едой.

— А теперь, сэр, — сказал мистер Хирепат, ведя их вниз, — я покажу нечто, что, как полагаю, удивит вас.

Вниз, туда, где пахло смолой, такелажем и трюмной водой, потом в корму, в хлебную кладовую. И вот они стоят внутри: пустое пространство, полностью обитое листовым железом, против крыс, и все еще пахнущее сухарями. Мистер Хирепат нажимал на деревянные планки, к которым крепились листы железа, дергал их, стучал по панелям, издававшим один и тот же полый грохот.

— Где же это? — бормотал он. — Проклятье, мои глаза, могу поклясться… видел это сотню раз.

— Полагаю, вот эта, сэр, — сказал его сын, поворачивая планку. Металлический лист откинулся вверх на петлях, открывая каморку, где могли спрятаться на время обыска корабля четыре или пять человек.

— Вот! Только посмотрите на это, — вскричал мистер Хирепат. — Говорил же, что смогу удивить вас.

И отец, и сын были жутко довольны, и у Джека не хватило духа сказать, что он видел подобное с полдюжины раз, по крайней мере, когда еще мичманом или лейтенантом его посылали на торговые корабли для принудительной вербовки всех, кого сможет найти. Но упавшее настроение немного приподнялось, когда он подумал, что это собьет с толку сухопутных крыс, и что хотя офицеры Королевского флота могли бы обнаружить это с легкостью, то у офицеров американского флота нет практики подобного рода, так как они никогда не занимались принудительной вербовкой: их команды составлены из отборных добровольцев. Все же, с другой стороны, множество американских моряков скрывалось от мобилизации в бочках, в кладовой или подобных местах, и многие из американских офицеров ранее командовали торговыми судами.

Мистер Хирепат показал защелку изнутри, которая откидывала створку, убрал внутрь корзинку и дал запасной набор ключей.

— Теперь, сэр, — сказал он, глядя в свете фонаря на часы, — теперь на нашу разведку. Становится поздно.

Когда они подъехали к отелю, до наступления темноты оставалось еще слишком долго. Столкновение в начале поездки повредило внутренний постромок, который разорвался совсем, когда мистер Хирепат врезался в стоявшую ручную тележку по пути из гавани.

Имевшаяся у них веревка сгодилась для починки, но это был долгий и кропотливый труд: фонари к тому времени прогорели, и их следовало вновь зажечь внутри кареты, потайной же фонарь давал слабый свет. Своенравные лошади все время беспокоились. Инцидент произошел на углу Вашингтон-стрит, и хотя большая часть Бостона уже спала, собралась небольшая толпа, подавая советы, а двое из них даже обратились к мистеру Хирепату по имени.

В начальной стадии починки Хирепат был болтлив, полон предложений, стремился что-то сделать, но к моменту, когда Джек скрепил и починил постромок при помощи крепкого троса и задней половины бича, Хирепат успокоился, хотя и был склонен искать виновных и обижаться. Когда, наконец, они подъехали к отелю, он почти замолк.

Джеку эти симптомы были хорошо знакомы: довольно часто видел их во время длинного броска на шлюпках к враждебному берегу, перед тем, как батареи откроют огонь. Молодой Хирепат, напротив, был спокоен, уверен, не дергался, сносил упреки отца с исключительным терпением.

Было уже поздно, слишком поздно для уличных мальчишек, которые могли бы подержать лошадей. Настолько поздно, что в отеле не подавал никаких признаков жизни, кроме пения в баре: «Marlbrouk s'en va-t-en guerre, mironton mironton mirontaine»[55] и огней в холле.

Джек нацелил подзорную трубу на фасад и стал внимательно разглядывать его. Пока чинили постромок, с норд-веста подул бриз, и хотя туман все еще был довольно плотным, между дрейфующими полосами он различил очертания балкона. Карета остановилась, но не прямо напротив входа, а немного вниз по улице. Джек вышел и сказал Майклу Хирепату:

— Загляните в отель. Осмотритесь, что к чему, скажете, что мы здесь и возвращайтесь. Вы в порядке, Хирепат, или нет?

— Да, сэр, — ответил молодой Хирепат.

Майкл прошел по тротуару в отель, свет из открывшейся двери упал на тонкий туман, а пение стало громче: «Marlbrouk ne revient plus».[56]

Джек прошелся вокруг лошадей — правая передняя была особенно беспокойной и доставляла неприятности, вся упряжка вообще казалась тревожной и возбужденной, и кошка, пересекавшая улицу с котенком во рту, заставила лошадей подпрыгнуть. Со своей позиции Джек изучал отель. Глаз сразу зацепился за шкив, оставленный рабочими и свисающую веревку — это сулило большие возможности. Двое мужчин прошли мимо, когда они посмотрели на карету, Джек сделал вид, что занят с гужем, а мистер Хирепат поднял воротник пальто, спрятав в него лицо, и натянул шляпу еще глубже. Еще один быстро прошел, что-то бормоча под нос. Их миновали глубоко погруженные в беседу мистер Эванс с «Конститьюшн» вместе с коллегой. Потом темнокожая женщина с большой плоской закрытой корзиной на голове.

Мистер Хирепат снова обрел дар речи и, стоя у подножки повозки, разразился безудержным потоком слов, адресованных наполовину самому себе, наполовину Джеку.

— Как же он долго… Я бы сделал в два раза быстрее… всегда то же самое, мешкает, мешкает… нужно было начать намного раньше, как я говорил… Тсс! Кто-то переходит улицу… Я не так молод, как раньше, капитан Обри. Эти вещи хороши для молодых… Как же он долго, проклятый дурак, мальчишка… разве не холодно? Мои ноги как глыбы льда… Вы знаете, капитан Обри, я — известный гражданин, член городского собрания, любой может узнать меня. Это был преподобный Чорли… намного умнее мне сидеть в карете, если вы сядете на козлы.

— Так и сделаю, — сказал Джек. — Но сначала я загляну за угол, посмотрю, что можно увидеть с этой позиции.

Его мысли были быстрыми и четкими: пение внутри никак не походило ни на осаду, ни на засаду, балкон же являлся даром небес, даже с его раненной рукой: та неприятно раздулась и ослабла, но, тем не менее, подняться он сможет. Его обуревало упоительное предвкушение боя: сердце бьется быстро, но все под контролем. Пока он смотрел на закрытое ставнями окно Дианы, освежающий бриз на щеке усилил это впечатление и все же он скрестил пальцы.

Сидя позади ставней, рядом с парой сгоревших почти до основания свечей, Стивен читал книгу Джонсона, и тут они услышали стук в дверь.

— О Боже, это Джонсон, — прошептала Диана.

Стук повторился, и она спросила высоким резким голосом:

— Что случилось?

— Мистер Майкл спрашивает, может ли миссис Вильерс принять его, — ответил старческий голос швейцара отеля, почти единственного, кто оставался на службе.

— Да, да. Попросите, его подняться.

Потекли неестественно длительные минуты ожидания и вот, наконец, сам Майкл.

— Извините, что задержался, — сказал он. — Ждал пока уйдет последний французский офицер. Они уже у двери, спорят и смеются: один из них пьян. Через несколько минут мы можем идти. Капитан Обри и мой отец с каретой внизу. Я спущусь, посмотрю, как французы уйдут, и сообщу вам.

— Мы будем готовы, — сказал Стивен, вскакивая. — Диана, захвати какую-нибудь одежду.

Он поспешил обратно в комнату Джонсона, сделал быструю, аккуратную выборку из бумаг. В колеблющимся свете свечи восковое лицо Дюбрея, белеющее в дверном проеме в уборную, казалось двигалось, теряло ужасную маску смерти. Потом он вернулся и сел с бумагами на колене — тяжелая кипа.

— Стивен, — прошептала Диана, — ты сказал, что мои бриллианты у Джонсона в столе. Он открыт сейчас?

— Да. Но не ходи туда, Диана: увидишь крайне неприглядное зрелище.

— Вот еще, — сказала она, — не беспокойся. Они мои, я заработала их.

Оставляя следы, она вернулась с ювелирным футляром в руках.

— Я имею в виду, — сказала она, — принимая его отвратительных гостей-политиканов и переводами…

Стивен опустил глаза. Диана, которую он знал, никогда бы не сказала первых слов, а если по какой-то невероятной случайности так случилось, никогда бы не оправдывалась. Втайне она осознавала это.

— Я и не знала, что ты имеешь какое-либо отношение к шпионажу, Мэтьюрин.

— А я и не имею, — ответил он. — Но я знаком с офицером военной разведки в Галифаксе, и эти бумаги могут ему пригодиться.

Хирепат просунул в дверь голову.

— Они выходят, — сказал он. — Во внешнем холле. Давайте спускаться.

Майкл взял маленький саквояж Дианы, и они медленно спустились по лестнице в пустой холл. Старик-швейцар удалялся от них, гася свечи в баре.

В это же самое время французы, движимые любопытством, вывалились на улицу, вопя и размахивая шляпами. Карета немедленно пришла в движение, и уже набрала скорость, проезжая мимо Джека, стоявшего на углу улицы. Французы некоторое время бежали за каретой, громко крича и улюлюкая, миновали Джека, а затем, все еще выкрикивая и смеясь, исчезли в тумане. Было слышно, как лошади с рыси перешли в галоп.

Обернувшись, Джек увидел, как его друзья вышли из отеля и стояли, неуверенно оглядываясь. Когда в холле погас свет, Джек присоединился к ним, и, ведя их за угол, сказал:

— Лошади понесли. Там еще остались французы?

— Нет, сэр, — ответил Хирепат.

— Кузина Диана, ваш слуга. Стивен, как дела? Не ранен? Дайте мне свою связку. Хирепат, я безгранично вам обязан, ей-Богу. Можете показать нам дорогу вниз к гавани?

— Самая тихая дорога — этим переулком, — сказал Хирепат. — Она проходит мимо моего дома. Зайдете передохнуть или подкрепиться?

— Нет, благодарю вас, — сказал Джек. — Чем скорее мы окажемся на борту, тем лучше. Но спешить не следует. Мы должны идти естественно.

Звук их шагов раздавались на пустых улицах. Пока они шли, появилась луна, сначала едва заметная, а затем, когда бриз разогнал туман, довольно ясная. Она виднелась большую часть времени: серповидная, изогнутая, плывущая на северо-запад среди высоких облаков и изливающая призрачный свет. Пара кошек, спящая свинья, беспокойный крик ребенка с дальнего конца низенького и запущенного домика Хирепата.

— Это Кэролайн, — сказал он.

Майкл вошел, крик прекратился, немного погодя он вернулся с фонарем, при свете которого Стивен осмотрел раненную руку Джека, и подвесил ее на перевязь из шейного платка, молча забрав книги и бумаги.

В пять минут они оказались на пустынном, залитом лунным светом причале, проходя вдоль скрипевших и стонавших, раскачивающихся от прибывающего прилива судов. Хирепат провел их на борт «Арктура», затем вниз, в хлебную кладовую, откинул металлическую створку. Немного поколебавшись, Диана залезла внутрь, за ней Стивен: никто не произнес и пары слов с момента выхода из отеля. И действительно, с того момента напряжение только нарастало.

— Позади вас корзинка с едой, — все еще очень тихо сказал Хирепат. — Завтра принесу еще.

Диана заговорила, и заговорила любезно: она крайне признательна мистеру Хирепату за этот вечер, больше, чем можно выразить; невозможно даже сказать, как она восхищается его хладнокровием. Она просила поцеловать за нее очаровательную Кэролайн, надеялась, что сможет снова увидеть его после того, как Майкл отдохнет — никто не заслужил этого больше, чем он. И если он принесет немного молока, она будет крайне благодарна.

Джек прогулялся с ним до границы квартердека, поглядел на небо и сказал:

— Хирепат, вы поступили с нами благородно. Благородно, клянусь честью. Но мы еще не выбрались. Завтра поднимется дьявольски оглушительный шум и гам, и я беспокоюсь о вашем отце. Не подумайте, что я хоть капельку в нем сомневаюсь: после такой доброты было бы печально и недостойно говорить так. Но он — пожилой джентльмен — старше, чем я полагал. И если они начнут его допрашивать, то вкупе с шоком прошедшего вечера, понесшими лошадями, он может наговорить лишнего — понимаете меня?

— Да, сэр.

— Мы, ваш отец и я, говорили о лодке, думаю еще до вашего прихода, чтобы, когда будет подходящая погода и прилив, я мог увезти доктора и миссис Вильерс далеко отсюда. Но теперь, кажется, время пришло и прилив подходящий — в верхней точке. С другой стороны, вашего отца сейчас нет, а завтра может оказаться слишком поздно. Вы могли бы найти мне лодку?

— У борта пришвартована лодка Джо, сэр. Но это всего лишь старая шаланда с обшивкой внакрой на которой Джо рыбачит, она не переживет ни открытого моря, ни даже шквала в гавани. Уверен, вам не удастся добраться в ней до Галифакса.

— Грант доплыл до Мыса на куттере. Но, надеюсь, мне не придется плыть так далеко. Можно на неё взглянуть?

Хирепат пересек палубу, подошел к поручням правого борта, нашел веревку и потянул: уродливое, угловатое создание явилось из мрака, проплыло вдоль борта и вошло в полосу лунного света. Обмотанный веревкой предмет лежал по всей длине, три горшка мерцали в лунном свете как глаза.

— Это должно быть мачта и парус, — сказал Хирепат, — а это горшки с приманкой. Я отсюда их чую.

Джек окинул все долгим внимательным взглядом.

— В высшей точке прилива, — сказал он, — я погружусь на нее и выскользну с отливом. Вы с нами, Хирепат? Возьму вас мичманом на любое судно, которым командую, и вы снова станете помощником хирурга. В Бостоне же для вас все может обернуться неприятно.

— О, нет, сэр, — сказал Хирепат. — Этого не случиться никогда. Хотя я очень признателен вам за заботу. У меня есть то, что меня удерживает здесь… и затем, вы же знаете, мы — враги.

— Ей-Богу, в самом деле. Я и забыл. Мне трудно воспринимать вас как врага, Хирепат.

— Нужно вам помочь с установкой мачты? С вашей рукой будет неудобно.

Когда с мачтой было покончено, молодой Хирепат ушел. Джек стоял, облокотившись на перила, глядел на лодку и на вход в залитую лунным светом гавань, смутные очертания островов и мощных батарей. Прилив нарастал, уровень воды постоянно повышался, кранцы скрипели. Палуба постепенно «Арктура» поднималась над причалом.

Капитан непрерывно наблюдал за прибывающей водой, покачиванием маленьких лодок и их буев, изменчивым небом — моряк внутри него проснулся — и все время его слух был насторожен, хотя в этот час было маловероятно, что в городе поднимется шум, а отряды побегут по побережью, обыскивая корабли. Он взвесил множество альтернативных вариантов действий: если бриз подведет, и его прогнозы потерпят неудачу. И воспарив над всем этим, мысли его уплыли далеко: в сторону Англии и, конечно, Софи, а также «Акасты», обещанном назначении, возможности столкновения, которое могло бы более-менее выровнять баланс и прогнать черную тоску, овладевшую им начиная с первого часа пребывания на «Яве». «Герьер», «Македониан» и «Ява» — это больше, чем человек способен вынести.

Не так давно Стивен назвал его очень суеверным. Возможно, так и есть — он твердо верил в удачу, как предсказанную различными предзнаменованиями (некоторые из них достаточно обыденные, такие как наличие звезды Арктур на небе), так и чувством, которое невозможно определить, (однако особенно сильная уверенность основывалась на нем). И оно говорило ему, что прилив благоприятствует. Сейчас капитан чувствовал это, и хотя из обычного благоговения не осмелился оформить это словесно даже в самом отдаленном уголке мозга, он верил, что все получится.

С другой стороны, Джек ощущал ауру неудачи вокруг Дианы. Неудачи нависшей над ней. Он не хотел находиться рядом с ней внизу. Она была невезучей и принесла несчастье. Хотя он испытывал к ней крайнюю признательность, и ему нравилось, как она держалась до сих пор — никакого жеманства, припадков, жалоб — он хотел, чтобы ее не было. Но из-за Стивена не мог ничего сказать. Он видел, как тот мучился из-за нее и ради нее эти последние годы, поэтому ничего не мог сказать. Возможно, будет правильно, если, в конце концов, она будет с ним. В мертвой тишине ночной вахты, собачьей вахты, Джеку казалось, что он слышит их голоса глубоко внизу.

Но период затишья заканчивался. Первые фургоны утра понедельника прогрохотали где-то в городе, неподалеку от гавани, вдали справа он слышал скрип телег. Прилив почти достиг максимума, скорость притока уровня воды уменьшилась за последние полчаса, и маленькие лодочки — их было великое множество: прогулочные лодки, рыболовные суда, несколько яхт — больше не натягивали буи. До захода луны оставалось не более ширины ладони.

— Джо, — послышалось из темноты под кормой «Арктура». — Джо. Ты выхоудишь?

— Я не Джо, — ответил Джек.

— Тогда ктоу ты? — спросили с лодки, теперь видимой.

— Джек.

— А где Джо?

— Уехал в Салем.

— Ты выхоудишь, Джек?

— Возможно.

— У тебя есть приманка, Джек?

— Нет.

— Да пошел ты, Джек.

— Да пошел ты сам, приятель, — мягко ответил Джек.

Он наблюдал, как на лодке, тихо ругаясь, табанили весла, подняли парус, и она заскользила по стоячей воде прочь. Джек, нащупывая путь, спустился в кормовую часть, в хлебную кладовую. Он видел свет, просачивающийся через стыки в откидывающемся листе железа, постучал и услышал низкий голос Дианы:

— Кто там?

— Джек, — ответил он.

Откидная створка распахнулась, в свете затененного фонаря показалась Диана с пистолетом на коленях. Воздух был спертый, и фонарь едва светил. Она приложила палец к губам и сказала:

— Тсс. Он съел все, что было в корзине, и теперь крепко спит. Стивен ничего не ел весь день. Можешь это представить?

Некоторая часть его мозга тоже не отказалась бы от завтрака — в животе уже давно бурчало, и он почувствовал острое разочарование.

— Что ж, придется его разбудить. Мы пересаживаемся в лодку: прилив почти в высшей отметке.

Они растолкали Стивена, привели в его состояние бодрствования и вывели на палубу, захватив связку с бумагами. Для судна такого размера фальшборт «Арктура» не был высок, но даже в этом случае смутные очертания лодки виднелись далеко внизу.

— Мы должны сменить судно? — спросил Стивен.

— Полагаю, что должны, — ответил Джек.

— Не было бы лучше подождать, пока уровень прилива повысится и поднимет лодку немного повыше, немного ближе к палубе?

— Их относительное положение останется таким же, уверяю тебя. Кроме того, прилив уже в высшей точке. Давай, Стивен, ты часто прыгал в лодку и с большей высоты, чем эта.

— Я подумал о Диане.

— Хм, Диана — она легко спустится вниз — ты подашь ей руку через борт, а я приму ее в лодке. Диана, где твой саквояж? Стивен, подтяни этот трос и отпускай помалу, когда я дам знать.

Джек перешагнул через поручень, спрыгнул на грот-руслени, левой рукой схватился за юферс и спустился в лодку.

— Опускай, — скомандовал он, и небольшой чемодан спустился. — Теперь Диана. Он направил ее ноги на руслени, — Подбери свои юбки и прыгай.

— К черту юбки, — сказала Диана и прыгнула.

Он в полной мере прочувствовал удар здоровой рукой.

— Поймал. Теперь тебя никто не назовет падшей женщиной, Диана, — сказал он, опуская ее среди горшков с приманкой и мощного, всепроникающего запаха разлагающегося кальмара, и покраснев в темноте.

— Стивен, давай! — скомандовал он.

Повозки, двигающиеся вдоль причала, несколько фонарей, голоса на входе в гавань, прыгающие огни.

— Джек, у тебя есть кусок веревки в кармане? Я не могу спуститься вниз, не привязав мой сверток.

— Бедняжка, — прошептала Диана, — он все еще не проснулся.

Она перепрыгнула через борт как мальчишка, сняла свой платок, завернула в него бумаги, завязала углы вместе и бросила в лодку.

— Через какое-то время мы, наконец, отплывем, я полагаю, — сказал Джек, скорее сам себе, закрепляя румпель. И когда, наконец, все спустились, добавил. — Диана, спрячься впереди и не показывайся. Стивен, вот уключины: греби прямо вперед. Отваливаем.

Он оттолкнулся — борт «Арктура» стал удаляться, Стивен сделал несколько эффективных гребков.

— Шабаш, — сказал Джек. — Потяни за фал — нет, за фал. Смерть Господня — ходом выбирай. Навались, Стивен. Закрепи. Оберни пару раз вокруг кнехта, кнехта.

Плоскодонка сильно накренилась. Джек все бросил, прыгнул вперед, сделал два оборота вокруг кнехта и проскользнул обратно к румпелю. Парус наполнился, Джек лег в крутой бакштаг, и шаланда направилась в сторону выхода в море.

— Этой ночью ты крайне раздражителен, Джек, — сказал Стивен. — Как ты можешь ожидать, что я пойму ваш тайный язык без некоторого раздумья? Бога ради, я же не жду, что ты поймешь медицинский жаргон, не дав тебе время, чтобы обдумать этимологию.

— Не знать различий между фалом и парусом, после стольких лет в море: это сверх человеческого понимания, — сказал Джек.

— Ты довольно любезное и обходительное создание на суше, — сказал Стивен, — но, оказавшись в море, становишься прагматичным и деспотичным, настоящим властелином — сделай это, сделай то, шрабашьте булявые друки сюда, — вообще ничего любезного. Без сомнения — это плод давней привычки командовать, но это нельзя считать дружелюбным.

Диана ничего не сказала. У нее был большой опыт, и она знала: для того, чтобы мужчины были в принципе терпимыми, их нужно сначала накормить. Она также чувствовала первые позывы морской болезни — моряк из нее был никакой — и боялась того, что должно случиться.

Скроенная внахлест плоскодонка выглядела жалким подобием лодки, но на самом деле, как только Джек привык к ней, то обнаружил, что она вполне хорошо управляется, если не считать некоторой рыскливости и почти феноменального сноса: ее днище было совершенно плоским, и от ветра она скользила боком почти также быстро и сильно, как и продвигалась вперед. Однако, с подветренной стороны имелось много места, и поскольку у Джека не было нужды опасаться мелководья в посудине, осадка которой не превышала и шести дюймов, он направил нос в сторону мыса Шерли, чтобы достичь длинного острова.

В огромной внешней гавани они не были одиноки: еще несколько рыболовецких суденышек выплывали из гавани, а по правому борту, вдали глубоководного канала, вырисовывался «Чезапик». В его кормовой каюте горели огни — Лоуренс уже встал, и, как разглядел Джек, утреннюю вахту тоже подняли. Все больше огней появлялось в каждом люке и полуоткрытых портах по всей длине главной палубы и через милю водной глади, он слышал голоса боцманских помощников — такой знакомый шум, как на всех кораблях, на которых служил.

Да, тишина ночи быстро исчезала. Над головой кричали едва различимые чайки, а когда Обри поглядел за корму, то увидел просыпающийся в основании залива Бостон, огни которого очерчивали береговую линию. Но большой нужды в них уже не было: Сатурн закатился, вслед за луной, чтобы взойти над Тартарией, и на востоке уже светлело.

Вперед и вперед, только вперед, прочь от суши. Вода проносится за бортом, парус трепещет в руке, румпель под коленом. Бриз был слабым, но при помощи мощного отлива они делали четыре или пять узлов по отношению к берегу, и теперь Джек мог почувствовать начало истинного океана, волнение открытого моря, хотя и сильно ослабленное длинным островом.

— Что не так? — внезапно спросил он.

— Диане плохо, — ответил Стивен.

— Ох-хо-хо, бедолага. Пусть перегнется с подветренной стороны.

Полоса света впереди увеличивалась, и длинный остров выглядел уже не пятном, а резко очерченной темной массой на дистанции пушечного выстрела. Диана скрючилась на дне лодки.

«Нужно пройти через худшее, чтобы стало лучше», — размышлял Джек, бесстрастно глядя на нее.

Косяк чаек пролетел над головой, издавая свой обычный грубый циничный смех. Испражнения птиц сыпались в лодку. А беглецы продолжали путь. Ветер отходил к носу — при таком сносе ему, вероятно, придется лавировать, чтобы обойти мыс. По мере продвижения вперед бриз слабел: восходящее солнце может проглотить его совсем. Главное не упустить ни дуновения бриза.

— Нельзя терять ни минуты, — сказал Джек.

А лавировка приведет к потере многих. Вглядываясь из-под паруса, он наблюдал, как приближается берег острова, теперь довольно четко видимый, с людьми, идущими по берегу, полосой пены у мыса. Все ближе и ближе: он отпустил парус и схватил весло, веря, что сильное отливное течение поможет обогнуть мыс. Несколько ударов о дно, толчок от скалы, и дело сделало. Человек с острова окликнул их. Джек помахал рукой, убрал парус, и вот они уже столкнулись с волнением, идущим с юго-востока навстречу отливу. Плоскодонка сразу начала неуклюжий танец, и звуки сухой рвоты на носу возобновились.

— Накрой ее моим пальто, — сказал Джек, легко снимая его: раненная рука не была продета в рукав.

Стивен уже укрыл ее своим, но Диана все еще судорожно дрожала, стиснув зубы и сжав кулаки.

Теперь впереди были остров Лоуэлла, сборище рыболовецких суденышек, яркие лучи солнца, врезающиеся с востока в синее небо; а вот показался и сам сверкающий край солнца, на мгновение терпимый взгляду, а затем слишком яркий. Бриз стал порывистым и капризным, внезапно ударил прямо в корму и сильный порыв бросил нос плоскодонки в поднимающуюся волну. Диану промочило: она не двигалась и не стонала, затихнув на носу.

— Вычерпывай воду горшками с приманкой, — сказал Джек. — Впереди остров Лоуэлла. Полагаю, обогнем его с наветренной стороны.

— Да? Очень хорошо. В этих горшках что-то клейкое: вижу голову десятиногого рака.

— Выбрось, — сказал Джек, — и вычерпывай.

— Это, как я полагаю, рыболовные суда, которые отчалили раньше нас, — сказал Стивен, вычерпывая воду, и кивнув в сторону лодок впереди. — Но что вот это?

От южной оконечности длинного острова по яркому морю несся катер: на банках по два гребца гребли мощно и быстро прямо навстречу ветру. Курс катера пересечется с плоскодонкой очень скоро, учитывая, как налегают гребцы.

— Ты мог бы плыть немного быстрее, как думаешь? — спросил Стивен.

Джек покачал головой, шагнул вперед и медленно опустил парус. Катер мчался к ним: люди вооружены — перевязи через плечо, абордажные сабли, томагавки и пистолеты, а на кормовом люке офицер быстро нагнулся в сторону гребцов, выкрикивая:

— Навались! Навались!

Старшина катера приподнялся со своего места и проревел:

— Эй, с дороги!

Лодки бросились врассыпную, катер пронесся сквозь них, повернул налево по длинной дуге, которая прошла мимо северной оконечности большого острова, и, все еще на гоночной скорости, исчез.

— Это Лоуренс тренирует абордажную команду, — заключил Джек, когда снова поднял парус. — Он требовательный капитан, все правильно.

Джек обнаружил, что сердце бьется в два раза чаще.

— При таком темпе они вернутся на борт «Чезапика» минут через двадцать, несмотря на отлив. Как там Диана?

— Определенно в прострации, легкой прострации.

Они посмотрели на нее: зеленая, волосы прилипли к мокрому лицу, глаза закрыты, рот плотно сжат — вид как у уже умирающей, но еще упорно сопротивляющегося уходу. Стивен вытер ее щеку.

— Постараюсь уменьшить качку, — сказал Джек. — Ты бы убрал горшки с приманкой и этот старый мешок из-под ее головы — возможно, ей не нравится запах.

От острова Лоуэлла Джек направил лодку в море, на юг, чтобы ослабить качку. На юг, туда, где батарея с подветренной стороны, через канал, и там, миновав южный мыс, он увидел то, что его душа так жаждала видеть: за самым северным из островов Брюстера показались брамсели и марсели судна, входящего в залив со стороны Грейвз.

Без подзорной трубы он не мог поклясться, что это «Шэннон», и ничего не сказал, но в сердце поселилась восхитительная, умиротворенная уверенность.

— Ты кажешься довольным, брат? — сказал через некоторое время Стивен, переведя взгляд от зелено-желтого лица к красному и сияющему.

— Да, так и есть, если говорить искренне, — сказал Джек, — и ты будешь, полагаю. Видишь судно, выплывающее из-за северного острова?

— Не вижу.

— Северный остров — дальний, тот, что слева. Ей-богу, уже корпус виден.

— А-а-а, теперь вижу. И если мое мнение чего-то стоит, я бы сказал, это вполне похоже на военный корабль. Есть некая опрятность, определенная аура, которая ассоциируется с военным кораблем.

Отбросив возможность остроумно ответить, Джек громко рассмеялся и сказал:

— Это «Шэннон», входит в залив, чтобы с утра пораньше посмотреть на «Чезапик», ха- ха-ха!

«Шэннон» шел прежним курсом, борясь с течением, а плоскодонка приняла настолько круто к ветру, насколько возможно, чтобы пересечь его курс. Сначала их разделяли две мили: с их суммарной скоростью сближения это расстояние уменьшилось до полумили через десять минут, и Джек увидел, что не сможет перехватить «Шэннон» на этом галсе — дрейф лодки слишком большой, а смена галса оставит Джека за кормой фрегата.

«Неужели я озвучил свои желания слишком рано?» — подумал он и, вставая, окликнул судно так, как никогда прежде.

— Эгей, на судне. «Шэннон», эгей!

Мгновение сильнейшего волнения, и он увидел, как фрегат обстенил фор-марсель: курс изменился как раз настолько, чтобы позволить лодке пройти вдоль борта. Неуклюжая посудина резко врезалась посередине судна, и с палубы знакомый громоподобный голос крикнул:

— Аккуратнее с покраской, протри свои долбанные глаза! Аккуратнее с покраской. Отталкивайся. Я страстно желаю скинуть ядро тебе на днище. — Затем уже спокойным тоном, — Ну, Джонатан, у тебя есть омары? Пол, брось ему линь.

Теперь, с крепко сжатым в руке линем, и спокойствием, разливающемся в сердце, Джек мог себе позволить быть остроумным.

— Я должен попросить вас, сэр, попридержать язык — у нас в лодке леди. Сообщите капитану Броуку, что я хочу переговорить с ним. И выньте руки из карманов, когда говорите со мной, мистер Фолкинер.

Наверху, на широком обветренном честном лице — неприкрытый ужас и зачатки нарождающегося гнева, на всем фрегате — потрясенное молчание. Затем по лицу разлилась широкая ухмылка.

— Вот это да, это же капитан Обри! — закричал Фолкинет. — Прошу прощения, сэр. Я немедленно заскочу к нему в каюту. Подниметесь на борт, сэр?

Топот бегущих ног на палубе, приказы, подбадривающие крики, грохот ботинок морских пехотинцев, фалрепные, бегущие с тросами, обернутыми сукном, и Джек, балансируя при качке, перешагнул через разделяющее суда пространство и поднялся на борт, где его приветствовали в соответствии с рангом. Морские пехотинцы опустили ружья, Джек снял треуголку, и тут появился Броук: в руке салфетка, по подбородку стекает яйцо.

— Да это же Джек! — вскричал он. — Как я рад тебя видеть. Как ты здесь оказался? Как ты, что с рукой?

— Филип, — сказал Джек, — как поживаешь? Я приплыл на этой самой лодке, уверяю тебя. Я могу попросить о люльке? У нас на борту леди — кузина Софи, Диана Вильерс, и ей несколько нездоровится. И возможно, моего хирурга тоже потребуется поднять — доктор он потрясающий, но моряк никудышный.

Диану подняли наверх, бесчувственную, безразличную — промокшая дохлая крыса, — и отнесли в пустующую штурманскую каюту. Стивен поднялся после нее, и пока он выбирался из веревочной люльки, Джек, нагнувшись к его уху, прошептал:

— Вот теперь я могу сказать: мы спасены — наслаждайся свободой, брат.

Потом Джек его представил:

— Доктор Мэтьюрин, мой лучший друг — капитан Броук. Филип, я полагаю, ты завтракаешь, не так ли? Бедный Мэтьюрин на самом деле очень голоден, почти зачах и раздражителен от голода.

Было странно, как военно-морская рутина снова поглотила их: они не пробыли на борту и нескольких часов, как ощутили себя совсем как дома. Со всеми этими знакомыми запахами и звуками вокруг, привычной качкой, необычно сильной сегодня, они с таким же успехом могли находиться на «Шэнноне» последние несколько недель или даже месяцев. Не только обнаружилось несколько бывших соплавателей среди матросов, в кают-компании и капитанской каюте, но и почти каждая деталь четко организованной жизни «Шэннона» была такой же, как и на их прежних судах. А когда барабан выбил «Ростбиф Старой Англии», приглашая офицеров на обед, Стивен, несмотря на поздний и обильный завтрак, почувствовал слюноотделение. Бостон мог находиться и в тысяче миль отсюда, хотя он все еще виднелся в основании огромного залива. Совершив утреннюю инспекцию, фрегат снова направлялся в открытое море, чтобы возобновить долгую блокаду.

«Шэннон» не представлял из себя ничего особенного — обычный тридцативосьмипушечный фрегат, вооруженный восемнадцатифунтовками, около тысячи тонн водоизмещением, скудно обеспеченный верфью в плане краски. Корабль болтался на североамериканской станции почти два года при любой погоде (в основном, ненастной), где лед толстым слоем нарастает на реях, снастях и палубе, отправляя к чертям собачьим все то немногое, что уцелело от орнамента и украшательств. Но это было счастливое судно: его экипаж плавал вместе с тех пор, как Броук принял командование, с немногочисленными, по меркам военного корабля, заменами. Матросы полностью притерлись друг к другу, офицерам, своей службе, и работали хорошо: послушная, эффективная команда настоящих моряков.

И все же это счастье, по крайней мере, судя по кают-компании, было омрачено тяжким грузом разгрома, чувством, что с захватом одного за другим трех фрегатов флот пал так низко, что дальше некуда. Присутствовало еще нетерпеливое, неустанное желанием отомстить за «Герьер», «Македониан» и «Яву». Стивен понял это, когда Уатт, первый лейтенант, сопроводил его в кают-компанию. Несколько офицеров уже сидели там, и Стивена приняли очень радушно. Но как только закончился ритуал знакомства и обычные любезности, он будто вновь очутился на «Яве»: атмосфера почти совпадала, офицеры даже еще сильнее беспокоились за ход войны с Америкой. Им это было еще ближе, намного ближе — они находились на острие войны с момента ее объявления.

Из сплетен по службе и материалов военного трибунала, который оправдал Чедза и всех выживших офицеров «Явы», они знали намного больше о сражении с «Конститьюшн», чем Стивен, но в их знаниях имелись пробелы, и они докучали расспросами: использовали ли американцы книппели? Какой это произвело эффект? Действительно ли на «Конститьюшн» находилось много британских дезертиров? С какого расстояния он открыл огонь? Что доктор Мэтьюрин думает о его стрельбе? Раскалывались ли ядра при попадании? Правда ли, что американцы используют листовой свинец для своих зарядов?

— Господа, — сказал Стивен, — во время сражения я находился внизу. Сожалею о своем невежестве, но…

— Но конечно, — сказал мистер Джек, хирург «Шэннона», — конечно, вы должны были услышать, когда ванты рвались на части? Конечно, раненые говорили вам о вантах?

— Капитан шлет свои приветствия доктору Мэтьюрину, — сообщил высокий помощник штурмана, поспешно входя в дверь, — и просит присоединиться к нему за обедом.

— Мистер Коснэхен, — сказал Стивен, пожимая ему руку, — рад видеть вас снова, явно здоровым и, вероятно, трезвым. Мои приветствия капитану Броуку и буду рад подождать.

Чем выше ранг, тем позже обед. Губы Коснэхена уже лоснились от пудинга, проглоченного в мичманской берлоге, кают-компания еще не приступила к своей вареной треске, а капитанский обед еще витал не более чем отдаленным, хотя и весьма приятным запахом с камбуза: Стивен напрасно глотал слюни. Он тихонько стащил из хлебницы сухарь, сунул в карман и вернулся к Диане.

Теперь, когда «Шэннон» вышел в естественную среду обитания — обычное волнение Атлантики — Диана обессилила еще больше: холодное, серое, апатичное тело, время от времени терзаемое спазмами, но в остальном молчаливое и, очевидно, бесчувственное. Он уже раздел ее и обтер губкой. Ничего больше его искусство сделать не могло, за исключением теплых одеял. Стивен немного привел ее в порядок, пристально и задумчиво некоторое время созерцал, грызя сухарь, а затем спустился в каюту, которую для него освободил старый соплаватель Фолкинер. Он проверил свои бумаги, теперь завернутые в парусину, и, помня, что ночью говорил немного резко, сделал все, чтобы выглядеть презентабельно, дабы в капитанской каюте Джек мог им гордиться. Наконец, чистый и аккуратный, с недавно приобретенными часами в руке, он сел на кровать Фолкинера, и стал размышлять о Диане.

Поразмыслить было над чем: множество аспектов непростых отношений, да и сам брак, это неизвестное состояние. Мысли его не ушли дальше глубокого влияния необычных физических и душевных изменений, связанных с беременностью: подчас удивительных, подчас катастрофических — изящные стрелки часов и минутный перезвон подсказали ему, что пора идти. Ночной сон, хотя и короткий, был чрезвычайно глубоким и укрепляющим: голова еще болела и взгляд с трудом фокусировался для чтения, при каждом неловком движении сломанные ребра ужасно болели, но в необходимых пределах он владел собой. Больше не требовалось бороться с нерешительным, неуверенным и опустошенным умом, неспособным принять решение, и хотя зрение не стало настолько четким, насколько хотелось бы Диане, Стивен был способен отбросить в сторону свое горе и чувство тяжелой утраты.

По пути он вновь встретил Коснэхена, посланного за ним, поскольку капитан Обри не был уверен в пунктуальности своего хирурга, но на этот раз безупречный, и даже достойный похвалы, Стивен вошел в каюту с чувством внутреннего триумфа.

Это был хороший обед — устрицы, палтус, омар, молодая индейка и здоровенный пудинг, который доставил морякам ни с чем не сравнимое удовольствие. Поскольку большая часть разговоров касалась дел морских, у Стивена имелась масса времени, чтобы изучить капитана Броука. Ему нравилось то, что он видел: невысокий темноволосый человек, сдержанный, спокойный. Серьезный и даже меланхоличный, размером в половину Джека, но излучающий ту же естественную власть и решимость.

Эти двое явно являлись близкими друзьями, что на первый взгляд казалось парадоксальным: настолько их манеры отличались — крайности того, что можно найти во флоте. Столь же разные, как и сами столетия — Джек, принадлежал к более сердечному, яркому, пьющему восемнадцатому, Броук — к более сдержанной современности, которая очень быстро распространялась даже в консервативном флоте. И все же оба они были моряками, и в этом были одинаковы, их идеи и цели совпадали. Джек Обри — боевой капитан, рожденный для моря и стремительных действий, такой же, но по-своему, и Броук и, возможно, он переживал поражения Королевского флота даже сильнее, если такое вообще было возможно.

Броук был человеком сильных чувств, и хотя они редко проявлялись, случайная вспышка не оставила Стивену никаких сомнений. Это стало особенно очевидным, когда Броук и Джек говорили о «Чезапике» — теперь уже единственном объекте длительной блокады «Шэннона», единственном объекте амбиций и страстных желаний Броука. Они прошлись по каждой его детали прежде, чем Стивен присоединился к ним, и Джек был в состоянии рассказать немало: начиная от точных характеристик его карронад до оценки экипажа, численность которого он определил немногим больше четырех сотен человек. И теперь, когда они обсуждали командира, Джек сказал:

— Лоуренс хороший парень. Уверен, если бы приказы не заставляли его не высовываться, он бы с превеликим удовольствием вступил с тобой в бой.

— Ох, как я на это надеюсь, — вскричал Броук оживившись. — Я жду его день за днем, уже заканчивается вода — наполовину урезана с прошлой недели, хотя перед тем как отослать «Тенедос», я забрал у него все, что мог. И мысль покинуть блокаду, позволив «Чезапику» уйти или оставить его Паркеру, замучила меня. Я посылал сообщения вместе с пленными, которых освобождал, приглашая его выйти в море, но смею предположить, что они до него не дошли. Я боялся, что он может оказаться робким или разделяет чувства большинства людей в Новой Англии.

— Лоуренс робкий? Да никогда в жизни, — решительно заявил Джек.

— Сердечно этому рад, — сказал Броук, и продолжил говорить о настроениях в Бостоне, насколько мог судить о них. Он часто сносился с берегом, и собрал немало информации. Некоторая подтверждала то, что Стивен уже знал, иная превосходила его познания.

— Партия федералистов ищет только повод, чтобы восстанавливать мир, — заключил Броук, — вот что я узнал от умного человека. Но что понимает мой человек под этим поводом — это вопрос. Легко говорить об общем недовольстве войной и сообщать информацию о состоянии общественного мнения. Но стоит дойти до деталей, способных повлечь за собой поражение, и все — каждый, полагаю, начинает думать о судьбе родной страны, пусть даже и плохо управляемой.

Я знаю, что у них есть пароход, вооруженный шестью девятифунтовками, — продолжил капитан «Шэннона». — Но что касается деталей: мощность, скорость, радиус действия, возможность захвата с помощью шлюпочной операции — мой человек проглатывает язык. Доктор Мэтьюрин, когда вы находились на берегу, имелась ли возможность получить какую-либо информацию об этом пароходе?

Увы, доктор Мэтьюрин не имел никакого понятия о таком судне: на нем действительно установлен паровой двигатель? Какой используется движитель?

— Двигатель крутит большие колеса с обеих сторон, сэр, как на водяной мельнице, — сказал Броук. — Ужасно неловко встретиться с ним в штиль или в узком фарватере, так как он может плыть не только против ветра и течения, но и без ветра вообще.

— С одной длинной двадцатичетырехфунтовкой на носу, такая штуковина может весьма сильно пощипать, — сказал Джек. — Имею в виду при слабом ветре или в штиль.

Они поговорили о гребных колесах; о водометном движителе, отстаиваемом Бенджамином Франклином; о пароходе, который Броук видел на одном канале в Шотландии во время мира; о тех, которые используются на реке Гудзон, их вероятной ценности во время войны, малом радиусе действия, который, вероятно, может быть расширен; опасности пожара, ярости адмирала Сойера в ответ на предположение использовать один такой в гавани Галифакса для буксировки; вероятности, что морякам придется скоро превратиться в мерзких механиков, несмотря на устойчивую ненависть Адмиралтейства к таким позорным новшествам; недостатках Адмиралтейства вообще.

Капитан Броук получил хорошее воспитание, и часто пытался сделать беседу общей, но с небольшим успехом: во время еды Стивен бывал обычно тих, подвержен длительной задумчивости, теперь же вел себя еще тише, не только от невежества в морских делах, но и потому, что сонливость продолжала нарастать, угрожая завладеть им полностью. Ночной сон, хоть и укрепляющий, был краток, эффект его притупился, и Стивен жаждал очутиться внизу, в раскачивающемся гамаке.

Во время пудинга, встряхнувшись от начинающейся дремоты, он осознал, что капитан Обри собирается запеть. Джек являлся последним из застенчивых существ в мире, и петь для него так же естественно, как и чихать:

— Я слышал эту песню в Бостонском сумасшедшем доме, — сказал Джек, опустошая стакан. — Вот как она начинается, — он откинулся назад на стуле, и его глубокий, мелодичный голос заполнил каюту:

О, о, тоскующая голубка

Скажи, где может быть она?

Она была моей единственной любовью

Но ушла от меня, о-о-о ушла от меня.

— Хорошо спето, Джек, — сказал Броук, поворачиваясь к Стивену с одной из своих редких улыбок, — он напомнил мне о той мелодичной строфе: «Lesbian qui ferox bello tamen inter arma sive iactatam religarat udo litore navim».[57]

— Безусловно, сэр, — сказал Стивен, — и поскольку затронуты Бахус и Венера и даже коснулись муз, что может быть более подходящим? Все же, как я помню, это продолжается так: «Lycum nigris oculis nigroque crine decorum»,[58] — и, хотя я могу ошибаться, мне кажется, что черноволосый мальчик не вполне подходит для описания вкусов капитана Обри.

— Очень верно, сэр, очень верно, — сказал Броук, придя в замешательство и смутившись. — Я позабыл… У древних есть много нежелательных пассажей, о которых лучше всего забыть.

— Ха, ха, — рассмеялся Джек, — я знал, что из этого ничего не выйдет — соревноваться в латыни с доктором. Помню, как он сразил наповал полного адмирала своим аблативным абсолютом.

Броук вежливо рассмеялся, но стало ясно, что он не привык к возражениям, не обладал тонким чувством юмора своего кузена, и ему не нравится что-либо отдаленно относящееся к непристойностям. В целом, он был скорее серьезным и мрачным человеком, и вернулся к теме стрелкового оружия и пушек с большей серьезностью и значимостью, чем это заслуживало. Броук описал тренировки, разработанные им для фрегата, и которые экипаж «Шэннона» регулярно выполнял на протяжении прошедших пяти лет и даже долее: в понедельник — матросы главных батарей стреляют по цели, во вторник — команды вертлюжных пушек, в среду — вертлюжные пушки на грот-мачте, а все морские пехотинцы — стрельба из мушкетов, в четверг — мичманы из пушки и карронады.

— Господи, Филип, это должно влетать тебе в круглую сумму, — сказал Джек, думая о тоннах пороха по восемь гиней за бочонок, улетучивающихся вместе с дымом: по половине английского центнера на каждый бортовой залп «Шэннона», не говоря уже о ядрах.

— Да. В прошлом году я продал луга около дома священника — помнишь, где мы раньше играли в крикет с детьми пастора?

— Не повезло с призами?

— О, мы захватили их достаточно много, по крайней мере, за это крейсерство, но я почти всегда сжигаю их. На днях отослал пару недавно захваченных, хотя это стоило мне мичмана, старшины-рулевого и двух первоклассных матросов. Но и то лишь потому, что они из Галифакса. Иначе я предпочел бы сжечь их.

— Это героически, — сказал глубоко потрясенный Джек, — но разве это не огорчает команду?

— В обычные времена это вряд ли сошло с рук, но сейчас все по-другому. После «Герьера» я созвал их на корме и сказал, что если мы будем посылать призы в Галифакс, нам придется укомплектовывать их и, таким образом, ослаблять свой корабль — у нас будет меньше шансов прикрыть свою спину, если мы встретим один из их тяжелых фрегатов. Матросы — разумные люди, знают, что у нас мало судов на этой станции и как маловероятно заполучить обратно призовую команду прежде, чем мы заберем ее сами, и они хотят прикрыть свою спину так же, как и я. Поэтому они согласились, никаких перешептываний, никаких угрюмых взглядов, ничего подобного. Они знают, что я теряю в двадцать раз больше.

Джек кивнул — это был самый поразительный случай самоотречения.

— Ясно, — сказал он, — итак, ты тренируешь мичманов отдельно. Это — очень хорошая идея, они не смогут учить обязанностям других, если не могут сделать лучше сами. Очень хорошая идея.

— Так и должно, Джек — я давным-давно позаимствовал это у тебя. Увидишь, как они практикуются в том, о чем ты проповедовал сегодня днем. Возможно, сэр, — обратился он к Стивену, — вы тоже захотите увидеть и осмотреть судно. Я внес некоторые изменения в прицелы, что могло бы заинтересовать склонный к науке ум.

Подавив зевок, Стивен сказал, что будет счастлив, и вот по трапу они поднялись на залитый солнцем квартердек. Офицеры сразу перешли на подветренную сторону, и Броук начал экскурсию с медной шестифунтовки в специально прорезанном для нее порту.

— Это — моя собственная, — сказал он, — и я использую ее главным образом для молодежи и судовых мальчишек. Они могут накатывать ее без вреда для здоровья, и к настоящему времени уже могут вполне прилично наводить. А здесь мой более ранний прицел…

— Но что это? — поинтересовался Джек.

— Отвес, — сказал Броук. — Тяжелый отвес. Когда он на нулевом уровне по этой шкале, вы видите, палуба горизонтальна, и на дистанции прямого выстрела пушка поразит свою цель, даже если наводчик не увидит ее из-за дыма. А позади каждого орудия есть врезанный в палубу компас и по нему можно доворачивать ствол когда матросы ослеплены. Знаешь же, как стелется дым, когда нет сильного ветра, и как ошеломляет тяжелая канонада.

Джек кивнул, заметив, что в таких случаях с трудом видишь своего соседа, не говоря уж о враге.

Затем настал черед карронад — уродливых, приземистых, большеротых штуковин — и кормовых ретирадных пушек: длинных, изящных и опасных. Состоялась крайне аргументированная дискуссия по поводу лучших брюков для карронад, удобнейшего способа воспрепятствовать их опрокидыванию. Потом вперед, вдоль шкафута, к баку и его вооружению: снова карронады, а также погонные орудия.

— Вот моя любимая, — сказал Броук, похлопывая девятифунтовку правого борта. — С зарядом в два с половиной фунта она бьет так метко, как только пожелаешь, невероятно точная на тысяче ярдов. У нее мой облегченный прицел, потому что из нее стреляет только самый лучший расчет: остальные вы увидите на главной палубе.

— Мне это нравится, — сказал Джек.

Они пересекли бак, и он заметил пару матросов, висящих под бушпритом и занятых с носовой фигурой, которая в официальных умах не символизировала ни сельское хозяйство, ни пиво, ни правосудие, но реку Шэннон, тщательно раскрашенную все той же печальной сине-серой краской, покрывавшей борта фрегата.

— Господи, Филип, неважно есть призы или нет, ты же мог позволить для носового украшения немного киновари и позолоты? — сказал Джек, когда никто не мог их услышать.

— О, что касается этого, — сказал Броук, — мы всегда были очень неброским кораблем, ты же знаешь, не то что бедный старый «Герьер», со всей его шпаклевкой и краской. Осторожнее доктор, — вскричал он, ловя за руку Стивена, поскольку крен фрегата угрожал сбросить того вниз, в передний люк.

Длинная, низкая орудийная палуба и главное вооружение корабля: массивные восемнадцатифунтовки, крепко принайтовленные напротив своих портов по оба борта, со станками, окрашенными в тот же тускло-серый цвет, так что они походили на мощных животных, привязанных к палубе, например, носорогов. Туда-сюда вдоль рядов пушек, среди занятых работой групп моряков, офицеров и молодых джентльменов. По давней привычке Джек кланялся бимсам, Броук шел выпрямившись и, рассказывая о каждом орудии, лучился энтузиазмом.

Все пушки были оборудованы простыми, гениальными, прочными медными прицелами, изобретенными капитаном, и кремневыми замками. Любому замку Джек предпочитал добрый старый фитиль, и когда они, поднимаясь на палубу, заспорили по данному поводу, Стивен почувствовал, что усталость вот-вот затопит с головой: пудинг накрыл его словно крышка гроба. Он пробормотал что-то о необходимости позаботиться о пациенте и ушел, едва замеченный в пылу спора. Но вместо того, чтобы пойти сразу в каюту, доктор прошел в кормовую часть, вдоль квартердека к гакаборту и некоторое время стоял там, уставившись на кильватерную струю и лодки, буксируемые за кормой — их жалкую плоскодонку, баркас и собственную гичку капитана Броука.

Стивен размышлял о капитане Броуке, который оказался еще более увлеченным и решительным человеком, чем он предполагал ранее. Аскетичным и без сомнения довольно робким в личных отношениях: складывалось впечатление, что у своей команды он не вызывал такой же привязанности как Джек Обри, но без всякого сомнения, она его сильно уважала.

Ему показалось, что Броук живет в состоянии необычайного напряжения, как будто несет весьма тяжелый крест, а преувеличенная забота о пушках и судне помогает ему выдерживать тяжесть. Было бы интересно встретить миссис Броук. Независимо от характера, крест заключался в ней. Совершенно очевидно, что в гордом человеке единственным признаком наличия такого креста является привычная сдержанность и молчаливое самообладание, которые он подметил в Броуке. К Стивену присоединился хирург «Шэннона» и они заговорили о морской болезни, тщетности физического лечения с одной стороны и удивительном эффекте эмоций с другой, по крайней мере, в некоторых случаях.

— Вон тот человек в проходе левого борта, там, — сказал хирург, — в полосатых панталонах, жующий табак и сплевывающий через сетку с гамаками — это капитан американского брига, захваченного нами несколько дней назад. Только выскользнул из Марблхеда, а на рассвете появился уже у нас прямо с подветренной стороны, и мы его сцапали одним махом.

— Как?

— Одним махом. Чувствовал капитан себя скверно — говорит, так с ним всегда в первые дни в море — ему, блюющему, помогали взобраться на борт. Безнадежный случай: едва мог стоять, не заметил даже, как его захватили. Но в момент, когда он увидел свой бриг в огне — о-о-о, какая перемена! Вернулись цвет лица, гнев и страсть — полное излечение: топал ногами, божился, называл груз стоимостью двадцать восемь тысяч долларов и незастрахованный — разорение его владельцам. Излечился. С той поры никакой тошноты, стал философом. Хотелось бы мне сказать то же самое.

— А разве вы не философ, сэр?

— Нет, сэр. Я не могу вынести, видя, как горят призы. С половины моей доли от этих последних двадцати четырех — двадцати четырех, сэр, клянусь честью! — я бы купил себе неплохую практику в Танбридж-Уэллс, а с полной долей практика мне вообще больше не нужна, стал бы помещиком. Как я надеюсь, что этот злосчастный «Чезапик» выйдет, чтобы мы могли вернуться к нашему легализованному пиратству.

— Значит, вы не сомневаетесь в исходе?

— Не больше, чем хирурги «Герьера», «Македониана», «Явы» и «Пикока». Но в любом случае, это положило бы конец мучительному созерцанию, как мое состояние улетучивается в адском дыме и пламени.

— Я должен вернуться к своему пациенту, сэр, — сказал Стивен. — Хорошего вам дня.

На орудийной палубе капитан Броук также беспокоился за Диану Вильерс. Он сказал своему первому лейтенанту — высокому круглоголовому человеку, немного глуховатому, который с тревогой нагнулся, чтобы уловить слова капитана:

— Мистер Уатт, мне пришло в голову, что на учениях этим вечером мы не будем очищать палубу полностью от носа до кормы — не следует тревожить леди в каюте штурмана. Это всего лишь морская болезнь, и вне всякого сомнения, завтра ей станет лучше, но сегодня не нужно ее тревожить, так что пусть переборки каюты останутся. С другой стороны, мне хочется продемонстрировать капитану Обри, что мы умеем, поэтому прошу подготовить несколько мишеней.

— Так точно, сэр, — сказал Уатт и убежал — восемь склянок полуденной вахты уже пробило, и нельзя было терять время.

Те, кто не подслушал слова капитана, заметили торопливость лейтенанта и сделали свои собственные выводы. В любом случае, в течение двух минут вся команда уже знала, что произойдет, и орудийные расчеты собрались вокруг своих орудий, проверяя станки, тали, брюки, ячейки с ядрами, банники и клинья, щелкая и меняя кремни. Они знали репутацию капитана Обри как тигра по части больших пушек, а его бывшие соплаватели преувеличивали смертоносную точность и скорость стрельбы капитана Обри, превращая фактические три бортовых залпа за три минуты и десять секунд в три залпа за две минуты, и уверяли, что каждый выстрел попадал в цель.

Матросы не вполне верили в эти россказни, но хотели, чтобы судно показало себя хорошо, и делали то немногое, что могли, потому что пушки «Шэннона» всегда содержались в идеальном состоянии, но, тем не менее, немного жира с камбуза могло облегчить движение блока или колес и, возможно, сэкономить секунду-другую.

В одну склянку первой собачей вахты Стивен присел рядом с Дианой: еще довольно сильно качало, и она все еще лежала неподвижно, ужасный цвет лица, но когда барабан пробил дробь боевой тревоги, она открыла глаза, и выдавила из себя бледную улыбку.

Тревога, и экипаж разбежался по боевым постам. Корабль мгновенно приобрел воинственный вид: триста тридцать человек, собранных в четко организованные группы вдоль ста пятидесяти футов длины. Мичманы, младшие лейтенан