Book: Обличитель



Обличитель

Рене-Виктор Пий

Предисловие

Итак, кошмарный сон кончился, и все, казалось бы, вернулось на свои места. И вдруг Арангрюд на самом деле разбивается на окружном бульваре. Уж не был ли сон от начала и до конца вещим?

Фантасмагории Рене-Виктора Пия порою вызывают в памяти атмосферу готического романа, популярного в пушкинские времена (а ныне на Западе переживающего свое второе рождение), — романа, где неуловимые призраки бродят по мрачным подземельям, отмеченным печатью проклятия и скрывающим зловещие тайны. Парадокс в том, что в данном случае подобная жуть облюбовала не какой-то уединенный полуразвалившийся замок, а ультрасовременное здание из стекла и стали, расположенное, как нам об этом неоднократно напоминают, на углу авеню Республики и улицы Оберкампф в Париже, — штаб-квартиру французского филиала могущественной американской и транснациональной компании «Россериз и Митчелл», «одной из жемчужин» капиталистической цивилизации.

Являются ли необычайные события, приключившиеся в стенах этого учреждения, следствием того, что стоит оно на гиблом месте и отмечено печатью дьявола, или они имеют отношение к природе транснациональных корпораций как таковых?

О ТНК на Западе в последние годы пишут много — и апологетически, и критически. Что такое ТНК? Это новая разновидность капиталистической монополии, представляющая собой промышленный комплекс, который охватывает предприятия, расположенные на территории целого ряда стран. Скажем, в одних странах изготовляются основные элементы каких-либо агрегатов, в других — запчасти к ним, в третьих проходит первичную обработку необходимое сырье и т. д. Масштабы деятельности этих гигантов впечатляющие: три или четыре сотни ТНК (большинство из них — американские) дают львиную долю промышленной продукции всего капиталистического мира, а годовые обороты наиболее крупных корпораций превышают суммы валового национального продукта подавляющего большинства несоциалистических стран.

Название «транснациональная» не следует понимать слишком буквально: у каждой ТНК есть своя базовая страна, а следовательно, и определенная национальная принадлежность. Но для капиталистической монополии национальная принадлежность и вообще-то понятие специфическое, а в данном случае оно сохраняет самый минимальный смысл. ТНК наилучшим образом иллюстрирует истину о безразличии капитала к сферам своего приложения. Не зря их зовут космополитическими самодержцами. Все ТНК похожи друг на друга: круг интересов, методы хозяйствования у них примерно одни и те же. И это неудивительно, так как модель ТНК, собственно, одна, и она «сделана в США».

Апологеты ставят в заслугу ТНК максимально эффективную организацию производства и управления, предельную рационализацию всей промышленно-деловой сферы. Действительно, кое-какие достижения здесь есть. Специалисты, однако, указывают, что даже с чисто технической точки зрения уровень рационализации в системе ТНК не столь уж и высок, что системы эти чересчур громоздки и потому недостаточно гибки и чересчур забюрократизированы, отчего их руководителям все труднее становится ориентироваться в дебрях деловой документации. Так что, наверное, достаточно типичны те руководящие сотрудники «Россериз и Митчелл», которые предпочитали иметь дело с бумагами и «как кролики, бросались наутек, лишь только им предстояло руководить людьми и машинами, выпускающими продукцию».

Но так или иначе, ТНК — это пока что последнее слово капитализма, это воплощение надежд идеологов так называемой технократии. Несколько лет назад кое-кто на Западе предсказывал, что ТНК в будущем либо полностью заменят национальные государства, либо присвоят их основные прерогативы, такие, как юридическая и военная, оставив им второстепенные и третьестепенные, вроде регулировки уличного движения, как это предлагает президент компании «Россериз и Митчелл». Существовали также несколько менее нескромные проекты «индустриальных конкордатов» между национальными государствами и ТНК — по образцу средневековых конкордатов, заключавшихся между феодальными властями и католической церковью. Там церковь осуществляла всю полноту духовной власти — здесь ТНК должны были бы полностью взять на себя контроль над экономикой.

Подобные предсказания и проекты из области реакционной утопии, нашедшие свое критическое осмысление и в «Обличителе», родились на волне последнего, более или менее устойчивого подъема капиталистической экономики, наблюдавшегося в конце 60-х — начале 70-х годов (роман Р.-В. Пия увидел свет в 1974 году). Дальнейший ход событий подтвердил, что ТНК не могут ни заменить буржуазные государства, ни обойтись без их военно-политической мощи, и вместе с тем ни для кого не составляет секрета, что они могут направлять и направляют политику своих государств. При случае они непосредственно вмешиваются в дела других стран, в особенности стран «третьего мира», используя рычаги экономического давления. Хорошо известно, например, какую роль сыграли некоторые американские ТНК в подготовке военно-фашистского путча в Чили.

ТНК не только внесли коррективы в экономику и политику капиталистического мира, они также выступили как рассадники определенной идеологии, представляющей собой некий экстракт идеологии так называемого «американизма». Ее суть составляют утилитаризм и прагматизм в их наиболее откровенной форме. «Производить, упаковывать, продавать» — эта триада становится формулой веры для героев Р.-В. Пия и, вероятно, для представителей руководства любой ТНК. «Нормальное», по выражению К. Маркса, стремление капитализма к «производству ради производства» здесь уже не «осложняется» факторами этического, религиозного или иного порядка. Место любых религий и этик заменяет философия «дела» — узко понятый рационализм, сразу выдающий свое американское происхождение: только у американцев с их традиционным отвращением ко всякой метафизике (в смысле учения о сущности бытия, а не в смысле антидиалектики), ко всяким вопросам, именуемым «вечными» и «проклятыми», мог он зародиться. Вызванный к жизни требованиями промышленно-деловой сферы, рационализм чем дальше, тем больше превращался в универсальную философию, общую жизненную установку.

Как сказано в последнем, четвертом по счету «обличении», те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл», «знают, что единственно стоящая деятельность — это зарабатывать деньги. Они знают, что это главное, а все остальное, как они говорят, — литература».

Классические примеры того, как власть денег деформирует человеческие души, хорошо известны. Вспомним Гобсека — при том, что он в высшей степени типичен, он, однако, выглядит чудовищем и таким воспринимается окружающими. Руководящие сотрудники французского филиала «Россериз и Митчелл» слывут за людей вполне нормальных и даже способны вызвать у кого-то зависть. А ведь они, эти новейшей формации капиталисты[1], такие же моральные уроды, как и Гобсек, во всяком случае, в гротескном изображении Р.-В. Пия они именно так выглядят. К примеру, какие чувства и мысли вызывает у них пресловутая смерть Арангрюда? Бриньон замечает, что Арангрюда сбил грузовик марки «Сотанель», а эта фирма занимает четвертое место по производству тяжелых грузовиков — «там у меня приятель… шесть тысяч франков в месяц». Порталь добавляет, что грузовик принадлежал фирме «Амель-Фрер», а это «тоже приличная лавочка… вторая по дорожному транспорту». И все. Никаких других реакций смерть коллеги у них не вызвала.

Удивительная узость кругозора руководящих сотрудников, мелочность их интересов подчеркнуты тем, что, когда Сен-Раме говорит об интересе, который покойный Арангрюд проявлял к романам Толстого и «шедеврам поэзии», всем остальным это кажется неправдоподобным до абсурда. Что может быть общего между «вздохами Анны Карениной и колбасным делом, которым занимался покойный»? Их собственная эрудиция не выходит за рамки чисто профессиональных интересов, а высшим проявлением культуры у них считается приправлять свою речь американизмами вроде cash-flow или staff and line.


Как же случилось, что могущественное учреждение, руководимое такими «трезвомыслящими», похваляющимися своим рационализмом людьми, учреждение, где царит сугубо деловая атмосфера, дух прагматизма, вдруг сделалось жертвой какой-то чертовщины? В один непрекрасный день на всех столах оказываются разложены странного вида пергаментные (!) свитки, на которых «черным средневековым шрифтом» отпечатан текст первого из так называемых «обличений». Ничего угрожающего, никаких «мене, текел, фарес» в нем нет, и тем не менее в сердца руководителей фирмы закрадывается тревога, а в сознание рядовых сотрудников — недоумение.

Конечно, ни одно из четырех обличений не открывает никаких Америк, а лишь на свой лад повторяет хорошо известные вещи. Суть здесь не в логическом содержании текста, а в той тональности, в какой он преподносится. Небольшой интонационный сдвиг — и Довольно банальные истины из области экономических знаний приобретают оттенок пародийности. Создавая атмосферу таинственности вокруг своих посланий, обличитель корчит веселую гримасу, которая одних веселит, других тревожит, ибо таинственным образом напоминает оскал смерти.

Призрак смерти витает над одиннадцатиэтажным зданием из стекла и стали, расположенным на углу авеню Республики и улицы Оберкампф. Костлявая, так сказать, лезет во все щели, и прежде всего в ту в буквальном смысле трещину, которая внезапно обнаружилась в фундаменте здания, — мистическую трещину, которую не удается «срастить» никакими усилиями инженерной мысли и которая с каждым часом расширяется. Вокруг трещины таинственным образом загораются и так же таинственно исчезают свечи — такие же, как и те, что горят у гроба Арангрюда, непонятно как попавшего в здание штаб-квартиры «Россериз и Митчелл».

Как зловещее предзнаменование выступает тот факт, что здание это выстроено на территории, прежде занимаемой кладбищем, которое и сейчас непосредственно с ним соседствует. В обеденный перерыв сотрудники фирмы имеют странное обыкновение прогуливаться среди могил, разглядывая венки, каменные кресты и позеленевшие памятники. Один из мавзолеев, тех же — черного и зеленого — цветов, что и ленты, обвязывающие пергаментные свитки, служит лазейкой, через которую злоумышленник проникает в подземелье здания «Россериз и Митчелл», где на стенах начертаны символы смерти и какие-то магические знаки. Очевидно, здание связывают с кладбищем узы некоего внутреннего свойства.

Кладбище, впрочем, не только царство смерти, в романе оно символизирует, по-видимому, также и память о прошлом. Речь ведь идет не о каком-то заурядном погосте, а о знаменитом Восточном кладбище, именуемом Пер-Лашез: здесь похоронены те, кто составляют гордость и славу Франции, — ее поэты, философы и т. д. Это духовное прошлое, которое формально чтут, но в котором не видят никакого проку — скорее, даже видят вред — и потому испытывают тайное облегчение от мысли, что те, кто создавали его, мертвы. Обратим внимание на следующую фразу из четвертого послания: «Они (те, кто управляет фирмой „Россериз и Митчелл“) любят писателей, художников и музыкантов, которые уже умерли, а не тех, кто живет и работает в одно время с ними».

Если довериться воображению директора по проблемам человеческих взаимоотношений, именно здесь, на Восточном кладбище, притаилась змея с длинным зеленоватым облезлым хвостом — злой дух, князь тьмы, задавшийся целью погубить полнотелую красотку «Россериз и Митчелл», облечь ее соблазнительные прелести в саван. Это его усилиями в фундаменте здания образовалась поначалу небольшая змеевидная трещина, которая имела такие катастрофические последствия.

Так, может быть, злополучное соседство с Восточным кладбищем и есть причина несчастий, постигших здание из стекла и стали на углу авеню Республики и улицы Оберкампф?

Но почему же тогда аналогичные явления можно наблюдать и в других зданиях из стекла и стали, расположенных за тридевять земель от старого Пер-Лашез и ни с какими иными кладбищами не соприкасающихся? Раскроем роман американского писателя Дж. Хеллера «Что-то случилось», не так давно изданный в переводе на русский язык. Это картины из жизни американской ТНК, столь же могущественной, как и «Россериз и Митчелл», именуемой в романе просто фирмой («29 отделений: 12 в Америке, 2 в Канаде, 4 в Латинской Америке и 11 за океаном»). Герой книги Боб Слокум — один из ее руководящих сотрудников, во многом схожий с героями «Обличителя». «…Все менеджеры мира… похожи друг на друга, думают все одинаково», — утверждает Пий, и, вероятно, так оно и есть. Послушаем же исповедь Боба Слокума:

«Несчастья одно за другим проносятся у меня в мозгу, незваные и нежданные, точно всадники жуткой кавалькады прямиком из преисподней или еще из какого-то страшного и мерзкого места. Я просматриваю доклады фирмы, а сам вижу скелеты в развевающихся гниющих саванах, скелеты эти скалят зубы, но не от веселья. Я слышу запах неведомого тлена. Меня бросает в дрожь, мне противно. Я часто презираю себя — какого черта мне вечно чудятся катастрофы».[2]

Видение «призрака на мягких лапах» постоянно преследует этого в общем-то очень делового и весьма преуспевающего менеджера.

Стало быть, есть нечто такое в атмосфере подобных твердынь капитализма, что делает их необычайно чувствительными в отношении мистических кошмаров. «Нервы сотрудников больших компаний слишком перенапряжены», — констатирует в самом начале романа Р.-В. Пия сам генеральный директор французского филиала «Россериз и Митчелл» Сен-Раме, словно предчувствуя «грозные потрясения», ожидающие вверенное ему учреждение. А директор по проблемам человеческих взаимоотношений со своей стороны иронически замечает, что нервы президентов и руководящих сотрудников транснациональных корпораций менее устойчивы, чем их норма прибыли.

Легко понять, отчего капитанов транснациональной индустрии подводят нервы. Причин более чем достаточно: постоянно ужесточающаяся конкуренция, усиливающаяся борьба рабочего класса за свои права, трудности, с которыми сталкивается экспансия западного капитала в странах «третьего мира». Но главная причина нервного срыва — назовем его так, — который имел место в фирме «Россериз и Митчелл-Франс», — явления идеологического и культурного порядка. Она — в изначальной ущербности односторонне утилитарного и плоско-рационалистического образа мыслей сегодняшних деловых людей. Чем меньше жизненных смыслов вбирает в себя то или иное мировоззрение, тем больше их оно оставляет за бортом и тем в большей степени оно обрекает себя на положение утлой ладьи, готовой перевернуться при первом порыве ветра. Организация, культивирующая односторонний утилитаризм и плоский рационализм, может быть высоко эффективной в плане конкретно-экономических задач, но люди, чье мировоззрение строится на этих двух, с позволения сказать, китах, демонстрируют, как это видно из романа «Обличитель», совершенное убожество внутреннего мира и в конечном счете человеческую несостоятельность.

Вот отчего возникает панический страх перед смертью — от отсутствия сколько-нибудь цельного представления о жизни. Как ни парадоксально это звучит, смерть в данном случае напоминает об истинных измерениях жизни, о которых в мире cash flow утрачено всякое представление. Пренебрежение к метафизике оборачивается метафизическим страхом. И в силу этих причин герои Р.-В. Пия оказываются особенно подверженными воздействию страха.

Страх делает из человека все что угодно, писал Гоголь. Мы видим, сколь неузнаваемо преображаются сотрудники администрации «Россериз и Митчелл», обычно великолепно владеющие собой, когда в недрах их учреждения возникает странная, таинственная опасность, угрожающая их благополучию и самому их существованию. Добропорядочные современные мещане на глазах превращаются в озверевших убийц и садистов; даже всегда хладнокровный американец Ронсон приходит в исступление, когда обнаруживает обличителя. Тема озверения человека (в иных произведениях западной литературы и искусства — просто дань определенной моде) здесь имеет конкретные социально-культурные координаты и потому решается достаточно убедительно.

Полную беспомощность вдруг обнаруживает хитроумная, казалось бы, «инженерия человеческих отношений»! Это изобретение американского психосоциолога Дж. Мэйо поставило целью способствовать психологической адаптации работников к деловой атмосфере своих предприятий или учреждений и друг к другу. Капиталистическая корпорация — механизм, где каждый работник является колесиком или шестеренкой, и, чтобы все они исправно вращались и друг друга не царапали, их смазывают, то есть воспитывают в них лояльность в отношении хозяев и пресловутый «дух сотрудничества». О том, какое значение придается сейчас этой стороне дела, свидетельствует тот факт, что почти в каждой крупной корпорации существует должность директора (или помощника директора) по проблемам человеческих взаимоотношений.



И вот мы знакомимся с человеческими взаимоотношениями внутри «Россериз и Митчелл» и обнаруживаем, что «дух сотрудничества» здесь — одна видимость. Ответственные сотрудники фирмы ненавидят друг друга, и не по причинам личного или принципиального характера, а просто потому, что все они «зажаты в одинаковые тиски». В мрачных подземельях, пролегающих под одиннадцатиэтажной громадой здания из стекла и стали, — они вызывают в памяти подземелья Парижа, описанные в «Отверженных» В. Гюго и в «Парижских тайнах» Э. Сю, только у Р.-В. Пия все выглядит более кошмарным — эти деятели сбрасывают маски благопристойности и взаимной доброжелательности, и тогда открываются их настоящие лица, искаженные страхом и ненавистью.

В конечном счете всеобщая ненависть сосредоточивается на генеральном директоре французского филиала «Россериз и Митчелл» Анри Сен-Раме — возмутителе спокойствия, добровольном агенте сатаны, превратившем, по его словам, розыгрыш некоего студента в эксперимент по испытанию нервов предприятия.

«Бунт» Сен-Раме — характерный признак ситуации, когда «верхи не могут» жить по-старому. Генерального директора выделяет среди его сослуживцев гораздо более широкий кругозор — то, что называется общей культурой. Он видит то, чего не видят другие, а именно что в масштабе человеческой истории философия, которую исповедуют его коллеги, поражает своим редкостным убожеством и бесперспективностью. Сен-Раме убежден, что «эра технократии подходит к концу», но не в том смысле, что технократы утрачивают свои позиции в структуре экономики, а в том, что культурный контекст будет иметь значительно большее значение, чем сейчас. Как он полагает, будут восстановлены в своих правах «чувство и слово» — и не любое слово, а «красное». Сейчас технократы стремятся упразднить эти понятия оттого, что «красноречие и чувства не поддаются подсчетам и тормозят экспорт».

Кстати говоря, красноречия в романе Р.-В. Пия более чем достаточно, и оно направлено как раз не против, а в защиту технократии. До поры до времени и генеральный директор, и директор по проблемам человеческих взаимоотношений произносят длинные цветистые речи, восхваляющие фирму «Россериз и Митчелл» и науку современного менеджмента. Но это уже авторская ирония. Менеджеров американских и транснациональных корпораций отличает сугубо деловой язык, говорить красно они не любят и не умеют. Красноречие руководителей «Россериз и Митчелл» — как бы дань вековым традициям Франции, страны, где всегда придавали особое значение искусству речи. Только здесь традиционное галльское красноречие выхолощено и превращено в праздное пустословие; пожалуй, автор даже несколько переходит границы, заставляя своих персонажей предаваться ироническому витийству, — слишком много в романе длинных и многословных разглагольствований.

Чтобы наполнить слово содержанием, чувством, надо призвать на помощь воображение, считает Сен-Раме. Силу воображения он противопоставляет логике, отождествляемой с прикладной логикой современного утилитаризма. Как говорит директор по проблемам человеческих взаимоотношений, во многом единомышленник генерального директора, воображать — значит «отказаться от строгой логики и привыкнуть вглядываться в немыслимое, непостижимое…». Эта апелляция к воображению имеет свою ахиллесову пяту: технократические порядки представляются неоспоримыми с точки зрения строгой логики.

Но Сен-Раме и не намерен ставить их под сомнение. Напротив, — он хотел бы их спасти, чтобы они не выглядели столь одиозными, столь бесчеловечными и античеловечными. Он сам говорит, что все его действия «имеют лишь одну цель: вскрыть наши болезни, прежде чем революционные потрясения пришлют своих врачей на наше место». Коллеги Сен-Раме, однако, не желают вскрывать болезни, опасаясь дискредитировать «ценности», воплощаемые «Россериз и Митчелл» и подобными ей транснациональными гигантами. «Вы говорите как коммунист, Сен-Раме, замолчите!» — обрывает своего подчиненного президент компании Макгэнтер. Никаких уступок! А если сатана будет упорствовать в своих кознях — изловить сатану, схватить за длинный облезлый хвост!

Нет, кошмарный сон, приснившийся директору по проблемам человеческих взаимоотношений в период коматозного состояния, не может быть вещим. Никакие призраки, никакие мистические трещины не смогут нарушить привычного распорядка в зданиях из стекла и стали, подобных зданию «Россериз и Митчелл», ни тем более заставить их рухнуть. Никакой реальной опасности для транснациональных или иных корпораций с этой стороны нет. Но и позабыть сон, отмахнуться от него тоже не удастся. Потому что кошмарные сны и видения, схожие с теми, о которых рассказано в романе Пия, будут повторяться снова и снова — до тех пор, пока существует капиталистическое общество, не только лишающее большинство людей возможностей сколько-нибудь полноценного существования, но и уродующее жизнь тех, кто «наверху», наполняя ее бессмыслицей, каковая, по выражению Салтыкова-Щедрина, «заменяет своим суматошеством реальную и плодотворную жизнь», загоняя жизненную сущность «в такие глубины, из которых ей нелегко будет вынырнуть даже в минуту воссияния».

Ю. Каграманов

Обличитель

(Роман)

Обличитель

I

Я решил рассказать историю крушения и гибели французского филиала транснациональной компании «Россериз и Митчелл», здание которого из стекла и стали еще недавно возвышалось в Париже на углу авеню Республики и улицы Оберкампф, неподалеку от Восточного кладбища.

Во времена грозных потрясений и последовавшей за ними истерии сам я занимал ответственный пост в этом предприятии, будучи заместителем директора по проблемам человеческих взаимоотношений. И хотя по роду своей деятельности я оставался в течение двух лет в стороне от решения главных финансовых, коммерческих и технических вопросов, за несколько дней до появления первой трещины — по знаменательному совпадению обстоятельств — значение моего поста как будто даже возросло.

Сен-Раме, генеральный директор филиала «Россериз и Митчелл-Франс», родом из Пулиньи, что в департаменте Эндр, бывший питомец Школы общественных наук, удостоенный диплома парижского Института политических наук, Master of science and technology[3] Массачусетского института, стажер первой категории Фонда Болла, лауреат Школы администраторов при Гарварде, кавалер французского ордена «За заслуги», — Сен-Раме уже рассматривал вопрос о моем назначении не заместителем, а директором по проблемам человеческих взаимоотношений.

— Дорогой друг, — сказал он мне, — вы увидите, отношения между людьми будут приобретать все большее значение: нервы сотрудников больших компаний слишком перенапряжены.

В самом деле, скоро я и сам в этом убедился и едва не лишился рассудка. Сейчас, в тиши моей маленькой светлой комнаты, обласканный теми, кто обо мне заботится и окружает вниманием, я чувствую себя лучше и мало-помалу преодолеваю свой тяжелый сон.

Я решил рассказать историю крушения и гибели «Россериз и Митчелл» по следующим соображениям: прежде всего я пришел к убеждению, что эксперты выдвинули ложную версию. Конечно, под авеню Республики существовало множество галерей, глубоких подземелий, огромных и сырых ходов. Мне самому был известен такой сырой подземный коридор — он вел из подвалов здания прямо к кладбищенским склепам. Но это ни для кого не было тайной. Во всяком случае, американские и французские специалисты, прежде чем начать строительство, тщательно обследовали грунт. Словом, гипотеза об оседании почвы совершенно неубедительна. В те времена тысячи зданий возводились в Париже и других городах на земельных участках куда более «ненадежных», чем улица Оберкампф. Как можно поверить, чтобы самая мощная в мире компания, построившая множество домов и заводов почти по всей территории нашей планеты, могла допустить такой просчет во Франции, в Париже, строя здание на углу авеню Республики и улицы Оберкампф? Нет, не здесь надо искать истинную причину катастрофы. Умы были взбудоражены еще до того, как треснул фундамент. И тот, кто, подобно мне, занимал ответственный пост в этой фирме, не может согласиться, что волну истерии и разрушение здания следует рассматривать как два самостоятельных явления. Лично я убежден, что первое повлекло за собой второе и что все было продумано заранее. И поэтому мой долг — написать историю этих жестоко наказанных и погибших людей, чтобы миллионы других не поддались тлетворному влиянию коррупции и мещанства.

Итак, я изложил первое соображение, побудившее меня рассказать этот чудовищный эпизод из истории жизни и смерти гигантских предприятий того времени. Но вскоре у меня возникло и второе соображение: близится пора судебных процессов. Американские и французские суды готовятся установить причины, оценить ущерб, определить размеры убытков. Опубликование моего труда поможет судам вскрыть истину. Это вовсе не означает, что я был очевидцем всех событий. Не все я видел и не все слышал. Мне приходится мысленно восстанавливать целые сцены и множество мелких эпизодов. Например, никто на самом деле не знает, что стало с обличителем после того, как сотрудники предприятия принудили его предстать перед судом, а затем пытались заставить отречься от своих показаний. Зато самый факт существования обличений, их содержание, установление личности их автора, его драматические выступления, низость и разложение, которые разрушили компанию изнутри, — все это правда. Я был вовлечен в эти невероятные события, и они до сих пор терзают мой воспаленный мозг.


Хотя гигантская американская, а потом и транснациональная компания «Россериз и Митчелл» была известна во всем мире, а какое-то время даже всерьез стремилась управлять народами, сейчас небесполезно дать ее краткое описание, ибо она совершенно исчезла из памяти граждан и не оставила никакого следа в истории.

Эта фирма производила, упаковывала и продавала машины, предназначенные для того, чтобы поднимать целину, сеять, пахать, собирать урожай и т. д. Ее штаб находился в Де-Мойне, в Айове — великолепном штате Северной Америки.

Поначалу компания продавала свои машины только в Соединенных Штатах, затем стала их экспортировать и наконец принялась строить заводы в других государствах.

Когда развернулись изложенные здесь события, компания «Россериз и Митчелл» приступила к строительству заводов не в богатых странах, способных покупать машины, сделанные и упакованные на их земле, а, напротив, в странах бедных, нуждающихся в продуктах питания, так как жалованье, которое платили здесь рабочим, было ниже, чем где бы то ни было.

Люди, теснившиеся в те времена у кормила власти, отличались изворотливостью ума, обширными познаниями и отработанной методикой управления; они очень кичились своим превосходством, равно как и своей философией, которая сводилась к следующему:

а) мы производим и упаковываем машины у себя и продаем их также у себя;

б) потом мы продаем наши машины за границу тем, у кого есть деньги, чтобы их покупать;

в) мы производим и упаковываем машины в странах, где живут те, у кого есть деньги, чтобы их покупать;

г) почему бы не производить и не упаковывать наши машины в бедных странах, чтобы они обходились нам дешевле?

д) если поразмыслить, то почему бы не производить винты для наших машин там, где они стоят дешевле, болты — там, где они стоят дешевле, собирать машины там, где это стоит дешевле, упаковывать их там, где упаковка стоит дешевле?

е) и, наконец, зачем ограничивать себя производством машин? Почему бы при таких доходах не покупать на все заработанные деньги все, что продается? Почему бы не превратить нашу промышленность в гигантское акционерное общество?

Бездушность этой философии была прикрыта показным альтруизмом. Ведь строительство заводов и зданий на всем земном шаре давало работу и питание скудно обеспеченным народам, ускоряло их движение по пути прогресса и благосостояния. Вот почему люди, которые, производя, упаковывая и продавая, обеспечивали процветание человечества, в конце концов задались вопросом: а нужны ли вообще политические ассамблеи и правительства? И вот что ответили эти неопатриции, воистину проникшие в тайны человеческой души: «Мы производим, упаковываем и продаем, мы создаем богатства и отдаем значительную их часть политическим институтам независимо от того, избраны они свободно или нет, а те в свою очередь их перераспределяют. Эти богатства мы не хотим распределять сами, ибо тогда мы оказались бы в положении и судей, и подсудимых. Таким образом, мир после стольких потрясений и тысячелетних раздоров нашел наконец единственно правильный путь: производить, упаковывать, продавать, а потом распределять полученную прибыль. Короче говоря, так же, как во времена доисторические, церковь была отделена от государства, в наши дни правосудие будет отделено от экономики. С одной стороны, это принесет много социальных благ, с другой — много денег. В некотором роде власть светская, так сказать, будет принадлежать предприятиям и банкам, а власть духовная — правительствам. Соборы, церкви, синагоги уступят свое влияние министерствам. Будем производить и упаковывать мирно, — кричали они, — и продавать свободно, а взамен получим мир и свободу!»

Подобное величие души не оставило безразличными народы и государства. И жители Соединенных Штатов Америки предстали перед всем миром как народ избранный. Адрес земли обетованной переменился. Иерусалим мало-помалу был вытеснен Вашингтоном. Что касается политики, то она приспособилась к новой религии и создала своих великих священнослужителей. Чего стоил бы руководитель, который не умел бы ни прочесть, ни понять скрижалей Нового Завета? Тогда в советах директоров появились люди нового типа, весьма компетентные, способные хорошо управлять как любым административным органом, так и любым предприятием или компанией. Слово «управление» разорвало многовековые путы, сбросило свои лохмотья и предстало в золотом плаще перед ошеломленными гражданами и гражданками. Прежде о каждом человеке хотели знать, кто он: христианин или еретик, правый или левый, коммунист или англиканец. Во времена, о которых я говорю, хотели знать только одно — хороший он или плохой администратор.

Компания «Россериз и Митчелл» была одной из жемчужин этой цивилизации. Благодаря ее машинам, заменившим человеческий труд, были произведены грандиозные работы во всем мире, и там, где под ногами Моисея вздымалась только пыль, теперь рос хлеб. Миллионам школьников внушали, что, если они будут хорошо учиться, потом им, может быть, повезет и их наймет какая-нибудь фирма вроде «Россериз и Митчелл-Интернэшнл». Молодежи говорили: «В тот день, когда весь мир станет единым гигантским предприятием, никто не будет больше никогда голодать, никто не будет испытывать жажды, никто и никогда не будет болеть».

Вот как обрабатывались умы в индустриализованном мире, когда во французском филиале гигантской транснациональной компании произошло некое событие.

Итак, это случилось в то время, когда богатые страны, ощетинившиеся заводскими трубами и наполненные магазинами, открыли новую веру и создали проект, достойный тяжких усилий, затраченных человеком на протяжении тысячелетий: превратить мир в единое громадное предприятие.

II

Ах, как нас волнуют воспоминания! Человек, которого постигло несчастье, старается припомнить предшествовавшие ему минуты или дни, и у него появляется такое чувство, будто беда была ему предсказана заранее. Сел ли ворон на карниз, разбилась ли старинная фарфоровая чашка, улетел ли листок календаря — и произнесенная вчера фраза, пустая и безобидная, сегодня уже наполнялась печалью. Так и в то утро, когда появилась первая трещина, еще до прихода служащих на работу, в кафе на площади Вольтера, где обычно завтракал персонал фирмы, разнесся слух. До меня эта новость долетела, когда я выходил из метро, как обычно на станции «Фий-дю-Кальвер». Шавеньяк, заместитель заведующего сектором «Испания — Южная Америка», подойдя ко мне, сказал:

— Сегодня ночью мне позвонил Порталь. Кажется, Арангрюд разбился вчера вечером на окружном бульваре, когда возвращался домой. Вы уже знаете?

— Нет, — ответил я. — А откуда об этом узнал Порталь?

— Жена Арангрюда звонила ему ночью.

По мере того как мы приближались к зданию из стекла и стали, нас догоняли ответственные работники, служащие, младший персонал; завидев нас, они спешили закончить завтрак, чтобы узнать, в чем дело.

Я заметил, что среди этой группы служащих и сотрудников фирмы «Россериз и Митчелл», принятых моими заботами на различные должности, у меня был самый высокий чин. И мысль, что я, как лицо, ответственное за взаимоотношения между людьми в нашей фирме, должен произнести несколько слов по поводу этого события, внезапно пришла мне в голову в ту минуту, когда мы приблизились к главному входу. Обернувшись, я жестом попросил тишины и сказал:



— Дамы и господа, вчера нашу фирму посетила смерть.

И я устремился в холл. Эти слова были оценены по достоинству: сотрудники предоставили мне одному воспользоваться лифтом, что в подобном учреждении было, несомненно, знаком уважения. Через несколько минут Анри Сен-Раме подтвердил мне по телефону известие о смерти Роже Арангрюда, 34 лет, помощника директора по «маркетингу»[4] в Бенилюксе, окончившего Высшую коммерческую школу в Жуи-эн-Жозас, бывшего блестящего директора предприятия, производившего колбасные изделия в целлофановой упаковке, компании «Корвекс» — второй в Европе. Через тридцать минут после того, как он уехал с работы, он умер на окружном бульваре от раны в правом виске, полученной во время столкновения с грузовиком фирмы «Сотанель», четвертой во Франции, и обслуживающим фирму «Амель-Фрер», вторую среди французских компаний дорожного транспорта. Этот перечень, хоть он и может показаться скучным, тем не менее в точности передает то, что сообщил мне по телефону деятельный Сен-Раме, верный себе при любых обстоятельствах. Безвременная кончина Арангрюда не может не сказаться при расстановке кадров на нашем предприятии. Я даже предвидел жестокую борьбу не столько из-за освободившегося поста, который он занимал, сколько из-за должности, на которую Сен-Раме предполагал назначить его в скором времени, — а именно места директора по «маркетингу» во французском филиале.

К полудню я был приглашен в кабинет Сен-Раме. Там находился Рустэв, заместитель генерального директора, бывший технический директор, который уже давно лелеял надежду руководить фирмой, но в последнее время видел, что его вытесняет волна молодых менеджеров, заполонивших Северную Америку. Сен-Раме задал мне вопрос, имеющий непосредственное отношение к моим обязанностям:

— Как следует похоронить Арангрюда?

— Видите ли, — ответил я, — об этом, мне кажется, надо спросить его жену.

— Должен ли я сам навестить ее? — спросил меня генеральный директор.

— Я полагаю, вы должны возглавить траурную процессию нашего предприятия и первым поклониться праху покойного или по крайней мере гробу. Но мне думается, вам не следует спешить… Семья, несомненно, очень взволнована, и вы, господин директор, не должны подвергаться риску встретить нелюбезный прием или стать свидетелем истерики.

— Мне кажется, это весьма разумно. Как вы думаете, мсье Рустэв?

— Я тоже думаю, что это весьма разумно.

— А жена его любила? — спросил Сен-Раме.

— Не знаю, мсье.

— Наведите справки. Похороны сотрудников фирмы всегда полны ловушек для руководства. В церкви часто собирается много народа, и никогда не знаешь, что тебе следует говорить или делать… Должен ли я произнести речь?

— Я навещу мадам Арангрюд и выясню все эти вопросы, мсье.

— Для меня важна не она сама, а психология наших сотрудников… Некоторые, и среди них лучшие, возможно, еще сильнее привяжутся к нашему делу, если увидят, что в случае их внезапной смерти я в прощальном слове буду говорить об их заслугах перед персоналом… К примеру, Бриньон… я слышал, что фирма «Грант и Майклсон» собиралась выгнать его… Я уверен, что он высоко оценил бы, если б я, Сен-Раме, отдал ему посмертную дань уважения.

— Я не рассматривал вопрос под таким углом зрения, мсье, но согласен с вами, что хорошо продуманный панегирик Арангрюду мог бы произвести наилучшее впечатление на наших старейших сотрудников и остальных служащих… Хотите, я на всякий случай подготовлю речь для вас?

— Нет-нет! Наведите только справки об ученых степенях покойного, узнайте, откуда он родом, чем занимался по выходе из Высшей коммерческой школы; постарайтесь разузнать о его стажировке, пусть даже и краткосрочной, в Филадельфии, Гарварде или Лос-Анджелесе, а остальным я займусь сам. Но прежде всего выясните обстановку в семье и проследите, чтобы подписанное мной извещение о смерти было вывешено на всех этажах; пошлите его и в крупные газеты.

— И завод Мелиньи будет представлен на похоронах?

— Ах да, завод! Конечно! Составьте делегацию из лучших работников, Рустэв… Совсем не бесполезно инженерам и рабочим услышать из моих уст над преждевременно разверзшейся могилой, что представлял собой помощник директора по «маркетингу»…

Обличитель

Когда я вышел из кабинета Сен-Раме, меня атаковала группа сотрудников администрации. Они думали, что я знаю что-нибудь по поводу преемника Арангрюда. Я сказал, что заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений, которому поручено организовать похороны одного из руководящих сотрудников, не должен отвлекаться от дела. Польстил ли я им? Поняли ли они, что в случае смерти каждого из них я проявил бы такое же усердие? Так или иначе, они перестали мне докучать и, перешептываясь, рассыпались по коридорам группами по двое, по трое. Я же, возвратившись в свой кабинет, позвонил на квартиру усопшего, и, к моему удивлению, трубку тотчас же сняла мадам Арангрюд.

— Мадам, — сказал я приличествующим случаю голосом, — я ошеломлен этим несчастьем, и все мы глубоко потрясены. А вы, мадам, как вы переносите столь тяжкое испытание?

— Ох! Плохо, мсье, плохо! Но перед детьми я должна держать себя в руках… Я даже подумать боюсь о завтрашнем дне… Боже мой…

— Мадам, я только что был у нашего генерального директора и…

— У мсье Сен-Раме? Что же он сказал?

— Так вот, он просит, чтобы я встретился с вами и обсудил вопрос о похоронах… Когда я могу повидать вас, не причиняя вам большого беспокойства?

— Мой муж находится в часовне больницы Сент-Уэн. Я провела там всю ночь и утро, и мне бы хотелось немного отдохнуть. Не сможете ли вы прийти во второй половине дня?

— Ну конечно, мадам. Вам будет удобно в шестнадцать часов?

— Да, в шестнадцать часов, спасибо, мсье.

— Будьте мужественны, мадам. До встречи.

Вполне удовлетворенный, я положил трубку. Мне показалось, что жена умершего сотрудника, несмотря на свое горе, несомненно, проявила уважение к нашей фирме. Я опасался, как бы она, потеряв самообладание, не стала кричать о своей ненависти и сваливать на фирму «Россериз и Митчелл» ответственность за катастрофу. Ведь Арангрюд погиб, когда возвращался домой утомленный, после тяжелого рабочего дня!

Было 11 часов 30 минут. И тут, собираясь просмотреть кое-какие дела, я окинул взглядом свой письменный стол и среди служебных записок и прочих бумаг, положенных моей секретаршей, заметил желтоватый пергаментный свиток, перевязанный зеленой с черным лентой. Подумав, что это одна из обычных многочисленных реклам, я небрежно развязал ленту и развернул пергамент. Мог ли я предугадать, что этот документ положит начало стольким потрясениям? Хотя позднее, проведя расследование, я установил, что между смертью Арангрюда и появлением пресловутого свитка не было никакой связи, тем не менее я и сейчас еще удивляюсь столь странному совпадению.

Я был одним из немногих людей, сразу же обративших внимание на этот пергамент, хотя точно такие же свитки были разложены во всех служебных помещениях. Возможно, мысли у всех были заняты трагической гибелью руководящего работника, так как до завтрака никто не упомянул о свитке. Вот что я увидел и что прочел, когда развернул пергамент. Я увидел текст, напечатанный черным готическим шрифтом, и сверху прочел заглавие, выведенное зелеными прописными буквами:

ЧТО ЗНАЮТ ТЕ, КТО УПРАВЛЯЕТ ФИРМОЙ «РОССЕРИЗ И МИТЧЕЛЛ»?

Те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл», знают законы экономики. А поскольку мы живем в мире, где господствует экономика, то им принадлежит особое право распоряжаться делами мира сего. Не правда ли, все вы читали или слышали о том, что сегодня управлять — значит господствовать в экономике? Представьте себе размеры нашего несчастья, если бы по коварному недоразумению государственные мужи, находящиеся «у власти», не были знакомы с экономикой? Или если бы в руководство предприятия по роковой случайности пробрались люди, не сведущие в экономике? Мы увидели бы конец процветанию и неограниченному счастью, позволяющим гражданам и гражданкам Запада есть до отвала, носить теплую, подбитую мехом одежду, наслаждаться бесчисленными благами и удовлетворять любые свои потребности. К счастью, однако, те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл», разбираются в экономике. Таким образом, Анри Сен-Раме, когда речь заходит о благах и богатстве, в отличие от обывателей знает разницу между этими понятиями. Те, кто не знает этого, думают, что благами являются исключительно предметы материальные: продукты питания, велосипеды и т. д., и в этом они жестоко ошибаются, поскольку к благам относятся также услуги, которыми граждане пользуются, когда, к примеру, едут из одного места в другое. В этом случае граждане едут поездом, и путешествие есть благо. Кто бы, например, усомнился, что урок, который школьный учитель дает своим ученикам, является благом? Разве мог бы усвоить основное положение закона спроса и предложения тот, кто не знает, что существуют две категории богатства: блага материальные, с одной стороны, и блага нематериальные — с другой? На рынке деньги тех, у кого есть спрос, обмениваются на блага материальные и нематериальные, имеющиеся у тех, кто их предлагает. Сен-Раме великолепно усвоил этот странный и хитроумный закон. Он хорошо осведомлен на этот счет. Что же он знает сверх того, что известно любому обывателю? Он знает, что каждое предприятие производит и упаковывает товары, а затем их продает. Мужчины и женщины покупают эти товары, но они могут их купить лишь в том случае, если им дадут деньги. А как раз предприятие и дает им деньги. Вы видите, сколь сложен и замкнут этот круг? Если товары слишком дороги, никто не сможет их купить, если же они слишком дешевы, предприятие не заработает достаточно денег и не сможет продолжать свою работу, а следовательно, не сможет больше производить товары. Поэтому надо установить справедливую цену на основе спроса и предложения. Когда цена какого-то товара падает, число тех, кто хочет и может его купить, возрастает. В то же время те, кто производит, предпочитают продавать товары, которые стоят дороже, нежели те, которые стоят дешевле, так как в первом случае они заработают больше денег. Если слива, мушмула или инжир стоят по 2,50 франка за килограмм, те, кто их производит, продадут двести килограммов; если эти же товары стоят по 0,60 франка за килограмм, торговцы продадут две тысячи килограммов. В конечном счете тысячу килограммов продадут по 1,20 франка за килограмм — цена промежуточная, количество среднее. Вот результат этого хитроумного закона спроса и предложения. Это то, что коварно называют стабилизированной ценой. Как видите, овладение этим законом — дело непростое. Вот почему нам следует радоваться, что такие люди, как Анри Сен-Раме, неустанно следят за правильным применением тонкого и деликатного закона спроса и предложения. Однако Сен-Раме знает еще больше, большинство же людей, не сведущих в современной экономике, рассуждают так, словно они живут в эпоху меновой торговли. Им неведомо, что в настоящее время производство товаров — сложный процесс и что только физической силы или усилий разума для этого вовсе не достаточно. Нужны машины, уголь, электричество, сталь, шерсть, автострады, железные дороги. Без всего этого предприятия не могут производить одежду, инструменты, продукты питания. Следовательно, они должны покупать машины, сталь, хлопок, а все это требует от руководителей дополнительной энергии и знаний. Теперь руководитель предприятия должен неустанно следить за двумя рынками одновременно — за тем, где он продает свои товары, и за тем, где он покупает машины и сырье. И вот здесь мы подходим к двум резко отличающимся друг от друга явлениям в теории современной экономики: капиталу основному и капиталу оборотному. Когда трактор выходит с заводов «Россериз и Митчелл», необходимо делать различие между красками и металлом, которые пошли на его изготовление, и станками, которые его производят. Металл и краски, закупленные Сен-Раме, навсегда потеряны для предприятия, они затрачены на изготовление трактора и отныне принадлежат владельцу этого трактора. Зато станки остались на заводе, где они продолжают производить новые тракторы. Следовательно, можно утверждать, что металл и краски являются сырьем, которое прошла путь от рудников до литейных заводов и от них до «Россериз и Митчелл», а затем — до крестьянина из Ла-Боса. Поэтому будет вполне естественно назвать этот капитал оборотным. Что же касается станков, которые остаются на заводе, то они составляют основной капитал, не участвующий в обороте. Во избежание возможных насмешек необходимо подчеркнуть, что трактор, хоть он и работает на обширных, засеянных зерновыми полях этого крестьянина, является для него, однако, не оборотным, а постоянным, основным капиталом, орудием длительного пользования, позволяющим производить продукты питания кратковременного пользования. Видите, сколь хитроумной может быть экономика нашего времени! И Сен-Раме принадлежит к тем, кто это знает. Ну а вы? Вы это знаете? Может, вы думали, что экономическая наука действует по наитию? Если бы Сен-Раме был не способен видеть разницу между основным и оборотным капиталом, разве вы получали бы ваше жалованье? Но те, кто руководит, знают еще больше, им известны вещи и куда более сложные. Читайте дальше, и вы убедитесь, что те, благодаря кому процветает экономика, заслуживают вашего уважения и симпатии, что от них зависит благосостояние народа и что они не узурпировали своих постов. Слышали ли вы когда-нибудь об инфраструктуре? Если да, то знаете ли вы, что это такое? Сен-Раме — один из тех, кто знает это лучше и глубже других. Что же он знает? Он отлично понял, что для того, чтобы производить, предприятию уже недостаточно работы одних людей и машин. Как можно было бы производить без дорог, без телефона, электричества, без больниц для лечения служащих, инженеров и рабочих? И если государство занимается этими вопросами, то совершенно очевидно, что существует производственная связь между предприятиями и государством. И уже нет сомнения в том, что существует не два рынка, за которыми Сен-Раме должен приглядывать, а три: рынок потребителя, рынок сырья и еще один — тот, который находится в ведении администрации. Это говорит о том, сколь обширными познаниями должны обладать те, кто руководит. Со временем я расскажу вам, что они знают о финансах. Ибо то, что я написал о машинах, сырье, законе спроса и предложения, ничто в сравнении с ужасающей сложностью следующего вопроса — об экономической и финансовой роли капитала. А пока помолимся богу, чтобы наше общество выиграло экономическую войну во имя великого процветания всего человечества, и попросим его сохранить в добром здравии руководителей, которые неустанно следят за нашим ростом и прогрессом. Слегка приоткрыв, какие глубины им приходится познавать и какое они несут бремя, я стремился лишь вызвать к ним еще большее уважение.

Текст не был подписан. Прочитав его, я сидел в недоумении, нерешительно потирая подбородок. В недоумении — ибо я не вполне улавливал суть дела; нерешительно — ибо в качестве заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений мне надлежало уяснить его и, соответственно, либо действовать, либо воздержаться. Какой интерес должен я проявить к подобному посланию? Какие последствия оно может иметь внутри предприятия? И прежде всего кто еще, кроме меня, получил его? Я понимал, что от этого будет зависеть мое решение. Снова свернув пергамент, я перевязал его зеленой с черным лентой и позвал свою секретаршу.

— Мадемуазель, — сказал я небрежно, — что это за свиток?

— Очевидно, какая-то реклама, мсье, кажется, все получили такие же.

— А, — сказал я, немного обеспокоенный, — и вы тоже?

— Да, он лежал сегодня утром на моем столе. Я его даже не развернула… А в чем дело? Что-нибудь серьезное?

— Нет-нет, — живо возразил я, — это скорее шутка, должно быть, просто розыгрыш. Благодарю вас, мадемуазель.

Таким образом, еще до того, как открылись двери кабинетов, свитки лежали на всех столах. Мой короткий разговор с секретаршей подтвердил одну из трудностей создавшегося положения: проявить повышенный интерес к этому делу означало приписать ему роль, которой оно, бесспорно, не заслуживало. И тут мне впервые пришлось призадуматься над содержанием текста. О чем, собственно, в нем говорится? Так, пустяки. Однако, читая его, я испытывал необъяснимое чувство. Мы уже привыкли к тому, что на нашем, как и на других крупных предприятиях, время от времени распространяются сообщения профсоюзов, политические тексты и даже революционные брошюры. Но мне никогда еще не доводилось видеть текст подобного рода. Отсутствие явной цели подсознательно встревожило меня больше, чем то, что было в нем изложено. Подумав несколько минут, я решил пройтись по отделам. Когда я закрывал дверь, мне неожиданно пришла в голову мысль о любопытном совпадении между появлением странного текста и смертью Арангрюда. В коридорах фирмы «Россериз и Митчелл» царило оживление. Подойдя поочередно к двум-трем группам администраторов, я убедился, что это волнение вызвано борьбой, начавшейся между кланом Рустэва и кланом Сен-Раме за овладение постом, который должен был занять Арангрюд, если бы он не погиб. Я зашел в одну из комнат бухгалтерии; там, как я понял, сотрудники были больше всего взволнованы несчастным случаем: разговорам об автомобильных катастрофах не было конца. Повсюду на столах я заметил свитки, но не увидел ни одного развернутого. Некоторые были даже брошены неразвязанными в мусорные корзины. Сотрудники, вообще мало склонные изучать бесчисленные рекламные объявления, ежедневно наводнявшие фирму, как видно, проявили к ним еще меньше интереса в этот день, когда всеобщее внимание было поглощено смертью помощника директора по «маркетингу» в Бенилюксе. Из этого я заключил, что лучше пока вообще не говорить о свитке. Однако я должен был сообщить о случившемся Сен-Раме и решил вернуться в кабинет, чтобы позвонить ему. Я застал у себя секретаршу и своего помощника, которые весело смеялись. Я понял, что так или иначе, но персонал не останется безразличным к этому посланию. Прежде чем позвонить Сен-Раме, я решил, согласно своим обязанностям, прощупать почву.

— Что здесь происходит? — спросил я, подходя к ним.

Оба мои сотрудника кое-как сдержали смех, и Ловаль ответил:

— Мсье, речь идет о бумаге, о том свитке, который мы сегодня утром нашли на своих письменных столах.

— Ну и что же, Ловаль, — сказал я строго, — что в этом свитке необычного?

— Право, не знаю, мсье, ничего. Если поразмыслить, в нем как будто нет ничего особенного, но, когда мы его читали, нас разбирал смех.

Я почувствовал, что если поговорю с ним непринужденно, то смогу выяснить кое-что полезное, и воскликнул:

— Я ни в чем вас не упрекаю! В нашей фирме «Россериз и Митчелл» каждый имеет право смеяться! К тому же разве есть хоть одна компания в нашей стране, где веселятся больше, чем у нас? Признаюсь, я и сам, читая свиток, не мог сдержать улыбки… Очень забавно!

Приободрившись, Ловаль перебил меня:

— Я лично ничего не нашел в нем забавного, но меня рассмешила мысль, какую физиономию скорчит мсье Сен-Раме, когда будет читать этот текст.

«Черт возьми, — подумал я, — это уже становится серьезным».

— Мсье Сен-Раме? Ну и какую же физиономию, по-вашему, он скорчит?

— Право, не знаю, мсье, можно подумать, что тот, кто это писал, насмехается над ним.

— Скорее наоборот, — сказал я, — ведь он пишет, что в наши дни не так просто руководить предприятием и для этого нужны большие знания.

— Да, — пробормотал Ловаль, став вдруг серьезным, — это правда…

— Ловаль, — сказал я под влиянием внезапно пришедшей мне мысли, — а сами-то вы знаете то, о чем написано в этой бумаге?

Прошла минута-другая, прежде чем последовал ответ.

— Мсье, это кажется совсем просто, и я, конечно, все это знаю, хотя и сам того не подозревал.

— Значит, Ловаль, вы все же знаете законы спроса и предложения?

— Да, мсье, конечно, да, — ответил он поспешно, как будто опасаясь, что меня может неприятно удивить его невежество, — я знаю эти законы, но так доходчиво мне еще никогда их не объясняли.

— А из этого свитка, Ловаль, вы все хорошо поняли?

— О да, мсье, очень хорошо, я как будто знаю его теперь лучше прежнего, словно мне его заново растолковали.

— Но в таком случае вы, Ловаль, и вы, мадемуазель, почему же вы нашли его смешным?

— Видите ли, всем известно, что мсье Сен-Раме все это прекрасно знает, и потому как-то смешно его с этим поздравлять.

— Ах вот оно что, — пробормотал я задумчиво, — значит, для вас это очень хорошо, а для мсье Сен-Раме не совсем.

— Вот-вот, для мсье Сен-Раме и для всех тех, кто знает, не совсем хорошо… Над ними как будто насмехаются.

— Спасибо, Ловаль, спасибо, мадемуазель, возвращайтесь к своим делам, и не будем больше говорить об этом. Вы видите, что в конечном счете все это не заслуживает внимания.

Я покинул их и вновь водворился в своем кабинете. Я вовсе не был убежден в правильности сделанного мной заключения. Ловаль и моя секретарша просветили меня. С этой минуты я был уверен, что фирма «Россериз и Митчелл-Франс» вскормила на своей груди опасного врага, неизвестного злоумышленника. Я позвонил Сен-Раме и попросил его срочно принять меня.

III

Признаюсь, когда я второй раз за этот день входил в кабинет Сен-Раме, я был далек от мысли, что история со свитком получит столь неожиданное развитие. Я все же объяснил генеральному директору причину моего беспокойства.

Сен-Раме задумался, а потом спросил:

— Вы проверили, все получили свитки?

— Да, мсье.

— Вы думаете, их написал и распространил кто-нибудь из наших?

— Думаю, да.

— Почему?

— Потому что вас называют по имени.

— Да, но… я, кажется, достаточно известен как руководитель предприятия… Случается, что журналисты цитируют меня в статьях, посвященных проблемам экономики, и даже профсоюзы, когда они обливают меня грязью.

— Это правда, я бы не стал со всею решительностью утверждать, что текст написан кем-то из нашего персонала. Но вот что странно: на сей раз вас не столько осуждают, сколько восхваляют.

— Да, я это заметил. Довольно любопытно.

— Подождем, мсье. Когда мы получим продолжение, возможно, все прояснится.

Сен-Раме вздрогнул.

— Продолжение, говорите вы?

— Да, об этом ведь ясно сказано в тексте. Там даже написано, что тема продолжения — «Об экономической и финансовой роли капитала».

Сен-Раме снял очки, что случалось с ним довольно редко — только в минуты глубокой задумчивости. Через несколько минут он пробормотал:

— Вы правы, в сущности, это довольно любопытное послание… Что, черт возьми, оно может означать?

Внезапно меня, как говорится, осенило: что, если повторить с его секретаршей такой же опыт, какой я проделал со своей? Надо попросить секретаршу Сен-Раме прочесть текст и высказать свое мнение. А Сен-Раме тем временем спрячется за дверью и будет слушать. Конечно, участвовать в подобного рода комедии было не в духе Анри Сен-Раме, который, как известно, не обладает особым чувством юмора. Поэтому я обратился к нему со своим предложением весьма осторожно, с многочисленными оговорками. К моему удивлению, он неожиданно перебил меня:

— Давайте не будем терять время на болтовню, проверим лучше, какое действие это может оказать на наших сотрудников. Что надо делать?

— Вы спрячетесь, мсье, за маленькой дверью, ведущей в ваш секретариат, и будете слушать, а я войду туда из холла. Когда вам надоест, вы меня позовете.

Обличитель

Я вышел от него и вошел в кабинет секретарши.

Мадам Дормен, молодая, весьма образованная особа, владела несколькими языками, она была замужем за чиновником, работавшим в министерстве финансов, где он занимался налогами на нефть и мазут; своего полуторагодовалого ребенка она оставляла на попечение голландки, специалистки по уходу за детьми. Короче, мадам Дормен была очень современная молодая женщина, приятная и обходительная.

— Здравствуйте, мадам Дормен! Как поживаете?

— Спасибо, хорошо. Патрон сегодня в хорошем настроении… — И, подойдя ко мне, она добавила, понизив голос: — Он завтракает с мсье Табулем, помощником заведующего канцелярией министра… — А затем продолжала уже громко: — Смерть Арангрюда его очень опечалила. Не так-то просто найти подходящую кандидатуру на пост директора по «маркетингу». Как вы думаете?

— Думаю, в самом деле это будет довольно трудно… Смотрите-ка, — воскликнул я с невинным видом, указывая на свиток, лежавший на углу стола, — и вы тоже получили его?

— Что именно? А, это… И не говорите, меня совсем завалили рекламой, как будто у мсье Сен-Раме есть время ее читать!

Я взял свиток, развернул его и сделал вид, будто читаю.

— А ведь это любопытно, — сказал я немного погодя, — прочтите-ка. Здесь что-то другое, а не обычная реклама.

Мадам Дормен быстро пробежала глазами пергамент, затем стала читать его медленнее. И наконец спросила:

— Что это такое?

— По правде говоря, не знаю, но нахожу это довольно забавным, а вы?

— Нет. Я не вижу здесь ничего забавного! Профсоюзы будут в бешенстве!

— Профсоюзы?

— Ну да, здесь говорится, что руководители знают все, а рядовые сотрудники не знают ничего!

— Об этом я как-то не подумал, — чистосердечно признался я. — Мне кажется, что авторы этого текста просто смеются над мсье Сен-Раме, преувеличивая его познания.

— Не думаю… Он действительно все это знает.

— Да, но проблемы изложены весьма упрощенно… Конечно, он знает все это и еще многое другое.

— Именно так здесь и написано, это ведь только начало… Зато всем будет ясно, что для управления предприятием надо действительно обладать большими знаниями.

— Тем не менее, мадам Дормен, все эти вопросы трактуются настолько примитивно…

— Ну нет! Я уверена, что люди узнают уйму вещей, о которых прежде не имели понятия или только предполагали, что знают их.

Я заторопился к Сен-Раме и постарался закончить разговор. Генеральный директор был раздосадован, что согласился на этот опыт: результаты явно сбили его с толку.

— Ну что? — спросил он. — Ваша секретарша смеется, а моей текст так понравился, что она даже опасается реакции профсоюзов! Как это понять?

— По правде говоря, мсье, все это можно понять и так, и этак.

— Хм… Я думаю вот что: оставим все как есть, мы всегда успеем принять меры. Так или иначе, у нас нет никакой возможности помешать людям ознакомиться с этой… этой бумагой. Когда каждый ее прочтет, увидим, что будет, а пока постарайтесь разузнать, кто ее автор. Вряд ли у нас найдется с полсотни людей, способных написать подобную штуку и вдобавок не полениться распространить ее, да еще ночью! Это скорее сделано из озорства, чем со злым умыслом. А пока вы не ушли, скажите мне, кого бы вы считали у нас подходящим кандидатом на пост директора по «маркетингу»?

— Может быть, Бриньона, мсье, он возглавляет секцию французского рынка.

— Бриньона… — пробормотал Сен-Раме, — почему бы и нет? Подготовка у него хорошая, человек он напористый, но, пожалуй, немного молод, и потом, он совсем недавно работает у нас… Ну хорошо, посмотрим. Вы распорядились по поводу объявлений о похоронах?

— Да, они будут вывешены к вечеру.

— Хорошо. Когда вы встречаетесь с вдовой?

— Сегодня в шестнадцать часов.

— Прекрасно… Вы мне обо всем расскажете завтра утром.

Я вышел. Едва я закрыл за собой дверь, как мне показалось, будто кто-то громко расхохотался. Пораженный, я бросился к мадам Дормен.

— Это вы смеялись?

Секретарша с удивлением уставилась на меня.

— Я? Нет, это мсье Сен-Раме. Разве он не имеет права посмеяться? А я-то думала, что вы у него.

— Я в самом деле был у него, — промямлил я, — но подумал, что это вы смеялись… ну знаете, над этим текстом…

— Ах над этой пресловутой бумагой! Ей-богу, она не даст вам сегодня спать!

Я сконфуженно улыбнулся и закрыл дверь. Немного растерянный, я направился к своему кабинету, когда ко мне подошел сотрудник из хозяйственного отдела и сказал:

— А вас искали, мсье. Вам нужно спуститься в подвал. Кажется, там образовалась трещина!

— Трещина?

— Да, мсье, большая трещина в одной из опорных стен фундамента.

— Спасибо, сейчас пойду посмотрю.

Я чувствовал, что мне необходимо несколько минут побыть одному, прежде чем спуститься в подвал. Войдя в кабинет, я подошел к окну и окинул взглядом широкую панораму. С высоты многоэтажного здания из стекла и стали, занимаемого фирмой «Россериз и Митчелл-Франс», открывался вид на площадь Вольтера, площадь Наций, площадь Бастилии, площадь Республики. Какие волнующие названия! В шестидесяти километрах отсюда высился наш гигантский завод в Мелиньи, на котором работали 8500 рабочих, техников, инженеров. А мы, находясь здесь, в самом сердце Франции, где творилась ее история, каждый день бросали в пасть нашим вычислительным машинам тысячи данных, и они извергали тысячи результатов и возможных решений, тяжким бременем ложившихся на экономику Мексики и Берега Слоновой Кости. Я думал о поэтах, погребенных у подножия нашей крепости, за оградой Восточного кладбища, знаменитого Пер-Лашез, где сотрудники фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» постоянно прогуливались в хорошую погоду, словно в парке. Возможно, мы единственные в мире служащие, которые любят бродить между двенадцатью и четырнадцатью часами по кладбищу. Мне вдруг показалось, что все это не к добру. Однако пора было осмотреть трещину. Я закрыл окно и вышел из кабинета. В лифте, который погружался в недра здания, меня преследовали видения могил великих людей.

IV

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что нагромождение стольких событий за одно утро могло вызвать чрезмерное возбуждение в нашем филиале. Однако не следует забывать, что фирма «Россериз и Митчелл-Франс» занимала огромное здание из стекла и стали в 11 этажей! Здесь работало 1100 человек, и многие из них были связаны со всем миром. До сих пор мое описание событий отражало лишь отношение к ним со стороны руководства, так сказать, «штаба» предприятия. Естественно, что каждое более или менее важное событие становится тут же известным наверху, и, следовательно, я, как заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений, был тут же поставлен в известность. Большинство сотрудников знали Арангрюда только по имени и ничего (или почти ничего) не знали о его деятельности. Итак, сообщение о трещине в несколько миллиметров шириной и приблизительно в метр длиной, обнаруженной в фундаменте здания, имело априори очень мало шансов дойти до ушей персонала. Только этот свиток мог возбудить болтовню служащих — просто потому, что получил широкое распространение, даже независимо от того, что в нем содержалось. Однако в это утро, вопреки моим ожиданиям, фирма «Россериз и Митчелл-Франс» не проявляла каких-либо заметных признаков тревоги. И я решил, что мне следует заняться трещиной. Ночной сторож сообщил о ней в соответствующий отдел, а там в свою очередь захотели, чтобы я высказал свое мнение. Это было вполне естественно. Два человека, показавшие мне трещину, не подозревали, что заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений осматривает эту длинную черную щель с глубоким волнением, ибо для меня, в отличие от всех остальных, происшествия на этом не заканчивались. Смерть Арангрюда, свиток и трещина создали как бы цепь событий, от которых мне стало не по себе. Может быть, я сегодня преувеличиваю тревогу, в то утро овладевшую мной? Право, не думаю. Повторяю: я еще ничего не мог тогда предвидеть. Однако все последующие события удивили меня меньше, чем всех остальных, за исключением самого обличителя. Итак, я приступил к тщательному осмотру подвальных помещений, мне никогда не приходилось обследовать их полностью. Здание уходило своим основанием в землю там, где прежде находилось обширное кладбище. Во время строительства обнаруживали старые могилы, заваливали многочисленные галереи, откачивали воду из маленьких подземных озер. Власти парижского муниципалитета потребовали, чтобы были сохранены подземные ходы и останки на кладбищах по обе стороны от приобретенного американцами земельного участка, что заставило архитекторов замуровать входы в охраняемые властями подземелья. Для этой цели были использованы камни, специально привезенные из Пенсильвании. Компания «Россериз и Митчелл» приспособила подвалы для архивов, разместила там центральную ЭВМ, оборудовала колоссальную библиотеку, которая служила также местом проведения новогодних праздников и других официальных торжеств. Например, когда Сен-Раме получил по ходатайству министерства промышленного развития орден «За заслуги», церемония вручения происходила в этом великолепно задуманном, хорошо оборудованном, современном, удобном для отдыха, залитом светом уютном зале, и персонал долго хранил в памяти яркое впечатление от этого вечера. Я не могу сдержать чувства умиления, вспоминая веселые вечера в этом зале, где я часто бывал распорядителем.

Закончив осмотр, я приказал руководителю хозяйственного отдела предупредить об опасности главного архитектора Парижа и держать меня в курсе событий. Следует ли вновь просить Сен-Раме срочно принять меня? Мне показалось это бесполезным и даже опасным, ибо неизвестно, как он еще на это посмотрит. Он может подумать в конце концов, что у меня сдают нервы, а следовательно, пришло время меня заменить. Я постарался отогнать эти мрачные мысли и направился в туалет. И тут во мне вдруг опять проснулось чувство юмора. А что, если завтра я прочту на стенах всех наших туалетов: «Да здравствует послание!», неужели и об этом я должен буду доложить Сен-Раме? Немного приободрившись, я пошел завтракать.


Порой, чтобы изложить события, я прибегаю к записям, а иной раз полностью полагаюсь на свою память, и тогда мне удается восстановить основные факты. Но случается, что я снова вижу целые сцены во всех деталях.

Наш завтрак в день появления первого свитка крепко врезался мне в память.

Вот они все передо мной — те, кто работал тогда а фирме «Россериз и Митчелл»: веселые, упитанные, изрядно проголодавшиеся к этому часу, поспешно рассыпаются по кварталу, каждый торопится к ресторану или бистро, соответствующему его жалованью и рангу. Сен-Раме предпочитал рассчитываться чеками в ресторане, нежели обедать в столовой предприятия. Ему хотелось, чтобы служащие не стеснялись, чувствовали себя свободно и отдыхали в свое удовольствие. На эту тему он даже напихал знаменитую статью, опубликованную в еженедельнике, неустанно восхвалявшем американский образ жизни. Да, все они сейчас передо мной как живые, и, хотя воспоминание об этом завтраке не сделает мой рассказ интереснее, желание почтить их память берет верх и увлекает меня. Ах вы, представители высшего командования нашего главного штаба, дорогие мои коллеги былых времен! Здравствуйте и приятного вам аппетита! Вот ответственный работник Бриньон — одна из самых светлых надежд «маркетинга» нашей страны, глава секции французского рынка, кандидат на пост, который Сен-Раме предназначал для бедняги Арангрюда. Как он, однако, молод! Он подходит и почтительно приветствует меня:

— Здравствуйте, мсье.

Это вовсе не значит, что он глубоко уважает или опасается меня, просто он понимает, что невольно втянут в борьбу, развернувшуюся из-за смерти Арангрюда, и не хочет пренебрегать даже самой незначительной поддержкой человека, который по меньшей мере раз в день встречается с генеральным директором. Про Бриньона говорят, что он единственный коммерческий работник — европеец, которого знают и ценят инженеры научно-исследовательского центра в Де-Мойне, Эту репутацию молодой человек заслужил за смелость, которая стоит того, чтобы о ней здесь упомянуть.

Один инженер из Канзаса представил американскому центру патент на машину с вертикальным буром. Это изобретение вызвало восторг инженеров-исследователей фирмы, которые поспешили купить патент, но затем столкнулись с недоверием и сопротивлением коммерческих работников, утверждавших, будто ни одна страна в мире не найдет ему применения. Они единодушно объявили, что новая машина не будет иметь сбыта. Бриньон уговорил Сен-Раме выступить от имени французского филиала и проявить интерес к этой машине, убедив его, что ее можно будет продавать в Вогезах и на востоке Центрального массива. Научно-исследовательский центр в Де-Мойне позволил произвести опыт, и он оказался успешным. Будущее машины было обеспечено: опираясь на успех французского филиала, руководство фирмы «Россериз и Митчелл» стало поставлять машины во все страны, рельеф которых был схож с вогезским. Центр в Де-Мойне поздравил Сен-Раме, и американские инженеры захотели узнать имя молодого инициатора этой операции. Таким образом перед Бриньоном открылись блестящие перспективы.

— Здравствуйте, дорогой Бриньон.

— Где вы будете завтракать, мсье?

— Право, еще не знаю.

— Порталь, Шавеньяк, Ле Рантек и я завтракаем сегодня вместе — не хотите ли составить нам компанию?

— Охотно, Бриньон. Я сейчас присоединюсь к вам. У меня еще остались кое-какие дела. А куда вы пойдете?

— Мы завтракаем «У Батиста».

— Ах, «У Батиста», очень хорошо. Спасибо, Бриньон, и до встречи.

Прежде чем сесть за стол, мне захотелось пройтись по кабинетам, пожать руку кое-кому из сотрудников, прощупать, так сказать, пульс предприятия: послушать, что у нас будут болтать об этой истории со свитком. Ресторан «У Батиста» был одним из тех мест, где частенько собирались журналисты, связанные с торговыми кругами, дабы привлечь к себе внимание представителей административной верхушки, которые имели обыкновение завтракать здесь. Просматривая меню, они обменивались замечаниями по поводу овечьего сыра, кровяной колбасы, вина, горчицы или шоколада. И с гордостью советовали своим друзьям:

— Возьмите-ка этой горчицы. Горчица необычная, ее изготовляют вручную в горах.

Сами они у себя дома не употребляли продуктов, которые продавали широкой публике.

Завтраки «У Батиста» стоили дорого, сидеть здесь было неудобно, и хозяин грубил посетителям. Но зато тут свисали с потолка связки ломбардских сосисок и можно было полакомиться салатом из одуванчиков.

Здравствуйте, Террен — глава местного рынка, которому Бриньон навязал свой агрегат с вертикальным буром, за что тот его и возненавидел. Привет, Иритьери — стажер первой категории юридического отдела. Мир вам, Селис — заместитель директора по импорту! Я встречаю их всех у выхода из здания фирмы — они спешат, веселые, упитанные, изрядно проголодавшиеся к этому часу. Здравствуйте, Самюэрю — глава экспорта Германия — Япония! Здравствуйте, Вассон — руководитель отдела экспорта в страны Востока! Привет вам, Фурнье — глава отдела новой техники! Здравствуйте, Аберо — заместитель директора по прогнозированию! Вот они, все те, что со временем сомкнутыми рядами пойдут ко дну. Воспоминания! Воспоминания! Бриньон, Шавеньяк, Порталь, Ле Рантек и я разместились за столиком «У Батиста», молчаливые и серьезные: умер Арангрюд. Мои младшие коллеги расспрашивают меня, какие пути в наши дни ведут к власти в гигантских транснациональных предприятиях. Я не решаюсь заговорить с ними о свитке. Они либо его не читали, либо тоже не решаются упоминать о нем. Отвечая на их вопрос, я стараюсь излагать свои мысли в том стиле, который, я знаю, им нравится.

— Видите ли, первый путь — это овладение техникой. Может ли директор одного из заводов «Россериз и Митчелл» стать со временем главой предприятия? Да, может. Второй путь — это финансы. Может ли финансовый глава стать со временем главой предприятия? Да, может. Третий путь — это торговля. Может ли стать главой предприятия директор по продаже и «маркетингу»? Да, может. И наконец, — говорю я, готовясь произвести на них впечатление, — мы подходим к новой концепции, отличной от всех других и берущей ото всех понемногу, — это управление; администратор не является ни финансистом, ни техником, ни коммерсантом, но, я думаю, в известной степени он организует все. К тому же в американских школах этому обучают, и в нашей стране такие школы уже появляются, их становится все больше, и, возможно, в конце концов они заменят все другие. Искусство управления и есть то, что называется менеджментом. Менеджмент — это умение как можно лучше разбираться в планах, цифрах, организациях, сделках, соглашениях — короче говоря, принимать всевозможные решения, отбрасывая эмоциональные факторы. Для крупного менеджера не существует никакой разницы между религиями, политическими режимами, профсоюзами и т. д. Вот почему все менеджеры мира — американцы, африканцы, азиаты и европейцы — похожи друг на друга, и рассуждают они все одинаково, менеджмент требует абсолютной беспристрастности и полной независимости. Проблема состоит в том, чтобы знать, рентабельно данное предприятие или нет, может ли оно окупать себя, свои расходы, или нет… Неважно, кем объявят себя потом руководители — правыми или левыми. Постепенно все нивелируется: и поступки, и идеи. Политический антагонизм уступит путь мирному движению капиталов и товаров, что неизбежно приведет к гармонии и мировому братству.

— Можно ли назвать Сен-Раме менеджером? — спросил Порталь, глава отдела экспорта Италия — Бельгия — Нидерланды.

Я усмотрел в этом ловушку и, улыбаясь, ответил:

— Да, он менеджер, но очень крупный менеджер.

Я заметил явное восхищение на лицах молодых, честолюбивых и нетерпеливых людей. Разве я не ловко им ответил? Ведь я не отказался от своего мнения и не скомпрометировал себя! Вот какую тактику они должны были усвоить, чтобы со временем достичь высокого положения.

— Когда похороны Арангрюда? — спросил Бриньон.

— Не знаю… Видимо, завтра утром.

— Должны ли мы идти на похороны? — осведомился Шавеньяк.

— Вам сообщат в надлежащее время.

— Отчего он умер на самом деле? — спросил Порталь.

— Удар в правый висок… столкнулся с грузовиком фирмы «Сотанель».

— «Сотанель»? — спросил Бриньон. — Солидное заведение, у меня там приятель, одного со мной выпуска… получает шесть тысяч франков в месяц… Эта французская фирма занимает четвертое место по производству тяжелых грузовиков.

— Она обосновалась в Бенилюксе, — уточнил Порталь.

— Нет, грузовик принадлежал фирме «Амель-Фрер».

— «Амель»? Тоже приличная лавочка… вторая по дорожному транспорту, они тоже часто ездят в Бенилюкс.

— Бедняга Арангрюд!.. — вздохнул Бриньон.

— У него были дети?

— Двое.

— А жена?

— Я увижу ее сегодня во второй половине дня.

Глаза мои затуманились, и я ничего уже больше не различал, кроме их бледных силуэтов. Подумать только, как это было сказано: «Бедняга Арангрюд!» Я вспоминаю, что после завтрака, вместо того чтобы сразу вернуться к себе в фирму, я отправился прогуляться по кладбищу Пер-Лашез.

Не сомневаюсь, что тем служащим нашей фирмы, кто прогуливался по большим кладбищам в часы, когда они открыты для посетителей, будут отпущены все грехи.

V

Вдова выглядела утомленной. На ней была юбка в черную и белую полоску, черная блузка, черные чулки, белые сапожки; черный с белым платочек покрывал ее волосы. Арангрюды занимали пятикомнатную квартиру на холмах Сен-Клу. Они купили ее в кредит. Я хорошо знал материальное положение этой семьи, поскольку мне, как заместителю директора по проблемам человеческих взаимоотношений, вменялось в обязанность наблюдать за составлением досье на сотрудников. Предприятие выдало им ссуду, чтобы пополнить, как называли в те времена, их «личный взнос». И в самом деле, все руководящие сотрудники, даже члены «главного штаба», были не в состоянии сразу купить квартиру — так дорого это стоило. Им приходилось залезать в долги и в течение двадцати лет выплачивать астрономические ежемесячные взносы, ибо всем хотелось жить в фешенебельном квартале. Это обстоятельство сразу ставило их в зависимое положение. И если директор по «маркетингу» терял свое место, он одновременно расставался и с иллюзией, что играет видную роль в современном обществе. Успеха добивались другие: те, кто умел жонглировать деньгами, кто рассматривал их как самоцель, а не как движущую силу производства. Что теперь станется с вдовой Арангрюда и его детьми? Придется, наверное, распродать все: цветной телевизор, стереофонический магнитофон, скандинавскую мебель, нормандское стекло, эскимосские деревянные вилки ручной работы, светильники, расписанные американскими художниками-модернистами, большой автомобиль мужа, маленький автомобиль жены, шотландскую овчарку, сумки и шали, привезенные из Макао, — подарок жены министра, открывшей модный магазинчик на бульваре Сен-Жермен, взять обратно как можно больше денег, внесенных в строительные и кредитные организации, постараться побыстрее продать квартиру, распроститься с женами сослуживцев, друзьями и просто знакомыми, рассчитать бонну и девушку из «Альянс франсэз», приходившую работать на полдня, отказаться от снимаемой на лето виллы и, наконец, переселиться в провинцию, где квартиры не так дороги, предварительно взяв у Сен-Раме рекомендацию, чтобы получить работу у какого-нибудь марсельского подрядчика фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Вот каковы последствия смерти ответственного работника накануне его назначения на пост директора. Я сидел перед вдовой и слушал, как она тихо говорит:

— Роже умер, и я расскажу вам, кто такая мадам Арангрюд. Мой отец был служащим Управления общественных работ префектуры Эро. Я сдала экзамены на бакалавра, получила степень кандидата по итальянской литературе и стала преподавательницей коллежа в Мюлузе. Однажды в воскресенье я увидела, как под моими окнами проехали повозки, украшенные окороками и сосисками. В повозке на большой картонной сковороде уселись в кружок мужчины, изображавшие сосиски. Я рассмеялась: зрелище было очень забавное. Вдруг один из них, изображавший окорок и чем-то выделявшийся среди других, протянул ко мне руку и закричал: «Мадемуазель, идите-ка сюда и съешьте меня!» Это был Роже. Он организовал эту рекламу для местной фирмы, где работал, — вскоре она стала компанией «Корвекс». Позже, когда я отправилась купить кое-что, я вновь увидела этот карнавал на вокзальной площади. Роже узнал меня, и мы договорились встретиться вечером. Вот так я стала его женой. Он был честолюбив, образован и работал по шестнадцать часов в сутки. Он добился баснословного увеличения продажи колбасных изделий в департаменте.

— Да, — тихо сказал я, — он и Бриньон были единственными работниками административного руководства, которые действительно участвовали в коммерческих операциях на местах. Сен-Раме знает об этой истории с окороками и часто рассказывал о ней молодым сотрудникам, ставя им в пример вашего мужа.

— На следующий год, — продолжала вдова, — его пригласила на работу фирма «Россериз и Митчелл». Я была счастлива переехать в Париж. У нас появился первый ребенок, и мы в первый раз получили жалованье свыше пяти тысяч франков в месяц. Несмотря на успех, Роже оставался скромным и трудолюбивым. Все вечера он изучал проблемы производства и сбыта машин. Я глядела, как он сидит, погруженный в диаграммы и статистические данные, и все больше восхищалась им. В то время он занимался также изучением валютно-финансовых проблем. Он не хотел, чтобы события опережали его, и поэтому читал огромное количество статей о курсе золота, доллара, франка, марки и уж не помню чего еще…

— Фунта, лиры, — прошептал я.

— Ах да, фунта и лиры! Он часто смеялся надо мной, потому что я их путала, — сказала она, вдруг немного оживившись, несмотря на боль, причиняемую ей воспоминаниями, и продолжала: — Он очень быстро изучил все, что касалось торгового оборота, доходов, прибылей, капиталовложений. Знаете, у него была поразительная способность сразу схватывать все…

Тут мы услышали, как на улице, под окном квартиры, сильно заскрипев тормозами, остановились какие-то машины.

— Ох, — простонала она. — Боже мой, они приехали… Извините, что я вам не сказала, но поймите, я совершенно одна, я так растерялась и не подумала, что надо вас предупредить…

— Что там происходит? — спросил я, вставая с пуфа.

Она разрыдалась и сказала:

— Привезли тело покойного.

— Ах вот оно что, — проговорил я растерянно, — они привезли тело…

Я об этом действительно как-то не подумал. Положив ладонь на ее руку и машинально похлопывая по ней, я старался собраться с мыслями и решить, как мне себя вести. Разумеется, если бы меня предупредили, я не приехал бы в такую минуту. Когда мы назначали свидание на 16 часов, мадам Арангрюд не предупредила меня о своем намерении привезти тело покойного. К тому же мне казалось, что этот обычай давно устарел, по крайней мере в городе. Как бы угадывая мои мысли, вдова сказала:

— Я не знала, что надо делать… Я была так измучена после ночи, проведенной в больнице… В полдень они спросили меня, хочу ли я, чтобы тело привезли домой… Я ответила «да», ничего не соображая.

Внезапно мне пришла в голову тревожная мысль, еще более увеличившая мои опасения. Я спросил:

— Но они привезут тело вашего мужа или гроб, в котором он покоится?

— Этого я не знаю, — сказала она.

— Не знаете? — повторил я, озадаченный.

— Нет, я просто Ответила «да». Я вам уже сказала, что очень растерялась, я не знаю обычаев. Умоляю вас, — прибавила она, испугавшись, что я уйду под предлогом, что посторонний будет теперь помехой, — умоляю вас, останьтесь со мной. Мои родители приедут лишь сегодня вечером или завтра утром, а пока не оставляйте меня одну.

— Не бойтесь, я останусь, но должен буду уйти не позднее шести часов.

В дверь постучали. Я открыл. Передо мной стояли трое мужчин: двое в белых рубашках и один в черном: пальто.

— Мадам Арангрюд здесь?

— Да, здесь, — сказал я.

— Куда нам положить тело?

— Оно в гробу? — спросил я.

— Нет, на этот счет мы не получали никаких указаний.

— Подождите минутку.

Я пошел к вдове и тихо объяснил ей:

— Тело доставили не в гробу, куда его положить?

Мадам Арангрюд закрыла лицо руками и простонала:

— В его комнату, сюда, налево.

— Ну-ну, будьте мужественны, — сказал я, немного-раздосадованный этим инцидентом. — Где ваши дети?

— Их взяли к себе друзья.

— Очень хорошо, идите проводите этих людей.

Санитары без всяких затруднений внесли носилки с телом покойного, накрытого белой простыней, по широкой мраморной лестнице в дом, построенный с размахом для сотрудников «главного штаба». Они прошли в комнату и, опустив покойника на кровать, заявили, что вернутся завтра, чтобы положить его в гроб. Итак, мы, я и вдова, очутились у изголовья Арангрюда, который лежал застывший, с белоснежной повязкой Вельпо на голове. Мы сидели не говоря ни слова. Уже давно я не встречался со смертью. Моим последним умершим родственником был кузен, мой ровесник: он утонул в море близ Мальорки во время ловли тунца, организованной фабрикантами, изготовлявшими оборудование для кемпингов. Мы просидели молча добрых четверть часа, пока вдова первой не нарушила тишину. Она уже немного успокоилась.

— Извините меня, прошу вас, но подумайте, как трудно для женщины внезапно оказаться одной перед таким несчастьем; администраторы больницы лишь выполняют формальности: сухо задают вам вопросы, действуют соответственно правилам и не желают что-либо объяснить. Они спросили меня: «Отвезти тело к вам домой?» Я ответила: «Да».

— В общем, — заметил я, — это неплохой обычай. В детстве я тоже бодрствовал при своих покойных дедушке и бабушке, а один раз — у соседа, и у меня это не оставило дурных воспоминаний. Может быть, раз уж тело здесь, следует подежурить возле него ближайшим коллегам? Хотите, я поговорю об этом с мсье Сен-Раме?

— О, мне бы не хотелось никого беспокоить.

— Я думаю, некоторые из них захотят отдать вашему супругу последний долг.

— Поступайте, как сочтете нужным, мсье. Я предоставляю вам решать самому и не хочу злоупотреблять вашей любезностью.

— О нет, ведь я прежде всего заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений, именно поэтому я и посетил вас, я хотел бы узнать о порядке похорон. Где вы собираетесь похоронить вашего дорогого супруга?

— На кладбище Сен-Клу. Позже, возможно, отец захочет увезти его к себе, но пока у них нет фамильного склепа.

— Желаете ли вы, чтобы на похоронах присутствовали только родные или в них могут участвовать его коллеги, друзья и сослуживцы?

— Я не возражаю.

— Мсье Сен-Раме чрезвычайно ценил Роже Арангрюда. Как вам известно, он прочил его на пост директора по «маркетингу», а это очень высокая должность. Учтите, что фирма «Россериз и Митчелл» — самая большая транснациональная компания в мире!

— Я знаю, — сказала вдова, пристально глядя на покойного.

— Мсье Сен-Раме, возможно, захочет произнести речь на могиле такого уважаемого сотрудника. Что вы об этом думаете?

— Я думаю, что Роже был бы очень рад, если бы мог узнать об этом.

Мы снова замолчали. Хотя я не отношусь к числу мечтателей, меня вдруг совершенно поглотили мысли, в беспорядке теснившиеся у меня в голове, и прежде всего — воспоминания об этом беспокойном дне. Право, вот уже второй раз словно какие-то странные силы пытались повергнуть меня в состояние оцепенения и отрешенности от того рационального автоматизированного мира, где я до сего дня так хорошо зарабатывал себе на жизнь. Уже глядя в окно моего кабинета, я ощутил смутное беспокойство. И вот сейчас, сидя у изголовья усопшего, я вдруг почувствовал, что плохо справляюсь с бременем навалившихся на меня событий. Неужели было предначертано судьбой, что этот день станет и для меня таким тяжелым? Мог ли я хоть на секунду предположить, вставая утром с постели, что буду вовлечен в такие странные и неприятные события, как смерть высокопоставленного коллеги, свиток с текстом, который таил в себе не то розыгрыш, не то скрытую угрозу, затем эта трещина в фундаменте здания, и хуже всего — странное недоразумение, которое превратило меня в факельщика, и вот я сижу рядом с мадам Арангрюд, молчаливый и взволнованный, уставившись на эту ужасную повязку Вельпо, стягивающую голову покойника. На закате моей долгой жизни я хочу предостеречь граждан и гражданок, которые не придают должного значения фактам, захватившим их врасплох, и продолжают витать в облаках. Хоть я и не суеверен, но все же искренне советую всем относиться к таким фактам серьезно. Я говорю об этом с особой уверенностью теперь, когда рассказываю эту странную историю, ибо знаю ее дьявольское развитие и роковой конец.

К моему смутному, но все же реальному предчувствию того, что будущее полно ловушек и обманов, примешивались и размышления более практического характера. Например, каким образом поставить в известность Сен-Раме и руководство фирмы о возможном ночном бдении возле усопшего? Никто к этому не готов, а я уже почти связал себя обещанием. В сущности, нужно ли ставить в известность о происшедшем генерального директора? Ведь руководящие работники, коллеги, сослуживцы покойного имеют право посидеть около усопшего Роже Арангрюда. Я нарушил молчание и возобновил разговор, прерванный прибытием тела:

— О чем мы только что говорили?

— Право, не знаю… кажется, я говорила вам о нем, о нас, о его начинаниях. Но я не хочу надоедать вам.

— Ну что вы, что вы, нисколько… Вы как будто говорили о торговом обороте, о дополнительных заказах, о прибылях и о выдающихся способностях вашего мужа, которому все давалось легко…

— Ах да! В тот год я ждала ребенка, мы сняли и наспех переоборудовали маленькую квартирку на улице Ренн. Роже обещал мне, что вскоре у нас будет большая, хорошая квартира и что он непременно добьется успеха в фирме «Россериз и Митчелл». Как вам известно, он сдержал свое обещание… И вот он лежит здесь неподвижный, застывший, такой бледный, с повязкой на голове, а я все никак не могу в это поверить… Мне кажется, он вот-вот встанет и начнет рассказывать мне об инфляции, о повышении цен…

— О, — сказал я, — он говорил с вами и об этом…

— Да… в последнее время он очень беспокоился… Мсье Сен-Раме вызвал его, чтобы сообщить о новом назначении, а Роже тревожился, что цены на машины, выпускаемые во Франции, так возрастут, что их нельзя будет продавать за границу, как прежде, и тогда в Де-Мойне решат переоборудовать заводы для производства кузовов.

— Он преувеличивал трудности, — заметил я, — но это, скорее всего, от сознания своей ответственности.

— Да, вы правы. Он возлагал большие надежды на Европу… Он говорил, что если Соединенные Штаты, Европа, а с ними и Япония придут к соглашению, то они смогут продавать еще больше машин в другие страны мира. Роже хотел поехать в Китай, так как — он часто говорил об этом — китайцам очень нужны машины… Видите? Он не разделял идей китайцев, но тем не менее хотел продавать им машины… Роже был добрый… Возможно, со временем он занялся бы политикой…

— Я уверен, — сказал я торжественно, — настанет день, когда мы будем продавать китайцам много машин… А теперь я должен вас покинуть, мне надо успеть на улицу Оберкампф, чтобы предупредить коллег… Мне, право, неловко оставлять вас одну…

— Служанка придет в половине шестого.

— Ну хорошо, я вернусь к вечеру… Меня восхищает ваше мужество, мадам Арангрюд! До свидания…

Она проводила меня до дверей. На улице я взял такси и назвал адрес фирмы «Россериз и Митчелл».

VI

Когда я вернулся в фирму, меня ждал сюрприз: Сен-Раме приглашал вечером к себе на обед. Я спросил у своей секретарши, в какой форме генеральный директор передал приглашение.

— Мадам Дормен позвонила около одиннадцати часов, — ответила она.

Я тут же позвонил в секретариат Сен-Раме. Там подтвердили приглашение и сообщили, что мне надлежит прибыть непосредственно в дом патрона, который сейчас отсутствует и не собирается возвращаться до обеда, назначенного на 20 часов 30 минут. Таким образом, за время моей работы в фирме «Россериз и Митчелл» я был приглашен к Сен-Раме в третий раз: в первый — на официальный ужин по случаю награждения генерального директора орденом «За заслуги»; во второй — на более интимный обед, где присутствовали два директора отделений с женами и Берни Ронсон, представитель Де-Мойна во Франции. Обед был устроен в честь американца, разработавшего свою теорию внутренних связей в системе гигантских транснациональных компаний. Буду ли я на сей раз единственным приглашенным? Я пожалел, что не спросил об этом у мадам Дормен, которая все знала, но мне было неловко вновь звонить ей по такому поводу. К тому же я начал свыкаться со странностями этого насыщенного событиями дня, и это новое состояние духа облегчило мои сомнения. Я больше не чувствовал себя одиноким, запутавшимся в сети непостижимых событий, после того как убедился, что они касаются не только меня, но и других. Да, будущее представлялось мне неопределенным, но оно было таким же и для Сен-Раме, и для руководителей нашего «штаба». Сейчас, когда я пишу эти строки, я отчетливо вспоминаю свое состояние в конце этого дня: право, я вновь чувствовал себя превосходно. Возможно, благодаря чисто инстинктивному чутью я уже предвидел, что мне не придется нести в одиночестве бремя осложнений, которые обрушатся на предприятие.

Правда, до сих пор судьба выдвигала меня на передний план, ибо, бесспорно, именно мне надлежало истолковать смысл первого свитка, исследовать причины появления трещины и выяснить последствия смерти Арангрюда. Однако это вовсе не означало, что все эти события угрожали лично мне или моему служебному положению. Не сегодня-завтра вопросы, продиктованные этими странными событиями, встанут и перед остальными, и я избавлюсь от большей их части. Конечно, в то время я совсем не представлял себе, что не только окажусь прав, но более того — выживу, чтобы осветить события перед новым судом, который много времени спустя будет выяснять причины износа и человеческих нервов, и здания. Одна только мысль, что меня ни в чем нельзя упрекнуть, поддерживала меня и облегчала выполнение задачи, которую я охотно взял на себя в тот вечер. Было около половины седьмого. Служащие собирались уходить. Я попросил мою секретаршу немедленно пригласить ко мне всех ведущих сотрудников для срочного сообщения. Подобные приглашения обычно вызывают у моих коллег особое любопытство. А если они исходят от Сен-Раме, всеобщее возбуждение еще более возрастает. Однако так или иначе сотрудники уже, наверное, узнали, что день заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений был чрезвычайно беспокойным и, главное, что он дважды беседовал с Сен-Раме, и это повысило интерес к моему сообщению. В самом деле, мои коллеги не замедлили явиться, и через четверть часа у меня в кабинете собрались: Бриньон, Порталь, Самюэрю, Вассон, Аберо, Иритьери, Шавеньяк, Террен, Фурнье, Селис, Ле Рантек; сознаюсь, я взирал на них с большим удовольствием. Поймите меня: заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений приобретает вес отнюдь не благодаря блеску своего благородного титула, а в зависимости от того, есть у него контакт с вышестоящим руководством или нет. Мои инициативы чаше всего не имели существенного влияния на служащих, стремившихся лишь к одному — добиться личных успехов. В лучшем случае они выказывали мне снисходительную любезность или, на худой конец, подобно Бриньону, держались со мной учтиво. Мне редко доводилось собирать их всех вместе, да еще так быстро. В этот вечер я хотел сделать им сообщение, исключительное в практике заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений.

Вот чем я готовился их поразить: во-первых, сообщить о том, что там, в доме на холмах Сен-Клу, лежит их дорогой коллега, бледный и застывший, с повязкой Вельпо на голове. А затем я собирался предложить им установить ночное бдение у одра усопшего. Как же мне было не упиваться этой минутой?

Речь свою я начал спокойно:

— Добрый вечер, господа, благодарю вас за то, что вы так быстро и в полном составе собрались на это совещание, и прошу извинить меня за то, что я созвал вас столь неожиданно. Но случается, что события руководят нами, не так ли? Вы, разумеется, уже знаете, что Роже Арангрюд, увы, погиб сегодня ночью на окружном бульваре. Его машина столкнулась с грузовиком «Сотанель», принадлежащим фирме «Амель-Фрер», компании хорошо вам известной, так как она занимает второе место по значению в своей отрасли. Удар в правый висок был причиной мгновенной смерти нашего дорогого Арангрюда, из чего можно сделать вывод, что наш дорогой коллега не страдал, и это, я уверен, может послужить нам утешением. Мсье Сен-Раме поручил мне позаботиться об организации похорон, и от его имени, от имени нашей фирмы, а следовательно также и от вашего, я посетил сегодня после полудня дом усопшего, чтобы встретиться с вдовой и определить, какое участие наша фирма примет в похоронах. Возможно, наш генеральный директор произнесет речь на могиле; во всяком случае, окончательные распоряжения последуют завтра утром, ибо решение будет принято сегодня вечером. По этому поводу мсье Сен-Раме пригласил меня к себе на обед. Я не ставлю сейчас себе целью дать вам какие-либо указания, поскольку они еще официально не утверждены, но так или иначе нас всех ждет печальная и благородная миссия. Мадам Арангрюд пожелала, чтобы тело ее мужа покоилось в его квартире, на его собственной постели, а не оставалось в морге. Значит, вы легко можете себе представить, что сейчас, в то время когда я обращаюсь к вам с этими словами, Роже Арангрюд, ваш дорогой коллега, лежит на своей кровати, недвижимый и величественный, и я добавлю, что повязка Вельпо, стягивающая его голову, подчеркивает величие лика покойного. Возможно, некоторые из вас немного удивлены, слыша, что заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений выражается столь высокопарно. Но моя необычная речь вызвана еще более необычными событиями. Не странно ли потерять так жестоко и нелепо человека, в котором наш генеральный директор видел будущего руководителя по «маркетингу» нашей фирмы? Не странно ли, что жена нашего коллеги воскресила трогательную и романтическую традицию, решив привезти тело покойного домой и побыть около него в последний раз? И разве не странно, наконец, что голова усопшего украшена белоснежной повязкой Вельпо? Сам я никогда, конечно, не произнес бы подобных слов, если бы не видел покойного, но я видел его, господа, и это меня глубоко взволновало. От имени фирмы я горячо заверил мадам Арангрюд в нашей готовности поддержать ее и выразил глубокое соболезнование и скорбь нашего генерального директора, а также, господа, ваши соболезнования и вашу скорбь. Я обещал ей, что этой ночью все, от кого зависит рост и расширение предприятия, придут ее навестить и соберутся у изголовья того, кто был лучшим среди нас. Вот почему, господа, я предлагаю вам отдать последний долг покойному в наиболее удобное для вас время. Я только прошу приходить не всем сразу и не слишком рано, так как ночь длинна, и было бы лучше, если б вы сменяли друг друга. Не приносите цветов — они загромоздят квартиру. Сам я после обеда тоже приеду в Сен-Клу, где, я уверен, найду большинство из вас. Это все, господа. Если кто-нибудь желает дополнительных разъяснений, спрашивайте, прошу вас.

Вот с такими словами обратился я к этой необычной аудитории в не менее необычных условиях. Я немало гордился своей короткой речью. Было заметно, что представители администрации фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» растерялись. К тому же я не сказал самого главного: примет ли Сен-Раме участие в похоронном бдении. Я хорошо знал своих коллег и, разумеется, понимал, что помимо смерти Арангрюда и повязки Вельпо их волновал именно этот вопрос. Да и брошенное мною вскользь замечание о том, что я обедаю у Сен-Раме, обязывало серьезно задуматься, как им следует себя вести. Что хотел сказать заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений? Следует ли считать это дежурство желательным или обязательным? Сказал ли Сен-Раме моими устами, что представители администрации должны явиться в Сен-Клу и оставаться там всю ночь? Они не решались прямо задать такой вопрос, это было бы явно неприлично, ибо означало: «Если Сен-Раме придет, приду и я». Но именно это им и хотелось выяснить. Слово взял Вассон:

— Мсье, скажите, в котором часу было бы удобнее всего прийти, чтобы не побеспокоить мадам Арангрюд?

— Я думаю, — ответил я не без тайного злорадства, — между полуночью и четырьмя часами утра.

Наступила тишина. Вассон продолжал:

— Можно ли прийти туда с женой?

Правду сказать, об этом я не подумал. Многим из этих господ было бы трудно объяснить своим женам, почему они не ночуют дома. Попробуйте убедить жену администратора, что ее муж должен всю ночь бодрствовать в Сен-Клу у изголовья усопшего коллеги. С другой стороны, я хотел избежать ненужной толчеи. Наконец я нашел прекрасный и вполне корректный ответ:

— Те, кому приходилось завтракать, обедать или проводить уикенд в обществе супругов Арангрюд, могут пригласить жен. Другие, если в этом возникнет необходимость, могут попросить меня подтвердить причину их ночной отлучки.

И ту+ произошла первая стычка по поводу свитка, о котором, казалось, все позабыли. Ле Рантек взял слово:

— Господа, если ни у кого больше нет вопросов по поводу бдения у гроба, мне бы хотелось воспользоваться случаем и в присутствии ответственных сотрудников фирмы задать вопрос о свернутом в трубку пергаменте, который я получил сегодня утром и прочел лишь пополудни. Такие же свитки, как мне известно, получил весь персонал. Я понимаю, что мой вопрос может показаться неуместным на совещании по столь печальному поводу, как смерть нашего горячо оплакиваемого коллеги, но вместе с тем, признаюсь, этот свиток меня беспокоит, и я уверен: те же чувства испытывает не только большинство присутствующих здесь коллег, но и все сотрудники, находящиеся в их подчинении. Можем ли мы обсудить сейчас эту тему?

Ле Рантек занимал довольно любопытный пост, вызвавший в свое время яростные споры в большинстве крупных компаний: пост ответственного секретаря. Мнения руководящих сотрудников администрации относительно этой должности разделялись. Одни думали, что она является ступенью к власти в компаниях, именуемых «холдинг» (от англосаксонского глагола to hold — держать). Быть ответственным секретарем «холдинг»-компании — это значит иметь возможность всюду совать свои нос и (козырь немаловажный!) присутствовать на Больших советах, что позволяет такому сотруднику быть на виду у президентов и остальных администраторов. Другие придерживались мнения, что ответственный секретарь — должность второстепенная, что этот пышный титул на самом деле ничего не значит, короче, нечто вроде лакая президента компании.

Вопрос Ле Рантека испортил мне настроение. Я колебался, стоит ли продолжать этот разговор. Я мог сослаться на поздний час, на обед, который меня ждет, на серьезный характер совещания и перенести на будущее обсуждение вопроса о свитке, но я чувствовал, что смерть Арангрюда занимала их куда меньше, чем послание, распространенное сегодня утром в фирме, и это уже было для меня весьма ценным наблюдением. В сущности, я присутствовал при первой реакции сотрудников административного аппарата на появление свитка. То, что мы с Сен-Раме искали вслепую, испытывая своих секретарей, теперь раскрылось передо мной; отныне было ясно: никто из членов главного штаба «Россериз и Митчелл-Франс» не остался равнодушным к тексту, написанному на пергаменте. И я дал себе слово сообщить об этом генеральному директору. Демонстративно взглянув на часы и сославшись на ограниченность времени, я решил разузнать у них кое-что об этом деле.

— Господа, так же как и вы, я держал этот свиток в руках, — сказал я. — Не ожидал, что он вызовет дискуссию между нами, во всяком случае не сегодня вечером. Однако возможно, что подтекст ускользнул от меня; признаться, я не слишком долго занимался его изучением. В моем распоряжении около четверти часа, после чего я буду вынужден вас покинуть. Есть ли у кого-нибудь еще вопросы ко мне по поводу бдения у одра покойного? Нет? Тогда давайте обсудим этот инцидент.

Мои коллеги молчали, и это означало, что их внимание занимает свиток. Арангрюд умер и для них уже похоронен. Меня снова охватили мрачные предчувствия.

— Господа, — начал я, — у нас осталось четверть часа, чтобы обменяться мнениями по поводу этого трактата. Позволю себе напомнить, или, вернее, сообщить вам, что до сего времени этот инцидент не обсуждался генеральной дирекцией, однако если мы располагаем сейчас всего пятнадцатью минутами, то виной тому трагические обстоятельства, которые хорошо вам известны, а отнюдь не преднамеренное решение дирекции, ибо она, как вы знаете, готова в любой момент обсудить любой вопрос. Мсье Ле Рантек, вы настаивали на этом обсуждении — даю вам слово.

Я хочу просить о снисхождении у тех, кто сегодня стал бы возмущаться, что автор этих строк позволил себе за столь короткое время так много лжи: у него были смягчающие вину обстоятельства. В частности, стиль, который я стараюсь передать как можно точнее, был в то время обычным в деловых кругах. Он никого не обманывал. Таким образом, люди, собравшиеся в моем кабинете в этот вечер, не поверили ни единому слову из того, о чем я им говорил по поводу этого свитка. Даже манера, в которой я повел обсуждение, — длинные эвфемизмы, употребляемые мной, чтобы убедить их, что пергамент не привлек внимания генеральной дирекции, — свидетельствовала об обратном. Точно так же напоминание о свободе мнений на предприятии — это, скорее, стереотипный способ выражения, словесный прием, и только, никому из сотрудников, даже самому смелому, не пришло бы в голову ловить на слове своего руководителя. Представители персонала нашей фирмы сочли бы проявлением самого дурного тона, если бы Вассон, например, преступил святые правила, установленные руководством, и обратился ко мне:

«Господин заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений, с вашего разрешения, я буду говорить с вами совершенно откровенно и заявляю во всеуслышание то, о чем умалчивают многие из моих коллег: а) из достоверных источников мне стало известно, что сначала вы сами, а затем и генеральный директор, весьма встревоженные этим посланием, сколь наивным, столь и провокационным, а возможно, и просто растерявшись, проделали эксперимент над собственными секретарями, чтобы выяснить, способен ли этот текст оказать вредное влияние на персонал; б) если уж вы говорите о свободе выражения мнений и информации на всех уровнях (повторяю одну из ваших бесчисленных пустых фраз), позвольте мне заявить вам, что нашим предприятием руководит напыщенный и высокомерный технократ, окруженный ничтожными людишками, задавленными заботами повседневной жизни, на которую обрекло их общество потребления».

Подобный выпад вызвал бы всеобщее неодобрение, и Вассон, очевидно, не задержался бы в фирме «Россериз и Митчелл». Вот почему моя речь на этом совещании только казалась лживой, ибо все равно никто ей не верил. Зато каждый был признателен мне, что я следовал правилам общения между людьми, принятым в те годы. В те времена не было ничего хуже, чем обладать талантом или проницательностью. Итак, Ле Рантек вновь взял слово:

— Я нахожу, что это послание грозит взбудоражить все предприятие, потому что оно не похоже ни на один из знакомых нам текстов. Это не воззвание профсоюза, не политическая листовка, текст этот наивен, и назначение его непонятно. Он никем не подписан и, однако, был распространен среди нашего персонала. Я считаю: а) необходимо раскрыть, с какой целью, если таковая вообще существует, был распространен этот свиток; б) необходимо также произвести расследование и выяснить, каким образом листовка или какой-либо иной документ могут быть распространены у нас в таком огромном количестве без ведома руководства. Вот все, что я хотел сказать, — заключил Ле Рантек, с самодовольным видом пожав плечами.

— Что касается выяснения цели, — ответил я, — то дирекция этим занимается, однако вы сами правильно отметили, как непоследователен этот текст. Поэтому все вы будете нужны руководству, чтобы установить, что именно может интересовать персонал в механике законов спроса и предложения. Что же касается расследования, я с вами совершенно согласен: его должны начать немедленно, с завтрашнего дня, не дожидаясь похорон Арангрюда.

Бриньон вновь вернулся к содержанию текста:

— Вы спрашиваете, чем именно этот текст может заинтересовать персонал. Я, так же как и вы, не знаю. Но я отметил, что в него включены не только рассуждения о законах спроса и предложения; в послании то и дело цитируются слова мсье Сен-Раме, и автор не устает расхваливать нашего генерального директора. Что до меня, то я поразился контрасту между элементарным, крайне упрощенным изложением сути законов спроса и предложения и преувеличенными похвалами по адресу мсье Сен-Раме, обладающего столь обширными познаниями. Не кроется ли здесь насмешка над ним и над его знаниями? Странно, право, восхищаться человеком, который постиг общеизвестную истину, что избыток продукции ведет к понижению цен. Мне хотелось бы узнать мнение моих коллег по этому поводу.

Это послужило сигналом к одной из самых оживленных дискуссий между сотрудниками, на какой мне доводилось присутствовать за долгие годы моей службы.

Заместитель директора по импорту, Селис, счел своим долгом вмешаться, поскольку лучше других разбирался в проблемах ценообразования.

— Послушайте, Бриньон! — воскликнул он. — Надеюсь, вы не собираетесь утверждать, что законы спроса и предложения достаточно основательно изложены в этой бумажонке?

— Конечно, — ехидно возразил Бриньон, — я вовсе не утверждаю, что эта бумажонка, как вы изволили выразиться, способна удовлетворить заместителя директора по импорту, но сведения, содержащиеся в ней, можно было бы назвать скорее недостаточно полными, нежели ложными.

— Похоже на то, — сказал Селис, задетый, — что вы одобряете это послание.

— Послушайте, Селис! Я просто считаю, что в этом случае, как и во всех других, следует спокойно анализировать факты независимо от того, приятны они или нет. Сам я не крупный специалист по проблемам ценообразования, однако могу подтвердить, что все изложенное по этому поводу в свитке — верно.

— Что именно верно? — спросил Селис, на этот раз весьма раздраженно.

— Там совершенно справедливо указывается, что цены падают, когда предложение увеличивается, и поднимаются, когда товаров не хватает.

— Вот именно, — воскликнул Селис, — так думают везде и даже, увы, — прибавил он злобно, — в системе таких больших предприятий, как наше! Вы описываете примитивную механику ценообразования, которая существовала еще в либеральный девятнадцатый век! В наши дни все это усложнилось.

— Как бы ни интересен был этот диалог, — сказал я, видя, что дело принимает скверный оборот, — напоминаю: мы собрались здесь не для обсуждения законов спроса и предложения… Кто еще хочет слова?

— Я, — сказал Фурнье, начальник секции новых машин. — Я счастлив, что в этом тексте объяснена разница между благами материальными и нематериальными. Хотя это и не заметно, но многие у нас не знают этого различия, и мне думается, что отдел переподготовки персонала должен был бы заинтересоваться такими вопросами.

— Если говорить обо мне, — произнес ведавший французским рынком сбыта Террен, известный своей медлительной речью, а также здравым смыслом, — то до меня все это попросту не доходит, я не вижу, каким образом утверждение, что урок литературы есть благо нематериальное, а швейная машина — благо материальное, может обогатить нас и весь персонал фирмы. Я твердо уверен, господа, что это послание — всего-навсего розыгрыш и что его автор, если он не имел дурных намерений, хотел попросту посмеяться над нами.

— Браво, Террен! — воскликнул Селис. — Я тоже так считаю.

— Господа, — сказал я, — предлагаю вам отложить на время нашу дискуссию, а сейчас я должен закрыть заседание. Этой ночью я, вероятно, вновь увижу вас всех в Сен-Клу, у мадам Арангрюд. Те, кто захотят присоединиться ко мне, могут позвонить мне по телефону до двадцати часов. До свидания, господа!

Они разошлись. Я слышал, как они удалялись, громко переговариваясь.

Обличитель

Помнится, прежде чем вернуться домой, чтобы переодеться к обеду у Сен-Раме, я еще довольно долго сидел в раздумье у себя в кабинете. Я думал об ушедших молодых людях — все они не любили друг друга. Такое утверждение могло бы вызвать улыбку, если бы не следующее дополнение: они не любили друг друга в некотором роде из-за своего служебного положения. Их взаимная ненависть определялась не обычными критериями. Например, они могли бы ненавидеть друг друга по причинам политическим, социальным, расовым, эмоциональным. Шавеньяк, например, — левый и южанин — мог бы ненавидеть Ле Рантека — левого, но бретонца. Иритьери — баск и правый — мог бы презирать Самюэрю — еврея и анархиста. Аберо — прогрессист, родом с Центрального массива — мог бы ненавидеть Порталя — гасконца, выходца из богатой семьи. Бриньон — бойкий супруг женщины вялой и недалекой — мог бы завидовать Фурнье, у которого была пышная, сладострастная бабенка.

Жена Террена могла бы обманывать его с фатоватым Вассоном. Ничуть не бывало. Насколько мне известно, в те времена не было серьезных причин, которые хоть как-то объясняли бы это кипение страстей. Их вражда основывалась на том, что все они были ответственными сотрудниками — «кадрами штаба», по выражению теоретиков того времени, все получали жалованье в фирме «Россериз и Митчелл», все были похожи друг на друга, все знали или не знали почти одно и то же, подавали равные надежды, подвергались одним и тем же опасностям, были зажаты в одинаковые тиски.

Едва только один из них был принят в фирму, как тотчас же, в зависимости от назначенного ему жалованья и поста, становился чьим-то коллегой и врагом. Таким образом, вражда эта была искусственной и постоянной. Искусственной — потому что она никогда не приводила к оскорблениям или драке: ведь никто ни у кого не увел жены. Постоянной — потому что выросла не на почве лютой злобы и могла сколько угодно распространяться, не угрожая вызвать бурные ссоры и яростные стычки. Я думал и о неспособности этих людей сосредоточиться во время обсуждения на каком-либо одном предмете. Малейший намек на деятельность одного из них неминуемо перемещал обсуждение вопроса в эту сферу. Укусила ли собачка девочку? Да. Передними зубами? Да. Нет! — тотчас же возражал тот, кто занимался передними зубами: собака никогда так не кусает. Затем следовали длинные рассуждения, позволявшие специалисту по передним зубам напомнить, что если ему платят большие деньги, то не зря… Он, видите ли, уважает своего коллегу, специалиста по коренным зубам, и ни за что на свете не стал бы высказывать свое мнение по вопросу, относящемуся к его области. Все они вели себя подобно сторожевым псам, охраняющим мизерное пространство вокруг своей конуры. Такая позиция приводила к тому, что основной предмет обсуждения отходил на второй план. И так протекало любое заседание, какая бы тема ни стояла на повестке дня. Отношение сотрудников администрации к свитку это полностью подтверждало. Упустив из виду главное — что за ночь кто-то распространил на предприятии более тысячи экземпляров странного текста, — они сразу же забыли об этом и с жаром погрузились в тонкости законов спроса и предложения. Хотя и можно было предвидеть нечто подобное, я все же почувствовал смущение и тревогу. Если такой случай повторится, если появится второй свиток, не посеет ли он распри в нашей фирме? Я решил в тот же вечер поговорить об этом с генеральным директором. Перед уходом я распахнул окно и стал смотреть на Париж. Люди возвращались домой. Нескончаемые вереницы автомобилей загромождали площади и создавали пробки на магистралях. Внизу справа зажглись прожекторы, заливая неверным светом плиты и могилы.


Когда я брился, раздался телефонный звонок. Это был Рустэв, заместитель генерального директора. Он высказал недовольство тем, что его не оповестили о совещании.

— Мне кажется, — проворчал он, — смерть Арангрюда касается меня не меньше, чем вас, но сначала объясните мне, что это за спектакль?

— Какой спектакль, мсье?

— Вы созвали ведущих сотрудников фирмы, чтобы пригласить их на ночное бдение у одра усопшего, это верно?

— Да, мсье.

— Сен-Раме в курсе дела?

— Нет, мсье, я не успел поставить его в известность. Тело привезли при мне, но я не был об этом предупрежден заранее.

— Привезли куда?

— К нему.

— Ничего не понимаю, о чем вы говорите? — сказал Рустэв. — Позвоню сейчас же Сен-Раме, надеюсь, он объяснит мне все толком. До свидания.

Этот короткий телефонный разговор дает мне повод описать мсье Рустэва и обрисовать его несколько необычное положение в компании «Россериз и Митчелл-Франс». Один французский предприниматель производил машины, предназначенные для дорожных работ. Звали его Габриэль Антемес. Благодаря рынкам, предоставленным ему государством, и ловким махинациям он разбогател. Но он был не слишком умен. Хороший техник и весьма энергичный делец, он владел двумя заводами и питал слабость к молодому и честолюбивому директору одного из них, по имени Рустэв. Со временем Антемес женил его на своей толстой и плохо воспитанной дочери. В те годы в деловых кругах Рустэва считали восходящей звездой и будущим главой предприятий Антемеса. Но для того, чтобы выжить, как утверждали в те времена, предприятие должно было расти и расти. Правительство, которому Антемес был обязан своим богатством, оказало на него давление, и по указке министра финансов, всесильного повелителя банков, произошло объединение компаний «Россериз и Митчелл» с компанией Антемеса. Годом позже вторая попала под контроль первой, и Рустэв был вытеснен новатором-технократом Сен-Раме.

К тому времени, когда появилась трещина под зданием и был обнаружен свиток, отвратительная борьба между этими двумя людьми была в полном разгаре. Вот краткая характеристика разгневанного человека, который мне позвонил. Надевая костюм, подходящий и для обеда у генерального директора, и для похоронного бдения, я мысленно составлял план своего доклада Сен-Раме. Мне было досадно, что Рустэв первый сообщит патрону об этой истории с ночным бдением, но, зная, какую неприязнь питает директор к зятю Антемеса, я не придал этому большого значения. Снова раздался телефонный звонок. На сей раз звонил Рюмен — всеми признанный профсоюзный вождь предприятия.

— Мсье, — сказал он, — вы проводили совещание по вопросу, который всех нас интересует. Почему же профсоюзное руководство не было поставлено в известность?

На этот раз мне пришлось изложить дело более пространно, ибо по долгу службы я не мог отмахнуться от такого влиятельного и к тому же придирчивого человека. Этого Сен-Раме мне бы не простил. Я подробно объяснил Рюмену, как появилась мысль о бдении у тела покойного.

— Я нахожу эту мысль великолепной, — заявил Рюмен. — Арангрюд был нашим классовым врагом, но он умер, и я думаю, что это бдение приобщит нас к благородным народным традициям и внесет каплю человечности в обычно такую холодную атмосферу предприятия. Но что должны делать рядовые работники? Или вы считаете их недостойными дежурить у одра покойного сослуживца?

— Послушайте, Рюмен, вы всюду видите ловушки или оскорбления! — воскликнул я, обеспокоенный размахом, который принимала моя инициатива. — Я же вам сказал, что это не было задумано мною. Что бы сделали вы сами, Рюмен, если бы, придя с визитом соболезнования к мужу секретарши второй категории, оказались свидетелем того, как в дом привезли тело усопшей? И к тому же еще узнали бы, что тело покойной доставили домой не по желанию мужа, а потому что он растерялся, когда его спросили об этом в больнице? Оставили бы вы его одного? Разве вы не предложили бы коллегам и подругам усопшей побыть ночью у ее изголовья? Неужели вы думаете, что я позвонил бы вам и стал жаловаться на то, что заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений не был предупрежден?

— Согласен, возможно, вы не позвонили бы, потому что идете на званый обед! Но все же я говорю вам, что рядовые сотрудники должны быть приглашены к одру умершего сослуживца, даже если речь идет о лице вышестоящем.

— Послушайте, Рюмен! — воскликнул я, теряя терпение. — Делайте что хотите! Если вы находите нужным — идите туда! Я хочу лишь напомнить, что в данном случае распоряжается мадам Арангрюд, а не фирма. Спокойной ночи, Рюмен!

Я бросил трубку и тяжело вздохнул. Дело принимало скверный оборот. Сотрудники запутались в истории со свитком, профсоюзный лидер разозлился, что его обошли в траурной церемонии, а заместитель директора полон желчи. Рюмен меня раздражал. Благодаря редкому нахальству и умению выставлять себя напоказ ему удалось вскарабкаться на вершину профсоюзной иерархии. Рюмен вынюхивал «выигрышные» конфликты, которые могли выставить руководство в невыгодном свете. Он водил за нос журналистов не хуже, чем сам Сен-Раме. Он не мог удержаться от соблазна ввязаться в борьбу авангардистов, например, за улучшение психологической атмосферы на работе, организации досуга и т. д. Многие видели в нем одного из будущих вождей профсоюзного движения. Если он усмотрит в этом мелком случае с бдением у тела усопшего повод для «выигрышного» конфликта, он способен среди ночи устроить торжественное шествие под окнами умершего, шагая во главе своих активистов. Все это встревожило меня, и я решил заручиться поддержкой генерального директора, рассказав ему подробно обо всем, что удивило или взволновало меня за этот долгий день. С тяжелым сердцем, чего я и сам не ожидал, отправился я на авеню Жорж-Мандель, 12.

Этот обед и это бдение надолго врезались мне в память. Я был взволнован, встретив у Сен-Раме двух весьма именитых гостей, которых никак не думал увидеть в тот вечер. Любой из сотрудников главного штаба был бы рад получить приглашение на подобный изысканный прием. Но мне почудилось в этом мрачное предзнаменование. О, мои начальники! Где вы? Спите ли спокойным сном или продолжаете блуждать, богохульствуя, в темных лабиринтах?

VII

Анри Сен-Раме пригласил к обеду международного вице-президента компании Адамса Дж. Мастерфайса, ведающего финансовыми делами в Европе (я знал, что он только что совершил инспекционную поездку в Лондон и Амстердам), Берни Ронсона, представителя Де-Мойна во Франции, госпожу Мастерфайс и меня. Госпожа Сен-Раме и ее дочь Бетти тоже принимали участие в этой дружеской трапезе. Никогда еще я не бывал в избранном обществе специалистов столь высокого ранга. Собственно, эти двое: Мастерфайс и Сен-Раме — обладали властью решать почти все дела компании. Старые сотрудники со смаком обсуждали такого рода обеды, но мало кому из них за долгие годы службы выпадала честь или счастливый случай присутствовать на них и тем ускорить свое продвижение по службе и повысить оклад. Впрочем, подобные оказии могли также обернуться и против них, ибо даже самая незначительная оплошность могла привести к противоположному результату. Я понял: этот проклятый свиток побудил Сен-Раме посоветоваться с Мастерфайсом и, вопреки порядкам, существующим в фирме, вызвать меня к себе. И я понял, что был скорее вызван сюда, нежели приглашен. Эти господа сразу же увели меня в гостиную и попросили изложить события дня, что меня вполне устраивало, так как позволяло остановиться на выгодных для меня подробностях. Они выслушали меня не перебивая. С большим облегчением я почувствовал, что они нисколько не осуждают моего поведения и лишь сосредоточенно обдумывают факты, которые я изложил. Атмосфера была весьма серьезная, порой деловая, даже несколько напряженная, и это меня радовало. Мое служебное положение могло укрепиться, и я мог, пожалуй, рассчитывать на повышение после такого испытания. Эти господа были крайне озабочены ценой рабочей силы на юге Мексики и все же тратили свое драгоценное время, выслушивая заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений, который рассказывал о трещине в подвале здания и о том, как выглядела забинтованная голова умершего сотрудника. К тому же я прекрасно говорил по-английски, и это было должным образом оценено. К концу моего рассказа вошел слуга и объявил: «Мадам приглашает всех к столу». Нам подали салат из плодов авокадо. Закончив свою пространную речь, я умолк, ожидая новых вопросов. Воспользовавшись этой передышкой, я пытался продолжить анализ ситуации. Сен-Раме почти привел меня в восхищение. Утром, расставшись с ним, я решил, что он не придает должного значения злосчастному свитку, и это показное равнодушие обмануло меня. Он же лишь прикинулся равнодушным, чтобы не волновать своего сотрудника. Затем, оставшись один в своем обширном кабинете, он, понимая всю свою ответственность, все обдумал. Он понял двусмысленный характер этого послания и, предугадывая его губительные последствия, решил принять чрезвычайные меры. Сен-Раме осмелился побеспокоить Мастерфайса и попросил его приехать из Лондона. Ну разве это не истинный руководитель? Какая проницательность и ясность ума! О да, мы имели бесценного человека во главе нашей фирмы. После салата из авокадо принесли жареного барашка с зелеными бобами. Мои высокопоставленные сотрапезники не спешили высказать свое мнение. Вдруг Мастерфайс обратился ко мне:

— Как вы думаете, этот текст был составлен и распространен кем-нибудь из ваших сотрудников?

— Честно говоря, мсье, я не осмелился бы это утверждать, — поспешно ответил я.

У меня было несколько секунд, чтобы сделать трудный выбор. Если бы я не придал никакого значения выражению «ваших сотрудников», могло показаться, что я имею в виду подчиненных Сен-Раме, но отнюдь не моих. Была ли это провокация? Считали ли они меня ответственным за беспорядки? Входило ли в их намерение отделить Сен-Раме, главу фирмы, от заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений, который отвечал за все, что происходит на предприятии, и все, что связано с персоналом? Не здесь ли кроется разгадка моего присутствия на обеде? Я не был уверен ни в одной из этих гипотез и почел за лучшее не уточнять смысл поставленного вопроса, тем более что я рисковал вызвать неудовольствие своего собеседника. А вместе с тем я знал, что быстрый ответ, произнесенный твердым голосом и спокойным тоном, понравится этим заатлантическим начальникам, так как, по их мнению, доказывает ясность мысли сотрудника и глубокое знание обсуждаемого вопроса. Ронсон решил изменить тему разговора и перешел к проблеме французских университетов.

Обличитель

— Единственные хорошо подготовленные кадры в этой стране — это те, кто получил образование в Соединенных Штатах, — сказал он. — Вы, мой дорогой Анри, наиболее яркий пример из всех, какие мне известны.

— Даже можно сказать, — добавил Мастерфайс, — что, изучив наши правила, они применяют их лучше нас.

— Как и японцы, — рискнула вставить госпожа Сен-Раме.

— Да, там у нас великолепные специалисты, — согласился Мастерфайс. — В самом начале моей службы в компании я довольно долго прожил в Японии и в одном докладе предсказал, что эти люди вытеснят нашу торговлю. Что вы хотите, они не обязаны, как мы, платить своим служащим непомерно высокое жалованье.

— А вы, мадемуазель Бетти, я полагаю, учитесь в Соединенных Штатах? — спросил Ронсон.

— Да, и, когда я возвращаюсь во Францию и гуляю по Латинскому кварталу, мне кажется, будто меня отбросили на несколько веков назад.

Они засмеялись и продолжали разговаривать, не обращая на меня внимания. На десерт подали мороженое.

— Итак, — проворчал вдруг Мастерфайс, — вы не можете ответить на мой вопрос?

Теперь все стало ясно. Как я был наивен! Какое-то время я думал, что высокопоставленные лица, став в тупик перед непостижимым происшествием, обратились за разъяснениями к сотруднику, ответственному за взаимоотношения между служащими фирмы. Но нет. Они, как видно, успели тайно посовещаться и решили, что необходимо кое-что вытянуть из меня. В конце концов, разве не я первый обратил внимание на свиток? Весьма нелюбезный тон американца навел меня на нелепую догадку: уж не подозревают ли они случайно, что я автор текста? И вместо того, чтобы испугаться, я ощетинился.

— Мсье, — произнес я довольно сухо, — я не могу ответить на ваш вопрос, ибо никто не может на него ответить. Однако раз вы настаиваете, чтобы я непременно высказал свое мнение, то вот что я думаю: либо мы имеем дело с розыгрышем, и в таком случае я полагаю, что это вмешательство извне, например выпад группы ультралевых студентов, которые решили высмеять способности некоторых деятелей нашей эпохи; этим деятелям и в самом деле хотелось бы верить, что Пифагор, Ньютон, Эдисон и Фарадей жили и трудились лишь для того, чтобы мир, воспользовавшийся их гениальными открытиями, мог делать деньги — без них и правда не было бы заводов; либо мы имеем дело с новой формой подрывной деятельности, соответствующей интеллектуальному уровню пролетариата гигантских предприятий, то есть массы служащих и главным образом тех, кто упаковывает и продает; в таком случае я думаю, что автор текста работает у нас и что он человек образованный или претендует на это. По поводу этого второго случая я придерживаюсь мнения, что, если мы не найдем виновного, дело может принять большой размах. И наконец, мсье, смею вас заверить, автор этого текста — не я.

Они уставились на меня, ошеломленные, а потом громко запротестовали. Тактичная госпожа Сен-Раме предложила мне ликеру. Адамс Дж. Мастерфайс, положив сигару, сказал:

— Мне нравится ваша манера отвечать. Если сегодня вечером вы находитесь среди нас, то лишь потому, что мы встревожены этим случаем, зато теперь мы хорошо знаем, что в Париже у нас один из лучших специалистов по проблемам человеческих взаимоотношений. Единственный человек, который превосходит вас, находится в Сан-Франциско, или, как мы говорим, во Фриско, и не уступает вам лишь потому, что у него больший опыт. Но скоро, дорогой мой, вы тоже ему не уступите; правда, Берни?

И он подмигнул. Берни Ронсон слегка тряхнул головой. Сен-Раме помахал мне рукой в знак особого расположения. Итак, мы пришли к гипотезе, которая возникла у меня в начале вечера: я оказался человеком проницательным, это уже признано, и фирма рассчитывает на меня — я должен помочь раскрыть тайну. Однако я был начеку. Они заставили меня зайти слишком далеко, чтобы я рассыпался в благодарностях.

— Как вы думаете вести расследование? — спросил Сен-Раме.

— Поначалу фирма должна вести расследование собственными средствами, тем более что за первым текстом, судя по всему, последует второй.

— Второй свиток? — воскликнул Мастерфайс.

— Вполне возможно, — ответил Сен-Раме, — автор намекает на это.

— У меня свое мнение об этом тексте, — решительно заявил Мастерфайс. — По-моему, это просто шутка.

И тут случилось нечто ужасное. Бетти Сен-Раме, становившаяся на моих глазах все бледней, почувствовала себя совсем плохо. Она задрожала всем телом, выронила стакан и рухнула на ковер. Корчась, она каталась по полу и тяжко стонала. На губах у нее выступила пена. Мы все перепугались. Госпожа Сен-Раме позвонила доктору. Состояние девушки ухудшалось с каждой минутой. Она начала бредить. Я услышал бессвязные слова: «Простите, Данте… рай… демон… сорок пять долларов десять центов… да здравствует Лос-Анджелес… ноль…»

Вскоре приехал врач. Он не разрешил перенести девушку в ее комнату и осмотрел при нас. Закончив осмотр, он сказал:

— Скверное дело, надо отправить ее в больницу. — И, повернувшись к Сен-Раме, добавил: — Я должен сообщить вам нечто очень серьезное. Вы можете поговорить со мной с глазу на глаз?

Сен-Раме заявил:

— Мне нечего скрывать от моих гостей.

Я не знал, куда деваться от смущения.

— Так вот, мсье, ваша дочь — наркоманка, вам это известно?

— Нет, — пробормотал генеральный директор. — А вы в этом уверены, доктор?

— Да, мсье, не только уверен, но должен сказать, что она в очень тяжелом состоянии… Сколько ей лет?

— Семнадцать.

— Чем вы занимаетесь, мсье?

— Я руководитель фирмы «Россериз и Митчелл-Франс».

— С чем вас и поздравляю. Уже не впервые мне приходится сталкиваться с подобными случаями. На прошлой неделе подобный случай был с сыном директора Регионального европейского банка. В конце концов я начну думать, господа, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — что вы руководите вашими делами лучше, чем вашими детьми.

Никогда врач высокого ранга не позволил бы себе такого вольного обращения. Но госпожа Сен-Раме в спешке вызвала первого попавшегося врача; впоследствии я узнал, что он практикует в бедном квартале.

Сен-Раме, обычно такой находчивый, на сей раз промолчал. Американцы, присутствовавшие при этой сцене, ничего не понимали, ибо их международный либерализм не доходил до изучения языка страны, в которой они зарабатывали деньги. Элементарная вежливость требовала, чтобы им перевели хотя бы самую суть разговора и мне было крайне неприятно, когда Сен-Раме поручил мне выполнить эту миссию.

— Должен ли я им все перевести, мсье?

— Да… все. — Он извинился и вышел, чтобы проводить врача.

Бетти немного успокоилась. Она все еще лежала на ковре. Ее мать, госпожа Мастерфайс, слуга и горничная хлопотали возле нее.

— Это серьезно? — спросил меня Ронсон.

— Да, — сказал я, — отравление наркотиками.

— Наркотиками? — удивился Мастерфайс. — А что сказал врач?

— Он сказал: «Вы руководите вашими делами лучше, чем вашими детьми».

— О! — в один голос воскликнули американцы.

Вскоре два санитара унесли девушку из комнаты.

Приглашенные неловко откланялись, и мы оказались на авеню Жорж-Мандель.

— Это несчастье меня просто потрясло, — сказал Мастерфайс, — мне совсем не хочется спать; к тому же мы не закончили нашу беседу, у меня к вам есть еще вопросы. Хотите, мы продолжим разговор в баре отеля, или, может быть, вы устали?

— Я скорее удручен, чем устал, и готов принять ваше предложение. В каком отеле вы остановились?

— В отеле «Георг Пятый». Есть у вас машина?

— Да, я буду следовать за вами.

Мастерфайс махнул своему шоферу, и тот подъехал. Они нырнули с Ронсоном в огромный лимузин и подождали, пока я не двинулся следом за ними. Мы направились к отелю «Георг Пятый».

VIII

Люди, которые отыскивают следы моего прошлого, пытаясь выяснить, кем я был и что пережил, навестили меня сегодня утром. Они весьма предупредительны. Однако к моему повествованию относятся недоверчиво. С самого начала они не скрывали от меня, что мой рассказ вызывает у них большой интерес, что он способен держать в напряжении читателей и читательниц, однако трудно поверить, будто в его основе лежат реальные события. Всякий раз они спрашивают, на чем я остановился в своей работе, обещают вскоре вернуться и, если найдут что-нибудь новое, тотчас мне сообщить, затем обнимают меня и уступают место врачу. Доктор так же заботлив и внимателен, он тщательно осматривает меня. И только качает головой. Никто мне никогда не перечит. Мне заявили раз и навсегда, что приключения мои похожи на роман, что они очень увлекательны, хотя в них и описаны никому не известные события. Я жив, ем, пью, но названия мест и имена людей, на которые я ссылаюсь с тех пор, как пришел в себя, ничего им не говорят. Я так упорно и точно описываю места действия, что они иногда и сами начинают сомневаться. С другой стороны, неправдоподобность моего рассказа усиливает их недоверие. Например, я постоянно ссылаюсь на судебные процессы, однако никаких процессов подобного рода не происходит и не предвидится. В сущности, я убежден, что все мы одинаково неуверенны и смущены. Никому не удается установить мою личность и объяснить, откуда я взялся; сам же я не знаю, где нахожусь. Я уже привык к этой странной неопределенности и решил все описать. Надеюсь, у меня хватит сил довести до конца мою работу. Меня ободряет мысль, что в высшей степени усовершенствованная техника, с которой я сталкиваюсь, нисколько не умаляет важности моего труда. Либо эти люди мне лгут и обманывают меня, либо они и правда в восторге от того, что я взялся писать. Почему они придают такое значение моей одинокой и малоуспешной попытке? Возможно, я узнаю об этом раньше, чем смерть наконец настигнет меня на последней строке, при последнем усилии, завершающем мое повествование.

Я помню, что в ту ночь, когда глава транснациональной компании, в которой я служил, затащил меня в бар, госпожа Мастерфайс в первом часу покинула нас и отправилась спать. Мы пили виски, и вице-президент, как бы желая отметить уход своей жены, заказал шампанское. Дело в том, что после нашего отъезда из дома Сен-Раме американские супруги поссорились. Должно быть, припадок, случившийся с Бетти Сен-Раме, пробудил у супружеской пары Мастерфайс какие-то неприятные воспоминания. Мадам в этот вечер пила крепкие напитки, супруг ее тоже выпил немало, и они стали язвительно обсуждать званый обед у Сен-Раме перед своим невозмутимым соотечественником Берни Ронсоном, этим недремлющим оком Де-Мойна, который один оставался трезвым. Я не очень хорошо понимал их отрывистый жаргон: кажется, Мастерфайс упрекал жену в том, что она неправильно воспитывает детей, и, уже слегка опьянев, уверял, что, должно быть, то же самое происходит и у Сен-Раме. «Анри, большой труженик, человек безупречный во всех отношениях, доверил — что вполне естественно — воспитание единственной дочери своей жене, и вот что из этого вышло! — кричал, распаляясь, глава треста. — Этот врач сказал только часть правды, он должен был отругать мадам Сен-Раме и сказать ей: „Мадам, если бы ваш муж руководил фирмой так же, как вы воспитываете дочь, вот к чему бы это нас привело: сначала снижение, затем прекращение прибылей, замедление, затем приостановка капиталовложений; потом производство стало бы отставать, сбыт сокращаться, началась бы безработица, рост цен, даже потеря рынков в развивающихся странах из-за наплыва японцев, русских и немцев, падение акций, крах доллара и, наконец, гибель Америки!“»

Я был смущен этой громогласной тирадой, которая привлекла внимание каких-то богатых полуночников, жадно слушавших опьяневшего американского промышленника в надежде, что он выболтает какие-нибудь секреты. Вот тут-то возмущенная госпожа Мастерфайс покинула нас, и мы остались втроем. Нам принесли шампанское.

— Вы увидите, старина, — сказал Мастерфайс, хлопая меня по плечу, — когда-нибудь русские потребуют больше товаров от своего правительства, а когда магазины будут полны, система их рухнет под тяжестью аппетитов менеджеров. Сам президент Соединенных Штатов заверил меня в этом; не так ли, Ронсон?

— Верно, — подтвердил тот все так же невозмутимо.

Меня заинтриговала личность Ронсона. Официально он считался представителем Де-Мойна во Франции. Филиалы фирмы в каждой стране, кроме Соединенных Штатов, должны были иметь при генеральной дирекции американского представителя. В большинстве своем эти представители были похожи на Ронсона: холодные, вежливые, сдержанные. Некоторые даже знали язык страны, в которой они работали, — явление исключительное для американцев того времени. Чем же занимался Ронсон? Ходили слухи, что он два раза в год посылал в Де-Мойн секретные донесения о деятельности руководителей — Сен-Раме и Рустэва, о политическом и прежде всего экономическом положении Франции, о деятельности конкурентов и о государственных проектах. Действительно, Ронсон поддерживал тесные связи с членами коллегии трех-четырех министерств (Экономики, Финансов, Иностранных дел, Информации), а иногда с самими министрами и высшими чиновниками. Его связи с послом США во Франции и с большинством западных послов в Париже были общеизвестны, так же как и их частные, дружеские встречи. В разных уголках французской столицы можно было видеть широкоплечую фигуру Ронсона, его толстую шею, маленькие голубые глазки за фальшивыми очками, как утверждали злые языки. Едва мы допили бутылку шампанского, как Мастерфайс разразился оглушительным хохотом, что, впрочем, нисколько не отразилось на настроении Ронсона, зато усилило мое замешательство. Голова моя отяжелела от возлияний, и мысли путались. Я с ужасом думал о судьбе тех несчастных, которые стали невольными свидетелями шалостей или сомнительных похождений сильных мира сего. Обезображенные тела таких свидетелей потом часто подбирают во рвах или на пустынных песчаных пляжах.

Обличитель

— Эх вы, французы, — говорил, икая, Мастерфайс, — никогда вы не изменитесь! Подумать только: свиток, трещина — и все это в Париже, в нашей фирме «Россериз и Митчелл»! А я мчусь в самолете из Лондона, чтобы выслушивать подобный вздор! Но с другой стороны, это изумительно! Ничего подобного никогда не случалось ни у нас, ни у наших конкурентов! Трещина! Из-за нее же может рухнуть все здание! К счастью, у нас еще есть заводы. Я уверен: во всех наших филиалах мы можем упразднить центры управления. Сталь, чугун, краски, нефть — вот что нам нужно! У нас лучшие в мире тракторы! И какая-то там трещина не помешает нам спать! Да еще этот покойник, он, кажется, очень вас тревожил, — кто он такой? Мне говорили, что умер кто-то из сотрудников «Россериз и Митчелл-Франс», вы слышали об этом, Ронсон?

— Да, умер ответственный сотрудник Арангрюд. Его собирались назначить директором по «маркетингу». Он разбился на своей машине позавчера вечером.

— Но что такое, черт побери, рассказывал мне Сен-Раме по этому поводу… Где он сейчас, этот покойник?

— У себя, мсье.

— А, вспоминаю! Высшие административные сотрудники фирмы бодрствуют у изголовья своего умершего коллеги! Мы тоже должны пойти туда, черт возьми! Я лишь проездом в Париже и уверен, что мое появление произведет огромное впечатление на сотрудников! Вы представляете себе, Ронсон? Адамс Дж. Мастерфайс собственной персоной у изголовья покойного директора по «маркетингу»? Вы думаете, вице-президент «Ромни и Прауди» соизволил бы прийти к гробу директора по «маркетингу» своего французского филиала? Прежде всего, Ронсон, что такое директор по «маркетингу»? Во времена нашей молодости мы оба с вами занимались «маркетингом», но тогда эту систему еще только разрабатывали. Мы-то с вами хорошо знаем, что это такое, верно, Ронсон? Вы помните?

Мастерфайс, как видно, вспомнил какой-то забавный случай, ибо веселость его передалась Ронсону, и тот широко улыбнулся. Что же до меня, то, представив себе переполох, который вызвал бы Мастерфайс, ввалившись в таком состоянии к бедной вдове, я, скажем прямо, сразу протрезвел. Я тщетно старался поймать взгляд Ронсона: он один мог бы повлиять на вице-президента и заставить его отказаться от этой безумной затеи. Но Ронсон оставался невозмутим. Если вконец опьяневший Мастерфайс заупрямится, мое положение в фирме пошатнется. Какой скандал! Голова моя мигом прояснилась, я уже мысленно рисовал картину увольнения: взяв на себя инициативу организовать ночное бдение на квартире умершего Арангрюда, я после обеда у генерального директора привел туда международного вице-президента нашей компании, предварительно напоив его и протащив по «злачным местам Парижа». Таким образом я обманул доверие всех: госпожи Арангрюд, которая была бы оскорблена, увидев, что я привел к ней какого-то пьяного молодчика, на его ранг она вряд ли обратила бы внимание; ответственных сотрудников, которые обозлятся, поняв, что влипли в грязную историю; центра в Де-Мойне — там никогда не простят мне, что я злоупотребил доверием одного из его членов; и, наконец, самого Мастерфайса — уж он-то не забудет отчитать меня за все. Вице-президент попросил нас поторопиться, чтобы мы не опоздали к Арангрюду. Тогда я сделал первую попытку как-то оградить себя от неприятностей:

— Я хочу в свою очередь предложить вам, мсье, распить еще бутылочку!

— Нет-нет, старина, здесь плачу я! — запротестовал он. — И давайте поторопимся, я совсем забыл об этом покойнике, он был одним из лучших наших сотрудников! Задерживаться здесь дольше было бы невежливо! — С этими словами Мастерфайс встал и, слегка пошатываясь, пошел к двери.

— Видите ли, — пролепетал я, — я не уверен, что запомнил адрес.

— Ну и что? Заедем в вашу контору и возьмем его.

— Согласен, — сказал я упавшим голосом.

Мы вышли: Мастерфайс, нетвердым шагом, но очень довольный собой, Ронсон, как всегда невозмутимый, и я, крайне встревоженный. Вице-президент подозвал такси, и я сказал шоферу адрес: угол улицы Оберкампф и авеню Республики, недалеко от Восточного кладбища.

Шофер высадил нас возле кладбища. Пока мы ехали, Мастерфайс все время обдумывал план своего торжественного вступления в квартиру госпожи Арангрюд. Ронсон впервые нарушил молчание и попытался отговорить Мастерфайса от намерения выстроить сотрудников по обеим сторонам лестницы. Я с трудом сдерживал сильнейшую досаду. Мне удалось оттянуть этот постыдный визит под предлогом, что у меня нет адреса покойного, и теперь я ломал голову, пытаясь придумать какую-нибудь хитрость, чтобы, воспользовавшись этой отсрочкой, отвезти Мастерфайса в отель. На улице Оберкампф, когда вице-президент выразил желание посмотреть кладбище, у меня появился проблеск надежды. Я тотчас же решил, что у него уйдет на это вся ночь и в конце концов он заснет на какой-нибудь могиле. Мы направились к воротам кладбища, но они оказались заперты. Я знал другой вход, тоже закрытый, но его было нетрудно открыть, и повел своих спутников в обход. Когда мы шли вдоль стены, из какого-то величественного склепа, находившегося метрах в десяти от нас, донесся шум. «Тише», — шепнул я. Мы прислушались. Шум возобновился где-то подальше, но стал явственней. Он не ускользнул и от внимания Ронсона, который тотчас поднял палец. Мастерфайс попросил разрешения помочиться, в чем ему не было отказано. Понял ли Ронсон мою уловку? Догадался ли, что, предложив пройтись по свежему ночному воздуху, я рассчитывал, что Мастерфайс протрезвеет и мне удастся уговорить его отказаться от своего намерения? Этого я не знаю. Во всяком случае, он не мешал моим усилиям и не ставил мне палки в колеса. Мы снова двинулись в путь, и когда проходили мимо склепа, оттуда снова донесся шум. Мастерфайс тоже услышал его «Там кто-то есть», — прошептал он. Меня немного успокоило, что Мастерфайс шептал, а не кричал. Пьяный человек всегда говорит слишком громко. «Еще один километр, — подумал я, — и он протрезвится».

— Это, должно быть, кошка, — сказал я.

— Кошка в склепе?

— Нет, рядом, она, наверное, перевернула горшок с цветами. Пер-Лашез славится бродячими кошками, они тут бегают по ночам.

— Этого я не знал, — прошептал Мастерфайс.

Такая быстрая перемена подбодрила меня, и я ускорил шаг. Через четверть часа Мастерфайс вдруг остановился.

— Послушайте, я уже нагулялся и чувствую себя значительно лучше. Благодарю вас за прекрасную разрядку, а теперь вернемся на улицу Оберкампф и разыщем там адрес нашего покойника; ночь уже на исходе, и если мы еще задержимся, то придем к выносу.

Пораженный, я замолчал и несколько минут шел не говоря ни слова. Значит, мне не удалось его обмануть. Каким было его замечание — дружелюбным или враждебным? Не потому ли Ронсон, друживший с Мастерфайсом двадцать лет, нисколько не беспокоился — он знал, как тот себя поведет? Мы снова проделали весь путь в обратном направлении, и я почувствовал, что ужасно устал и физически и духовно. Я стал перебирать в уме, что произошло со мной за день, — все события у меня перепутались. Я и сам выпил немало — не сверх меры, но все же больше, чем обычно. Я взвалил на себя решение почти всех возникших в этот день вопросов. Меня неудержимо клонило ко сну, и теперь я тащился позади всех. Я вздрогнул от возгласа Мастерфайса: «Вот и пришли»!

Мы были на авеню Республики. Там вдали я увидел сверкающую махину из стекла и стали. Мастерфайс уже обрел все свои силы и ясность ума. Я с трудом тащился за ним. Самые нелепые мысли бились в моей голове, словно волны о рифы: стал ли Адамс Дж. Мастерфайс руководителем в Де-Мойне потому, что переносил бессонные ночи и попойки лучше, чем я? Был ли Ронсон секретным агентом ЦРУ? Умерла ли Бетти Сен-Раме? Следует ли выстроить сотрудников вдоль лестницы или же перед дверью лифта?

Обличитель

— Эй, господин заместитель директора по человеческим взаимоотношениям, даю слово, вы спите на ходу, очнитесь! Мы уже пришли, и я задал вам вопрос!

— Извините, я вдруг почувствовал страшную усталость.

— Ну так как вы думаете: надо выстроить сотрудников вдоль лестницы или перед дверью лифта?

— Так это вы задали мне вопрос?

— Проснитесь, друг мой! Я задал его дважды.

— Как, — сказал я, потрясенный, — вы и в самом деле думаете, что их надо выстроить?

— Не для почетного караула, конечно! Но они знают меня хотя бы в лицо, а я их совсем не знаю. Где же вы полагаете представить их мне? В квартире умершего? Это неудобно, подумайте сами! Не понимаю, что, собственно, вас беспокоит?

— Ничего, мсье, просто я не подумал об этом.

— А теперь как же нам попасть в эту проклятую коробку? — спросил Мастерфайс, барабаня кулаками по небьющемуся стеклу обрамленной сталью двери. — Я полагаю, здесь есть сторож?

— Да, — сказал я, — и даже не один.

Я нажал на кнопку сигнального звонка.

Подошли двое сторожей.

— Откройте, — закричал я, — вы что, не узнаете меня? А этот господин — вице-президент нашей компании!

— А, вы тоже пришли принять участие в ночном бдении? — осведомился один из сторожей, отпирая дверь.

— В каком бдении?

— У тела покойного.

— Да, но откуда вы знаете? — спросил я, окончательно проснувшись.

— Просто они уже здесь по крайней мере часа два.

— Кто «они»?

— Как кто? Служащие… Катафалк установлен в большом зале.

— О чем он говорит? — спросил Мастерфайс.

Я перевел ему то, что услышал.

— Давайте войдем, — тихо сказал Ронсон, — и посмотрим сами.

Мы поднялись по монументальной мраморной лестнице и вошли в большой зал. Зрелище, которое открылось нам, показалось мне игрой воображения. В центре огромного зала возвышался катафалк, окруженный внушительными канделябрами. Вокруг молча и неподвижно сидели: Бриньон, Порталь, Шавеньяк, Фурнье, Селис и Ле Рантек со своими женами; за ними: Самюэрю, Аберо, Террен и Вассон; затем Рустэв и его жена Розина Антемес; на заднем плане виднелся Рюмен, а вокруг него толпилось около пятидесяти его активистов. Отдельно, у самого подножия катафалка, — госпожа Арангрюд. Все они восседали в красных креслах. Ошеломленный, я созерцал этот странный собор. Образ смерти, расположившейся среди ночи на первом этаже здания французского филиала фирмы «Россериз и Митчелл-Интернэшнл», закачался перед моими широко раскрытыми, полными скорби глазами. Я закрыл их и потерял сознание.

IX

Когда я очнулся, я обнаружил, что нахожусь в своем кабинете. Меня окружали Мастерфайс, Ронсон, Рустэв, Рюмен и один из сторожей.

— Что случилось? — спросил я слабым голосом.

— Бедняга, — сказал Ронсон, — вы свалились с лестницы, видимо от усталости и волнения. И рассекли себе висок.

— Висок? — повторил я, приходя понемногу в себя, и, ощупав голову, обнаружил повязку.

— Это не опасно, — сказал Мастерфайс, — но вы сильно ударились правым виском. Благодаря мсье, — прибавил он, указывая на Рюмена, — мы отыскали здесь аптечку и наложили вам повязку Вельпо. Пожалуйста, выпейте, и вам станет лучше.

Он протянул мне стакан с виски и заставил сделать глоток. Голова у меня была тяжелая, но не болела. Повязка Вельпо напомнила мне Арангрюда, теперь я, вероятно, стал похож на него. Мысль эта была мне неприятна.

— Сколько времени я был без сознания?

— Около двадцати минут, — сказал Рюмен.

— Каким образом вы все здесь оказались? — спросил я.

— Сен-Раме пришла в голову мысль пригласить сюда похоронное бюро за счет предприятия, — объяснил Рустэв, — и они взяли все хлопоты на себя.

— Кто предупредил персонал?

— Все тот же Сен-Раме, — сказал Рюмен, — и правильно сделал.

— А я и не говорил, что я против, — вздохнул я.

— Чувствуете ли вы себя в силах участвовать в совещании? — спросил Мастерфайс.

— В каком совещании?

— Сен-Раме, Ронсон, Рустэв, этот мсье Рюмен и я решили собраться, чтобы обсудить ситуацию. Мы ждем Сен-Раме; он провел полночи в больнице и теперь должен скоро приехать.

— Я чувствую себя неплохо, — сказал я, — и через четверть часа буду в полном порядке.

— Отдохните еще, а мы снова спустимся в зал, чтобы принять участие в этом бдении возле тела усопшего, раз уж его привезли сюда… — И Мастерфайс безнадежно махнул рукой. — Как только приедет Сен-Раме, мы пошлем за вами. Хотите, я погашу свет?

— Нет, — сказал я поспешно, — не надо.

Они ушли. Я встал, открыл дверь кабинета, прошел в туалет и посмотрел на себя в зеркало. Они кое-как замотали мне голову огромным бинтом. Если бы не моя чрезвычайная бледность и не этот нелепый тюрбан, я выглядел бы вполне прилично.

Освежившись холодной водой, я вернулся в кабинет. Неужели Сен-Раме действительно отдал подобное распоряжение? Это казалось мне маловероятным. Однако скоро он сам все объяснит. Но что меня особенно смущало, это присутствие на совещании Рюмена. Если бы события развивались нормально, можно было бы ничего не опасаться. Но если мы признаем, что в течение тридцати шести часов предприятие было ареной странных и необъяснимых действий, Рюмен не преминет потребовать создания официальной комиссии по расследованию, в которую войдет, естественно, и он сам. В таком случае невозможно предугадать, к чему это может привести. Рюмен способен поднять по тревоге служащих управления, а в случае необходимости — и рабочих заводов, если ход событий покажется ему подозрительным и небезопасным для персонала. Словом, я был убежден, что этого нужно избежать. Беда в том, что история со свитком, трещина в здании и необычные последствия смерти Арангрюда способны вызвать смятение, а возможно, и панику, справиться с которой уже будет не в силах ни дирекция, ни персонал. Значит, если тут кроется злой умысел, надо разоблачить злоумышленника или злоумышленников, если же злого умысла нет, нужно умалить значение событий, обратить все в шутку, посмеяться самим, а главное — рассмешить сотрудников. Я сидел в глубоком раздумье, когда открылась дверь и Ронсон сообщил, что совещание в кабинете Сен-Раме началось. Я уже вновь обрел хладнокровие и взглянул на часы — было четыре часа тридцать минут. Вскоре тысяча сто служащих заполнят здание. Мы должны принять тщательно продуманное решение, в противном случае фирму «Россериз и Митчелл-Интернэшнл» захлестнет волна истерии.


Мне сразу не понравился характер этого совещания, оно приняло такой оборот, который, на мой взгляд, не предвещал ничего хорошего. От меня не ускользнуло, что присутствие профсоюзного лидера мешало взаимопониманию, той непринужденности, какая обычно царит на совещаниях дирекции. Я говорю о настоящих совещаниях, а не о так называемых советах дирекции, на которых собираются высшие руководители. Я понимал, что Сен-Раме раздражен: стало ясно, что слухи об инцидентах, пусть даже и незначительных, широко распространились и что благодаря Рюмену весь персонал оказался замешанным в эти дела. Отрицать существующую реальность, вести себя так, словно речь идет о каком-то радостном для всех событии, я считал неуместным. Итак, генеральный директор с чопорным видом открыл совещание:

— Господин президент, господа, предлагаю отложить пока выяснение ситуации и сначала обсудить церемонию похорон Арангрюда. Сейчас коллеги покойного, делегация служащих, вдова находятся внизу, в зале, возле тела усопшего, там же и весь траурный реквизит. Приехав сюда, я успел коротко переговорить с мадам Арангрюд. Ее семья, а также родственники усопшего прибудут в Париж сегодня утром. Завтра утром в церкви Сен-Клу состоится панихида. Я решил, что наша фирма может взять на себя расходы, и уверен, вы не будете возражать. С другой стороны, считая невозможным оставлять катафалк в большом зале на целый день, я распорядился, чтобы сегодня в шесть часов тридцать минут утра служащие похоронного бюро приехали сюда, забрали гроб, катафалк, канделябры и кресла и перенесли все это в один из своих похоронных залов. За это наша фирма тоже заплатит. Как только наше заседание закончится, наше решение будет сообщено служащим, собравшимся внизу. И наконец, я предлагаю вновь встретиться сегодня в пятнадцать часов, чтобы обсудить некоторые события в жизни нашего предприятия, происшедшие со вчерашнего утра. Господа, это все, что я хотел сказать.

Этот монолог вызвал у меня два соображения: во-первых, не следует удивляться властному, почти диктаторскому тону заявления — ведь оно сделано в присутствии Адамса Дж. Мастерфайса, человека, стоящего на более высокой ступени иерархической лестницы, нежели Сен-Раме. Генеральный директор видел насквозь своих американских боссов и больше всего опасался, как бы не впутать представителя Де-Мойна в эту темную историю. Выступая таким образом, он отводил Мастерфайсу роль стороннего, хотя и высокопоставленного наблюдателя и вместе с тем не давал возможности Рюмену воспользоваться присутствием высокого гостя и затеять международный скандал. Сен-Раме хотел, чтобы в Де-Мойне знали, что, когда Мастерфайс был проездом в Париже, его почти не коснулось это нелепое дело. Вообразите начальника, который, невзирая на дождь, торжественно открывает завод, спотыкается и падает в грязь. А не лучше ли, чтобы его столкнул туда подчиненный, на которого можно было бы свалить всю вину за неприятности? Второе мое соображение касалось тактики, которую применил генеральный директор. У него был выбор: он мог примчаться в спешке небритый, удрученный личными и служебными неприятностями, запутавшийся в клубке противоречий: «Господа, я не могу назвать нормальным создавшееся положение, мы все в одинаковом затруднении. Мне бы хотелось, чтобы каждый из вас объяснил причину своего присутствия здесь, а также появление этого катафалка. Однако предупреждаю вас, что в любом случае мы должны принять срочные меры до наступления утра, когда откроются служебные помещения». Но он мог вести себя как обычно — хотя и встретился с необычными обстоятельствами, — что он и сделал. Этой ночью у Сен-Раме хватило смелости и мужества провести совещание так, как если бы его внезапно разбудили и сказали, что рабочие захватили здание компании. Сейчас я знаю, почему он так себя вел, но уже слишком поздно. То, что должно было случиться, случилось. Изумленный Рюмен спросил:

— Мсье, я совершенно согласен с вами, зал надо привести в порядок, но у меня такое ощущение, что я знаю не все и от меня скрывают правду. Что именно вы имели в виду, когда сказали: обсудить события в жизни нашего предприятия, происшедшие со вчерашнего утра?

— Послушайте, дорогой Рюмен, сейчас не время для обсуждений. Я обещаю вам заняться этим вопросом после обеда.

— Я и не собираюсь начинать обсуждение, мсье, но как я смогу принять участие в дискуссии, если у меня не будет времени подготовиться, тогда как у вас достаточно времени, чтобы все продумать? Почему всех присутствующих здесь что-то смущает, — прибавил он, воспламеняясь, — мне все-таки хотелось бы знать. Ведь у меня нет никаких дурных намерений. Мсье Арангрюд погиб, и я просил и добился, чтобы персонал принял участие в похоронном бдении; этот шаг можно оспаривать, но ведь и саму идею похоронного бдения тоже можно оспаривать. Если бы взаимоотношения между руководством профсоюза и дирекцией были лучше, меня бы это так не настораживало! Но я обязан быть бдительным. Видели ли вы когда-нибудь в Париже, чтобы представители руководства фирмы бодрствовали у гроба своего умершего коллеги? Нет? Вот это меня встревожило и смутило. К тому же вы сами сообщили мне о новом распоряжении — устроить ночное бдение, раз уж оно назначено, на предприятии, так как квартира мадам Арангрюд слишком мала. Все это немного странно, хотя — и не трагично!

Теперь Сен-Раме, должно быть, понял, что избрал неправильную тактику. Он тщетно пытался скрыть усталость и подавленность, которые ясно читались на его лице. Пристально посмотрев на Рюмена, он сказал в нависшей тишине:

— Рюмен, я вас не приглашал.

— Как так? — подскочил уязвленный профсоюзный деятель. — Ведь я сам говорил с вами по телефону!

— Возможно, Рюмен, возможно, но это был не я… Кто-то, должно быть, подражал моему голосу.

— А, — сказал Рустэв, безучастный ко всеобщей растерянности, — вот с этого и надо было начинать. Если я вас правильно понял, мы участвуем в маскараде, потому что меня вы тоже просили прийти.

Сен-Раме развел руками. Потом, словно вспомнив о чем-то непонятном, повернулся ко мне:

— А вам, мсье Мастерфайсу и Ронсону тоже звонили?

— Нет, — ответил я, — нет, это вышло случайно… я хотел избежать… видите ли, мы собирались поехать в Сен-Клу, но я забыл адрес… Тогда мсье Мастерфайс предложил сначала зайти ко мне в кабинет.

Сен-Раме, казалось, был очень удивлен. И было чему удивляться, поэтому я не обиделся, когда он задал тот же вопрос Мастерфайсу. Тот подтвердил мои слова и, воспользовавшись случаем, попросил перевести ему суть речи Рюмена. Затем долго задумчиво качал головой. Быть может, он искал в своем богатом прошлом какой-нибудь похожий случай? Однако на этот раз он не воскликнул: «Ах, Берни, это мне напоминает историю в Сантьяго, когда мы добились у Чили покупки меди в рассрочку. Почти даром! Помните, Берни?» Нет, на этот раз он промолчал и лишь с интересом рассматривал каждого из присутствующих. Ронсон шепнул что-то на ухо Сен-Раме, и тот поспешил попрощаться:

— До скорой встречи, господа.

Мы поднялись. Рюмен и я вошли в один лифт и спустились вниз, не обменявшись ни словом. Я сообщил руководству, а он — остальному персоналу о принятых нами решениях. На прощанье профсоюзный лидер протянул руку и, посмотрев мне прямо в глаза, сказал:

— До скорой встречи, надеюсь, вы появитесь на этом совещании уже без повязки.

Я совсем забыл о ней. Теперь я понял, почему несколько минут назад госпожа Арангрюд так испуганно посмотрела на меня. Похоронное бюро проявило оперативность, и в шесть часов тридцать минут зал был пуст. Стоя в одиночестве на том месте, где возвышался катафалк, я раздумывал, что мне делать до девяти часов. Спать? К семи часам я только доберусь до дому, а через полтора часа уже надо снова вставать. Однако я очень устал. Внезапно из-за колонны послышался голос. Я вздрогнул. Это был Сен-Раме. Он подошел ко мне и участливо сказал:

— Поезжайте домой, отдохните, поспите до полудня, раньше вы все равно не понадобитесь. И перемените повязку.

Чтобы не остаться в долгу, я спросил:

— Как чувствует себя ваша дочь?

— Много лучше, спасибо. — Затем он прибавил дрогнувшим голосом: — Во всяком случае, много лучше, чем мы.

— Что вы хотите сказать, мсье?

— Вы сами понимаете. Послушайте, прежде чем уйти, скажите, не знаете ли вы кого-нибудь в нашей фирме, кто умеет подделываться под мой голос?

Я с сомнением покачал головой.

— Это должно облегчить нам поиски: сочинитель этого обличения, очевидно, часто встречается со мной, если так ловко мне подражает.

— Обличения? — удивился я.

— Да, этот текст, на первый взгляд такой безобидный, — настоящее обличение, он пророчит гибель всем нам. Самое печальное, что мы этого в какой-то мере заслужили. Поверьте, я уже думал об этом. Обличитель скрывается среди нас.

Он попрощался со мной и, ссутулившись, исчез в глубине зала. Я попросил дежурного по охране вызвать такси. Уже занимался день, когда я, освободившись наконец от своей повязки, бросился на кровать. И тут я вдруг подумал: надо посмотреть в словаре, что же на самом деле означает слово «обличитель».

Я вскочил с кровати и поспешил в свою библиотеку. Вот что я прочел: «Обличение — проклятие. Риторическая фигура, выражающая пожелание несчастья тем, о ком или с кем говорят. Обличитель — человек, который обличает».

— Проклятие, — прошептал я, засыпая.

X

В тот день я приехал на работу в 14 часов 45 минут. В 15 часов я поднялся к Сен-Раме. Ронсон, Рюмен и Рустэв были уже здесь. Сен-Раме улыбнулся мне и предложил занять кресло слева от себя. Видеть меня на этом месте было настолько непривычно, что матерые волки — Рюмен и Рустэв — нахмурились. Генеральный директор взял слово:

— Господа, через час к нам присоединится Адамс Дж. Мастерфайс. На этот раз — по моей просьбе, его присутствие будет официальным. Я думаю, что в последнее время наша фирма стала мишенью грубых шуток и всевозможных проделок, имеющих целью отвлечь сотрудников от работы. Этой ночью, например, нашим доверием злоупотребили при обстоятельствах, которые требовали от нас сдержанности и спокойствия. Я рад убедиться, что в данном случае персонал присоединился к своему руководству, и приветствую присутствующего здесь мсье Рюмена. Заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений сейчас подробно доложит о том, что произошло у нас со вчерашнего утра.

Я сделал обзор недавних событий. Пока я говорил, Рюмен все время что-то записывал. Рустэв тоже набросал несколько строк. Сен-Раме снова взял слово:

— Я благодарю господина заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений за сжатое и яркое изложение. Теперь у нас есть две возможности: либо господа Рустэв и Рюмен дополнят рассказ, объяснив нам, каким образом они были приглашены среди ночи в здание фирмы, либо желающие будут задавать вопросы. Что вы предпочитаете?

Рустэв заявил, что порядок собрания ему безразличен, но он и в самом деле хотел бы задать несколько вопросов. Рюмену не сиделось на месте — это свидетельствовало о том, что его волнует создавшаяся ситуация, и меня это немного встревожило.

— Я бы хотел, — сказал он самоуверенно, — осветить некоторые подробности, но мое дополнение не много добавит к рассказу, который мы только что услышали. Мсье Сен-Раме или, насколько я понял, кто-то, подражавший его голосу, позвонил мне и предупредил, что похоронное бдение состоится в зале предприятия и начнется в одиннадцать часов вечера. Я сбился с ног, чтобы оповестить об этом участников похорон, с которыми условился встретиться к концу дня в Сен-Клу. Мне пришлось поставить одного из них на часах у дверей дома мадам Арангрюд. Это все, что я могу сказать, и надеюсь, — добавил он многозначительно, — что руководители фирмы сумеют дать нам более полное разъяснение, иначе сотрудники окончательно запутаются в том, что здесь происходит. У меня есть еще вопросы, на которые я также хотел бы получить ответ. Если я правильно понял, — он повернулся ко мне, — вчера утром вы дважды беседовали с мсье Сен-Раме: первый раз по поводу смерти Арангрюда, второй — по поводу свитка; и теперь мне хотелось бы знать, связываете ли вы между собой эти два происшествия и считаете ли, что история со свитком более важна, нежели смерть руководящего сотрудника. И еще одна неясность, хотя вы ее и объяснили: ваше появление на улице Оберкампф. Трудно поверить, чтобы такая случайность, как поиски адреса, привели вас прямо к одру покойного, в зал, где мы все собрались! Наконец, я считаю необходимым, чтобы мадам Арангрюд, несмотря на постигшее ее горе, пришла и засвидетельствовала сама все, что произошло, так как она оказалась в центре событий.

И Рюмен, чрезвычайно довольный собой, закинул ногу на ногу и закурил сигарету. Тут отворилась дверь, и в кабинет вошел Мастерфайс. Присутствующие встали и почтительно приветствовали вице-президента. Тот отеческим жестом успокоил шум, вызванный его появлением, и совещание возобновилось. Сен-Раме сделал для Мастерфайса нуднейший обзор того, «что уже было сказано ранее», как это принято, когда всемогущий босс является с опозданием на совещание. Американец поблагодарил его бесцветной улыбкой. Внезапно он сделал знак, что желает говорить. Он долго говорил Сен-Раме что-то по поводу выступления Рюмена; суть сказанного генеральный директор передал вкратце профсоюзному деятелю так:

— Мсье Рюмен, я изложил мсье Мастерфайсу вопросы, которые вы задали. Президент считает, что вы совершенно правы, остановившись на них, с чем он вас и поздравляет. Он также прибавил, что необходимо немедленно послать за мадам Арангрюд. — Сен-Раме тут же вызвал свою секретаршу и поручил ей отправить шофера в Сен-Клу. После чего генеральный директор продолжал говорить по-французски: — А пока, мсье Рюмен, я все же могу ответить на большинство поставленных вами вопросов. Вот как я провел время прошлой ночью: на обед ко мне были приглашены мсье Мастерфайс с супругой, мсье Ронсон, а также присутствующий здесь заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений. Мы обсудили организацию похорон нашего умершего сотрудника, а затем поговорили и о появлении странного свитка. К полуночи мои гости ушли, и я отправился спать. Позже меня разбудил мсье Рустэв, который выразил удивление по поводу того, что я не присутствую на похоронном бдении в большом зале. Я был поистине ошеломлен. Наспех одевшись, я приехал на улицу Оберкампф. Вы спрашиваете, есть ли связь между странной суетой, поднятой вокруг смерти Арангрюда, и появлением свитков? Вот этого я не знаю, мсье Рюмен, и больше всего рассчитываю, что именно вы поможете нам выяснить это в ближайшие дни.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил, насторожившись, Рюмен.

— Только то, что в вашем положении легче собирать сведения, чем нам, и…

— Но я не шпион, мсье!

— Не кипятитесь, Рюмен, никто не просит вас шпионить, но в такой трудной ситуации надо объединить усилия персонала и дирекции, это в наших общих интересах. Мы не должны придавать этим свиткам большего значения, чем они заслуживают, но мы поступили бы безответственно, если бы легкомысленно отнеслись к этому делу.

— Могу я наконец получить слово? — желчно пробурчал Рустэв.

— Ну конечно, Андре, — сказал Сен-Раме.

— Вот мое мнение, — заявил заместитель генерального директора, — странные дела творятся у нас, и не только в последнее время. Я мог бы многое порассказать о совершенных за последние два года ошибках, но остановлюсь только на недавних событиях. Кто-то на этом предприятии издевается над всеми нами: пишет глупый текст, печатает его и находит способ — это чрезвычайно странно — разложить ночью на всех столах более тысячи экземпляров под самым носом у охраны. Что они делают, эти охранники? Спят? Мы должны немедленно отказаться от услуг работающей на нас компании по охране и потребовать возмещения убытков. Затем этот «кто-то», воспользовавшись тем, что его план посеять смуту на предприятии совпал со смертью нашего ответственного сотрудника, составляет целый похоронный сценарий. Он узнает о нелепом бдении у одра усопшего, организованном в доме вдовы, и, подражая голосу генерального директора, начинает действовать следующим образом: а) от имени фирмы «Россериз и Митчелл» дает распоряжение похоронному бюро установить в большом зале катафалк, канделябры, кресла и перевезти туда тело покойного; б) предупреждает мадам Арангрюд о том, что фирма якобы решила провести ночное бдение у гроба на улице Оберкампф, чтобы торжественно воздать последние почести усопшему; в) профессиональный союз, ответственные сотрудники и я сам были извещены точно таким же образом. Все, о чем я говорю здесь, было мною тщательно проверено. Понимаете, я сам провел расследование, и вдова подтвердила мои слова. Все это ясно указывает на связь между свитками и трагикомическим бдением, и эта связь — в руках обманщика, сеятеля смут. Речь идет о ком-то, кто прекрасно знает нашу фирму и основной штат ее сотрудников. Порой создается впечатление, что ему известны даже намерения руководства. Мы должны разоблачить этого человека, обратившись в солидное частное сыскное агентство. Таковы некоторые соображения, которые я хотел высказать. Когда-нибудь, я надеюсь, начнется тщательное расследование упущений, которые привели к тому, что одна из самых могущественных в мире фирм вдруг стала местом всеобщего помешательства, ареной абсурдного и зловещего спектакля.

Сказав это, Рустэв бросил самодовольный взгляд на двух невозмутимых американцев и язвительный — на своего ненавистного соперника Анри Сен-Раме. Скажу прямо, я даже не подозревал, какая потрясающая и жестокая драма разыгрывалась передо мной на этом фальшивом совещании. Последующие события покажут, что тут не было моей большой вины, у меня были смягчающие обстоятельства. Даже самый изощренный ум не обнаружил бы здесь ничего жестокого или необычного. Он, как и я, только отметил бы невероятный случай: Андре Рустэв — всем известный враг профсоюзов и ярый консерватор — не смог удержаться от выпадов против своего соперника в присутствии Рюмена. Обычно Рустэву удавалось скрывать свою зависть и злобу; его упорство и любовь к интригам создали ему репутацию, которую кое-кто сумел оценить по достоинству. Менее гибкий, чем Сен-Раме, и, вероятно, менее способный администратор, он зато считался в Де-Мойне руководителем более резким, хитрым и коварным, потому-то его постоянно держали про запас, а не только из-за родственных связей, как думали многие сослуживцы. Рустэв отвергал всякие переговоры с профсоюзами и всегда, где только мог, срывал попытки договориться или смягчить отношения. Какие злые силы или корыстные расчеты заставили забыться заместителя генерального директора фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» и открыто выказать свою враждебность? Мне показалось, что его поведение удивило Сен-Раме, Рюмена и американцев не меньше, чем меня самого. Сен-Раме, должно быть, стоило больших трудов сохранить свое пресловутое хладнокровие, и Рюмен, как видно, помог ему в этом, заговорив первым:

— Я благодарю мсье Рустэва за откровенность и прямоту. Однако долг профсоюзного деятеля — заботиться об интересах тех, кто избрал его, и по возможности не вмешиваться в личные счеты сотрудников своего предприятия. Неважно, кто из них говорит правду. Как бы серьезны ни были разногласия между персоналом и заместителем генерального директора, прежние или сегодняшние, я заявляю, что следует немедленно начать расследование, однако считаю нужным создать паритетную комиссию. Под контролем такой комиссии частное сыскное агентство могло бы вести свое расследование. Наконец, мне хотелось бы довести до вашего сведения, что вчера произошло еще одно событие, которое здесь обошли молчанием. Появилась трещина в восточной части фундамента — со стороны кладбища. Я случайно узнал об этом сегодня утром и весьма сожалею, что сообщение исходит не от дирекции.

— Мсье Рюмен, — сказал я, — поймите, невозможно останавливаться на всех мелких происшествиях, которые ежедневно случаются в жизни такого большого предприятия, как наше.

— Вы называете это мелким происшествием? — запротестовал Рюмен. — Трещина длиной в метр шестьдесят сантиметров и шириной в шесть миллиметров!

— Откуда вы взяли эти цифры? — спросил я растерянно.

— Узнал в хозяйственном отделе. Более того, я пошел и все проверил сам.

— Вчера, — сказал я, — ширина трещины не превышала трех миллиметров. Я распорядился вызвать архитектора.

— Он пришел к концу дня, — подтвердил Рюмен, как видно бывший в курсе всего. — Я также навел справки, но за это время трещина увеличилась, и человек, с которым я говорил по телефону, выразил беспокойство.

— Что случилось? — спросил вдруг Ронсон, до сих пор хранивший молчание.

Я перевел. Американец оживился. Он обменялся несколькими фразами с Мастерфайсом, который обратился к Сен-Раме уже начальственным тоном. Это тоже было необычно.

— А что еще за история с трещиной, вы в курсе дела?

— Нет, — ответил Сен-Раме.

Я был благодарен Сен-Раме за то, что он не воспользовался трусливой уловкой, к которой прибегают почти все руководители, когда их отчитывает вышестоящее начальство — в таких случаях они с упреком поворачиваются к своим подчиненным, пытаясь свалить на них всю ответственность. «Что это за история с трещиной, старина? Вы слышали, что сказал президент Мастерфайс? Вы знали о ней — и ничего мне не сообщили?»

Но Сен-Раме, напротив, не стал изворачиваться:

— Последние сутки для заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений были тяжким испытанием. События, следовавшие одно за другим, не имели никакого технического, финансового или коммерческого значения, но все они входили в круг его обязанностей. И обрушились на него сразу. Что же касается трещины, он тут же отдал необходимые распоряжения; не следует упрекать его за то, что он не успел мне о ней сообщить.

— Конечно, — сказал невозмутимый Ронсон, — но дело в том, что эта трещина увеличивается. Что вы об этом думаете, мсье Рустэв?

Подобное обращение очень много говорило каждому, кто умел разбираться в языке предприятий того времени, полном намеков и умолчаний. Все мы, собравшиеся в кабинете, — старые волки, понаторевшие в интригах, — имели на это хороший нюх. Зять Габриэля Антемеса, этот мужлан, вновь приобретал вес, о котором, быть может, уже и не мечтал. Человек ловкий, он решил не злоупотреблять положением, однако его ответ, притворно скромный, таил в себе угрозу.

— Даю слово, это очень серьезная проблема, — проворчал он, — и конечно же, мне ничего не сообщили; чтобы ответить, следовало заранее изучить вопрос, беспристрастно измерить трещину и посоветоваться с экспертами. Не скрою от вас, — заключил он, — на мой взгляд, трещина гораздо важнее, чем эти чертовы свитки и нелепые похороны, которые готовят несчастному Арангрюду, хотя, поверьте, я сожалею обо всем не меньше вас, а может, и больше.

Это был хитрый ход. С быстротой молнии Рустэв уловил предостережение Ронсона. Он понял, что американцев начинает раздражать суета вокруг смерти сотрудника и появления свитков. И он поддержал их тайное недовольство, заявив, что трещина вызывает куда больше тревоги, чем все эти истории, похожие на бабушкины сказки.

Мастерфайс одобрил точку зрения Рустэва, заметив сухо:

— Я согласен с вами, Андре, и думаю, что вы с Анри должны разделить обязанности: вы займетесь трещиной, а Анри — свитками и похоронами.

Такое распределение обязанностей не совсем устраивало Рустэва, и на этот раз он цинично воспользовался своим превосходством и предложил:

— Мне кажется, Анри не успеет справиться со свитками один. Я думаю, вместе мы могли бы скорее покончить со свитками и в то же время каждый из нас занялся бы своим делом: он — похоронами, я — сращиванием трещины.

— Верно! Срастить трещину! — радостно подхватил Мастерфайс. — Это именно то, что надо сделать. Что вы об этом думаете, Анри?

Рюмен, Сен-Раме и я молча, но настороженно слушали разговор этой троицы. Создалось нечто вроде коалиции: американцы и Рустэв; естественно, в противовес ей возникла другая, готовая дать им отпор: Рюмен, Сен-Раме и я. Сейчас, мне кажется, следует подчеркнуть, насколько поведение генерального директора было необычным для тех, кому приходилось с ним постоянно общаться. Небрежно подбрасывая пару игральных костей, он смотрел почти мечтательно и казался даже не равнодушным, а просто безмятежным. Его ответ Мастерфайсу был по меньшей мере неожиданным:

— Совершенно верно, Андре Рустэв прав: сращивание — это точное определение; ведь предприятие во всех отношениях похоже на человеческий организм. Надо срастить эту трещину, как сращивают перелом, и я не сомневаюсь, что Андре на этот раз проявит себя отличным врачом.

Меня этот ответ привел в восторг. Надо ли объяснять, что то, как он меня защитил, подчеркнув трудность моей задачи, преисполнило меня благодарности и даже восхищения. Ответ же его пленил меня своей неожиданной поэтичностью, а также язвительным употреблением глагола «проявить». Если бы Рустэву удалось срастить эту трещину, то он и в самом деле «проявил бы» себя, так как это была бы его первая успешная операция. Наконец, ловкость, с какой Сен-Раме избежал прямого ответа на вопрос о распределении обязанностей, позволила ему сказать «да» с большим юмором и вскользь. В самом деле, это был умный ход настоящего руководителя. Конечно, его находчивость не осталась незамеченной присутствующими, которые лишний раз получили возможность убедиться в высоких качествах генерального директора. Рюмен сверлил инквизиторским взглядом Сен-Раме. Никто не знал, как возобновить столь блестяще прерванный разговор, когда в комнату бесшумно вошла секретарша Сен-Раме и шепнула несколько слов на ухо своему начальнику.

— Пусть войдет, — громко сказал генеральный директор.

Появилась госпожа Арангрюд. Мастерфайс предложил ей сесть, затем Сен-Раме, извинившись за причиненное беспокойство, спросил:

— Мадам, можете ли вы рассказать, при каких обстоятельствах тело’ безвременно ушедшего от нас Роже было перевезено в большой зал предприятия?

— О! Мсье Сен-Раме, я никогда не смогу отблагодарить вас за все, — ответила вдова, которая уже не казалась такой измученной. — Мой бедный Роже часто говорил мне: «Мсье Сен-Раме воистину один из тех, кто держит в руках будущее страны, и он достигнет вершины благодаря своим душевным качествам». Если бы вы знали, какое удовольствие вы доставили мне вчера вечером, сообщив о вашем решении. Как был бы доволен Роже. Я думаю, что это должно стать известно всем, кто считает руководителей крупных фирм бесчеловечными. Если хотите, я разрешу опубликовать фотографии, сделанные прошлой ночью.

— Какие фотографии? — спросил Сен-Раме.

— Фотографии, которые были сняты как раз перед вашим приездом. Я сожалею, что вас не было рядом со мной у катафалка.

— Ах да, верно, — сказал Сен-Раме. — Я совсем забыл, что они должны были сделать фотографии.

— Через полчаса после вашего звонка, — продолжала она, — люди из похоронного бюро уже были у меня. Мне ни о чем не пришлось заботиться, и я вздохнула с облегчением. Я опасалась, как бы моя квартира не оказалась слишком мала для всех друзей моего мужа, которые пожелают прийти. «Подумать только, — сказала я себе, — они позаботились и об этом». Если бы не кончина Роже, я бы, кажется, запрыгала от радости. Я позвонила родным в Арденны и сообщила им новость: «Роже воздадут последние почести в большом зале фирмы „Россериз и Митчелл-Франс“». Они едва поверили. Прошу вас, мсье Сен-Раме, — прибавила она, поворачиваясь к ошеломленным американцам, которые начали догадываться, что грандиозная идея бдения у гроба оборачивается в пользу фирмы, — от моего имени и от имени моей семьи поблагодарить этих господ, а также весь персонал предприятия. Роже будет похоронен завтра в десять часов на кладбище Сен-Клу. Я слышала, вы собираетесь произнести речь, — все наши родные будут в сборе. Конечно, это не вернет мне мужа, но хочется быть достойной его, я знаю, ему бы не понравилось, если б я стала плакать. Вероятно, это вы, мсье Сен-Раме, послали за мной вашего шофера, чтобы договориться о похоронах?

Обличитель

— Да, конечно. Завтра в девять сорок пять мы будем все у церкви в Сен-Клу. Благодарю вас, мадам Арангрюд, за то, что, несмотря на усталость, вы все же приехали. Сейчас я велю проводить вас.

Сен-Раме поднялся. Его примеру последовали другие. Вдова усопшего откланялась и вышла. Через несколько минут генеральный директор возвратился и вновь занял свое место. Он вкратце изложил по-английски предыдущий разговор, что дало повод загадочному Ронсону еще раз нарушить молчание:

— Кто там фотографировал?

— В самом деле, — сказал Рустэв, — я припоминаю многочисленные вспышки, сверкавшие за колоннами.

— Совершенно верно, — подтвердил Рюмен.

— Так кто же фотографировал? — настаивал Ронсон.

— Не знаю, — ответил Рустэв. — В таких случаях всегда фотографируют. Я полагал, это входит в обязанности похоронного бюро. Так принято на всех траурных церемониях.

— Надо расспросить поодиночке всех, кто присутствовал в большом зале этой ночью, — заявил Мастерфайс.

С согласия американцев Сен-Раме объявил заседание закрытым.

— Я должен провести еще одно совещание, на этот раз с ответственными сотрудниками, — сказал он, как бы извиняясь.

— Постарайтесь узнать у них, откуда взялся этот фотограф, — сказал Мастерфайс.

— Да, но прежде я позвоню в похоронное бюро и спрошу у них.

Помрачневшие американцы, ни с кем не попрощавшись, покинули комнату. Но я слышал, как Мастерфайс проворчал: «Hell, where are we?», что по-французски значило: «Черт побери, где мы находимся?» Иначе говоря: «Во что мы влипли, черт возьми!»

XI

После этого совещания фирму «Россериз и Митчелл» начала окутывать густая пелена подозрительности. Стало ясно, что предприятие пригрело на груди провокатора и, судя по некоторым признакам, он занимает ответственный пост.

Первый, кого я встретил, выйдя из кабинета Сен-Раме, был Ле Рантек, доверенное лицо дирекции. Итак, он оказался первым, на кого я решил направить свое подозрение, что потребовало, как вы увидите, изрядной доли воображения. Что представлял собой Ле Рантек? Среднего роста, брюнет с угольно-черными глазами, носивший обычно темные костюмы в полоску. Он выдавал себя за знатока экономики и был типичным представителем большой группы людей от тридцати до сорока лет, очень похожих друг на друга и живущих одной и той же иллюзией — будто они принадлежат к тем, кто умеет управлять и извлекать прибыли. Обладали ли они на самом деле этим умением? Обладали ли они подлинными знаниями и культурой? В этом не было никакой уверенности. Почти все окончили известные учебные заведения: Институт политических наук, Школу гражданских инженеров, различные коммерческие училища, а затем понабрались кое-каких сведений из крупных газет. Они усердно изучали передовые статьи разных писак, распространявших чужие идеи и повторявших избитые истины. Они наспех заучивали несколько общепринятых правил, позволяющих понять, что такое баланс и по каким законам развиваются компании; они приправляли свою речь ходовыми англосаксонскими словечками и выставляли себя напоказ, хвастаясь своими достижениями. Они объявляли себя экономистами и всячески подчеркивали свое презрение ко всем остальным. Они не желали нести никакой ответственности, но при этом старались занять видные посты поближе к правлению или генеральной дирекции фирмы. Они, как кролики, бросались наутек, лишь только им поручали руководить людьми и машинами, выпускающими продукцию. При всем том они не упускали случая дать совет по поводу методов, организации работы, а иной раз даже придумывали какие-то новшества Самый вид карты Соединенных Штатов, висящей на стене, доставлял им истинное наслаждение. Они повсюду трезвонили, что пошлют своих детей учиться только в США. Они постоянно упоминали имена людей, на чей авторитет без конца ссылались: Маклюэн, Маркузе, Гэлбрейт, Блок-Ленэ, — своих недолговечных кумиров, которые вполне могли бы обойтись без таких невежественных поклонников, никогда не изучавших и даже не читавших их работ! Ле Рантек сумел провести и Сен-Раме, и американцев. Он пользовался в фирме репутацией человека компетентного и образованного, но тот, кто присмотрелся бы повнимательней к его деятельности, обнаружил бы, что руководящий сотрудник Ле Рантек никогда ничем не руководил и ни разу ничего не организовал. Зато он без конца собирал сотрудников на совещания, где то и дело звучали слова вроде: cash-flow, staff and line, international management[5], капиталы, баланс, налоги, казначейство, акции, холдинг, Европа, Америка, Япония и т. д. И никто не поднял руки, чтобы коротко и ясно сказать: «На прошлой неделе я читал работу Маршалла Маклюэна под названием „Гутенбергова галактика“, или Д. К. Гэлбрейта „Новое индустриальное общество“, или работу М. Блока-Ленэ о партнерстве, и, мне кажется, их авторы утверждают как раз обратное тому, что говорите вы». Тот, кто осмелился бы заявить подобное, был бы неминуемо осужден собравшимися, ибо в те времена слова, сказанные в микрофон, считались непреложной истиной, свидетельствующей о могуществе и освобождающей от необходимости что-либо знать.

Ле Рантек, которого я встретил, выйдя от Сен-Раме, был явно взволнован. В первую минуту я даже испугался, что сотрудникам фирмы преждевременно сообщили о том, что у нас происходит, и это привело к беспорядкам, с которыми будет трудно справиться. Но нет. Ле Рантек бегал по коридорам, громко разглагольствуя о сое, говядине и международных экономических отношениях. По правде говоря, он мало смыслил в этих вопросах, но надо было быть очень тонким наблюдателем, чтобы это заметить.

— Можете себе представить, — сказал он мне, — на импорт говядины вновь установлена пошлина! Цены на какао и медь ползут вверх! Сырье скоро станет для нас недоступным! Я собираюсь созвать совещание с Аберо и Селизом и, возможно, даже пригласить патрона.

Вот так-то. Этот человек, не способный руководить ни учреждением, ни заводом, не имеющий ни малейшего понятия о производстве, не получивший никакого серьезного экономического образования и узнавший лишь из газет, как составляется государственный бюджет, решил собрать своих коллег, чтобы обсудить, какое значение имеет для нашего предприятия рост цен на сырье. В ту эпоху людей вроде Ле Рантека было великое множество. Тлетворный дух высокомерия, распространяемый генеральными штабами предприятий или министерствами, в большой степени порождался этими людьми. В те времена писатели, артисты, исследователи, ремесленники, техники и преподаватели подвергались осмеянию, как никогда раньше, только за то, что у них было мало денег. Но вот они пробудились и, внося путаницу и осложнения, убедили торговцев и спекулянтов, прятавшихся за золотой завесой, прислушаться к мольбам дотоле обреченных на молчание народов, у которых желания обострились от сладких обещаний хозяев торговли, промышленности и банков. Отдав все в руки государства, миллионы людей живут в ледяных тисках бюрократии. А отдав бразды правления бесчестным торговцам, миллионы других людей скатываются к упадку и вырождению. Бедняга Ле Рантек! Вспоминая эту жалкую фигуру, я надеюсь, что он исчез без больших мучений. И от души желаю, чтобы какой-нибудь милосердный призрак мимоходом набросил свое покрывало на его продрогшую душу.

— Соя! Говядина! Да, да! — ответил я этому мнимому последователю Гарвардской школы администраторов. — Я думаю, вы правы: цены на сырье скоро поднимутся.

Вероятно, он уловил в моем ответе явное безразличие, ибо заговорил нравоучительно:

— Я вижу, вы к этому относитесь легкомысленно, однако экономическая политика — основа всего. Как хотите вы играть видную роль, если ваши интересы не выходят за пределы вашего предприятия? Я не отрицаю, что беременные секретарши или психологическая атмосфера на предприятии — проблемы важные, но мне кажется, мы в «Россериз и Митчелл» тесно связаны с актуальными экономическими проблемами.

— Вы правы, — сказал я, — слишком многие руководящие сотрудники, в том числе и я сам, совершенно не сведущи в этих сложных вопросах. Попробуйте разобраться, — прибавил я, — выгодна ли для нас ревальвация франка! Разве можно составить мнение об этом, не имея солидного экономического образования?

Ле Рантек посмотрел на меня очень довольный. Он сразу стал любезным и даже предупредительным: взял меня под руку и соизволил проявить ко мне интерес.

— Дорогой коллега, — прошептал он, — мне кажется, вы чем-то озабочены. Что случилось? Неприятности с патроном? Если хотите, я могу все уладить.

Вот каким образом в те времена возникали связи на предприятиях. Ты признал мое превосходство в экономике, а я признаю тебя лучшим специалистом по человеческим взаимоотношениям. Сюзерен и вассал, взявшись под руку, дружно прохаживаются по коридорам: один мечтает о безраздельной власти, другой прикидывает, что он, пожалуй, вскоре сможет снять более дорогую и просторную квартиру.

А может быть, Ле Рантек и есть тайный обличитель? Я решил немедля испытать его.

— Послушайте, — сказал я, — вы читали то, что было написано в свитках, распространенных прошлой ночью?

— Да, прочел для очистки совести. Это нелепая бумажонка, видимо студенческая шутка. За последние три месяца мы приняли на работу немало студентов из коммерческой школы. Я уверен, это их проделка.

— А вы могли бы сами написать этот текст?

— Конечно, мог бы, — презрительно бросил он. — Это же азбука экономики, просто краткое описание обстановки, в которой действует современное предприятие, и тех трудностей, которые ему приходится преодолевать: рынки сырья, рынки потребительские, основные различия между капиталами, оборотом товаров, закон спроса и предложения; все это изложено несколько примитивно, но в общем правильно. Я с нетерпением жду продолжения, где речь пойдет о более тонкой материи: о финансовых учреждениях и администрации, а это куда сложнее.

— Вы с нетерпением ждете продолжения? — спросил я, сбитый с толку.

— Ну конечно, автор текста об этом предупредил. А вы сами прочитали?

— Да, прочитал, но я не так спокоен, как вы.

— А что вас беспокоит? Я же говорю, это просто студенческий розыгрыш.

— В таком случае, — ответил я, немного раздосадованный, — пойдите и скажите это шефу.

Я знал, какое действие окажет моя фраза. Ле Рантек нахмурился.

— Неужели шефа это беспокоит? Он вам сам сказал?

— Не то что беспокоит, но он поручил мне выяснить, откуда взялась эта проклятая бумажка. Итак, могли бы вы быть ее автором?

— Что вы хотите сказать?

— Мне кажется, я говорю ясно.

— Конечно, я мог бы ее написать, но я не допускаю мысли, что вы подозреваете во мне автора или даже инициатора подобного розыгрыша.

— Я отвечу вам на манер инспектора полиции, — сказал я, стараясь превратить все в шутку, чтобы он не вздумал затеять скандал. — Я подозреваю всех вообще и никого в частности.

Ле Рантек посмотрел на меня пустым взглядом, затем внезапно повернулся и вышел. Было далеко за полдень. Я остался один в маленькой строгой, но уютной приемной генеральной дирекции. Мне предстояла трудная задача: бесчисленные конфликты, дремавшие где-то в глубине нашего предприятия, начали пробуждаться, оживать и вскоре себя покажут. Итак, предстояла борьба Рустэва против Сен-Раме, Сен-Раме против Мастерфайса и особенно против Ронсона, уж не говоря о соперничестве между руководящими сотрудниками, а также о стычках между начальством и профсоюзами. Но мне показалось необычным, из ряда вон выходящим то обстоятельство, что все эти битвы разгорелись из-за трещины в фундаменте здания, похорон руководящего сотрудника и студенческой шутки Последние события ставили меня в особое положение — человека влиятельного и исключительно компетентного. Действительно, уладить эти вопросы было прямой обязанностью заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений, стоящего на страже интересов фирмы. Дадут ли мне время подумать? Объяснит ли мне Сен-Раме свое поведение? А эта трещина? Я не видел ее со вчерашнего дня. Если я не буду наведываться в подвал по меньшей мере дважды в день, меня обвинят в бездеятельности. Я решил спуститься туда, перед тем как вернусь к себе в кабинет. Внизу я никого не встретил. В подвалах было темно, что меня удивило. Я направился к тому месту, где находится распределительный щит, и, осветив его зажигалкой, увидел листок с надписью: «Авария». Это было очень странно, и мне захотелось немедленно осмотреть трещину. К счастью, я знал все подвалы фирмы «Россериз и Митчелл-Франс», как собственный карман, и мог найти дорогу с помощью зажигалки. Минут через пять я заметил мерцание огонька в конце коридора. «Черт возьми, — сказал я себе, — если не ошибаюсь, именно там находится трещина». Я медленно продвигался вперед, и, сам не знаю почему, сердце у меня билось все сильнее. Когда я оказался в нескольких метрах от трещины, я погасил зажигалку и замер от изумления. Вокруг трещины кое-где уже были возведены леса, и это свидетельствовало о том, что работы начались. Но доски были освещены дюжиной свечей, что придавало лесам какой-то нереальный, полуфантастический вид. Возможно, когда произошла авария с электричеством, рабочие находились здесь и у них оказались с собой свечи? Но куда же они ушли? Я попытался найти какие-то разумные доводы, чтобы объяснить это странное явление. Не появилась ли у меня склонность давать фактам неправдоподобные объяснения? Ну кто, кроме рабочих, мог зажечь здесь эти свечи? И мне пришла в голову идиотская мысль, что эта освещенная свечами трещина напоминает окруженный канделябрами катафалк Арангрюда. Мне вдруг стало страшно, и я бросился вон из подвала. Подземный лифт находился как раз напротив двери фойе. Едва я добежал до нее, как вспыхнул электрический свет. Успокоившись, немного пристыженный, я вернулся назад. Трещина была на месте, доски тоже, однако свечи исчезли.

XII

Много позже появилась официальная версия этих событий, принятая следователями, которые основывались на моих показаниях: рабочие, застигнутые врасплох аварией в электросети, воспользовались свечами, чтобы предупредить о начатых там работах, и убрали их, когда свет загорелся вновь. Мои толкования различных происшествий, которыми изобиловала в тот период жизнь предприятия, были названы «паническими». Тем не менее меня поздравили с таким активным пессимизмом, который по крайней мере доказывал мою неустанную бдительность. Словом, я все же осмотрел трещину и пришел к заключению, что Рюмен был прав: она увеличилась и в длину и в ширину. Я вернулся к себе, и секретарша сообщила мне, что в 17 часов состоится заседание директоров и заведующих отделами в конференц-зале № 4, расположенном в подвале, как раз рядом с трещиной. Я быстро просмотрел несколько второстепенных документов, ответил на письма и, ровно в 17 часов войдя в лифт, снова спустился в подвал. Сен-Раме сидел на председательском месте, Рустэв — справа от него, я — слева.

Ах, как мне хотелось тогда обратиться к ним: «Дамы и господа! Все вы, сидящие здесь, являетесь главной опорой нашего предприятия, вы разумны и добродетельны, и благодаря вам фирма „Россериз и Митчелл-Интернэшнл“ гордится своими успехами в сбыте машин; вы всемерно способствовали распространению во Франции новых плугов — вот вы, сидящий там, в глубине, такой бледный и сосредоточенный, — за вашим чуть покатым лбом скрываются сложные расчеты, которые способствуют расширению рынков сбыта комбайнов; а вы, с виду такой хрупкий и скромный, сумели добиться, чтобы наши знаменитые виноградные прессы и великолепные фургоны проникли на испанский рынок; а вы, сидящий передо мной в первом ряду с видом гордым, грозным и непобедимым, — вы знали, как перестроить руководство и управление во всех секциях по производству машин для рыхления почвы; и, наконец, вы, самый мудрый и уравновешенный из всех, — это вы добились успеха на переговорах о перестройке производства моторов грузовых автомобилей на нашем северо-западном заводе, — всем вам, кого люблю и уважаю, я говорю: осторожно, в нашем здании появилась трещина. Да, трещина появилась здесь, совсем близко, рядом, и с каждым днем она становится все больше на глазах ошарашенного Рустэва. Эта зияющая трещина начинает серьезно раздражать наших покровителей-американцев, чье чувство юмора вы так высоко цените. Надо ли допускать, чтобы эта рана стала тяжелой, кровоточащей, вспухла и загноилась, надо ли ждать, чтобы они окончательно утратили чувство юмора! Так знайте же: трещину заделают, распоряжения уже отданы, врачи сбегутся и позаботятся о ней, они ее залечат и обезвредят. Ярость Рустэва пойдет на пользу нашей фирме, ибо мы ловко направили ее на эту ужасную расселину, которая, словно опухоль, разлагает и отравляет чрево фирмы. Да будет вам все это известно, мужчины и женщины нашего времени! Возвращайтесь с миром к вашей работе, укройтесь за спинами ваших уравновешенных и приветливых руководителей. Не лишайте их своего доверия, производите, упаковывайте, продавайте, программируйте, а тем временем руководители, освободившись от забот о расширении и насыщении рынков сбыта, сосредоточат все свои силы и способности на борьбе с невероятной, отвратительной трещиной — этой загадочной, дерзкой и подлой расселиной, которую мы обезвредим, а потом заделаем прочным цементом, доставленным из карьеров Невады и Колорадо. А теперь, когда мы ударили в набат, мобилизуя все силы на борьбу с безобразной трещиной, пусть тот, кто написал и распространил текст, поднимет руку! Пусть тот, кто свернул пергамент и перевязал его зеленой с черным лентой, встанет и сознается! Он будет прощен. Более того, все признают, что он обладает несомненным педагогическим талантом и умением упрощать и делать общедоступной сложную экономику нашего времени. Ему воздадут должное за то, что он сумел снять нервное напряжение. Ему, может быть, даже предложат проводить и дальше свой опыт, то есть написать продолжение, и если он пожелает, французская дирекция и центр в Де-Мойне сами позволят ему свернуть, перевязать и распространить ночью его замечательные свитки. Зеленая с черным лента будет увековечена. Каждый месяц все сотрудники от самого ничтожного до самого высокопоставленного, от самого невзрачного до самого блистательного, от самого глупого до самого мудрого, от самого бедного до самого богатого будут в соответствии с законами демократии регулярно получать рекомендации по научной экономике и управлению предприятием. Пусть тот, кто написал этот свиток, поднимет руку! Он будет вознагражден, так как показал себя новатором. Ведь он изобрел новую, революционную систему внутренних взаимоотношений! Он нашел решение проблемы, которую унаследовала наша западная цивилизация: проблемы общения между людьми, где бы они ни находились, и в частности проблемы взаимоотношений в гигантских американских и транснациональных предприятиях. Я сам, заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений этой прекрасной фирмы, позавидовал бы ему. Ах, как бы мне хотелось изобрести что-нибудь в этом роде! Я был бы счастлив, если б ночью в своей маленькой комнатке на улице Бюрнуф мог написать такой текст, тайно напечатать его и распространить под покровом ночи, ловко обманув бдительность сторожей. Где же тот, кто написал, свернул и перевязал? Пусть он покажется — ему будут рады, его поздравят, ему увеличат жалованье, его повысят в должности, его пошлют усовершенствоваться в Массачусетс, и пусть он вернется, да-да, пусть вернется еще более образованным, более сведущим в деле амортизации и движения капиталов, подведения итогов, создания резервных фондов и товарных запасов, самофинансирования, кредита, замораживания капиталов, политики цен, подоходных налогов, расходов на социальные нужды и принудительных займов! Ну в самом деле, пусть он, вернувшись из Массачусетса, пишет для нас полезные и длинные свитки, разъясняя эти сложные вопросы. Пусть тот, кто написал, свернул, перевязал и распространил свиток, встанет — и он удостоится всеобщей похвалы. А теперь, после того как он встал, пусть поднимутся все и почтят минутой молчания память нашего дорогого Роже Арангрюда — человека, который, будучи совсем молодым, сделал гигантский скачок в „маркетинге“ колбасных изделий в целлофановой упаковке; его заслуги были так велики, что в тот час, когда смерть настигла Роже на окружном бульваре, его должны были назначить директором по „маркетингу“ у „Россериз и Митчелл-Франс“! По этому случаю — я имею в виду: по случаю его смерти — я еще раз искренне поздравляю того, кто только что встал перед всеми, того, кто написал, свернул, перевязал и распространил свитки, ибо он не ограничился этим подвигом, но еще лучше доказал свою преданность нашей великолепной и могучей фирме. Что же он сделал? Сейчас я вам открою: это ему пришла в голову мысль отдать последнюю дань уважения нашему дорогому Арангрюду! По собственной инициативе он сделал заказ похоронному бюро и организовал бдение у гроба покойного в нашем большом мраморном зале! Подумать только! Мы хотели устроить бдение в Сен-Клу, у мужественной мадам Арангрюд, а он решил, что высокие качества покойного стоят того, чтобы ему отдали почести у нас, в здании фирмы! И он выполнил свое решение так смело и точно, что вызвал восхищение наших руководителей! Прошлой ночью катафалк был установлен — должен сознаться, без нашего ведома, но к нашей радости, — в зале предприятия, где были также расставлены огромные канделябры и великолепные красные кресла. Персонал предприятия, достойно представленный господином Рюменом и делегацией ответственных сотрудников, окружил глубоким, но сдержанным почтением вдову и руководителей, к которым добровольно присоединился и вице-президент Мастерфайс. (Волнение было столь велико, что ваш бедный заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений ненадолго потерял сознание.) Завтра мы предадим земле тело нашего друга без излишней помпы, но с достойными почестями. Чтобы подчеркнуть, что дань уважения, отданная этой ночью покойному, была не только нашей, но и вашей данью уважения, мы позволили себе, с согласия мадам Арангрюд, сделать несколько фотографий. Тому, кто только что встал, кто написал, свернул, перевязал, распространил и отдал распоряжение о бдении у гроба, мы и поручили сфотографировать катафалк. В ближайшие дни мы вывесим эти фотографии в нашем здании в витринах, специально предназначенных для подобных целей. Наконец, дамы и господа, дорогие коллеги и дорогие сотрудники, выходя из зала, вы заметите справа в глубине коридора доски, укрепленные вдоль стены. Не удивляйтесь и не пугайтесь: там находится трещина, которую мы старательно заделываем под руководством заместителя генерального директора мсье Рустэва: ему лучше, чем кому-либо другому, известны вопросы строительства зданий и фундаментов благодаря подготовке, которую он получил в свое время у глубокоуважаемого тестя Габриэля Антемеса — знаменитого предпринимателя. А если кто-нибудь из вас случайно обнаружит в подвалах или еще где-нибудь наполовину обгоревшие свечи, я был бы весьма признателен, если бы вы передали их владельцу — тому, кто, встал, кто написал, свернул, перевязал, распространил, распорядился о бдении, а также зажег эти свечи во время аварии в электросети, чтобы из-за отсутствия света подпорки, окружающие трещину, не остались незамеченными и не произошло несчастного случая. Вот, дамы и господа, это все, что я хотел вам сказать. И хотя рабочий день еще не окончен, руководство фирмы разрешает вам разойтись по домам, что, возможно, позволит вам избежать уличных заторов».

Я был бы рад произнести такую речь на этом информационном совещании. Не сомневаюсь, она могла бы развеять в прах коварные замыслы обличителя. Встал бы он? Об этом можно спорить до бесконечности. В одном я уверен: сегодня — увы! — уже поздно задавать себе этот вопрос. Я уверен, что, если бы наши американские руководители могли представить себе, что им готовится, они охотно согласились бы произнести именно такую речь, лишь бы уберечь всех нас от опасностей и предотвратить ход последующих событий. Но, к сожалению, история народов и предприятий показывает, что невозможно заставить людей серьезно прислушиваться к предостережениям. Современникам надвигающихся трагедий они всегда кажутся надуманными, неуместными и порой даже безумными. Позднее, когда наступает плачевная развязка, люди признают, что предсказания были вполне разумными. Если бы Сен-Раме, человек куда более проницательный, чем прочие руководители и присутствующие здесь лица, не избрал себе особую участь, он, возможно, пришел бы к какому-нибудь решению в таком роде — например, ввел бы в нашу жизнь настоящее свободное обсуждение, устранил бы всех кровососов из главного штаба, этих энергичных современных псевдоспециалистов, псевдоэкономистов, лжеэкспертов, — словом, всех, кто захватил — пусть всего лишь малую толику — власть только потому, что научился составлять финансовые планы; и вот эти ничтожества, ошалевшие от того, что вознеслись так высоко, учат жить мужчин и женщин, работающих с предельным напряжением; хотя эти мужчины и женщины уже обзавелись телевизорами и холодильниками, однако это не мешает им устраивать на улицах дикие драки, если кто-нибудь случайно повредит их машину; а ночью в своих дешевых квартирах они вскакивают спросонок, разбуженные шумом воды, которую спускает сосед в туалете за тонкой стенкой, в десять раз более тонкой, чем в квартире их начальника. Крупные бизнесмены слишком поздно поняли, какую страшную опасность представляет такой захват власти для всей экономической системы западных демократий, находящейся постоянно под угрозой мятежа и вынужденной поэтому избивать протестующих девушек и юношей или запрещать им доступ в общественные парки. Как видно, у этих капиталистов не хватает ни разума, ни души. Рассчитать на три года вперед, какой коммерческий успех выпадет на долю складной вилки, которую можно превратить в мундштук, плести интриги, чтобы выгодно поместить капитал или устроить переворот в Чили, несомненно, куда легче, чем создать и применить новые принципы руководства, неугодные обществу изобилия, а также принести в жертву свои эгоистические интересы и посадить за решетку ростовщиков, чтобы спасти свободные страны. Однако свободу, позволяющую швейцарскому миллиардеру спрятать в Нью-Йорке в глубине бронированных подвалов шедевры мировой живописи, разве можно назвать иначе чем свободой обогащения? И разве этот швейцарский миллиардер не согласился бы на любую диктатуру, лишь бы сохранить свое богатство? Управлять армией в мирное время — задача не простая, и, если не выполнять ее разумно, без демагогии, можно разрушить страну изнутри не менее основательно, чем если бы она подверглась варварскому нашествию. То же относится и к предприятиям. Дружными рядами движутся они к краху, хотя их кассы никогда еще не были так плотно набиты деньгами.

Генеральный директор взял слово и выступил с пространной речью. Да, верно, появилась трещина. Да, этот свиток, право, очень забавен, он хорошо написан, хорошо свернут, хорошо перевязан и хорошо распространен. Да, завтра торжественно предадут земле тело Арангрюда. Да, состоялось похоронное бдение у гроба в большом мраморном холле. Я с горячим интересом слушал его и размышлял. По существу, Анри Сен-Раме смотрел на вещи так же, как и я. Разница между речью, которую я мысленно произнес, и его выступлением была совсем невелика. Это доказывало, что мы поставили одинаковый диагноз тому, что произошло на предприятии, нашли одинаковый способ лечения, раскрыли или затушевали одни и те же факты. В чем же была разница? Только в одном. Сен-Раме не смог или не захотел сказать в тот вечер главного: пусть встанет тот, кто написал, свернул, перевязал, распространил свиток, распорядился по поводу бдения и зажег свечи в подвале, пусть встанет — и он будет вознагражден! И поверьте мне, если б он встал, это спасло бы нас от многих бед. Теперь, когда я все знаю, я понимаю, что это было совершенно невозможно: обличитель ведь уже решил, что никогда не встанет. Жребий был брошен: гигантскому американскому и транснациональному предприятию придется испить чашу до дна.

XIII

К концу этого дня, второго после появления свитка, я провел совещание с ночной охраной нашего здания из стекла и стали, а также с начальником бригады уборщиц. Я призвал их усилить бдительность и объявил два решения, принятых фирмой: нанять дополнительно шесть сторожей и выдать вознаграждение тому, кто схватит мужчину, или женщину, или группу лиц, распространяющих ночью на предприятии листовки или рекламы. Но я давал это указание без всякой уверенности в успехе. Я был убежден, что противник применяет неизвестные нам методы или, во всяком случае, у него есть перед нами огромное преимущество, хотя я и не имел ни малейшего представления, какое именно. Я уже стал до некоторой степени суеверным. Поговорив по телефону с директором компании по охране зданий, я узнал, что ночные сторожа, обслуживающие фирму «Россериз и Митчелл», работают в компании с давних пор, все они были допрошены, и, по-видимому, нет причин подозревать кого-либо из них. В ночь, когда появились свитки, они ничего не видели и не слышали На вопрос: «Не заметили ли вы рано утром, что на всех столах лежат свитки, перевязанные зеленой с черным лентой?» — они ответили: «Нет». При том огромном количестве бумаг и пакетов всех сортов и размеров, громоздившихся на столах, один лишний сверток не мог привлечь внимания. Я удовлетворился этим объяснением, тем более что большинство сотрудников, приняв свитки за обычную рекламу, не проявили к ним ни малейшего интереса. Большинство служащих ознакомилось с ними только к середине дня. Я был совершенно уверен, что вскоре появится второй свиток, но надеялся, что на этот раз сторожа, заранее предупрежденные и заинтересованные в обещанной премии, помешают обличителю сделать свое дело. Ведь надо обладать редкой изворотливостью, чтобы перехитрить бдительных сторожей и разложить ночью на всех этажах огромного здания тысячу сто экземпляров нового послания! Завороженный ходом событий, я уже почти не сомневался в сверхъестественных возможностях обличителя, и если бы ему удалась новая операция, таинственный характер его действий стал бы ясен не только мне, но и другим. Если даже допустить, что один или несколько человек сумеют проникнуть в здание и разгуливать по всем этажам, то сторожа все же заметят появление на столах многочисленных свитков, и это укажет им на присутствие посторонних. Здраво рассуждая, можно заключить, что в таких условиях выполнить незаметно подобную операцию физически невозможно. Но что же будет, если, к несчастью, этот вывод окажется неверным? Я не смел даже подумать о такой гипотезе. Удача обличителя могла взбудоражить умы и, возможно, даже вызвать панику, последствия которой могли стать гибельными для фирмы. Ну, например, разнеслась бы молва, что у нас появился злой дух? Неизбежно началась бы утечка сотрудников, многие из них ушли бы от нас, и было бы довольно трудно найти им замену; пришлось бы повысить жалованье — платить в два-три раза больше, чем конкуренты, что привело бы фирму к разорению. К концу дня я понял, что дело будет иметь также и серьезные экономические последствия. Если появится второй свиток, будущее французского филиала фирмы окажется под угрозой. И как знать, может, дурная слава распространится за пределы нашей страны и сама транснациональная компания покачнется на своих мощных опорах. И все из-за чего? По чьей вине? По вине какого-то типа, распространяющего текст о законе спроса и предложения! Было, верно, уже более двадцати часов, когда, измученный этими мыслями, я решил, что могу наконец уйти домой. Надо ли пояснять, что в те времена ответственные сотрудники сочли бы для себя недостойным пользоваться своими маленькими привилегиями и не позволяли себе приходить и уходить в одно время со своими секретарями. Правда, среди этих привилегий самым главным было разрешение приходить утром в половине десятого! Я надел пальто и вышел. В этот час движение на улице Оберкампф начинало уже утихать, так что у сотрудников администрации не было ни малейшего основания задерживаться на работе. Таким образом, они убивали сразу двух зайцев: создавали видимость, что продолжают трудиться после ухода младшего персонала, и избегали неудобств уличного движения. Быстрым шагом я направился к улице Сандрие, где все мы, высшие административные руководители, оставляли свои машины, так как нам не разрешалось ставить их в подземном гараже фирмы. И вот однажды кто-то из нас обнаружил, что по неизвестным причинам улица Сандрие ускользает от бдительного ока полицейских. Низшие служащие из уважения к начальству никогда не ставили на этой улице своих машин. Они прекрасно устроились на улице Пьер-Леве. Я сел в машину и собирался уже тронуться с места, когда увидел в зеркале заднего обзора хорошо знакомые мне силуэты. Я тут же выключил свет и стал наблюдать. Небольшая группа направлялась прямо ко мне. Я пригнулся пониже, и они прошли мимо, не заметив меня. Осторожно приподняв голову, я узнал Рустэва, Бриньона, Самюэрю, Вассона, Иритьери, Террена, Фурнье, Порталя и Шавеньяка. Они проследовали по улице Сандрие, затем свернули направо, на улицу Амандье. Что все это значит, черт побери? Склонный видеть все в мрачном свете, я даже не подумал, что они попросту могли вместе пойти поужинать. Однако, каковы бы ни были их намерения, я не сомневался, что события, развернувшиеся на предприятии, были причиной этой необычной вылазки. Я сказал себе, что мой рабочий день еще не кончился: учитывая необычные обстоятельства, сложившиеся в фирме «Россериз и Митчелл», заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений был обязан выйти из автомобиля, нагнать группу и следовать за ней. И вместе с тем что-то подсказывало мне не показываться им на глаза, и я надел старую большую черную кепку и плащ, они всегда лежали у меня в отделении для перчаток, я напяливал их на себя только за городом, в плохую погоду. Я поднял воротник плаща и бросился вслед за своими коллегами. На улице Амандье не было никого. Озадаченный и раздосадованный, я уже решил вернуться, как вдруг мне показалось, что я заметил Селиса, проскользнувшего в близлежащую улочку. Я вспомнил, что Селиса не было в группе Рустэва, и снова воспрянул духом. Возможно, Селису назначено свидание с ними. Я подбежал к тому месту, где он исчез, и, услышав, как хлопнула дверь, постарался точно определить, какая именно. Я находился как раз у входа в тупик Роне и, крадучись словно волк, двинулся вдоль стены дома, где только что хлопнула дверь. Это было четырехэтажное массивное квадратное здание. Зачем они пошли туда? Тупик был безлюден, и мне стало не по себе. Теперь, когда я знал, где скрылись эти господа, я имел право удалиться, а завтра потребовать у них объяснений. Эта мысль показалась мне разумной, и я повернул назад. Но не успел я пройти и пятидесяти метров, как услышал стук открывающейся двери. Спрятавшись за каким-то автомобилем, я увидел Селиса, который вышел на улицу и принялся рассматривать соседние дома — было такое впечатление, что он ошибся адресом. После нескольких минут раздумья он скрылся в глубине тупика. И тут какой-то мужчина вышел из маленькой таверны, которую я сначала не заметил, и направился к улице Амандье. А, это Аберо, сказал я себе, наш заместитель директора по прогнозированию. Но он тут же исчез. Что происходит в этот вечер в тупике Роне, куда сотрудники администрации фирмы пробираются, словно воры? Я почувствовал раздражение. Кого они разыгрывают, думал я, и кто поставил этот водевиль? И, уже ни от кого не прячась, я сунул кепку в карман и, опустив воротник плаща, решительным шагом направился к своей машине. Возвратясь к себе, я позвонил Сен Раме и подробно рассказал ему о похождениях Селиса и Аберо и о внезапном исчезновении группы Рустэва.

— Вы уверены, что не ошиблись? — спросил генеральный директор.

— Мсье, — ответил я с возмущением, — я еще не совсем потерял голову, хотя недавние события способны свести с ума и более уравновешенного человека.

— Не сердитесь, друг мой, — мягко сказал Сен-Раме, — я вовсе не думаю, что вы безрассуднее других, но ведь вы могли что-то перепутать. В тупике, как вы мне объяснили, было темно.

— Я не мог ни с кем спутать Рустэва и тех, кто его сопровождал. Они прошли в двух шагах от меня по улице Сандрие.

— Да, но вы их больше не видели. Быть может, они просто решили вместе поужинать. В тупике Роне, как вам показалось, вы узнали только Селиса и Аберо, но ведь и тут вы могли ошибиться.

— Возможно, — сказал я, — однако…

— Послушайте, — перебил меня Сен-Раме, — вы хорошо сделали, что позвонили мне. Это происшествие меня тоже тревожит. Стало быть, не надо сожалеть, что вы побеспокоили меня, но проще проверить все завтра. Не знаю, какая секретная миссия могла быть возложена на Рустэва без моего ведома. Последуйте моему примеру и ложитесь-ка спать. До завтра.

Я в сердцах бросил трубку. Сен-Раме явно тоже ничего не понимал. Я так разозлился, что готов был пожелать обличителю добиться своей цели, пусть даже — в чем я теперь уже не сомневался — это и приведет к катастрофе.

На другой день, к моему стыду, все обернулось против меня — оказалось, что Рустэв пригласил своих коллег поужинать, чтобы вместе обсудить создавшееся положение, что было его неотъемлемым правом. Я понял, что он намерен использовать обстановку и захватить первенство. Приглашение было отправлено довольно поздно, и потому четверо из нас его вовсе не получили. Селиса, Ле Рантека, Аберо и меня до восьми вечера якобы не могли отыскать. Но ведь я был в своем кабинете. Может быть, я на минутку отлучался? Селис и Аберо — их осторожно расспросил Сен-Раме — заявили, что весь вечер не выходили из дома. Что же касается группы Рустэва, возможно, я и ошибся. Я действительно потерял их из виду на улице Амандье, когда они свернули направо. Были ли они в тупике Роне?

Об этом я узнал значительно позднее.


Теперь я должен описать похороны Роже Арангрюда — сотрудника, принадлежавшего к элите фирмы, безвременно исчезнувшего из штатного расписания «Россериз и Митчелл-Франс».


Огромная толпа топталась на паперти церкви Сен-Клу и заполняла прилегающие улицы в ожидании прибытия катафалка. В ушах у меня до сих пор звучат слова Мастерфайса по поводу этого зрелища. «Кого они хоронят, черт побери?» — проворчал он. И в самом деле, у каждого невольно напрашивался такой вопрос. В честь кого собрались здесь все эти граждане? Мог ли себе представить Арангрюд, что в день его похорон сбежится столько народу и все едва ли не падут ниц, когда появится роскошный гроб, заказанный и оплаченный могущественной компанией? Личного состава фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» было бы явно недостаточно, чтобы создать такую толпу, большинство лиц было мне незнакомо… С похвальной предусмотрительностью Сен-Раме приказал повсюду вывесить объявления, разрешающие всем желающим присутствовать на церемонии. Кроме того, заподозрив, что дирекция ведет какую-то тайную игру, Рюмен послал на похороны своих активистов. Само собой, две трети фирмы столпились на паперти. Я сам был ошеломлен, увидев в толпе несколько ответственных сотрудников нашей администрации и рядом с ними — группу известных технократов. Кто их оповестил? Правда, следуя установленным правилам, мы послали в крупные газеты некролог: «Адамс Дж. Мастерфайс, вице-президент фирмы „Россериз и Митчелл-Интернэшнл“, ответственный за финансирование предприятий в Европе, генеральная дирекция „Россериз и Митчелл-Франс“, руководство профессионального союза и персонал фирмы с прискорбием извещают о безвременной кончине Роже Арангрюда, директора по „маркетингу“ в Бенилюксе, выпускника Высшей коммерческой школы; смерть наступила около 22 часов на северном участке парижского окружного бульвара». Под нашим извещением следовало извещение семьи, а под ним можно было прочесть еще и третье, которое гласило: «Компания „Корвекс“, вторая в Европе и первая в Африке по выпуску колбасных изделий в целлофановой упаковке, с глубоким сожалением и скорбью узнала о внезапной смерти Роже Арангрюда, выпускника Высшей коммерческой школы, выдающегося начальника производства компании по выпуску ветчины „Корвебон“».

По зрелом размышлении присутствие стольких ответственных сотрудников из главного штаба на похоронах Арангрюда можно было объяснить появлением этих извещений. До сих пор я никогда не видел, чтобы представители профсоюза принимали участие в похоронах какого-либо ответственного сотрудника, обычно в некрологах довольствовались формулой: «дирекция и персонал». Значит, Рюмен, встревоженный необъяснимым смятением, охватившим фирму, потребовал от руководства участия профсоюзов на всех этапах этой церемонии. До сих пор я редко видел, чтобы американские боссы столь высокого ранга официально выражали свою скорбь по поводу потери одного из директоров по «маркетингу» в каком-либо филиале их компании. Тем более что в конце нашего извещения сообщалось: смерть наступила около 22 часов на окружном бульваре, что само по себе было весьма необычно. Это звучало как «смерть на поле боя», и уже поэтому сообщение могло приковать к себе внимание. Мне кажется, именно так и произошло. Сотрудники парижского главного штаба почувствовали, что это их близко касается. Они, должно быть, испытали сильное волнение или даже восторг, прочитав извещение, под которым стояла авторитетная, на их взгляд, подпись «Россериз и Митчелл». То, что руководство профсоюзов и американские хозяева, объединенные общим чувством скорби, отдали дань глубокого уважения одному из своих коллег — и не кому-нибудь, а настоящему кадровому сотруднику, окончившему Высшую коммерческую школу, в дни молодости с триумфом продававшему такой деликатесный продукт, как ветчина в целлофановой упаковке, сотруднику, принятому затем в лоно сверхмощной, подлинно американской — не итальянской, не британской, не русской или голландской, а именно американской — торговой и промышленной компании, где успеха добиваются лучшие, наиболее способные работники, где господствует справедливость, ибо там строго соблюдается интеллектуальная иерархия, — не служит ли все это знаком уважения к административным деятелям вообще, где бы они ни работали — во Франции, Японии, Италии или в целом мире? А руководство профсоюзов? Согласно ли оно, наконец, признать высокие качества сотрудников нашего главного штаба, их ведущую роль в политике страны и на предприятии, признать их профессионализм и умение, которые способствуют моральному и культурному прогрессу западной цивилизации? А решение точно указать место и час гибели Арангрюда — не было ли оно принято с целью подчеркнуть сильнейшее переутомление, которое он испытывал после непрерывной шестнадцатичасовой работы, тяжким бременем давившей ему на плечи? Ах, он, право, не уступал в доблести расстрелянным женщинам, мужчинам, студентам, чьи имена увековечены на мраморных досках как напоминание потомкам: «Здесь 1 августа 1943 года в 10 часов полицейский Понтье пал под пулями нацистского оккупанта». Или же: «Здесь учились молодые французы, расстрелянные врагом 3 ноября 1942 года за участие в движении Сопротивления». Ведь и здесь тоже героическая смерть. Присутствующие показывали женам извещение. И в чьем-то воспаленном мозгу зарождалась мысль собрать деньги и установить на окружном бульваре доску с надписью: «Здесь в 22 часа Роже Арангрюд, выпускник Высшей коммерческой школы, директор по „маркетингу“ в Бенилюксе компании „Россериз и Митчелл-Франс“, бывший начальник производства компании „Корвекс“ — второй в Европе и первой в Африке по выпуску колбасных изделий в целлофановой упаковке, — получил удар в правый висок, от которого скончался; он стал жертвой переутомления после шестнадцатичасового рабочего дня. Прохожий, помни о нем».

Фирма «Корвекс», весьма признательная Арангрюду, не забыла о нем, что было весьма редким явлением. Сколько окороков «Корвекса» должен был продать Арангрюд в Европе, в Африке и в Океании, чтобы память о нем была все еще жива на предприятии, которое он так давно покинул! Вот что заставило потянуться в Сен-Клу со всех уголков Парижа сотрудников администрации фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Все были здесь. Я видел их из автомобиля — похожих друг на друга, одноликих и взволнованных; а когда проезжал катафалк, некоторые из них даже смахнули слезы, блестевшие за толстыми стеклами массивных очков. Арангрюд становился символической фигурой: он был первым ответственным сотрудником административного аппарата, который, не имея никакого капитала, удостоился похорон, какие обычно устраивают лишь сильным мира сего. И несчастные люди были снова одурачены. Если бы кто-нибудь с рупором в руке осмелился вдруг вскочить на крышу катафалка и обратиться к ним с речью, чтобы открыть этим беднягам их заплаканные глаза, он был бы освистан и осмеян, а затем приговорен к смерти — так непоколебим был их собственный убогий идеал счастливой жизни и свободы. А вот что он мог бы сказать:

«Вы, те, кто непрерывно с утра до вечера продает груды товаров, или, как сказал профессор Моно Жак, миллиарды тонн единиц продукции, — что вы обо всем этом думаете? Неужели вы считаете, что присутствуете на торжественных похоронах, утверждающих прочные основы вашей жизни и будущей достойной смерти торговцев продовольствием, товарами и машинами? Нет, господа технократы производства, упаковки и продажи, эти похороны — надувательство! Вы присутствуете при крушении кумиров. Человек, который покоится в роскошном гробу, заказанном и оплаченном фирмой, и уносит с собой в могилу вместе с чалмой из бинта Вельпо соображения по поводу продажи машин для сбора помидоров, — этот человек похож на вас, и, даже мертвый, он, как и вы, был обманут. Бдение у гроба в большом зале, траурные извещения, собравшие вас, эскорт профсоюзных активистов — все это не что иное, как щедро оплаченная махинация. Б самом чреве „Россериз и Митчелл-Франс“ всколыхнулись грозные силы, несущие смятение и панику, и они уже дают о себе знать. С каждым часом растерянные руководители отступают, надеясь, что их податливость поможет им вернуть утраченное, разрядить обстановку. Они были вынуждены бодрствовать у тела покойного сначала у него на квартире, затем на предприятии, вынуждены участвовать в похоронах, допустить рядовых работников на траурную церемонию, вынуждены были оплатить стоимость гроба и публикацию извещения. Не стройте себе иллюзий! Посмотрите, как хмурится этот вельможа Мастерфайс! Как он еле передвигает ноги, словно ему приставили к спине пистолет! Обратите внимание на затаенную ненависть в глазах Ронсона, на скованную походку Сен-Раме! Знаете, о чем они думают? Как бы поскорее навести здесь порядок, побыстрее покончить с этим дьявольским наваждением, сесть в самолет и отправиться в Де-Мойн с отчетом: там, во Франции, в Париже, в нашем здании из стекла и стали мы почувствовали присутствие духа сатаны. Скончался ответственный сотрудник, и похороны его были чрезвычайно странными. Как знать, не будет ли теперь его призрак бродить по лабиринтам коридоров, рыться в кабинетах, распространять новые свитки, расширять трещину, подрывать рост, развитие фирмы, самофинансирование, систему амортизации и экспорт? И кто знает, не просыпаются ли по ночам тысячи Арангрюдов во всем мире, не бродят ли они по карьерам, где мы вырубаем наш камень, по лесам, откуда мы вывозим нашу древесину, по рудникам, где мы добываем наше железо, нашу медь, наше олово, наш алюминий, по металлургическим заводам, на которых мы плавим наш чугун, чтобы потом, собравшись вокруг наших нефтяных скважин, мочиться в нашу нефть. Ах, господа из генерального совета, подумайте серьезно о нависшей угрозе! Представьте себе, как эти чудовищные орды ответственных сотрудников, с головами в повязке Вельпо, опустошают наши кофейные поля в Бразилии, наши шахты в Чили, наши плантации в Африке, уничтожают нашу рыбу в Китайском море, наших мальков в прудах Франции, наших овец в Австралии, наших свиней в Новой Зеландии! Особенно, повторяю вам, берегитесь, как бы они не стали мочиться в наши нефтяные скважины, разбросанные по всему миру там, где мы пробурили их благодаря нашему гению и исключительной милости господа бога!»

Тот, кто посмел бы вскочить на крышу катафалка и, поднеся ко рту рупор, обратился бы с такими словами к служащим предприятия, столпившимся у входа в церковь Сен-Клу, был бы немедленно изгнан из общества, брошен в тюрьму и усмирен. Его голос был бы тотчас же заглушен тысячью других голосов, поющих воинственную песнь, которая в те времена волновала душу и наполняла ликованием сердца: «Производим, упаковываем, продаем, и да будет так!» Они сделали выбор. Они утратили воображение. Они видели мир лишь в зеркале заднего обзора своих автомобилей!

На кладбище Анри Сен-Раме произнес поразительную речь, которой я в ту пору не придал должного значения. Сегодня я горько сожалею об этом, но в тот день меня приводили в бешенство высокомерие и алчность экономических и финансовых империй, чьи предрассудки и безудержная спесь вели к уничтожению породившего их свободного общества, к которому они, однако, себя причисляли; они якобы защищали и даже укрепляли его, на самом же деле отняли у него власть и толкали это свободное общество к распаду. Миллионы юношей и девушек индустриальных стран, возмущенные преступлениями, совершенными международными финансовыми боссами, их наглой политикой и не желая так дорого платить за свободу потребления, наивно обращали свои надежды к псевдосоцналистическим формациям и к безжалостным диктатурам. В те времена демократия, казалось, находилась при последнем издыхании. Так, одной из стран Латинской Америки, по имени Чили, был нанесен удар ножом в спину финансистами с Уолл-стрита и их сообщниками из роскошных кварталов Сантьяго. Государственные деятели Запада, не зная — в силу отсутствия воображения и твердости характера, — как избавиться от угрозы коммунизма и революции в собственных странах, дрожали при мысли, что их могут обвинить в апологии чилийского Народного фронта, если они осудят убийство. И потому они избрали предательство. Я высказываю эти соображения, чтобы объяснить, почему я не проявил в ту минуту должного интереса к двусмысленной речи одного из наиболее типичных руководителей того времени, произнесенной над свежей могилой своего коллеги перед толпой сотрудников и представителей администрации фирмы, заполнивших кладбище Сен-Клу. Вот почти точное воспроизведение этого панегирика:

«Сотрудник нашей администрации, покоящийся на дне этой могилы, — не обычное административное лицо. Прежде всего — и я молю небо не усмотреть в этих словах никакой дерзости — Роже Арангрюд был выдающимся деятелем фирмы „Россериз и Митчелл“. В течение двух лет он блестяще справлялся с возложенными на него обязанностями по сбыту машин, предназначенных для наших бельгийских, голландских и люксембургских друзей. Он выполнял свою миссию с таким успехом, что мы намеревались доверить ему весьма ответственный пост руководителя „маркетинга“ всей нашей фирмы. Но однажды вечером, когда он находился на окружном бульваре, бог призвал его к себе. Мы ни на минуту не усомнимся, что, несмотря на прекрасное будущее, которое открывалось перед ним в земной жизни, бог милостиво уготовил ему еще более высокое положение в своем царстве. Именно так должны толковать события верующие. И хотя это не входит в мою задачу, я позволю себе зачитать вам утешительный отрывок из одного прекрасного священного послания, где говорится, что те, кто верит, никогда не становятся жертвами отчаяния: „Братья мои, я всем вам предвещаю чудо. Воистину мы воскреснем — но мы не преобразимся сразу, в мгновенье ока, — с последним звуком иерихонской трубы, ибо труба прозвучит в этот день; все мертвые воскреснут, и все мы изменимся. Надо покончить с тлением, чтобы обрести нетленность, покинуть смертное тело, чтобы однажды обрести бессмертие. И тогда сбудутся слова Священного писания: „О смерть, где теперь твоя победа?““

Итак, Роже Арангрюд жив для тех, кто верит. Но он жив и для многих людей, кто его любил и уважал. На его похороны собралось много народа, все слушают и предаются размышлениям. Почему? Конечно, Роже Арангрюд, я в этом совершенно уверен, достиг бы высот в деловом мире, он погиб в расцвете сил на пороге славы и почета. Так почему же здесь собралась эта взволнованная толпа? Да потому, что сегодня утром мы хороним образцового представителя нашей свободной индустриальной цивилизации. Я долго беседовал с мужественной мадам Арангрюд, и то, что я узнал, побудило меня говорить в такой манере, которую большинство из вас, возможно, сочтут необычной и неакадемичной. Это потому, как я уже сказал, что сотрудник, которого мы хороним, был не обычным сотрудником администрации. Каковы бы ни были его усердие и настойчивость в работе, они никогда не понуждали его жертвовать тем, для чего должен жить человек, то есть культурой, размышлениями, любовью. Роже Арангрюд допоздна засиживался по вечерам, беседуя со своей супругой, и они читали друг другу вслух шедевры мировой поэзии, ставшие достоянием всего человечества. Бывало даже, что в иные вечера супруги тратили свой досуг на знакомство с произведениями неизвестных молодых поэтов, стараясь проникнуть в их поэтический мир. Где вы найдете администраторов, которые в наши дни читают стихи? Роже Арангрюд возвращался домой не для того, чтобы молча поужинать, наспех поцеловать детей и поскорее выудить из газет несколько общедоступных политических и экономических идей, и не для того, чтобы бессмысленно тратить время перед телевизором, тупо или насмешливо глядя на экран. Каждый год он знакомился с десятком современных романов, изучал три-четыре политические или экономические работы, на которые тщательно составлял аннотации; во время отпуска он перечитывал по крайней мере один крупный классический роман и, однако же, не был занят по шестнадцати часов в сутки! Последним романом, который он вновь прочел, был „Война и мир“. Укажите мне администраторов, которые читают, а тем более перечитывают эту весьма объемистую книгу? Какое им дело до того, как Толстой представлял себе Наполеона, вторгшегося на его родину? Почему Арангрюд перечитывал Толстого? И насколько это могло способствовать увеличению продажи машин? Но Роже Арангрюд был человеком думающим, он часто посещал музеи, выставки. Когда его руководители слушали, как он красочно описывает машины для сбора помидоров, им было приятно сознавать, что в его голове неустанное движение коммерческого механизма как бы подгонялось вздохами Анны Карениной или шепотом Бориса и Наташи. Что касается меня, то я находил в этом невыразимое утешение. И наконец, Роже Арангрюд любил своих ближних. Жена была его главным доверенным лицом, дети — товарищами, друзья — партнерами. К тому же у себя дома или в компании друзей он никогда не затрагивал вопросов, касающихся нашей фирмы. Даже самое высокое жалованье не могло бы заставить его отречься от культуры, от размышлений и любви — одним словом, от своей индивидуальности. Этот человек, так глубоко связанный с образом жизни своего века, так уверенно выполнявший свои профессиональные обязанности и находившийся в самом сердце мощнейшей в мире транснациональной компании, умел при этом оставаться самим собой в наш противоречивый век. Вот почему я взял на себя смелость отступить от правил, принятых в подобных случаях. И в это утро я склоняюсь перед его могилой и говорю: „Прощай!“»

Так говорил Анри Сен-Раме, генеральный директор фирмы «Россериз и Митчелл-Франс».

Вызвали ли его слова оживленное обсуждение, когда люди расходились с кладбища? Отнюдь. Подавляющее большинство находилось слишком далеко от могилы и ничего не слышало. Что же касается тех, кто внимательно следил за каждым словом, то они расходились молча, низко опустив голову и заложив руки за спину. И только американцы, неспособные понять больше десяти-пятнадцати слов по-французски, казалось, вздохнули с облегчением, убедившись, что Арангрюд покоится под могильной плитой, надежно упрятанный в крепко заколоченном гробу. Однако и им было невесело — людям дальновидным нетрудно было догадаться, что отныне начнутся серьезные дела. В Де-Мойне, без всякого сомнения, все уже были подробно информированы о волнении, охватившем французский филиал, и если Сен-Раме не удастся быстро восстановить спокойствие, ему придется защищать уже себя самого. Моя уверенность, что чья-то злая воля, а вовсе не случайное стечение обстоятельств, вот уже три дня будоражит предприятие, возрастала, но вместе с тем мысли мои все больше путались. Один вопрос не давал мне покоя: неужели Арангрюд действительно был таким, каким его описал в своей выспренней речи Сен-Раме? Вдова ничего мне не говорила о Толстом. Возможно, сотрудники, молча покинувшие кладбище, тоже задавали себе этот вопрос. В зависимости от того, был ли ответ положительным или отрицательным, возникало две гипотезы, и обе порождали серьезные проблемы. Если ответ на мой вопрос был положительным и Сен-Раме действительно узнал от мадам Арангрюд подробности личной жизни ее мужа, то уж совсем не в духе генерального директора было становиться на ходули и создавать романтическую картину. Странно, что Сен-Раме вдруг проявил такое пристрастие к культуре, к размышлениям и любви. Если же ответ отрицательный, то зачем же ему понадобилось рисовать ложный портрет усопшего? Такие сотрудники, как Бриньон, Ле Рантек или я, знавшие внутреннюю политику нашей фирмы, просто растерялись. Очевидно, молчание сотрудников объяснялось тем, что они не могли решить, следует ли выражать восторг по поводу этой речи или нет. Никто не хотел рисковать и высказывать свое мнение. Случай был из редчайших. Президент или генеральный директор того времени мог, по примеру Нерона или Дракулы, позволить себе любую вольность перед своими, даже самыми умными, сотрудниками и не вызывать при этом с их стороны никакого отпора, ибо для каждого, работавшего в нашей фирме, было жизненно важно сохранить свой высокий оклад. Западные демократии имели, стало быть, своих деспотов, только вместо королевских дворцов они восседали в огромных роскошных кабинетах в зданиях из стекла и стали. Болезнь распространялась и на нижестоящих чиновников, ибо каждый считал себя королем над кем-то другим. Эта удручающая психология власти усиливала процесс деградации, разъедавшей изнутри свободное общество. Все говорило о том, что сдержанность, с которой сотрудники администрации отнеслись к выступлению Сен-Раме, объяснялась их растерянностью. Мы с Бриньоном уселись в автомобиль Ле Рантека, и тут я получил возможность лишний раз убедиться, какое замешательство вызвала речь Сен-Раме. Наши мысли были заняты его выступлением, но мы не обмолвились по этому поводу ни словом.

Когда мы прибыли на улицу Оберкампф, я увидел, как подъехал лимузин американцев. (Ему тоже не удалось избежать уличных заторов.) Не желая сталкиваться с начальством, я поспешил скрыться в здании фирмы. Через четверть часа Адамс Мастерфайс вызвал меня в маленькую приемную. «Ну, начинаются неприятности», — сказал я себе, направляясь на эту встречу.

XIV

Американец был не один. Какой-то невероятно широкоплечий детина развалился на диванчике. Он панибратски махнул мне рукой, словно мы служили с ним в одном полку, и бросил: «Хэлло». Я в свою очередь кивнул. Мастерфайс предложил мне сесть и заявил следующее:

— Я хочу представить вам Гарольда Кинга Востербилла, которого мы зовем Кинг Востер, — он наш постоянный частный детектив и вот уже более десяти лет успешно практикует у нас в Айове. Мы попросили его присоединиться к нам. Наш дорогой Анри, со своей стороны, обеспечит участие французского детектива, именно ему официально будет поручено расследование. Мы, американцы, питаем большое доверие к французскому частному сыску. Присутствие Кинга вовсе не следует понимать как отказ от этого доверия, но ситуация показалась нам такой запутанной, что будет совсем не лишним соединить наши силы и наши знания. И потом, надо же Кингу как-то оправдывать свое жалованье! — Грубоватая шутка вызвала у них шумный взрыв веселья. — В этом деле, — продолжал Мастерфайс, — я назначил вас главным действующим лицом по трем причинам: прежде всего, потому, что вы заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений, и вас в первую очередь касается эта провокация, которая могла возникнуть только в расстроенном мозгу; затем, вы превосходно знаете наш язык, а это необходимое условие, так как мы, американцы, прошлой ночью в Де-Мойне решили взять на себя надзор за расследованием, чтобы облегчить работу нашим французским друзьям Рустэву и Сен-Раме; и наконец, я имел возможность оценить вас во время наших непосредственных контактов — вы производите впечатление человека сдержанного, скромного, но в то же время мужественного и волевого. Надо ли добавлять, что я уверен в вашей невиновности, возможно даже, в конце концов, вы окажетесь здесь единственным, кто стоит вне всяких подозрений. В самом деле, мы с вами провели вместе ту решающую ночь сначала в отеле, потом на кладбище и, наконец, на ночном бдении у гроба. Мы с вами не расставались с половины девятого вечера, то есть со времени нашей встречи на обеде у Сен-Раме. Так вот, совершенно очевидно, этой ночью какой-то человек зло посмеялся над нами: подражая голосу нашего дорогого Анри, он говорил с мадам Арангрюд и отправил тело ее покойного мужа, а также представителей похоронного бюро, ваших коллег и профсоюзных активистов в большой мраморный зал, а двумя днями раньше распространил эти дьявольские свитки. Итак, только вы, Сен-Раме и Рустэв — а я со своей стороны, вопреки мнению Ронсона, добавил бы сюда и Рюмена — находитесь вне подозрений. Видите ли, Рюмен — член коммунистической партии, а распространение таких дурацких текстов не похоже на их методы. Всех же остальных мы должны взять под подозрение. К тому же Сен-Раме полностью согласен с нами. Наши мнения расходятся только по вопросам тактики. У нас в Соединенных Штатах мы привыкли шагать прямо к цели, не придавая значения тому, «что скажут об этом другие». Возникла проблема, она существует, ее надо решить и только это имеет значение. Здесь же, во Франции, вы более осторожны и стараетесь как-то приглушить и замять инцидент. Если бы это зависело только от нас, мы просто-напросто предупредили бы персонал, что проведем расследование с целью разоблачить того, кто мешает нам работать, производить, продавать, получать прибыли, а следовательно, выплачивать жалованье нашим сотрудникам и выдавать им солидные премии летом и в конце года. Анри предпочитает не оглашать инцидента и действовать более скрытно. Французский детектив будет выступать как представитель одной бельгийской фирмы, желающей слиться с нашей, что обеспечит ему полную возможность находиться в нашем здании, расхаживать где ему вздумается, заходить во все служебные помещения. Кинга мы выдадим за одного из моих помощников из Де-Мойна. Мы с Анри договорились, что максимальный срок расследования — неделя. Если к концу этого срока мы не разоблачим самозванца, то воспользуемся моим методом. Я пригласил вас сюда, чтобы представить вам Кинга Востера и посвятить вас в нашу тайну. Кроме Ронсона, Сен-Раме, Рустэва, Кинга Востера, французского детектива и меня самого, вы единственный ответственный сотрудник нашей фирмы, посвященный в тайну. Что вы об этом думаете?

Как разумнее всего ответить вице-президенту? Конечно, у меня не было недостатка в разного рода соображениях. Однако мысли, теснившиеся у меня в голове, были очень запутанны, расплывчаты и противоречивы. На мой взгляд, самым главным выводом из этого длинного наставления было вот что: американцы окончательно взяли дело в свои руки. Неуклюжие ссылки на то, что Анри Сен-Раме согласился принять их условия, красноречиво говорили об этом. Мастерфайс и Ронсон, вероятно, еще накануне связались с Де-Мойном, иначе Кинг Востер не смог бы примчаться так быстро, даже учитывая скорость современных средств сообщения. С самого начала этой истории я заметил, что между французским генеральным директором и его американским руководством возникли разногласия. Фактически американцы лишили Сен-Раме его полномочий, что также говорило о том, как серьезно отнесся научный центр в Де-Мойне к беспорядкам, происходившим во французском филиале фирмы. Я допускал также, что американцы получили какие-то неизвестные мне сведения, которые побудили их поскорее взять дело в свои руки. Какие претензии имели они к Анри Сен-Раме, чтобы так откровенно обходить его? Может быть, эти господа занимались недостойным сведением счетов, скрытых от глаз рядового сотрудника администрации? Свиток, похороны, выдержанная в гуманистическом духе речь Сен-Раме, казалось, создавали для этого «благоприятную» обстановку. Играл ли Рустэв какую-нибудь роль в этом тайном замысле? Заручился ли он в Де-Мойне новой, еще никому не известной поддержкой? Тут было над чем поломать голову, если бы я пошел по этому пути. Но существовала и другая гипотеза, которая вот уже сутки не давала мне покоя: то я был уверен в ее реальности, то отбрасывал ее как маловероятную. Однако здесь было не место для размышлений, и я ответил:

— Мсье, я думаю, что самое главное сейчас — лишить провокаторов возможности вредить, и, какой бы метод вы ни избрали, я готов, следуя ему, выполнить свой долг. Однако я хотел бы знать, должен ли я участвовать в расследовании? Например, могу ли я расспросить наших сотрудников обо всем, что произошло в последние дни?

— Вы правильно ставите вопрос, — сказал Мастерфайс, — не знаю, что думает об этом Кинг, но, по-моему, вы имеете право, сохраняя строгую тайну, опросить ваших коллег — сотрудников администрации. Вы могли бы собрать ценные сведения, не вызывая подозрений у персонала.

Американский детектив кивнул.

— Могу ли я, разговаривая с ответственными сотрудниками, сослаться на руководство, и в частности на вас?

— Безусловно, — сказал Мастерфайс, — безусловно, вы можете говорить от моего имени.

В эту минуту дверь приемной отворилась, и на пороге появился Ронсон, лицо у него было серое, напряженное. Он не удивился, увидев меня, и, к моему изумлению, пожал мне руку.

— Только что в больнице скончалась дочь Сен-Раме, — объявил он.

Мне стало не по себе. Все это было противоестественно. И в первый раз мне пришла в голову мысль, что все мы, не сходя с места, можем умереть. Как бы в подтверждение моей мысли резко прозвучало дурацкое замечание Гарольда Кинга Востербилла:

— Будем надеяться, — хриплым голосом брякнул он, — что мы не обнаружим ночью ее гроб в большом мраморном зале.

Сейчас я уже плохо помню, но мне кажется, что даже Мастерфайс и Ронсон не очень высоко оценили его остроту. Я откланялся и ушел грустный и вконец расстроенный. Через четверть часа меня снова пригласили в приемную. Когда я вошел, на меня молча уставились шесть человек. Не зная, как поступить, я остался стоять. Я решил, что сейчас самое уместное — выразить соболезнование Анри Сен-Раме, но, угадав мое намерение, он поднял руку и сказал:

— Нет, благодарение небу, моя дочь не умерла. Напротив. Она поправилась и со вчерашнего дня находится в деревне.

Я опустился на пуф. Ронсон глухим голосом кратко изложил мне суть дела:

— Около получаса назад голос Анри сообщил мне по телефону, что он отменяет свидание, которое мы назначили, чтобы отправиться в больницу: его дочь умерла. Это оказалось неправдой. Вот почему мы вызвали вас. Вы уже кому-нибудь сказали?

— Моей секретарше, — в ужасе прошептал я.

— А… как это можно исправить? — спросил Мастерфайс.

— Немедленно пойду и скажу, что это ошибка.

Я уже собирался встать, но Ронсон остановил меня:

— Позвоните отсюда, вы выиграете время.

Я подбежал к телефону, стоявшему возле окна, и позвонил секретарше.

— Мадемуазель? Это я… да… послушайте, я неверно понял то, о чем мне сообщили: мадемуазель Сен-Раме жива и хорошо себя чувствует. Да… Вы кому-нибудь говорили? А, очень хорошо… тем лучше… я ошибся, извините, до скорого…

Я положил трубку. Мне было не по себе, и я злился. Прежде всего никакой ошибки я не совершил. Было вполне естественно, что я сообщил о смерти Бетти Сен-Раме своей секретарше. Более того, это входило в мои обязанности. Мастерфайс, как видно, понял мое состояние и дружески помахал мне рукой. В эту минуту он стал мне даже симпатичен. Ронсон сказал:

— Извините нас, вы ни в чем не виноваты, просто было необходимо сразу же положить конец распространению этой ложной вести.

— Это как бы продолжение нашей беседы, — добавил почти дружелюбно Мастерфайс, — я уже говорил вам: кто-то в нашей же фирме смеется над нами. На этот раз провокатор сделал смелый ход. Он позвонил по внутреннему телефону, и не кому-нибудь, а Берни Ронсону! Кончится тем, что он выдаст себя. Кто здесь, в нашей фирме, способен так ловко подражать вашему голосу, Анри?

— Все, кто меня окружает и как-то соприкасается со мной.

Французский детектив, перехватив мой взгляд, улыбнулся и сказал:

— Нас не познакомили. Редан, частный детектив.

— Очень приятно, — сказал я и представился в свою очередь.

— А вы не пробовали подражать вашему генеральному директору? — со смехом обратился он ко мне, но, увидев, что я нахмурился, пояснил: — Знаете, мы не добьемся никакого результата, если не снимем напряжение и не попытаемся влезть в шкуру самозванца.

Тогда, изменив голос, я заговорил как Анри Сен-Раме.

— Браво, — воскликнул детектив, — браво! Повторите еще раз.

Я повиновался. Теперь меня поздравили даже американцы. С их разрешения я покинул комнату под одобрительные возгласы обоих детективов и руководителей администрации.

Ле Рантек стал моей первой жертвой. Я пригласил его к себе таким безапелляционным тоном, что он через несколько минут влетел в мой кабинет скорее ошарашенный, чем возмущенный.

— А-а, — сказал я ему, — дорогой Ле Рантек, сейчас я должен взять дело в свои руки — оно принимает скверный оборот! Извините, что я так неожиданно вызвал вас, но время не ждет: попробуйте воспроизвести голос нашего генерального директора. Ну же, дорогой Ле Рантек, не упрямьтесь, нужно подчиниться жесткой коллегиальной дисциплине. Только это поможет откачать отравленные воды, затопившие трюм нашего флагманского корабля; откачаем, дорогой, откачаем, помните, как поется в знаменитой песне: «После чего заткнем мы брешь!» Нет, прошу вас, не надо возмущаться, и не думайте, я не сумасшедший. Это наши горячо любимые руководители уполномочили меня говорить с вами в таком тоне. Прошу вас, попытайтесь подражать голосу Анри Сен-Раме, даю вам две попытки. Что? Это не мое дело? Не нужно меня оскорблять, дорогой мой, ведь я заместитель директора по проблемам человеческих взаимоотношений. Предоставляю вам право рассуждать о равновесии нейтрального бюджета, на мою же долю оставьте заботы о равновесии на предприятии, я имею в виду психологическое равновесие, конечно, а не соотношение доходов и расходов. Успокойтесь, Ле Рантек, друг мой и коллега, я ведь стараюсь для вас, я хочу отыскать вашего конкурента, обличителя, — его поучительные лекции по экономике грозят вытеснить вас! Но я предпочитаю вас, дорогой Ле Рантек, вас, человека левых взглядов и бретонца, этому примитивному экономисту-самоучке, неизвестно откуда появившемуся у нас и обосновавшемуся там, внизу, в глубине сырых подземелий, вблизи Восточного кладбища, где покоятся останки знаменитых людей. И что за нелепая идея — построить рядом с кладбищем здание из стекла и стали, где трудятся бесстрашные вдохновители современных крестовых походов — наших замечательных таможенных комбинаций? Может, земля здесь была дешевле? Вы же должны знать, Ле Рантек, сколько стоил во время строительства здания квадратный метр земли на углу авеню Республики и улицы Оберкампф! Постарайтесь вспомнить, дорогой, назовите мне цену в долларах и скажите это голосом Сен-Раме. Таким образом мы одним выстрелом убьем двух зайцев: узнаем цену и я посмотрю, не попадаете ли вы под подозрение.

— Я немедленно пожалуюсь Сен-Раме, — вспыхнул выведенный из себя Ле Рантек и вышел, хлопнув дверью.

Однако вскоре он вернулся в сопровождении американцев, Сен-Раме и Рустэва, которые всем своим видом ясно давали понять как Ле Рантеку, так и мне, что время шуток кончилось.

— Начинайте, — настаивал Мастерфайс. — Не будьте таким придирчивым, dear[6] Ле Рунтек, возможно, наш друг, ведающий человеческими отношениями, не очень любезно обошелся с вами, но он прав, на него возложена ответственность за это расследование, он должен разоблачить самозванца. Я сам подражал, впрочем, я и сейчас готов повторить, чтобы вас это не смущало и вы освободились от неловкости, вот послушайте: «Алло, мистер Ле Рунтек? Это я, Сен-Раме, ваш генеральный директор…» Видите? Получилось, и совсем неплохо, и я мог бы оказаться виновным! Ха-ха-ха! Вот была бы грандиозная история, если б Адамс Дж. Мастерфайс оказался виновным! Ну же, смелей, не бойтесь, проделайте этот опыт, только потом никому не рассказывайте. Мы ведь вас знаем, dear Ле Рунтек, мы, американцы, отметили вас, очень ценим и считаем, что вы один из немногих французских сотрудников, способных сказать, сколько стоил доллар в тысяча девятьсот двадцать третьем году; ну же, валяйте, мы скоро пошлем вас на стажировку в Массачусетс! Если, конечно, вы не виновны. Ха-ха-ха! И помните; если кто-то, подражая, намеренно начнет фальшивить, это сразу же будет замечено, правда, Берни?

— Конечно, — буркнул Ронсон.

В этот момент вошел Кинг Востер. Ле Рантек, и без того утративший дар речи после нелепой тирады, произнесенной мной, а затем и Мастерфайсом, при появлении детектива из Кентукки чуть не упал в обморок. Менее подготовленный, чем я, ко всем потрясениям, он, наверное, испугался, что его сейчас начнут пытать, чтобы заставить признаться. Бог знает почему, но одного упоминания о Кентукки оказалось достаточно, чтобы Ле Рантек пришел в экстаз и простонал:

— Ах, Кентукки, Соединенные Штаты… заатлантические университеты, в будущем году я пошлю туда своего сына.

Но преклонение перед Соединенными Штатами не спасло его, ибо он тут же услышал голос Мастерфайса, потребовавшего, чтобы Ле Рантек в присутствии Кинга Востера попытался подражать голосу Сен-Раме:

— Начинайте, Ле Рунтек, ну же, быстрей, какого черта, не бойтесь этого человека — это один из моих старых сослуживцев Гарольд Кинг Востербилл, он состоит при мне — изучает статистические данные. Они с Ронсоном из одной деревни, не так ли, Берни?

Ошеломленный Ле Рантек повиновался и попытался передать голос Сен-Раме.

— Совсем неплохо, мой дорогой, совсем неплохо, а ну-ка, еще разок!

Вторая попытка была признана превосходной.

— Конечно, не так хорошо, как у вашего заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений, но совсем неплохо, — заявил Мастерфайс.

Ле Рантек понял, что до него и меня подвергли такому испытанию.

— Значит, и вы тоже проделали этот опыт? — прошептал он.

— Ну да, дорогой, теперь вы убедились, что я не сошел с ума — во всяком случае, не больше, чем эти господа. С сегодняшнего дня все сотрудники администрации нашей фирмы должны будут пройти это испытание. Понимаете, обличитель, чтобы совершать злодеяния, научился подражать голосу нашего генерального директора.

— Обличитель?

— Да, человек, который подрывает основы нашей фирмы, тайно организует бдение у гроба, распространяет эти проклятые свитки, — он и есть обличитель.

И тут я решил использовать создавшееся положение в собственных интересах: подчеркнуть мою привязанность к предприятию, верность системе, преданность делу развития нашей цивилизации. Мне, ответственному за проблемы человеческих взаимоотношений в нашей фирме, никогда еще не представлялось такого удачного случая блеснуть. У нас можно было совершить подвиг только в трех областях: производстве, упаковке и продаже товаров. Не избалованный похвалами, я вдруг ощутил неудержимое желание наверстать упущенное. И тогда я сказал, как бы обращаясь к Ле Рантеку, на самом же деле имея в виду генеральный штаб, собравшийся в моем кабинете:

— Понимаете, Ле Рантек, наши начальники считают нас, административных работников, основной движущей силой фирмы и безгранично доверяют нам. Вот почему мы должны сплотиться и перенести это испытание — заставить себя подчиниться необходимости подражать голосу Сен-Раме. Я вас не подозреваю, президент Мастерфайс, господа Ронсон, Сен-Раме и Рустэв тоже не подозревают, но наш долг — начать расследование с нас самих. Ибо наша фирма нуждается не просто в ловких коммерсантах и находчивых инженерах — ей нужны люди с твердым характером и с воображением. Нашей фирме угрожает смертельная опасность. Возможно, речь идет просто о шутке и глупом розыгрыше, но, пока мы не установим, зло это или шутка, мы не имеем права ни плакать, ни смеяться. Разумеется, не очень приятно, работая в такой фирме, как наша, да еще на довольно высоком посту, заниматься таким делом — публично подражать голосу своего генерального директора. Но теперь, когда первое замешательство прошло, разве забота о нашей судьбе, о нашем существовании не требует использовать все имеющиеся у нас средства для изгнания злого духа? Слушайте, Ле Рантек, среди тысячи ста служащих нашей фирмы один — сумасшедший. Вот в чем суть дела. И этот сумасшедший очень хитер. Вот в чем вся трудность. Пробил час, когда мы должны сплотиться и поддержать наших руководителей. Позвольте мне со всей откровенностью заявить: я считаю особой честью для могущественной и славной компании «Россериз и Митчелл», что именно с нее начал неведомый злоумышленник, который умело обходит препятствия, воздвигнутые современной психосоциологией вокруг компаний, чтобы обуздать подрывные акции. Это значит: по месту и почет. Среди нас находится Адамс Дж. Мастерфайс собственной персоной; наш могущественный сюзерен покинул свой кабинет в Де-Мойне, чтобы бесстрашно броситься в гущу схватки и повести нас в бой Здесь и Анри Сен-Раме, его доблестный молодой вассал. Мы же, Ле Рантек, мы только их рыцари. Наденем же вновь кольчуги, опустим забрала, пристегнем латы и бросимся на чудовищного зверя, который пытается пронзить утробу нашей разбухшей от изобилия и щедрости богини — «Россериз и Митчелл», самой мощной в мире компании по производству и продаже машин, чей годовой бюджет превышает государственный бюджет большинства стран нашей скромной планеты, исполосованной шрамами от старых ран, которые нечистая сила вновь пытается разбередить, чтобы они кровоточили вечно. Мобилизуем же наших товарищей, Ле Рантек, здесь их только десять. Вместе с вами и со мной нас будет двенадцать — двенадцать ответственных сотрудников администрации, которые сегодня вечером обязаны будут пройти это испытание. Тем временем наши руководители попытаются иным способом приблизить к себе персонал, ибо он очень неустойчив и может броситься в объятия невесть кому, даже самому дьяволу. Итак, представьте себе, Ле Рантек, что сатана поселился у нас внизу, в подвалах предприятия! Представьте себе, Ле Рантек, что сатана составил против нас заговор, обозленный тем, что благодаря нашим машинам наша Земля избавляется от зарослей кустарника, от джунглей, чтобы дать место сое и полевой горчице! Вот, Ле Рантек, месть сатаны, который понимает, что человек заплатил свой долг, и после того, как, обливаясь потом и кровью, он искупил свою вину и наконец обрел счастье, сатана выходит из своего огнедышащего логова и набрасывается на него — на того, от кого зависит процветание и счастье человечества. И что же он видит, Ле Рантек, что видит он? Он видит здание из стекла и стали, возвышающееся во Франции — на углу авеню Республики и улицы Оберкампф, недалеко от Восточного кладбища. Он читает сверкающую огненную надпись, которая видна всему Парижу: «Россериз и Митчелл». Лицемерный и жестокий, он проникает под землю, где грешные души усопших указывают ему путь, и бог знает, Ле Рантек, сколько их там томится; а потом он прокрадывается в подвалы нашей фирмы. Однажды вечером, говорю я вам, мы еще увидим кончик его облезлого зеленоватого хвоста, высунувшегося из-за колонны в большом мраморном зале. Конечно, Ле Рантек, я говорил с вами не так, как положено говорить с сотрудником администрации, занимающимся ростом коммерческой прибыли, но я сказал вам те слова, которые в настоящих условиях кажутся мне достойными заместителя директора по проблемам человеческих взаимоотношений.

Вот тут-то я и был назначен директором. Само собой, я говорил по-английски. Умы были до такой степени взвинчены всеми перипетиями, представляющими угрозу фирме, что моя речь, за которую в обычное время меня просто отправили бы в сумасшедший дом, не только польстила начальникам, но и взбудоражила их. Я заметил, что американский сыщик смотрит на меня уже по-иному, и пожалел, что здесь нет французского детектива. Адамс Дж. Мастерфайс встал и сказал:

— Великолепно! Я вновь открыл вас сегодня! Теперь я убедился, что вы ни в чем не уступаете директору по проблемам человеческих взаимоотношений в Сан-Франциско! Анри, Берни, Андре, давайте назначим его директором! Какого черта, почему он до сих пор ходит в заместителях! Назначим его директором! Назначим! — вскричал он, все больше распаляясь.

— Да, да, назначим! — хором подхватили остальные.

После обычных поздравлений они вышли из комнаты очень довольные. Рантек остался неподвижно сидеть на месте. Он был бледен и все еще не мог прийти в себя после столь бурного развития событий; казалось, он спрашивал себя: а было ли на самом деле то, что он только что пережил. Наконец он поднялся, вытер лицо носовым платком и протянул мне руку.

— Я тоже поздравляю вас, — сказал он упавшим голосом, — но мне надо подумать, я пойду к себе.

Он ушел. Я вытер лицо и открыл окно. Свежий ветерок ласкал мне кожу. Вдали, позади зданий, я увидел детей, игравших в школьном дворе. Я закурил сигарету. Странная тишина окутала здание фирмы, обычно такое шумное. Движение внизу на улице показалось мне неестественно замедленным. Меня охватила усталость. Я вдруг осознал, что произошло важное событие. И тут я подумал не о моем неожиданном повышении, а о том языке, на котором я говорил в течение почти часа. Как странно! Обычно такие сдержанные, американцы, Сен-Раме и Рустэв почти пели: «Назначим его, назначим его!» Они готовы были прыгать от восторга. Сам я не решался даже повторить произнесенные мною слова. Сравнение сотрудников со средневековыми рыцарями казалось мне сейчас просто нелепым. Уж не были ли все мы пьяны?

Я высунулся в окно. Справа от меня раскинулось кладбище. Не притаилась ли там змея с длинным зеленоватым хвостом? Уж не смеется ли в эту минуту злой дух во мраке подземелья под зданием, убедившись, что болезнь поразила даже наш язык? А через неделю, со страхом думал я, того и гляди, сотрудники фирмы «Россериз и Митчелл» будут уже не говорить, а распевать? Кто же будет дирижировать этой дьявольской оперой? Где притаился тот, кто положил начало ужасным событиям?

Сегодня вечером, когда я пишу эти строки, мне совсем не хочется спать, хотя меня очень утомила литературная работа. Слишком свежо еще воспоминание об этих минутах, и страшные видения встают передо мной. Ночью меня, очевидно, будут преследовать кошмары, и я буду вскакивать, разбуженный клокотанием отвратительных водоворотов, леденящим холодом грохочущих водопадов — предвестниками надвигающейся истерии.

Итак, это было в то время, когда богатые страны, ощетинившиеся заводскими трубами и битком набитые магазинами, открыли наконец новый закон и создали проект, достойный тяжких усилий, выпавших на долю человека за многие тысячелетия: превратить весь мир в единое гигантское предприятие.

XV

На следующий день каждый из тысячи ста человек, работавших в компании «Россериз и Митчелл-Франс», получил присланный на дом свиток, перевязанный зеленой с черным лентой. Это было второе обличение; полный текст его я привожу ниже, а потом уже расскажу о комментариях и волнениях, которые оно вызвало. Оформление первой страницы и шрифт были такими же, как и в первом послании.

Что знают те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл»?

Те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл», знают больше, чем можно подумать. И если некоторые сотрудники недооценивают знания своих руководителей, то лишь благодаря чрезвычайной скромности последних. В самом деле, те, кто сегодня охватывает широкие мировые горизонты, претворяет в жизнь космические проекты, те, кого — в силу их образованности, глубоких знаний и упорства — уже не пугают тайны вселенной, те, в чьих глазах Плутон — это сгусток энергии, а не загадочная точка на небе, — все они, вопреки тому что можно было бы ожидать, люди скромные, живут просто и не выставляют своей учености напоказ. В результате сограждане, встречаясь с ними на улице или в коридорах предприятия, не узнают их или, обманутые их приветливостью, простотой, естественностью и скромностью одежды, составляют себе о них неправильное представление и говорят: «В сущности, разве эти люди, наши руководители, знают больше нас?» Но среди слов, понятий, формул, которые сопровождают повседневную жизнь этих граждан и в конце концов становятся для них привычными, есть много терминов, обозначающих очень сложные понятия, и рядовой человек имеет о них лишь смутное представление. К ним относятся, например, слова: капитал, капиталовложение, амортизация, концентрация, прибыль, валюта, бюджетный тупик. Мы видели, что капитал может находиться в обращении в зависимости от того, основной он или оборотный. Но большинство подчиненных довольствуются этими понятиями, а руководители смело их расширяют. Как создать капитал? Как быть в случае его истощения и что делать для его восстановления? Вот вопросы, на которые особенно трудно ответить. Но те, что руководят, на них уже ответили. Возьмем, например, сталь. Это сырье, которое находится в обороте, потому что, хотя предприниматель покупает сталь, чтобы сделать автомобиль, сталь, содержащаяся в автомобиле, выходит с завода вместе с ним и движется по живописным дорогам нашей страны. Но чтобы купить сталь, предприниматель должен затратить деньги. Так вот, деньги, которые необходимы для приобретения сырья, называются денежным капиталом. Верно. Но кто даст предприятию этот денежный капитал? Его дают сограждане. Ибо они не тратят всех денег, которые получают в обмен на свой труд. Кое-что они откладывают. Часть своих сбережений они помещают в банки и различные финансовые учреждения; другую часть тратят, приобретая акции и облигации. Ах уж эти акции и облигации! Люди, в большинстве своем неискушенные и совершенно невежественные в вопросах финансовой науки, никогда не могли понять, в чем основная разница между акцией и облигацией. Они не догадываются, что тот, кто владеет акциями, становится участником предприятия, тогда как владелец облигаций — лишь его кредитор. Акционер — это тот же компаньон, он приглашен активно участвовать в деле и, следовательно, ничем не отличается от тех, кто владеет или управляет предприятием. Владеть акцией — значит стать активным членом компании, к которой ты присоединился. И потому вполне естественно, что акционер должен делить удачи и неудачи компании. И в самом деле, стоимость акции то возрастает, то падает. Облигация же более сурова, более цинична. Человек дает взаймы предприятию, которое обязано выплачивать ему ежегодно проценты независимо от того, как шли дела за этот период; а по истечении срока обязательства предприятие возвращает деньги кредитору. Те, кто правит фирмой «Россериз и Митчелл», не довольствуются усвоением этих истин, они вникают во все тонкости и с помощью математики направляют по своему усмотрению безликую силу денег. Случается, что какая-нибудь компания выпускает облигации по цене «E» ниже номинальной стоимости «R». Вы об этом не подозревали? А знаете ли вы, как называется разница между «R» и «E»? Она называется «возмещение убытков». Следовательно, если принять «X» за число выпущенных в обращение облигаций, то возмещение повысится для всего займа в целом на X (R — E). А имеете ли вы какое-нибудь представление о том, что такое аннуитет? Так вот, это сумма, выплачиваемая ежегодно. Выплатить сумму за десять аннуитетов — это означает, что в течение десяти лет каждый год выплачивается определенная сумма. Смело углубившись в сложности, которые выпали на долю тех, кто руководит экономикой, наукой и финансами, мы в свою очередь узнаем, что аннуитеты могут быть постоянными либо переменными. И наконец, склоним головы, почтительно взирая на формулы, позволяющие, например, точно установить сумму постоянного аннуитета

a = AV (1 + V) n / (1 х V) n — 1[7],

где «A» представляет капитал, подлежащий возмещению, «V» — число франков за один период и «n» — число периодов. Теперь задержим свое внимание на формуле: инвестиция капитала — основа нашего процветания. Если какое-то предприятие собрало определенный капитал и обязано впредь платить проценты по облигациям, если оно приобрело компаньонов и движется вперед при поддержке акционеров — что оно предпринимает дальше? Так вот, оно будет инвестировать капитал. Те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл», всемерно стараются выгодно помещать капиталы для нашей наибольшей пользы. Они расширяют сферы, капиталовложений, модернизируют их, строят новые заводы, увеличивают резервы. Самое важное — уметь предвидеть. Равным образом необходимо предвидеть износ оборудования и зданий. Следовательно, надо создавать резервы, предназначенные для восстановления основного капитала. Откуда взять эти резервы? Те, кто управляет предприятиями, изучили этот вопрос и нашли решение. Они включают деньги на износ оборудования в продажную цену товаров. Видите, как иногда для наиболее трудных проблем отыскиваются наиболее простые решения. Так, подсчитали, например, что машина может произвести двести тысяч изделий, после чего она износится или устареет. Если эта машина стоила четыреста тысяч франков, то делят четыреста тысяч на двести тысяч, что составляет 2 франка, и в цену каждого изделия включают эти два франка. Эта гениальная операция называется амортизацией. Капиталовложение и амортизация — две основы, на которые опираются те, от кого зависит наше существование. Вот почему они уделяют этому особое внимание. Каждый год наш дорогой Анри Сен-Раме в тиши своего кабинета берет ручку и считает. Он вычитает общую сумму амортизации из общей суммы капиталовложений. И таким образом, представьте себе, он получает капиталовложения в чистом виде — безошибочный барометр здоровья и процветания фирмы. Это краткое и сознательно упрощенное изложение механики образования и использования капитала, так же как и погружение в бездну биржевых и финансовых расчетов, бесспорно, страдает неполнотой ввиду сложности проблемы. Здесь мы даем самое сжатое описание явлений, управляющих нашим миром, и тех многотрудных задач, которые стоят перед нашими руководителями и требуют от них выдающихся интеллектуальных способностей. Пусть же моя скромная попытка обрисовать их тяжкий труд будет правильно понята. Я бы хотел, чтобы все сограждане, сотрудники и сотрудницы, не впадая в неуместный восторг, проявляли впредь немного больше понимания заслуг и тяжкой ответственности тех, кто руководит предприятием, и, если им доведется случайно встретиться с ними на улице или в коридоре, пусть они отблагодарят их скромной улыбкой или доброжелательно подмигнут в знак преданности и признательности. Ваше восхищение перейдет все границы, когда я коротко изложу вам, какая мудрая схема внутренней организации предприятий применяется нашими славными хозяевами — staff and line[8] — для целевого управления. И тогда, без сомнения, у многих от волнения захватит дух и преисполнится благодарности сердце, и как знать, быть может, иные даже смахнут тайком крупные соленые слезы.

А пока помолимся богу, чтобы наше общество выиграло экономическую войну во имя великого процветания всего человечества, и попросим его сохранить в добром здравии руководителей, которые неустанно следят за нашим ростом и прогрессом. Слегка приоткрыв, какие глубины им приходится познавать и какое они несут бремя, я стремился лишь вызвать к ним еще большее уважение.

Итак, в то утро, к началу рабочего дня, жители квартала, включающего площадь Бастилии, площадь Нации, авеню Республики и кладбище Пер-Лашез, с любопытством наблюдали за тем, как толпы людей спешили к дверям фирмы «Россериз и Митчелл-Франс», держа в руках свитки, перевязанные зеленой с черным лентой. И хотя я ждал, что рано или поздно получу второй выпуск этого проклятого пергамента, сердце мое забилось, когда я узнал свиток среди писем и реклам, наполнявших мой почтовый ящик. Я взял его не сразу, но любопытство пересилило, и я развернул и прочел пергамент. Ничего нового из этого текста я не узнал. Он был написан все так же упрощенно, наивно и, по-моему, даже иронично. Я сунул его в карман и сел в автобус. По пути у меня не раз возникало желание перечитать послание, но я не решился выставить его напоказ. Однако полагаю, что никто не хлопнул бы меня по плечу, воскликнув: «По этому свитку я узнал, что вы работаете в гигантской американской и транснациональной компании „Россериз и Митчелл“»! Так о чем же в нем говорится на этот раз? Может быть, о евродолларе? Ваши руководители разбираются и в этом вопросе? Вам повезло: вы можете изучать в своей фирме экономику и финансы весьма оригинальным способом. Все фирмы должны были бы завести у себя этакого корреспондента, холить его и лелеять! Я слышал, что американцы испытывают новую технику информации, которая улучшит и усовершенствует целевое управление, позволит передать власть децентрализованным производственным единицам и центрам дохода, — словом, речь идет о коммуникации по восходящей и нисходящей. Кажется, один специалист из Аризоны — Роберт Алан Дормет — доказал, что движение информации внутри больших современных предприятий должно быть организовано по принципу морских приливов и отливов. Если сравнить центральный и транснациональный американский главный штаб с Солнцем, а французских, голландских, немецких, британских, итальянских, датских, ирландских и прочих руководителей — с Луной, то движение информации можно было бы регулировать по законам морских приливов и отливов. Каждое предприятие омывалось бы своего рода океаном совершенно одинаковой информации, которая сама по себе имела бы мало интереса и значения. Она приобретала бы значение лишь в той мере, в какой это сочли бы нужным американский штаб и его европейские филиалы. Итак, ежедневно одно или несколько сообщений, отобранных руководителями, до которых эти сообщения поднялись на гребнях волн, опускались бы к сотрудникам, омывая кончики их ног, а затем снова поднимались бы к светилам и планетам. Периоды кризисов, следовательно, зависели бы от частоты этих приливов и отливов. Переизбыток информации затопил бы служащих, не успевших выбраться на высокий берег, и вызвал бы у них раздражение. Переизбыток желаний, переизбыток просьб, хлынув к штабам, действовал бы администрации на нервы и ожесточил бы ее. Почтенный Роберт Алан Дормет объясняет эти кризисы высоким приливом волны «staff» против «line» — в этом-то и состоит его вклад в развитие методов управления. «Вы работаете у „Россериз и Митчелл“, мсье, скажите, вы слышали что-нибудь об этой теории? Не возражайте, мсье, я узнал этот знаменитый свиток, перевязанный зеленой с черным лентой, вы явно сотрудник этой богатой и мощной компании по продаже машин! Не стесняйтесь, будьте любезны, покажите мне свиток!»

Выйдя из автобуса, я еще раз убедился в губительном влиянии этой подпольной махинации — едва я успел выйти на улицу Фоли-Мерикур, как тут же получил ответ на один из множества вопросов, теснившихся у меня в голове: сотни служащих нашей фирмы направлялись к улице Оберкампф, оживленно болтая и размахивая свитками. Это означало, что все они, так же как и я, нашли их утром в своих почтовых ящиках. Не желая выделяться из толпы, я тут же вытащил свой свиток из кармана. Здесь, на улице Оберкампф, так же как и в близлежащих кварталах, было просто неприлично появиться без этого мерзкого свитка в руках. На ходу я рассмотрел свиток повнимательней и заметил, что на нем нет почтового штемпеля. Значит, обличитель и его сообщники сами разнесли свитки по домам. Но если у него нет целого отряда помощников, то это смахивало на чудо! Служащие фирмы «Россериз и Митчелл» жили в разных уголках Парижа, а некоторые даже в отдаленных пригородах. Мне предстояло с утра начать проверку, все ли тысяча сто человек, работающих в фирме, получили свитки. Значит, до представителей администрации очередь дойдет не скоро. Но с другой стороны, подумал я, так будет даже лучше, это облегчит мою задачу: новое выступление обличителя позволит вести расследование по горячим следам. К тому же распространение свитков по домам имело и свою положительную сторону: оно доказывало, что приказ усилить ночную охрану сделал свое дело — он закрыл доступ провокатору, и ему пришлось предпринять крупную ночную операцию, а следовательно, привлечь новых людей к своей работе. Мне подумалось, что обещанное денежное вознаграждение позволит нам установить связь с кем-нибудь из участников ночной экспедиции. Наконец, новый метод действий умалял таинственность обличителя и придавал ему человеческие черты. Теперь мы имели дело не с какой-то сверхъестественной силой. Дьявол или привидения обманули бы наш ночной дозор. Могуществу обличителя был поставлен заслон в виде бригады ночных сторожей из плоти и крови, и его власть потеряла свою сверхъестественную силу. Но, невзирая на эти успокоительные рассуждения, следовало помнить о самом предприятии, а оно пребывало в состоянии крайнего возбуждения, если судить по толчее и сумятице у дверей большого мраморного зала. Прошло уже четверть часа после начала рабочего дня, а служащие все еще толпились у входа. Сначала я удивился, увидев, что все они принесли с собой свитки, но тут же вспомнил, что они уже получили один такой свиток и теперь, обнаружив в своих почтовых ящиках второй, должно быть, решили, что это остроумная шутка. Я протиснулся в толпу и попытался пробить себе дорогу к дверям. Некоторые служащие, узнав меня, развязно здоровались, вели себя непринужденно, весело болтали, и это обеспокоило меня. Черт возьми, сказал я себе, можно подумать, что у них сегодня праздник! Они были взбудоражены, окликали друг друга, перебрасывались вопросами:

— Скажи, Ирен, ты заметила его удар по аннуитетам?

Все засмеялись.

— Ты думаешь, эта формула верная?

— А ты обратил внимание, как он объясняет амортизацию?

— Ну что ж, нормально, все верно, надо амортизировать!

Наконец мне удалось пробраться в большой мраморный зал. Там я увидел Рюмена, Сен-Раме, Рустэва и других сотрудников администрации. Мне стало не по себе, когда я заметил, что рядовые служащие пренебрегают обычными знаками уважения. Сам я мало придавал значения этим условностям, но был шокирован, заметив, что они исчезли. Можно было подумать, что обличитель, величественный и недоступный, таинственный и безучастный, созвал к себе на коктейль всех на свете — офицеров, солдат, баронов и рабочих — и все они, невзирая на ранги, готовы были запеть популярную песенку: «Она любит посмеяться! Она любит пить…» От какого гнета эти люди почувствовали себя освобожденными, получив утром по свитку? Может быть, они решили, что грандиозная шутка всколыхнула все предприятие или что руководители, восхищенные ростом прибылей, устроили для них экстравагантное развлечение и сами составили текст этих свитков, напечатали и распространили их за счет фирмы? Все были настроены на удивление добродушно. Я прошептал Сен-Раме:

Обличитель

— Мсье, что делать?

— Я думаю, мне надо выступить, а вы как думаете, Рюмен?

— Мсье, — сказал Рюмен, — я не могу заставлять служащих вернуться на работу по той простой причине, что не я просил их покинуть свои рабочие места. Я и сам не понимаю, что здесь происходит. Я связался с профсоюзным центром, и там не одобряют этот спектакль. Пожалуй, еще станут говорить, что весь переполох — дело наших рук. Это провокация, профсоюзы не устраивают бульварных представлений, когда отстаивают свои права. Вы должны выступить, а я буду молча стоять рядом.

— Откуда мне говорить?

— Может быть, из моего кабинета, — сказал я, — окно расположено на идеальной высоте: не слишком низко, не слишком высоко.

— Мое расположено не хуже вашего, — возразил Бриньон, который тут же навострил уши.

Я бросил на него презрительный взгляд. Наша фирма столкнулась с трудностями, а он думает только о себе и о своей выгоде. Я решил, что заставлю его подражать голосу Сен-Раме больше трех раз.

— Вы думаете, всем будет слышно? — спросил генеральный директор.

— Я могу одолжить вам свой рупор, — предложил Рюмен, — если вас это не будет смущать. Обычно он служит для лозунгов.

— Разве издали видно, что это именно ваш рупор? — спросил Рустэв.

— Нет, он ничем не отличается от других, — заверил Рюмен.

— А не покажется ли, что я придаю слишком большое значение этому делу, если я выступлю с речью, да еще возьму в руки рупор Рюмена? — спросил Сен-Раме.

— На мой взгляд, — сказал я, — оно и так уже достаточно преувеличено.

Рустэв и Рюмен согласились со мной. Сен-Раме подвел нас к лифту, мы поднялись и прошли в мой кабинет. Рюмен со своим рупором присоединился к нам.

— Как действует этот аппарат? — осведомился Сен-Раме.

Рюмен объяснил. Генеральный директор подошел к окну, справа от него встал Рустэв, слева — Рюмен. Я оказался как раз позади профсоюзного деятеля. Как только Сен-Раме появился в окне, поднялся шум, но никто из нас не знал, как его истолковать.

— Дамы и господа, дорогие коллеги! — начал Сен-Раме. — Сегодня утром вы нашли в своих почтовых ящиках свитки, перевязанные зеленой с черным лентой! Так вот, я хочу вам сказать, что тоже получил такой свиток! — Его слова были встречены громом аплодисментов. — И даже, — продолжал генеральный директор, — он у меня здесь, в кармане, я принес его с собой. Вот он! — Толпа ответила исступленным криком. Ошеломленный, я просунул голову между Рюменом и Сен-Раме и остолбенел: тысяча рук потрясала тысячью свитков, приветствуя генерального директора, а он, вытянув руку, показывал свой свиток толпе. Затем я был свидетелем незабываемого зрелища: смущенные, растерянные, Рюмен и Рустэв тоже медленно вытащили свои свитки и, не решаясь поднять вверх, держали их на уровне подоконника. Я снова рискнул бросить взгляд на толпу, и мне показалось, что я увидел в стороне Ле Рантека, который неистово размахивал свитком, словно рассекая воздух саблей. Неужели испытание, перенесенное накануне, повредило его рассудок? — Дамы и господа, — продолжал Сен-Раме, — больше я вам ничего не скажу! Кто бы ни был автор этого текста, я поздравляю его и благодарю за юмор, за умение ослабить напряжение на предприятии, за ловкость, с какою он распространил свои послания! А теперь прошу вас приступить к работе, спокойно ждать следующего свитка и служить нашей фирме, как вы служили до сего дня, помогая ей подниматься все выше, продавать все больше машин во всем мире, чтобы мы могли непрестанно увеличивать наши капиталовложения, являющиеся, как правильно подчеркнул автор свитка, наряду с амортизацией основными столпами, на которых зиждется система управления! Что до меня, то я иду прямо к себе в кабинет, где меня в самом деле ожидают трудные задачи, и среди них самая главная — сделать вас счастливыми.

Толпа встретила овацией слова генерального директора и начала спокойно вливаться в двери.

XVI

В то утро ответственные сотрудники и персонал впервые увидели военный совет фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Он возник спонтанно благодаря непроизвольной манифестации под окнами моего кабинета. Сен-Раме, Рустэв, Рюмен и я предстали все вместе перед сотрудниками, которые мгновенно подмечали малейшие изменения, назревающие или происходящие в иерархии фирмы, и тотчас приняли к сведению это обстоятельство. Тот факт, что главе профсоюзов и директору по проблемам человеческих взаимоотношений было открыто предложено разделить ответственность с генеральной дирекцией, свидетельствовал о том, что положение становится все более странным и это может оттеснить на задний план решение первоочередных задач. В самом деле, какая польза от самого активного специалиста по сбыту, самого знающего инженера, самого умелого администратора, когда надо выследить, изловить и приговорить к смерти обличителя? А разве это не самое срочное и неотложное дело? От быстрого и успешного проведения этой операции зависели рост и расширение нашей фирмы, завоевание новых рынков, постоянное увеличение самофинансирования, а следовательно, увеличение мощного cash-flow[9]. Ибо руководители больше всего боятся, что обличитель отвлечет служащих от их прямых обязанностей и они, забыв о своих насущных интересах, то есть об интересах фирмы, станут производить хуже, упаковывать наспех, продавать спустя рукава и, сами того не сознавая, понизят знаменитый уровень рентабельности фирмы «Россериз и Митчелл», ослабят предприятие, поразив его в самое сердце — cash-flow. Ведь в те времена, вопреки мнению, сложившемуся у недалеких людей, накопление прибылей не являлось «истинной» задачей гигантских американских и транснациональных компаний. Их цель была — делать деньги, выколачивать средства, создавать из них холмики купюр, а затем бросать их в атаку для захвата новой добычи, с тем чтобы скромные холмики превратились в величественные горы. Я не буду сейчас распространяться о мистической сущности «cash-flow», потому что скоро кое-кто займется этим вместо меня, выпустив новое изумительное и романтическое обличение. Зато я с удовольствием задержусь на невероятных трудностях, в которых, кажется, увяз бедняга Рюмен, незаметно сменивший роль главы профсоюзов на роль руководящего сотрудника администрации. В то утро он сознался мне, что не знает больше, каким образом определить свою позицию. Испытывая постоянную болезненную недоверчивость к дирекции, Рюмен подозревал ее в тайных маневрах и долгое время думал, что обличения исходят из какого-то независимого фашистского подпольного синдиката. Однако у него все чаще наступали минуты просветления, и он опасался, что быстрый рост предприятия будет подорван, и не решался ни выйти из игры, ни держать рядовых сотрудников в стороне от событий. В то же время профсоюзный лидер боялся, что его могут обвинить в карьеризме, в том, что он использует в собственных интересах привилегии своего поста. Именно в этот период я начал проникаться к нему симпатией и даже уважением. Я пытался, и порой небезуспешно, внушить ему, что проблемы, которые нам приходится решать, бесконечно сложны и что руководители предприятий и профсоюзов испытывают одинаковые трудности. В конце концов он согласился почти со всеми моими доводами, и с этого времени мы с ним сотрудничали плодотворно.

Минут через десять после своего короткого выступления Сен-Раме пригласил нас к себе в кабинет. Здесь уже были Рустэв, американцы, оба детектива и комиссар полиции нашего квартала, пришедший узнать, в чем дело.

— Мне приказано, — сказал он, — по распоряжению министра внутренних дел в случае бунта использовать воинскую часть, чтобы обеспечить охрану банков и крупных компаний вроде вашей, если толпа попытается их разгромить.

Сен-Раме поблагодарил блюстителя порядка и извинился от имени фирмы за уличные заторы, вызванные большим скоплением служащих предприятия. Он заверил, что это больше не повторится, просто в то утро у сотрудников и руководителей фирмы было праздничное настроение. Для полицейского комиссара инцидент был исчерпан. Однако он не был исчерпан для нас — об этом не могло быть и речи. Началось длительное заседание, еще более напряженное, более лицемерное, чем все предыдущие. Адамс Дж. Мастерфайс, нервный и раздраженный, сам установил повестку дня и вел совещание. Он несколько раз грубо обрывал руководителей французского филиала фирмы и долго не давал мне слова. Зато в самом начале совещания он внимательно выслушал выступление Рюмена, которое я вкратце перевел. Одна тайна: как были распространены свитки — раскрылась очень скоро; зато другая: кто подражал голосу Сен-Раме — стала еще темнее. Около десяти часов утра служащий по имени Рабо, уполномоченный по рекламе, попросил дирекцию принять его по чрезвычайно важному делу. У него, передал он через мадам Дормен, срочное сообщение, касающееся распространения свитков. Мастерфайс велел впустить его в кабинет. Рабо рассказал, что Сен-Раме дал ему указание сделать заказ обществу, занимающемуся распространением рекламных материалов, и он даже получил соответствующий счет за эту операцию. Конечно, сказал он в ответ на посыпавшиеся вопросы, редко случается, чтобы генеральный директор сам занимался подобными делами, насколько ему известно, это было впервые, но Сен-Раме все объяснил ему по телефону. Рабо показал пораженной аудитории лист бумаги, на котором он записал весь телефонный разговор, и прочитал следующее: «Свяжитесь с обществом по распространению рекламы „Дистрибекс-Промосьон“ и скажите, чтобы они были готовы распространить ночью важный материал. Какой именно и куда он должен быть доставлен, будет указано позднее». Дата заказа совпадала с датой распространения свитков. Вот почему он, Рабо, полагая, что было бы недобросовестно растрачивать таким образом деньги из бюджета отдела, желает получить подтверждение прежде, чем оплатить счет.

— Вы правильно поступили, Рабо, — спокойно сказал Сен-Раме, — я в самом деле давал такое указание, но оно не имеет отношения к свиткам. Кто-то, должно быть, перехватил и использовал его в своих целях. Покончите с этим делом и уплатите по счету «Дистрибекс-Промосьон».

Рабо ушел, и Сен-Раме позвонил в общество «Дистрибекс». Вот что он узнал.

— Мы мобилизовали шестьдесят четыре бригады, — оправдывался директор, думая, что Сен-Раме начнет торговаться о цене, — операция была трудной не столько из-за большого количества рассылаемых документов — оно было скорее даже ограниченным, — сколько из-за того, что адресаты живут в самых разных местах.

— Где вы взяли материал для распространения? — спросил Сен-Раме.

— На вашем складе в тупике Роне.

Сен-Раме задумчиво положил трубку. Затем пояснил:

— У нас в тупике Роне действительно есть старый склад, которым мы не пользуемся более двух лет. Там сложен всякий хлам, и я хочу избавиться от этого склада, продав его просто как земельный участок, но я пока не нашел покупателя. Значит, обманщик еще раз подделался под мой голос и преспокойно сложил свитки в тупике Роне, увидев, что охрана в здании фирмы усилена.

Внезапно раздался изумленный возглас Рюмена:

— Это еще что за история?

Мы забыли, что профсоюзный деятель не был посвящен в тайну. Несколько минут все растерянно молчали: представители администрации не спешили с ответом. Затем Ронсон, который до этого не раскрывал рта, решил прервать молчание:

— Ну ладно, раз уж мсье Рюмен находится среди нас и принимая во внимание его активную профсоюзную деятельность и ответственный пост, я думаю, уместно сообщить ему, в чем дело, как вы полагаете, Адамс?

Мастерфайс согласился и предложил Сен-Раме все рассказать. По мере того как Сен-Раме говорил, физиономия Рюмена вытягивалась. Наконец, ошеломленный и возмущенный, он решительно заявил, невзирая на высокий ранг своих собеседников:

— Итак, если я правильно понял, вы вляпались в дерьмо!

Я уставился на кончики своих ботинок. Американцы, поняв, что эта короткая фраза весьма выразительна, потребовали перевода. Его взял на себя Рустэв. Мастерфайс вдруг оживился и, повернувшись к Рюмену, сказал:

— Совершенно верно, мы вляпались в дерьмо, но рассчитываем с вашей помощью выбраться. Вы не только обрисовали суть дела, но и высказали то, о чем мы думаем — Ронсон и я. Мы никогда не видели ничего подобного, и я могу теперь открыть вам, дорогой Румайн, что с самого начала этой идиотской истории я поддерживаю связь со своими друзьями в Де-Мойне, но они смеются надо мной. Перед этим совещанием я позвонил в Штаты и сообщил о том, что произошло сегодня утром, однако президент компании, смеясь, посоветовал мне поменьше увлекаться шампанским! Что вы об этом думаете, мсье Румайн? Неужели я приехал сюда, чтобы выслушивать подобные советы, в моем-то положении и возрасте? Дело в том, что они там относятся к этому так, как относился я сам, когда приехал сюда: они просто потешаются! Пойдите-ка объясните им, что французская фирма вот-вот выпустит из рук рычаги управления! Всего за несколько дней мы были свидетелями целой серии сногсшибательных происшествий! Как можно поверить, что одному человеку удалось одурачить руководство самой мощной в мире компании! Не кажется ли вам, мсье Румайн, что у нас есть дела поважнее? Знаете ли вы, что в настоящее время я должен изучить все цены на цветные металлы и их влияние на денежное обращение? В 1939 году алюминий в США стоил на семьдесят процентов дороже, чем медь; тридцать лет спустя, дорогой Румайн, медь стоит в долларах в два с половиной раза дороже, чем алюминий! Индекс розничных цен у нас, по ту сторону Атлантики, вырос на триста процентов, сегодняшний доллар стоит лишь одну треть доллара 1939 года! Не так ли, Берни? Если применить американский курс к никелю, то расчет покажет повышение цены никеля на сорок пять процентов. В этом году мне на шею сели эти чертовы поставщики из Южной Америки, Африки и Австралии. Я подписал с ними контракты в долларах, и теперь, когда произошла девальвация, они очень разозлились! Заявили, что у них украли железо и марганец! Нет, вы подумайте, дорогой Румайн, выходит, я краду их железо и марганец! Что я могу поделать, если наш доллар, защищавший свободу во всем мире, оказался обескровленным? Ах, у меня и без того хватает забот, верно, Берни? А тут вдруг кто-то подражает голосу Анри, устанавливает катафалк посреди большого зала, распространяет ложные слухи, делает заказ на рассылку этих дьявольских свитков! А наутро служащие фирмы устраивают демонстрацию перед нашими дверями! Конечно, там, в Де-Мойне, думают, что я здесь валяю дурака, но, если так будет продолжаться, я заставлю их приехать, пусть они здесь переночуют, пусть сами поглядят на все это! И держите новости про себя, дорогой Румайн, вы не пожалеете об этом! Там, в Соединенных Штатах, руководители наших профсоюзов не менее могущественны, чем мы, они пользуются уважением, весь мир восхищается ими — так высока их мораль, их честность, их преданность общественным интересам! И вы, дорогой Румайн, если вы поможете нам преодолеть это дьявольское препятствие, даю слово Мастерфайса, у нас вы тоже кое-что получите!

Высказавшись таким образом, вице-президент энергично скрестил ноги и окинул всех удовлетворенным взглядом. Сен-Раме попросил меня перевести.

— Президент, — сказал я Рюмену, — совершенно согласен с тем грубым, но точным определением, которое вы дали положению на предприятии. Он полагает, что оно слишком затянулось, и раздосадован, что вынужден заниматься вздором, тогда как его ждут серьезные дела, касающиеся денежных операций и цен на цветные металлы. Он благодарит вас за согласие сотрудничать с дирекцией в расследовании этой нелепой истории и просит вас не разглашать правду о похоронах Арангрюда и о существовании в нашей фирме человека, который так умело подражает голосу генерального директора. Он вам предсказывает блестящее будущее, не менее высокое положение, чем положение американских профсоюзных лидеров, моральные качества и способность к самопожертвованию которых, как вы знаете, известны всему миру.

Ошеломленный Рюмен внимательно выслушал меня, а затем сделал неопределенный жест, который, должно быть, означал: «Уж коли мы до этого дошли, то хочешь не хочешь, а придется продолжать!» Что мы и сделали, перейдя к анализу второго обличения. Все участники согласились, что оно отличается от первого тоном заключительной части. Было ясно, что на этот раз автор открыто смеялся над «теми, кто знает». Выражения вроде «крупные соленые слезы» не оставляли на этот счет ни малейшего сомнения. Однако служащие фирмы не воспользовались этим, и их уважение к Сен-Раме, очевидно, не поколебалось. Обличение повлияло на сотрудников лишь в том смысле, что они стали вести себя непринужденнее, пришли в хорошее настроение. К тому же, как пояснил генеральный директор, «это подсказало мне, как надо себя вести. Как только я увидел толпу, размахивающую свитками, я решил перейти на шутливый тон. Только это помогло мне быстро покончить с всеобщей неуместной веселостью. В самом деле, после моего короткого выступления служащие с легким сердцем вернулись на свои места, радуясь неожиданному развлечению».

Не раз я порывался взять слово, но меня удерживал Мастерфайс, делая знак, что надо набраться терпения. И он оказал мне тем самым услугу, ибо дал возможность обдумать новые факты и сопоставить их с предыдущими, которые в свое время меня заинтриговали. Меня заинтересовал пресловутый склад в тупике Роне, всеми заброшенный, потому что он стал слишком мал, и теперь его собирались продать крупному торговцу недвижимостью, оценив лишь участок земли под строительство. Я вспомнил вечер, когда Рустэв в сопровождении нескольких сотрудников администрации направлялся, как мне казалось, именно к этому месту. В то время я не подумал о заброшенном складе. Я был не слишком хорошо осведомлен о принадлежащем фирме недвижимом имуществе, знал только, что кое-где оставались старые постройки и склады, в которых фирма больше не нуждалась и собиралась продать их по сходной цене. Если бы в тот вечер я вспомнил про склад в тупике Роне, я непременно установил бы связь между ним и появлением там Рустэва. Аберо и Селиса. Удивительно, как это ускользнуло от Сен-Раме, которому я сообщил обо всем по телефону. А может быть, кое-кто из сотрудников администрации знает факты, которые мне не известны? Или генеральный директор был прав, утверждая, что я ошибся и что меня подвели темнота и богатое воображение? Тем не менее это было странное совпадение, и я решил в тот же вечер пойти и осмотреть это место.

Детективы представили нам полный отчет о своих действиях со вчерашнего дня. Оба они ночевали в здании фирмы, осмотрели подвалы, и это привело нас к обсуждению трещины. Ремонт, уверенно заявил Рустэв, идет полным ходом. К концу недели трещина будет полностью заделана. Поистине в это утро Рюмен узнал очень много и, заметив, какое беспокойство вызвала трещина у руководителей, пришел к убеждению, что в фирме «Россериз и Митчелл-Франс» завелась какая-то гниль. Я это узнал от него самого, он шепнул мне на ухо, выходя с совещания, что свидетельствовало о его доверии ко мне, и я этим очень сегодня горжусь. Когда мне наконец предоставили слово, я сказал:

— Только интересам фирмы должны быть подчинены все наши намерения, все поступки и все решения, и поэтому мы обязаны свободно высказывать свои мысли, даже если кажется, что они противоречат чьему-то мнению. Поэтому я думаю, что нам не следует держать больше в тайне от служащих появление злоумышленника и его коварные попытки подражать голосу нашего генерального директора. В противном случае нас ждут неприятности. Если персонал не будет предупрежден о грозящей нам всем опасности, самозванец сможет спокойно продолжать свое пагубное дело. С другой стороны, если мы опубликуем сообщение, предупреждающее служащих, чтобы они остерегались устных распоряжений, исходящих от мсье Сен-Раме, и потребуем, чтобы они немедленно проверяли, исходят ли они в самом деле от генерального директора, мы расстроим планы маньяка, который бродит среди нас. Когда мы усилили охрану здания, мы помешали ему действовать здесь по ночам, точно так же, если мы расклеим подобное объявление, мы не дадим ему впредь распространять ложные сведения и инструкции. Зачем, ссылаясь на то, что мы не хотим волновать персонал, и без того уже взбудораженный, лишать себя такого простого и действенного способа нанести контрудар?

Мое выступление было встречено гробовым молчанием. Я хорошо понимал, почему их не устраивает мое предложение. Только тот, кто не имеет никакого опыта руководства людьми, осмелится применить метод лечения, который может оказаться более вредным, чем сама болезнь. Что решили бы профессора того времени? Они очень много знали о рождении, детстве, юности и росте компаний, но что знали они о том, как умирают компании? Конечно, они знали, что нельзя нанимать больше служащих, чем можно оплатить, нельзя растрачивать всю прибыль, продавать товары ниже себестоимости, покупать слишком дорогие машины, оборудование и сырье, нельзя слишком сильно сокращать темпы работы и рабочее время, нельзя слишком удлинять отпуска или увеличивать оклады, слишком часто ошибаться относительно того, какие производить товары, и нужно по возможности точно предугадать, как будут развиваться новые рынки, — все это они знали, дорогие профессора того времени, но они не могли найти лекарства против своеобразной лейкемии, однажды поразившей могучие разжиревшие тела филиалов, которые раскинулись по всему миру и с каждым днем теряют свою силу. Вот почему никто из них не мог с легким сердцем согласиться на мой способ лечения: сказать правду и таким образом связать обличителю руки и отрезать путь к отступлению. У руководителей фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» было явное желание, но не хватило духу созвать тысячу сто сотрудников фирмы и объявить им: «Помогите нам, дамы и господа, все происходящее выше нашего понимания, мы растерялись и буквально парализованы! Дерзость негодяя, посягнувшего на ваши орудия труда, на ваши средства к существованию, перешла все границы! Настало время священного союза. Достойный ваш представитель мсье Рюмен это подтвердит, хотя, видит бог, он не способен облегчить нам жизнь — вы знали, кого выбирали! Доверьтесь ему, он вас не предаст, никогда не был он с нами так суров и недоброжелателен, как последнее время! Но он, так же как и мы, чувствует, что смерть бродит где-то здесь, в здании фирмы. Мы скрыли, чтобы не напугать вас, что бдение у гроба организовал не Сен-Раме. Теперь же настал час сомкнуть наши ряды! Посмейтесь вволю, а затем сплотитесь вокруг ваших руководителей. Отныне я, Анри Сен-Раме, решил не давать больше устных приказаний, и так будет впредь до нового распоряжения. Поэтому, если вам кто-нибудь позвонит и вы узнаете мой голос, перекреститесь, положите трубку и скажите: „Надо же, это опять он“. После чего сообщите об этом звонке в мой секретариат. Дамы и господа, объединимся перед лицом обличителя!»

Все довольно долго молчали. Глаза Ронсона блестели, казалось, он с трудом удерживался, чтобы не признать, что мое предложение не способно приостановить наступление гнусных сил, атаковавших нашу фирму. Наконец Мастерфайс заговорил:

— Это заманчиво, я бы даже сказал больше: возможно, это именно то, что нам следует сделать. Но что из этого может выйти? Кончится тем, что над нами просто посмеются. — И тут он, понизив голос, сделал самое важное сообщение: — Сейчас я открою вам, какую позицию занял генеральный и транснациональный штаб в Де-Мойне. Там считают, что события, взбудоражившие французскую фирму, просто смехотворны и было бы неприлично не покончить с этими чудесами по возможности скорее. Наши немецкие заводы впервые за всю свою историю охвачены длительной забастовкой, которая наносит нам, как вы понимаете, большой урон; так неужели мы будем тратить время на развлечения французских служащих, участвуя в этой нелепой игре, которая уже и так слишком затянулась! Немецкие проблемы, валютные вопросы, недовольство наших южноамериканских и восточных поставщиков, подготовка президентских выборов у нас в стране — все это создает столько забот, что требует, можно сказать, мобилизации всех наших сил и лишает нас возможности уделять серьезное внимание тому, что происходит в Париже на углу авеню Республики и улицы Оберкампф, неподалеку от Восточного кладбища. Верно я говорю? — заключил Мастерфайс, обращаясь ко мне.

— Верно, — сказал я, удивленный этим приступом юмора.

Все было ясно. Персонал нашей фирмы не узнает правды. Кроме американцев, генерального директора и двух детективов, лишь Рюмен да я будем в курсе дела. Разволновавшись, я решил уточнить предписания относительно десяти сотрудников администрации, которым я должен предложить имитировать голос Сен-Раме.

— Если они спросят меня о причинах расследования, что я должен им ответить?

— Скажите, — заявил Сен-Раме, — что, помимо злополучных текстов, обманщик подражал моему голосу, чтобы распространять ложные слухи — о смерти моей дочери, например. Такого объяснения вполне достаточно.

Американцы и Рустэв согласились. На этом совещание закончилось. Я уже закрывал дверь кабинета, когда Сен-Раме удержал меня за руку и, убедившись, что нас никто не слышит, прошептал мне на ухо нечто непостижимое, совершенно не вязавшееся с тем представлением, которое сложилось о нем у моих сотрудников и у меня самого.

— Господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений, — он намеренно произнес весь мой длинный титул, — Рюмен прав: мы по самые уши увязли в дерьме.

Едва я пришел в себя после столь вольного выражения в устах генерального директора и собрался рассмотреть несколько текущих дел, громоздившихся у меня на столе, как секретарша сообщила, что Бриньон хочет видеть меня — и как можно скорее.

— Не похоже, чтобы у него было хорошее настроение, — сказала она, качнув головой.

— Ну что ж, это очень кстати, мне как раз надо с ним поговорить. Пусть войдет, и, пожалуйста, никого ко мне не пускайте, я у себя только для представителей руководства.

Через десять минут вошел Бриньон и, вяло пожав мне руку, сел.

— Дорогой Бриньон, я как раз собирался…

— Да, я знаю, — отрезал он, — вы собирались позвать меня и заставить подражать голосу Сен-Раме, вот поэтому-то я и хотел вас видеть. Я должен выполнить поручение, которое возложили на меня мои коллеги, а также и ваши, если я еще могу себе позволить такое выражение — ведь, как я понял, с сегодняшнего утра нашей фирмой управляете вы и Рюмен.

Меня не смутила его агрессивность. Я ожидал, что сотрудники управления и «маркетинга» отнесутся враждебно к моему внезапному повышению. С другой стороны, опыт научил меня, что любезности и извинения вызывают только раздражение и ослабляют твою позицию, тогда как сухой отпор, а в случае надобности и некоторая доза самонадеянности высоко ценятся коллегами. Как правило, они устремляются к новому начальнику, стремясь поскорее выяснить, смогут ли они в будущем заставить его плясать под свою дудку или, напротив, следует относиться к нему с уважением. Обычно они возвращаются поджав хвост, медоточивые, заискивающие, в надежде добиться теплого местечка, вынюхивают возможность увеличить свой оклад, получить премию за экономию расходов или внеочередное повышение в должности, а то и просто попросить помочь им выйти из тяжелого положения. Итак, начиная эту беседу, я не собирался терпеть оскорбления. Тем не менее у Бриньона было передо мной серьезное преимущество: в глубине души я и сам не одобрял этого принудительного подражания голосу Сен-Раме. Я считал, что эта нелепая процедура, вместо того чтобы прояснить обстановку, только запутывает и усложняет все дело. Немного смущенный этой тайной мыслью, я ответил своему коллеге:

— Бриньон, вы должны сделать над собой усилие — я знаю, вы это сможете, — и заняться тем, что не входит в ваши обязанности, а именно психологической атмосферой на предприятии. Само собой, если вы просто ляпнете кому-нибудь, что в фирме «Россериз и Митчелл» все посходили с ума: «Представьте, они заставляют нас подражать голосу генерального директора!» — вам могут поверить, а нас отправят в психиатрическую лечебницу! Поэтому, прошу вас, вникните в суть создавшейся обстановки. Кто-то строит нам козни и может нанести серьезный удар нашей компании, распространяя ложные слухи. Для нас жизненно важно как можно скорее разоблачить самозванца.

— Вы хотите сказать, — прервал меня Бриньон, — что и сотрудники администрации попали под подозрение?

— Позвольте мне объяснить вам все до конца. Я этого не говорил — во всяком случае, вопрос ставится совсем не так. Каждый сотрудник может попасть под подозрение — это закон любого следствия, проводимого полицией. Генеральная дирекция ведет тайное, но тщательное расследование — задача деликатная, сопряженная с определенным политическим риском. Вот почему пришлось привлечь Рюмена, хотя это может плохо кончиться; что касается сотрудников администрации, то они настолько выше всяких подозрений, что лишь ради соблюдения приличия и элементарной справедливости Мастерфайс и Сен-Раме решили поручить расследование директору по проблемам человеческих взаимоотношений, а не полицейскому. Представляете себе, дорогой Бриньон, что вас будет допрашивать полицейский — вас, которому наверняка предстоит заменить Арангрюда?

— Вам это Сен-Раме сказал? — с живостью спросил Бриньон.

— Впрямую он так не сказал, но что до меня, то я не вижу, кто, кроме вас, способен с ходу взвалить на свои плечи это тяжкое бремя.

Бриньон скромно опустил глаза. Я почувствовал, что настал благоприятный момент, чтобы вытянуть из него все, что меня интересует.

— А теперь, дорогой Бриньон, объясните мне, что у вас там произошло?

— Ле Рантек рассказал нам о вашем разговоре. Мы с трудом поверили и были возмущены. Не могу сказать, чтобы я так уж высоко ставил Ле Рантека, но после его рассказа у нас появилось чувство, что все мы находимся под ударом. Не для того мы учились в школе, слушали лекции по вопросам управления, экономики и организации, ездили в Соединенные Штаты, а кое-кто даже получил первоклассное образование в Гарварде или в Массачусетсе, чтобы в тридцать или тридцать пять лет подражать голосу нашего генерального директора. Мы единодушно решили протестовать против такого эксперимента, и меня уполномочили сообщить вам об этом.

Это был бунт сотрудников администрации. Они отказывались от подобного испытания. Они мужественно восстали. Я почувствовал облегчение и обрадовался, увидев, что сотрудники фирмы умеют, когда это необходимо, защитить свое человеческое достоинство. А ведь чего только не рассказывали в те времена! Администраторы, мол, не обладают твердостью характера, говорили завистники; они просто-напросто разбогатевшие пролетарии и умеют лишь ворчать в углу, а сами трусливо идут на всяческие унижения. Они льстят начальству. Неистощимый перечень вариантов лести передавался из уст в уста. Например, одни превозносили начальников за правильность взглядов на политику, на будущее мира, на образование детей, другие расхваливали их вкус в одежде, превосходную кухню. Эти похвалы наполняли гордостью президентов и генеральных директоров, ибо относились к духовной и интеллектуальной сфере и, таким образом, прибавляли им новые достоинства. Льстецы не довольствовались избитыми приемами, вроде «Вы — лучший руководитель машиностроительных заводов», они говорили: «Вы — лучший руководитель машиностроительных заводов, но, кроме того, вы гениальны, и ваши взгляды в области политики, социологии, культуры, ваше умение жить должны служить примером для народов и правительств». Дело доходило до того, что президент, которого похвалили только за его профессиональные достижения, готов был обидеться, если при этом не соглашались с его мнением о реформах в области образования. И несчастных сотрудников администрации еще обвиняли в пристрастии к низкопоклонству! Напротив, поведение Бриньона и его коллег доказывало, что они хотят с достоинством заниматься своим делом, а не добиваться любой ценой повышения или сохранения высоких окладов. Так-то оно так, но на меня ведь была возложена ответственная миссия, и я должен был довести ее до конца. Несмотря на свой гнев, Бриньон не утратил, однако, ни памяти, ни надежд. Арангрюд умер, и Бриньону хотелось добиться поста, который тот занимал.

— Поставьте себя на мое место, — сказал я, — как бы вы поступили? Представьте себе, что вам надо заставить ваших коллег выполнить, в сущности, пустую формальность. Как бы вы взялись за дело?

После некоторого колебания Бриньон ответил:

— Прежде всего скажите мне откровенно, что за обстановка сложилась в нашей фирме — все это время мне было не по себе. Что на самом деле у нас происходит? На мой взгляд, слишком много шепчутся о трещине, о махинациях, о заговорах вокруг смерти Арангрюда. В конце концов, ведь вы — директор по проблемам человеческих взаимоотношений и, значит, должны быть в курсе дела; я уверен, что, если бы вы собрали нас и объективно, со всеми подробностями изложили суть дела, мы охотно пошли бы на то, что пока кажется нам лишь оскорбительным водевилем.

Предложение звучало вполне разумно и здраво. Но как бы подостойнее ответить? И при этом сохранить в секрете то, что должно быть скрыто? Я глубоко вздохнул и послал ответный мяч в ворота своего коллеги — даю слово, довольно ловко.

— Бриньон, ответьте мне, как вы себе представляете будущее общества потребления?

— Что? — удивленно спросил он. — Какое это имеет отношение к нашей теме?

— Ах, дорогой Бриньон, — прошептал я, — увы! — прямое. Я убежден, что какой-то разрушитель выбрал фирму «Россериз и Митчелл», чтобы отточить на ней свои зубы, а главное — посеять смуту на нашем предприятии и заронить недоверие в лучшие умы; это нападение имеет дальний прицел: разложить обеспеченное и индустриализованное западное общество. Разве вы забыли про обличения? Разве вы не были свидетелями волнения, овладевшего служащими фирмы? Разве вы, как и я, не заметили странной веселости, шокирующей жизнерадостности, которые внезапно охватили нашу фирму? Две-три бочки доброго вина не оказали бы такого действия, дорогой Бриньон. Сегодня сотрудники были словно во хмелю, словно они хлебнули лишнего! Но что будет, если однажды утром мы найдем их не просто захмелевшими, а мертвецки пьяными? Никто, насколько мне известно, не в силах сейчас бороться с этим наваждением. Подумайте, Бриньон, никто не в состоянии понять смысл и цель этих обличений! Одни находят их очаровательными, ироничными, полными юмора, другие считают их скучными, пустыми, надуманными! Правда же, Бриньон, состоит в том, что с нами обращаются так же, как когда-то американские торговцы оружием обращались с индейцами: нас спаивают, одурманивают, ставят в невыносимые условия, вызывая к жизни инстинкты, которых у нас нет или которые мы утратили: словесную смелость, освобождение от контроля подсознания. Нагнетающемуся безумию можно противопоставить только безумие подавляемое, но, дорогой Бриньон, достаточно ли мы сильны для того, чтобы, осознав собственное безумие, взять его под контроль? Видите, даже те слова, которые я вам сейчас говорю, кажутся вам безрассудными, я в этом убежден. Что же подумал вчера Ле Рантек? Что я сошел с ума, что руководство фирмы сошло с ума, а когда вы и ваши коллеги решили отказаться подражать голосу Анри Сен-Раме, разве в вас не заговорил нормальный здравый смысл? О чем вы подумали? Что вы не дети, а зрелые люди, сотрудники администрации, оплачиваемые самой мощной в мире транснациональной компанией, и что недопустимое безумие — принуждать вас к подобному эксперименту. Да, Бриньон, поверьте мне, вместе с вашими коллегами, вы восстали не против превышения власти, ибо к этому вы уже привыкли, а против истерического поведения руководства. Вот чего вы испугались. Вы боитесь, как бы безумие не охватило фирму, которая платит вам высокое жалованье. Так вот, позвольте вам сказать, Бриньон, вы правы, именно этого вы и должны опасаться: нашу фирму подстерегает безумие, оно даже не у дверей, оно проникло внутрь, оно сгущается где-то внизу, в подвалах, и этим, наверно, объясняется появление дьявольской трещины! Ах, Бриньон, вот я и ответил на ваш вопрос! А теперь можете ли вы обрисовать мне, в свою очередь, будущее общества потребления? Чем мы будем загружать наши доменные печи, где найдем моторы для наших машин, если, охваченные яростью роста только ради роста, мы обрекаем себя на производство ради производства? Откуда будем черпать энергию? Если люди видят, что у тех, кто управляет и распоряжается производством, нет сигнализации, подающей тревогу, то не становится ли безумие единственным нашим тормозом? Если нас охватит безумие до начала великих политических и экономических кризисов, которые ждут нас в недалеком будущем, то, быть может, нам удастся их избежать? Что вы на это скажете, Бриньон? Согласны вы теперь подражать голосу вашего замечательного коллеги Анри Сен-Раме, родившегося в Полиньи, в департаменте Эндр, получившего диплом в Гарварде, нашего властелина после бога и американцев и, как мне кажется, единственного из руководителей, способного предчувствовать какое зло угрожает нам и вскоре подточит наше предприятие?!

Бриньон слушал меня с явным интересом и несколько сдержанным удивлением, которое вызвала у него моя тирада, он был озадачен и сосредоточенно потирал подбородок.

— Итак, Бриньон, — настаивал я жестко, пользуясь своим преимуществом, — куда вы пойдете, если вас уволят? Станете ли вы объяснять другому Сен-Раме, что у «Россериз и Митчелл» все сошли с ума и вы сбежали от этого безумия? Чтобы на следующий день прочесть в ведомственной газете, что Порталь занял ваше место, а Самюэрю получил должность, предназначенную Арангрюду? И это в тот момент, когда ваше жалованье вот-вот должно было взлететь на головокружительную высоту? Почему бы вам не ответить на мой вопрос об обществе потребления?

Бриньон почувствовал перегиб и кинулся в атаку:

— Вы все твердите об обществе потребления, но сами-то прежде всего пользуетесь его благами. Так что же вы имеете против него?

— Ничего, Бриньон, ничего, но между нами есть существенная разница: сейчас меня уполномочили защищать это общество и добиться от вас, чтобы вы подражали голосу нашего генерального директора, а уж если мы до этого дошли, значит, и вы, и я, и другие подобные нам деятели, видимо, совершили немало ошибок. В самом деле, мы обречены производить какую-то продукцию — все равно какую, лишь бы она была новой, — в противном случае наша система рухнет, ибо так уж она устроена, что на нее влияет малейшая слабость, малейшая осечка. Промышленник, который не может каждый год выпускать новые образцы продукции и находить новые рынки сбыта, обречен. Считаете ли вы нормальным непрерывно изобретать разные новинки не для удовлетворения потребности общества, а для питания механизма экономики? Считаете ли вы нормальным, что наши менеджеры и чиновники наших финансовых ведомств беспрерывно говорят о сигнальных огнях и пультах управления? Да разве экономическое общество — что-то вроде «Боинга-727»? Как будто все забыли, что если самолет летит, то лишь для того, чтобы перевозить пассажиров из одного пункта в другой, и только это оправдывает его существование. И если надо следить за сигналами на приборной доске, то лишь для того, чтобы самолет не рухнул, — это в порядке вещей, но не является самоцелью. Цель самолета — не просто летать, Бриньон, это лишь его функция. Мы стали жертвами гордыни и отсутствия воображения у экономистов последнего двадцатилетия — вот что мне хотелось услышать от вас, Бриньон. Вот что делает предприятия непрочными, а правительства — все более и более циничными и авторитарными. Счастье потреблять неустойчиво и тревожно. Первый попавшийся идиот, написавший обличения, нарушил равновесие производительных сил, нацеленных на искусственное развитие, пренебрегающее общественным благом и интересами слабых народов, у которых грабят их богатство, сырье. Политическая власть почти везде слагает свои полномочия, ее место занимают ожесточенные революционные выступления разочарованной молодежи, против которой не всегда можно двинуть полицию. Нервы нашего общества, Бриньон, напряжены, и не много надо, чтобы дремлющий и успокоенный, словно после причастия, народ оказался беззащитным перед диктатурой. Поверьте мне, безудержное сверхпотребление и всеобщая инфляция, с которой министры финансов обращаются как с хитроумным, но неопасным сообщником, приведут к гибели западные демократии. И, возможно, недалек тот день, когда Соединенные Штаты Америки поспешно направят свои военно-морские силы в Эр-Рияд или Триполи. А вообще-то, Бриньон, кто докажет мне, что не вы обличитель? Кто может поклясться, что обличитель не скрывается под личиной одного из сотрудников нашей администрации? Самозванец — сумасшедший, это правда, но, Бриньон, разве вы и ваши коллеги защищены от безумия подобного рода? Я не специалист ни в экономике, ни в политике, и все же я решил изложить вам свое мнение гражданина. Быть может, оно совпадает с вашим? В таком случае и вы и я могли бы быть превосходными обличителями.

Бриньон изумленно смотрел на меня преобразившимся взглядом. Я его обезоружил. И тут я вспомнил, что он был послан ко мне коллегами, должно быть, они сейчас с нетерпением ждут, когда он выйдет из моего кабинета. Желая помочь ему избавиться от замешательства, я предложил отложить испытание и вернуться к этому позднее.

— Мне не нужен вялый подражатель, — пошутил я, — мне нужен настоящий Бриньон, способный быть обвиняемым.

Он улыбнулся. И, к моему изумлению, спокойно сказал:

— Нет, я сейчас попытаюсь изобразить голос Сен-Раме.

Он начал говорить. Голос его звучал по-мальчишески звонко и ласкал слух. Он повторил свою попытку пять раз — старательно, не скрывая удовольствия. Браво, Бриньон! Пусть ваша совесть будет спокойна. Ваш директор по проблемам человеческих взаимоотношений не забыл вас. И никогда не забудет. Он всегда будет помнить, что в сложных и даже тяжелых обстоятельствах вы не колеблясь пожертвовали собой во имя блага фирмы «Россериз и Митчелл-Франс», дочернего предприятия гигантской американской и транснациональной компании, расположенного в здании из стекла и стали, которое возвышается в Париже на углу авеню Республики и улицы Оберкампф, недалеко от Восточного кладбища.

XVII

Люди, которые меня окружают и заботятся обо мне, высказываются весьма оптимистически по поводу моего здоровья. Они, кажется, чувствуют даже облегчение, словно я только что преодолел серьезный барьер на пути к выздоровлению. По их словам, я смогу скоро выходить, дышать свежим воздухом, а там и вернуться к работе. Но они по-прежнему отказываются говорить о том, что со мной стряслось, об обстоятельствах моего спасения, о подлинных причинах моего пребывания в больнице. Меня особенно радует, что периоды, когда я чувствую себя в силах говорить, заметно удлиняются. Разумеется, я еще довольно быстро впадаю в прострацию, но меня уже не пугает перспектива вновь погрузиться в глубокий нескончаемый сон. До сих пор сон меня утомлял, теперь же действует благотворно. И мне кажется, что пишу я все лучше и лучше. Фантастические и жестокие события меня больше не пугают, они стали вносить меньше путаницы в мои мысли. К тому же испуганная толпа и холеные администраторы, теснящиеся в моей памяти, порой вызывают у меня симпатию. Я признался в этом главному врачу, и он объяснил мне, что это предвещает полное примирение между внешним миром и мной. Итак, мы вместе с книгой продвигаемся вперед: она к концу, а я к выздоровлению.

И вот я снова вижу себя в тупике Роне, во мне горит непреодолимое желание узнать, какое значение имело Восточное кладбище в жизни компании «Россериз и Митчелл-Франс» и какую роль играло оно в недавних событиях. Прежде всего, разумно ли было строить здание французского филиала так близко от такого громадного кладбища? И не было ли опасно для руководящих сотрудников и доброй половины персонала так часто прогуливаться там? Совместимо ли постоянное посещение подобного места с той деловитостью и коммерческой напористостью, которые требуются от ответственных сотрудников администрации? Можно ли прогуливаться, осматривая могилы и склепы, и в то же время правильно строить планы внедрения наших машин для сбора помидоров или планы завоевания болгарских рынков для продажи наших прессов и тракторов? Я задавал себе эти вопросы еще до начала беспорядков. Задолго до появления трещины, смерти Арангрюда и первого обличения я лелеял проект запретить сотрудникам нашей фирмы, независимо от ранга, разгуливать по кладбищу Пер-Лашез. Я видел в этих прогулках зловещее предзнаменование и сам ходил туда только по привычке, не сомневаясь, что в любое время встречу двух-трех коллег, с которыми смогу не без пользы обменяться мнениями. Считаю необходимым добавить: я бывал там и по долгу службы, дабы убедиться, что персонал не злоупотребляет этими прогулками. Однако я не осмеливался просить, чтобы их запретили, ибо был убежден, что моя просьба будет отвергнута, а меня обвинят в злоупотреблении властью или, чего доброго, объявят маньяком. Ни одному директору по проблемам человеческих взаимоотношений не пожелаю я выполнять свои обязанности по соседству с кладбищем. Итак, пока я размышлял о значении этой близости, множество деталей всплыло у меня в памяти, помогая сосредоточить внимание на этой обители смерти: я вспомнил ту ночь, когда американцы, проходя со мной вдоль стены, услышали шум, который я приписал какому-то животному. Заброшенный склад находился почти рядом со склепом из черного мрамора, где покоился Альфред Шошар, основатель универсального магазина «Лувр». Но разве из-за этого можно было запретить персоналу посещать кладбище? Я бы только еще раз столкнулся с неспособностью наших руководителей понять, что лишь необычное решение, выходящее за рамки рационального, позволит справиться с подобного рода подрывной деятельностью. Кто сегодня упрекнул бы меня, что я не направил Мастерфайсу обстоятельного доклада и не обратился к нему с горячей просьбой, умоляя его остерегаться кладбища? Лучше было нанять двух детективов, неспособных (что вполне понятно) обнаружить связь между ростом и расширением транснациональной компании и подозрительным поведением двуличного администратора, колеблющегося заместителя генерального директора, невидимого обличителя, склонного к оккультизму генерального директора и словно околдованного директора по проблемам человеческих взаимоотношений. А вот вам, по существу, ключ к этой истории: понять ее умом невозможно. Невозможно! Следовательно, тот, кто упорно хотел добиться истины, должен был отказаться от строгой логики и научиться вглядываться в немыслимое, непостижимое, неестественное — короче говоря, он должен был дать волю воображению. А всякий знает, что воображение — это самое неравномерно распределенное в мире сокровище, самое редкое, но и самое опасное, а потому и самое преследуемое, выслеживаемое и скрываемое. Именно из-за отсутствия воображения, а вовсе не из-за чрезмерной алчности наши полководцы и проиграли это сражение. Чем поразительнее идея, чем больше она ошеломляет, тем больше она встречает сопротивления и тем больше надо иметь твердости, чтобы его сломить. Итак, я уверен, что, если бы люди, ответственные за руководство фирмой «Россериз и Митчелл», а также их банкиры, их министры, их советники смогли хоть на минуту подняться над собой, они согласились бы на необходимые жертвы. Увы! Они были на это совершенно неспособны. Они лишь задыхались от сарказма и беспомощно кудахтали: «Ах, дорогой мой, я расскажу вам презанятную историю, и совершенно достоверную! Наш директор по проблемам человеческих взаимоотношений — какой-то чудак! Послушать его, так нам следует немедленно мобилизовать все наши силы для изучения тайны кладбища, знаете, того самого, Пер-Лашез, там у них, во Франции, недалеко от здания нашего филиала из стекла и стали. И для чего, как вы думаете? Держу пари, не угадаете! Чтобы обнаружить автора этих дурацких текстов, о которых я рассказал вам по телефону на прошлой неделе, и узнать, не может ли это послужить поводом для увольнения некоторых служащих! Подумаешь, кладбище! Куда мы катимся, черт побери, если наши лучшие администраторы уже не могут без дрожи смотреть на венки, каменные кресты и позеленевшие бронзовые бюсты? У них слишком чувствительные нервы! Ну пусть бы этот директор по проблемам человеческих взаимоотношений хотя бы привел доказательства, разумные доводы! Так нет, ничуть не бывало! Послушать его, так нам нужно просить у нашего дорогого префекта разрешения закрыть кладбище на неделю и, вооружившись факелами и вилами, начать эксгумацию трупов! А для чего, спрашивается? Для того, чтобы открыть тайну обличителя фирмы „Россериз и Митчелл-Франс“! К черту его обличения! Если французы больше в нас не нуждаются, ну что ж, мы поедем в Испанию! Там по крайней мере каждый день устраивают процессии, у них повсюду выставлены распятия, и у каждого сотрудника на письменном столе статуэтка пресвятой девы! Уж там-то умеют Изгонять злых духов! Я надеюсь, дорогой министр, что все это не помешает вам получить, в виде исключения, участок земли в вечное пользование и быть похороненным на этом знаменитом кладбище! Но не будем больше говорить об этом, у нас еще много прекрасных дней впереди, чтобы производить и продавать грандиозное количество машин, а вам, дорогой министр, подписывать бесчисленные приказы, ха-ха-ха, бесчисленные приказы! А пока мы будем импортировать, экспортировать, производить, упаковывать, расти, и да здравствует соя, дорогой мой, хвала свекле, кукурузе и пшенице, а также свинине и говядине: мы импортируем лучшие куски — мякоть и ромштекс, вырезку и филе, антрекот, бифштекс и баранью ножку, сеньор, и баранью ножку, а экспортируем бычий хвост и желудок, грудинку, огузок и зашеину и постную лопатку, сеньор, и постную лопатку! Пропишем обездоленным массам суповую говядину, и да здравствует Восточное кладбище, ха-ха-ха, и его связь с нашей полнотелой красоткой „Россериз и Митчелл“ с пышным бюстом и жирным задом; выпьем же, дорогой министр, за здоровье нашего директора по проблемам человеческих взаимоотношений и в доказательство нашей признательности поможем ему и выхлопочем для него маленькую ямку в седьмом секторе на седьмом участке, между Элоизой и Абеляром[10], ха-ха-ха! И да здравствует наша красотка, пышный бюст и жирный зад!»

Нет, думал я печально, подходя к зданию фирмы, чего бы ни стоила моя интуиция, я все же боюсь, что ее высмеют эти господа. Поэтому, чтобы проверить до конца мою идею, я лучше перелезу вечером один через стену кладбища. Избави бог снова оказаться под властью тех, кто держит в руках золотые слитки и платежные ведомости: эти уже ничего не боятся. Но злые духи сделались настойчивыми: они вышли из своих убежищ и начали вынюхивать, что происходит за непроницаемыми дверями власть имущих. В общем, злые духи тоже осмелели.

Обличитель

Аберо с Центрального массива принадлежал к числу «прогрессистов». Он был заместителем директора по прогнозированию. В этот период обличений и появления трещины Аберо — бывший студент Горной школы, прельстившийся легкой наживой и перешедший в обширную сферу коммерции, — пользовался странной репутацией. Все знали, что он никогда не поднимется выше по служебной лестнице, ибо стал жертвой беспощадной самозащиты руководителей того времени, насмешливо вопрошавших: «Разве из ученого математика непременно должен выйти хороший торговец?» Как правило, этот тезис применялся к каждому, кто появлялся на предприятии в ореоле знаний, с солидным университетским багажом. Вот тут-то наши коммерсанты, разъедаемые жестокой завистью и грязным злословием, забывали о своих распрях, смыкали свои ряды и, приглушив взаимную вражду, кричали в кулуарах: «Подумаешь! Все как один восхищаются новичком и говорят: он кандидат юридических наук, лиценциат физики, доктор философии! Допустим, все это очень хорошо, но каким образом его ученость и культура помогут нам увеличить сбыт товаров? Сегодня нашим предприятиям нужны люди простые, те, кто трудятся, не мудрствуя лукаво! Вы думаете, это так легко — продавать? Ну что ж, пусть-ка он попробует, наш новичок! Пусть объедет наши поселки и предместья, пусть потрется среди миллионов потребителей на местах, тогда, быть может, он поймет, что, если хочешь торговать, не надо Залетать слишком высоко. К счастью, нашими фирмами управляют отнюдь не интеллектуалы, иначе что стало бы с нашим обществом потребления? Никто не сравнится с крепким и здравомыслящим администратором, который не растеряется при виде солнечного затмения и не впадет в мечтательность, глядя на порхающую бабочку; он не заглядывает далеко вперед, зато хорошо видит все, что происходит у него под носом, — видит, как мимо его дверей проносятся лопающиеся от обжорства моторизованные граждане и гражданки, направляясь в наши магазины. Да, правда, говорили эти сотрудники, занятые торговлей, мы с отвращением отворачивались от некогда почитаемых профессий и не терзали наши мозги бесполезными и постылыми науками, но мы узнали зато, чем надо торговать и как искусно упаковывать товары. Что же касается так называемой элиты, пусть она остается в своих лабораториях, пусть ищет способы усовершенствовать наши машины, наши приборы, наши средства коммуникации, наше больничное оборудование, моторы наших автомобилей и наши холодильники. Но пусть не суется в наши дела, в наши фирмы, в нашу торговлю, и не мешает нашему развитию и росту. Ведь мы не лезем преподавать вместо них!»

Таким образом Аберо был обезврежен, и фирма даже была ему благодарна за то, что он украшал своим присутствием совещания дирекции у Сен-Раме: последний никогда не упускал случая публично подчеркнуть широту своих взглядов, а также смелость своей системы подбора кадров, приводя в пример этого инженера из Горной школы. Итак, Аберо больше не вызывал опасений ни у кого из своих коллег, не считавших теперь зазорным уступить ему первенство в интеллектуальном плане: у нас-де есть один чертовски образованный тип, тем хуже для него, что он сюда попал. Таков был почетный смертный приговор, вынесенный сидевшему передо мной человеку со странным пронизывающим взглядом. Был ли он из «прогрессистов»? Об этом кое-где шли разговоры, и сам Аберо их не опровергал. В наше время всякое суждение о политических взглядах кого-либо из ответственных сотрудников весьма недостоверно. Разумеется, существуют левые партии, которые требуют более или менее радикального изменения общества, но теперь становится все труднее различать их сторонников внутри предприятий. Аберо и Ле Рантек были странно похожи друг на друга и в то же время похожи и на других своих коллег. Наверно, их роднило то, что все они «знали», как писал обличитель, и понимали необходимость применять известные методы управления. В те времена способность вести дискуссию об импорте нефти с заведующим отделом министерства экономики и финансов ценилась выше умения предсказать с помощью разностороннего анализа, какие политические и военные проблемы может вызвать энергетический кризис через двадцать или пятьдесят лет. Умение набросать широкую картину развития общества встречало, можно сказать, пренебрежение, а умение вычислить будущий курс лиры или кроны вызывало восхищение и давало смелому предсказателю право на руководящий пост. В ту пору политические взгляды отличались такой же неустойчивостью, как и курс западных валют. Многие административные сотрудники — дерзкие краснобаи, размахивавшие руками и жонглировавшие дешевыми парадоксами, — кричали на глазах у своего восхищенного патрона, что они сотрудничают и поддерживают левых. А тот в конце званого обеда шептал своим потрясенным слушательницам:

— Видите вон того молодого человека? Это мой ответственный секретарь, я предсказываю ему блестящее будущее, он получает чрезвычайно высокое жалованье для человека его возраста; так вот, дорогие мои, он член революционной партии социалистов. — И, радуясь произведенному эффекту, добавлял: — Сегодня нам нечего бояться левых; мы соорудили для великих держав мягкие кровати по их собственной мерке, с тонкими простынями и надушенными покрывалами; теперь нам могут угрожать только негры и мулаты. Однако, — заканчивал он, взмахнув рукой, — мы будем посылать им каждый год несколько тонн маргарина, а затем, в случае чего… хм, вы меня понимаете!

И босс громко хохотал, властно требуя внимания ответственного секретаря, которого ждало блестящее будущее, хотя тот и состоял в революционной партии социалистов. А молодой человек улыбался, скаля крепкие белые зубы.

Примирился ли Аберо со своим положением или еще надеялся отыграться? Хотел ли он, чтобы Рустэв выжил Сен-Раме? Я мало общался с ними и знал о нем лишь то, что уже рассказал.

— Не утруждайте себя объяснениями, для чего вы хотели меня видеть, — сказал Аберо, — я уже в курсе всего; к слову сказать, меня восхищает ваше умение убеждать: ведь Бриньон был решительно настроен против вас, а вернулся к нам в полном смятении, побежденный. Итак, насчет подражания голосу Сен-Раме мы договорились: каждый волен подчиниться или отказаться. Но мы решили сами немедленно приступить к самостоятельному расследованию… И мы надеемся, что, несмотря на недавнее повышение, вы примкнете к нам.

Аберо поглубже уселся в кресло и закурил тонкую сигару. Итак, он предлагал мне присоединиться к их группе. Это предложение открывало для меня новые перспективы, но требовало тонкой игры, ловкого лавирования между моими коллегами и главным штабом, который привлек меня в свои ряды. Сумею ли я выпутаться? Аберо угадал мои мысли.

— Я понимаю, вам будет нелегко сманеврировать и присоединиться к нам; теперь вы, может, слишком близки к генеральной дирекции, однако, за исключением злопамятного Ле Рантека, никто из нас не сомневается в ваших способностях и доброй воле; к тому же у нас общая и единственная цель: положить конец всем нелепостям и насмешкам, ибо, если они не прекратятся, никому уже не будет смешно.

— Вы правы, — медленно проговорил я, — но дайте мне немного подумать: наша беседа ведь несколько необычна. Заранее могу лишь сказать: я не вижу, почему бы сотрудничество с Сен-Раме и Рустэвом исключало для меня участие в ваших поисках.

— Что ж, — сказал Аберо, — хотите, мы обсудим вместе этот вопрос?

— Охотно, — ответил я сухо, раздраженный самоуверенностью и высокомерными нотками в голосе моего коллеги, — насколько я вас понял, вы решили поднять открытый мятеж против генеральной дирекции.

— Приблизительно так, но с той разницей, что наш мятеж, вопреки вашему определению, отнюдь не открытый. Наши действия, наше недовольство вытекают прежде всего из благих побуждений: как можно скорее вступить в борьбу с противником нашего предприятия; затем, наши решения не были нигде оглашены, и, будьте покойны, мы не собираемся распространять их в свитках, перевязанных зеленой с черным лентой, поэтому здесь нельзя говорить об открытом мятеже. Нас отстранили от участия в проведении операции, и мы не понимаем почему; поскольку за это время дела в нашей фирме, мягко говоря, отнюдь не наладились, мы по-прежнему в недоумении. К тому же мы много думали о появлении этих свитков, об их распространении, и некоторые факты кажутся нам очень странными. Так, мы пришли к заключению, что только люди — будь то один человек или несколько, — имеющие доступ к картотеке и к делам предприятия, могли пользоваться свободой передвижения, необходимой для подобного рода действий.

— Позвольте вам заметить, — возразил я, — что мы не дожидались ваших заключений для рассмотрения этой гипотезы и именно поэтому решили проверить всех, начиная с нас самих. Если бы вы довели ваше рассуждение до конца, то поступили бы, как я, и согласились все до одного — и по доброй воле — участвовать в подражании, чего от вас и требуют.

— Ваши слова, скорее, убеждают меня, что вы, да и вся генеральная дирекция потеряли голову: это подражание смехотворно и совершенно бессмысленно. Кто-то умело подражает голосу Сен-Раме, и вы надеетесь обнаружить его, требуя, чтобы все руководящие сотрудники фирмы участвовали в подобном балагане! Нас угнетает не сознание, что нас подозревают, а ощущение, что наша фирма понемногу теряет рычаги управления. Подозрения нас не пугают, но тогда принимайте реальные меры, делайте у нас обыски, проверяйте, как мы проводим время, допрашивайте наш персонал, наши семьи, наших друзей, но, бога ради, не теряйте больше времени и энергии на эти нелепые разговоры!

Аберо был прав. Слушая его, я ясно сознавал, в каком по меньшей мере нелепом виде выставила себя дирекция с самого начала. Захваченный водоворотом повседневных дел, оказавшись, сам того не желая, в самой гуще событий, я до сих пор лишь смутно испытывал это ощущение. Но теперь все сразу прояснилось в моем сознании. Поведение американцев, особенно Мастерфайса, обращения Сен-Раме к персоналу, приказ подражать голосу генерального директора — все это показалось мне тревожными симптомами растерянности. Встретив пронзительный взгляд Аберо, я устыдился, что согласился выполнить странную миссию, возложенную на меня вице-президентом, — но кто в наше время посмел бы отказаться? Аберо нарушил молчание:

— Моя точка зрения такова: нас сознательно и, разумеется, без нашего ведома отстранили от проведения операции. Повторяю, это моя личная точка зрения; кроме моей жены, вы единственный человек, кому я это высказал.

— За что же мне такая честь? — спросил я недоверчиво.

— Очень просто, дорогой директор по проблемам человеческих взаимоотношений, — ответил Аберо улыбаясь, — вы один можете мне помочь Я уверен, что вы были невольным свидетелем разных фактов, поступков, высказываний, которые мне теперь было бы очень важно проанализировать, и, уверяю вас, тогда многое бы прояснилось. Вы не сделали этого сами, потому что ваши обязанности затянули вас в самую гущу событий. Чтобы решить трудную проблему, надо как бы посмотреть на нее с высоты, потом взять разгон и ринуться вниз, подобно соколу… А теперь, — добавил он, как будто говоря сам с собой, — быть может, интересы предприятия, а значит, и наши, состоят не в том, чтобы осветить положение, а в том, чтобы сгустить краски и затемнить это дело, раз уж мы зашли так далеко.

— Так чего же вы ждете от меня, в конце концов?

Аберо секунду помедлил, потом встал, подошел к окну и, распахнув его, высунулся наружу.

— Что вы делали на днях в тупике Роне? — спросил он вдруг, резко повернувшись.

Я подскочил. Уж не играл ли он мной для собственной забавы с самого начала нашей встречи? Я сразу перешел в наступление.

— А вы? — ответил я резко. — Я видел, как вы вышли из таверны.

— Не сердитесь, я в самом деле был в этой таверне, захожу туда почти каждый вечер пропустить стаканчик после работы. Может, и вы с Селисом случайно нашли еще одну таверну в этом уголке?

— Прошу вас, — оборвал я его, — сейчас не время для шуток! Как знать, быть может, судьба «Россериз и Митчелл-Франс» в какой-то степени решается в эти минуты.

— Вы правильно заметили, дорогой друг, она решается и здесь, но в очень малой степени, ибо вы меня не разубедите, что она решается главным образом в другом месте.

— Где же?

— А вот где именно, мы должны не только найти, но и доказать, что это так, — ответил Аберо, — ибо в конце концов с помощью минимальной сообразительности и интуиции не так уж хитро догадаться, где она решается, но вот доказать — это совсем другой коленкор.

Я вдруг потерял терпение и решил осадить этого субъекта, обрушив на него одну из тех проповедей, которые-мне так хорошо удаются, благодаря чему я и занял свою высокую должность и укротил Ле Рантека и Бриньона. А этому Аберо, выпускнику Горной школы, зажатому в тиски нашими коммерсантами, я сказал следующее:

— Откуда в вас столько злобы и высокомерия, Аберо? Вы пытаетесь меня обойти и толкнуть в лагерь мятежников. И все почему? Потому что я вам мешаю. Вас одиннадцать, а вам хочется, чтобы было двенадцать; и вы просто беситесь, что я стою в стороне, вне вашего влияния. Ведь вы глава этой мятежной группировки, вы сбиваете всех с толку, желая отомстить им за ваши неудачи, за то, что они столкнули вас с пути к власти. Что вам понадобилось у нас? Да сумеете ли вы продать хотя бы один галстук? Ну где ваши прогнозы? Что вы предсказали? Что вы предвидите? Так вот, я вам скажу: вы предвидите, что, используя беспорядки, вы наверстаете упущенное. Быть может, вы и есть обличитель? Ваша логика, ваша хитрость, ваша злопамятность для этого очень подходящая закваска, вот почему вам с дьявольской изворотливостью удалось впрыснуть в утробу нашего предприятия изрядную дозу яда и неведомых вирусов. Вы много знаете, Аберо, и, как видно, у вас полно задних мыслей. Проповедуете ли вы ложь, чтобы выпытать правду, или вы и есть тот самый злоумышленник, которого мы разыскиваем? Я очень хорошо представляю себе, как вы сидите в номере отеля и строчите эти обличения, желчно насмехаясь над теми, кто «знает», потому что сами-то вы ничего не знаете. Почему вы не строите дорог и мостов: для улучшения транспорта и сбыта товаров? Что понадобилось горному инженеру в главном штабе нашей фирмы? А может, вы подосланы не вашими коллегами, а какой-нибудь политической партией? Может, вы решили использовать все средства, даже самые подлые, чтобы сокрушить нашу компанию и обмануть наших руководителей? Если так, вы окажетесь виновным — и вы, и ваши сообщники — в чудовищном преступлении. Общество потребления прочно стоит на ногах, Аберо! Чем же вы хотите его заменить? Я вижу в вас печальный образец крупного руководителя, скучающего буржуа, готового без конца злословить и разрушать, ничем при этом не рискуя, и в то же время желающего пользоваться всеми благами и наслаждаться жизнью, злоупотребляя свободами, которыми щедро одарило нас демократичное индустриальное общество. Теперь я открыл причину растущего у нас возбуждения: это вы его провоцируете. Ваша цель — дезорганизовать предприятие, чтобы затем реорганизовать его исключительно в собственных интересах. Вы ненавидите Анри Сен-Раме и водите за нос Рустэва и своих коллег. Однако теперь я облечен новой властью и на меня возложена миссия, которую я выполню во что бы то ни стало: я заставлю всех сотрудников администрации подражать голосу генерального директора. Мне не нужны ни ваши поучения, ни ваши советы, говорите прямо: готовы ли вы участвовать в этом, да или нет?

Стыдитесь, Аберо, вы оплевываете наши свободы, наше процветание, наш рост, наш cash-flow, наши staff and line, наш закон спроса и предложения, наше изобилие и благоденствие наших народов и нас самих. Посмотрите на себя — вы тощий или толстый, Аберо? Вы толстяк. Что вы едите, Аберо? Говяжье филе или хребтину? Вы едите филе. Что вы предпочитаете — зашеину или вырезку, Аберо? Вы предпочитаете вырезку. А разве вы не отталкиваете с отвращением бычий хвост или край, суповую говядину или огузок? Вы отталкиваете их. А какое у вас жалованье, Аберо, — ничтожно малое, убого среднее или чертовски высокое? Чертовски высокое, Аберо, оно вздымается до облаков, белых облаков, спокойно плывущих по голубому небу нашей цивилизации, которую вы хотите очернить, исполосовать безобразными молниями и уничтожить. И вы мечтаете, Аберо, что мир наш погибнет, на наших нефтяных скважинах запылают пожары, наши стада будут отравлены, свежие овощи завянут, а сухие превратятся в труху; наши фрукты сгниют, прекратится промышленное изготовление майонезов, наши замечательные живительные напитки станут безвкусными, и наши реки пересохнут! Вот о чем вы мечтаете, Аберо, но в ваших зловещих видениях вы не забываете построить себе Ноев ковчег и захватить с собой хорошую вырезку, кусок филе, ромштексы, бифштексы, спелые и сочные персики, а также горючее, лоты, буры, современные хирургические ножи, бургундские и рейнские вина, коньяки, арманьяки и шлюх со всего мира. А потом, Аберо, после потопа, вы причалите к берегам вашего хозяина Сатаны, и он вас отблагодарит. О, Аберо, я вижу вас с золотым трезубцем в руках и длинным зеленоватым хвостом, вижу, как вы шагаете по песчаным отмелям, которые были нашими океанами в те счастливые времена, когда люди весело производили, упаковывали, продавали, копили деньги, делали вклады и, весело напевая, занимались инвестициями и амортизацией! Так знайте же, Аберо, вы еще не победили: вы встретите на своем пути миллионы граждан и гражданок, возглавляемых тысячами директоров по проблемам человеческих взаимоотношений, которых направляют и воодушевляют сотни председателей и генеральных директоров компаний, коими в свою очередь мудро и твердо руководят десятки маршалов и глав государств, примирившихся ради общего дела с обнищанием своих народов; уж они-то, совещаясь на самом высоком уровне, найдут нужную тактику, чтобы уничтожить ваш золотой трезубец и отрубить вам зеленоватый хвост! Долой всех, кто пытается сокрушить наши гигантские американские и транснациональные предприятия! А теперь, господин заместитель директора по прогнозированию, на основании полномочий, данных мне нашими любимыми руководителями, во имя высших интересов нашей фирмы, так же как и ваших собственных, я требую, чтобы вы согласились подражать голосу Анри Сен-Раме, генерального директора фирмы «Россериз и Митчелл-Франс»! Что вы мне ответите?

— Я отвечу вам, — спокойно сказал Аберо, которого моя речь, по-видимому, ничуть не взволновала, — что вы просто не в своем уме. Я только что проверил впечатление нашего коллеги Ле Рантека, выводы которого мы напрасно недооценили, считая, что они вызваны минутной вспышкой озлобления. Теперь я вижу, что он не ошибался и его рассказ был совершенно точен. Он уверял, что вы говорили в таком тоне и таким языком, какие можно услышать лишь на театральной сцене или в сумасшедшем доме. По его словам, вы употребляли странные выражения, ваши глаза сверкали огнем, вы бессмысленно размахивали руками и поминутно бросали взгляды на окно, как будто в вашем больном мозгу возникла мысль ринуться вниз или выбросить за окно вашего собеседника. А Бриньон описал нам свой разговор с вами как настоящую пытку. Он в самом деле подумал, что вы на грани безумия, вы так его напугали, что он попытался подражать голосу директора несколько раз. А теперь и я сам услышал необыкновенные вещи. Не будем останавливаться на содержании вашей речи, сейчас бесполезно спорить, но ее форма настораживает и способна ошеломить любого человека, из любой страны, каковы бы ни были его должность, жалованье или национальность. Положительно что-то неладно на этом предприятии, и, если сопоставить три ваших смехотворных и бессвязных выступления с недавними речами Анри Сен-Раме, мы вправе забить тревогу, тем более теперь, когда Ле Рантек принес нам бесспорное доказательство, что наш главный штаб не только одобряет этот нелепый стиль речи, но восхищается и упивается им. Вас как будто даже повысили в должности в присутствии Ле Рантека после подобного приступа красноречия, когда вы сравнивали нас со средневековыми рыцарями! Отдаете ли вы себе отчет, в каком состоянии вы были несколько минут назад? К чему эта шутовская болтовня про вырезки, зашеины и свежие овощи? А помните мой зеленоватый хвост? Честное слово, вы переутомились, мой дорогой, и наши друзья Мастерфайс и Сен-Раме тоже. Хотелось бы знать, что втайне думает об этом такой уравновешенный человек, как Берни Ронсон? Рустэву, которому, как бы вы к нему ни относились, не откажешь в здравом смысле, теперь, верно, приходится нелегко. Неужели все это — следствие злосчастной трещины, этих обличений и других случайных обстоятельств? Послушайте, пора действовать, хватит вам пребывать в прострации, словно больному после кризиса! Я не принимаю всерьез отповедь, которой вы меня тут угостили, она бессвязна, все искажает, и это так непохоже на вас. Я всегда считал вас человеком, достойным уважения, хотя нам редко приходилось сталкиваться по служебным делам, и, думаю, вы могли бы стать превосходным директором по проблемам человеческих взаимоотношений, если бы требовали немного больше независимости от ваших начальников и вызывали интерес к этим проблемам у ваших коллег, склонных недооценивать их, как, впрочем, недооценивал и я сам. Что же в действительности происходит? Что сводит вас с ума и до такой степени волнует ваше руководство? Скажите мне правду об этом ночном бдении! Помогите нам, помогите нашему предприятию и его персоналу, ведь вы невольно подыгрываете тому дьяволу, которого вы считаете моим хозяином и лучшим другом, У нас, руководящих сотрудников, есть более важные дела, чем распутывать колдовские бредни. Присоединяйтесь к нашей группе, никто не станет принуждать вас отмежеваться от Сен-Раме и Мастерфайса. Если вы будете сотрудничать с нами — это и в их интересах, — тем успешнее вы будете им служить. Что вы думаете о моем предложении? Неужели я хоть чем-нибудь вас задел? Или был с вами невежлив? Какие мне привести доказательства моей доброй воли и искренности моего стремления объединить и поднять настроение наших коллег, которые, уверяю вас, совсем пали духом? Как предотвратить панику и беспорядок, угрожающие нашему предприятию?

Его слова тронули меня. Тем более что я был не подготовлен, чтобы отвечать моему собеседнику, так как разделял его мнение, что поведение и речи людей на нашем предприятии странно изменились. Ведь в день моего повышения я сразу заметил, как необычно вели себя наши руководители, да и сам я тоже. Но следовало ли сказать ему об этом? Если я сознаюсь, что произнес безумную речь, не подумает ли он, что я говорил так нарочно, с определенным расчетом? А может быть, Сен-Раме и Мастерфайс, вскочившие на ноги с криками «Назначим его! Назначим!» на глазах у оторопевшего Ле Рантека, сами сделали это с расчетом? И с каким расчетом? Мне было не по себе.

— Хотите, я открою окно? — спросил Аберо. — У вас очень жарко, так будет легче дышать.

— Да, я как раз собирался это сделать.

Я встал и, тяжело ступая, подошел к окну. Аберо последовал за мной. Я распахнул окно. Облокотившись на подоконник, мы стали смотреть на улицу Оберкампф, потом направо — на могилы и памятники кладбища.

— Вы заметили, как близко от кладбища находится тупик Роне? — спросил Аберо. — Совсем рядом.

Я вздрогнул. Этот человек был дьявольски хитер. Но на этот раз я не уклонился от ответа:

— Да, я заметил это как раз сегодня, между двенадцатью и двумя часами дня, и уверен, что ключ этой загадки спрятан на кладбище.

— Да-да, — подтвердил Аберо, — согласен с вами, но сознайтесь: вы все-таки странный человек — мгновенно переходите от необъяснимого возбуждения к поразительной трезвости суждений и выводов.

— Должно быть, я просто болен, — холодно ответил я, полностью овладев собой.

Аберо замолчал. Через несколько минут он отошел от окна и, остановившись посреди моего кабинета, спросил с обезоруживающим спокойствием:

— Так что же, вы согласны примкнуть к нашей группе, разумеется как один из руководящих сотрудников, а не в качестве директора по проблемам человеческих взаимоотношений?

— А вы, — ответил я не раздумывая, — согласны подражать голосу нашего генерального директора, ради чего я и решил сегодня вас повидать?

— О, если дело только за этим, — ответил он беспечно, — я даже серьезно тренировался; представьте, вчера вечером я развлекался тем, что звонил своим коллегам, подражая голосу генерального директора, и знаете, мне удалось всех одурачить. Сейчас я вам покажу. Что мне сказать?

— Право, не знаю, — ответил я, ошеломленный, — говорите что хотите.

— Ладно. Слушайте. — И он заговорил, подражая голосу Сен-Раме: — Господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений, я счастлив, что, несмотря на ваше щекотливое положение, вы согласились сотрудничать с нами. Теперь двенадцать руководящих сотрудников предприятия объединят свои способности и энергию — а это уже немало — и, без сомнения, достигнут моментальных и сенсационных результатов. Для начала я вас извещаю, что наше собрание состоится сегодня в девять часов вечера в заднем зале таверны «Гулим», в тупике Роне, неподалеку от Восточного кладбища. Там мы можем свободно обменяться мнениями и поделиться информацией о положении в нашей фирме. Желающие могут потом остаться поужинать. Каждый платит за себя. Я, Сен-Раме, с радостью констатирую, что ответственные сотрудники моего предприятия объединились, чтобы защитить его от вредоносных действий тех, кто стремится развязать нездоровые силы, таящиеся в каждом из нас. Мы были добрыми — нас хотят сделать злыми. Мы были непреклонными — нас хотят сделать мягкотелыми. Будь я обличителем, я пришел бы в ужас, узнав, что двенадцать самых сильных сторожевых псов фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» с нынешнего дня вышли на охоту и будут красться ночами по коридорам и галереям, по подземельям и катакомбам и ноздри их будут раздуваться, чуя запах моей серебристой шерсти; а завидев меня, они ощерят свои стальные белые клыки, припустятся за мной, выгибая спины и выбрасывая лапы, и будут гнать меня до самой преисподней, пока не настигнут и не разорвут в клочья. Ну как, это вас устраивает?

— Да, — ответил я, потрясенный.

Заместитель директора по прогнозированию вышел и тихонько притворил за собою дверь. Из этого подражания уже сочилась кровь.

Какой позор!

XVIII

Ровно в девять часов я постучался в дверь таверны «Гулим», в тупике Роне. В дверном окошке показалась голова со встрепанными волосами, и хриплый голос спросил:

— По чьему приглашению?

— По приглашению Аберо.

— Какой у вас номер?

— Что еще за номер?

— Вы один из двенадцати маниту «Россериз и Митчелл-Франс»?

— Не знаю, кого вы называете маниту, — ответил я нетерпеливо, — но я действительно работаю в этой компании.

— Тогда у вас должен быть номер.

— Мне не говорили ни о каком номере, Аберо просто пригласил меня на собрание. Он уже пришел?

— Да, маниту Аберо здесь.

— К черту ваших маниту! — воскликнул я. — Если Аберо здесь, сходите за ним и скажите, что его ждет директор по проблемам человеческих взаимоотношений.

— Ладно, скажу, — проворчал лохматый страж, — только странно, что у вас нет номера.

Пять минут спустя он вернулся вместе с Аберо. Окошечко в двери сухо щелкнуло, и в полумраке блеснули очки заместителя директора по прогнозированию.

— Да, это он, можете отпереть, — услышал я.

Тяжелая дверь беззвучно повернулась на петлях и тут же закрылась за моей спиной. Когда глаза мои привыкли к полумраку, царившему у входа, я не мог сдержать удивления при виде странного наряда Аберо: на нем был широкий темный плащ, спускавшийся до колен. Вместо галстука он нацепил пышный зеленый шелковый бант, какие мне случалось видеть у некоторых франтов, но я никак не мог себе представить такую штуку на шее у почтенного представителя правления компании. На плаще я заметил с левой стороны зеленый пластмассовый значок с черной цифрой 5. Аберо молча повел меня по длинному, похожему на трубу коридору, который, казалось, спускался куда-то в глубину, и, когда мы вышли в громадный зал причудливой формы, он все еще не произнес ни слова. Быть может, он не хотел пускаться в объяснения, которых я от него ждал, из-за стража, следовавшего за нами, пока мы не вошли в зал. Тут Аберо схватил меня под руку и увлек на красный бархатный диванчик. Убедившись, что никто его не слышит, он сказал шепотом:

— Извините меня за недоразумение с номером; хотя я не сомневался, что вы придете на наше собрание, полной уверенности у меня все же не было, и потому я не мог доверить вам шифр. Он очень прост; на работе мы будем впредь называть друг друга только по номерам, разумеется лишь когда речь пойдет о нашем расследовании. У вас будет номер седьмой. Каждый получает номер в порядке давности поступления в фирму «Россериз и Митчелл» Остальные ждут вас в заднем зале, арендованном мною для наших собраний. Они не были уверены, что вы примкнете к нам, и очень обрадуются вашему приходу.

— У меня к вам один вопрос, — сказал я, — что это за выдумка с «маниту»?

— А! — воскликнул Аберо. — Это придумал здешний привратник, славный парень, но чудак; он называет иногда клиентов «маниту», или заправилами, но не для того, чтобы придать им вес, а чтобы представить их чем-то вроде колдунов или магов, вы знаете, ведь таков точный смысл этого слова: маниту — великий колдун у индейских племен Северной Америки. Привратник знает, что я работаю у «Россериз и Митчелл», вот он и дал мне такое звание; наши коллеги, да и вы тоже, удостоились его, все мы возведены в сан маниту; что ж, сказать по правде, это звание нам подходит, — закончил он самодовольно.

Мы пересекли зал. За столиками в клубах табачного дыма сидели какие-то женщины и мужчины, но мне не удалось разглядеть их лица, однако меня поразило необычное для нашего времени количество мужчин с длинными остроконечными усами и женщин в длинных платьях и кружевных жабо. Я решил пошутить:

— Скажите, эта таверна случайно не клуб усачей?

— Молчите, — прошептал Аберо, — не вздумайте смеяться над ними и не говорите громко об усах или нарядах. Вы рискуете их оскорбить, и дело может кончиться потасовкой.

Я удивился, но прикусил язык и молча следовал за своим проводником, подумав, что, если эти люди способны рассердиться из-за такого пустяка, у них должен быть очень скверный характер. Аберо тихонько толкнул маленькую круглую дверку, и я почувствовал, что мы куда-то спускаемся. Мы шли с четверть часа по плохо освещенному коридору. Мне уже не хотелось разговаривать, и я бы не на шутку встревожился, попади я один в такое место, но силуэт шедшего впереди Аберо все время напоминал мне, что мы идем на собрание руководящих сотрудников фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Внезапно мой проводник остановился и сказал шепотом:

— Гардеробная. Вы должны надеть плащ, завязать бант и приколоть значок.

Я подчинился без возражений. К чему протестовать, если уж я зашел так далеко? Конечно, когда Аберо завязывал мне зеленый бант, я вовсе не считал, что мой костюм соответствует общепринятым правилам — ни этот плащ, накинутый на плечи, ни значок с цифрой 7, приколотый у меня на груди. Но если мои коллеги согласились на такой маскарад, если они, черт возьми, сочли нужным собираться в маскарадных костюмах, то с моей стороны было бы неучтиво отказаться выполнить их причуду, если, конечно, я не решу бросить эту затею, вернуться домой и сообщить по телефону Сен-Раме: «Руководящие сотрудники вашей фирмы посходили с ума». Не следует забывать, что я выполнял деловое поручение. В мою миссию входило проникнуть в группу взбунтовавшихся коллег, а значит, я должен подчиняться их правилам и применяться к их поведению. Наверно, у них были веские основания встречаться в «Гулиме», носить особую одежду и отличительные значки. Я не принимал участия в их совещаниях, и мне было трудно представить себе, что сотрудники вроде Бриньона, Селиса или Ле Рантека с легким сердцем согласились играть роль в этом фарсе, не имея на то тайных и существенных причин. Аберо оглядел меня с ног до головы, поправил мой бант и выразил удовлетворение:

— Вам больше, чем кому-либо из нас, идет этот наряд, многие вам будут завидовать. Следуйте за мной.

Мы направились к массивной квадратной двери, которую Аберо открыл, навалившись на нее всей тяжестью. И тут я увидел их всех. Они сидели Вокруг прямоугольного стола, в креслах с высокими спинками. Мое появление не вызвало никаких комментариев, никакого движения, никакого удивления. «За столь короткое время они здорово научились владеть собой, — подумал я. — Аберо имеет на них еще большее влияние, чем я предполагал. Вот дьявол!» Движением руки Аберо указал на предназначенное мне место: между Шавеньяком — номером 6 и Бриньоном — номером 8. Затем он уселся в кресло в конце стола, напротив Ле Рантека, который таким образом как бы оспаривал у него председательские права Аберо взял слово:

— Дорогие коллеги, позвольте мне выразить свою радость по поводу того, что нас теперь стало двенадцать, ибо это придает новый и совершенно особый характер нашему содружеству. Двенадцать — число отнюдь не нейтральное, а весьма многозначительное. Таким оно будет и для противника, которого мы преследуем, ибо таинственность — главный источник его силы и причина успеха. А так как мы решили нанести ему ответный удар на его же территории и его же оружием, для него далеко не безразлично, что ему противостоят двенадцать решительных сотрудников администрации, которые создали свою организацию, определенный ритуал, форму одежды, а скоро выработают и план действий. Меня радует также, что тот, чье появление у нас довело число участников нашей группы до двенадцати, не кто иной, как наш выдающийся директор по проблемам человеческих взаимоотношений.

При этих словах руководящие сотрудники подали наконец первые признаки жизни и закивали.

— Я не считаю, — заявил Аберо, — что напрасно потрачу время, если объясню нашему коллеге, что побудило нас установить некоторые правила, способные, без сомнения, удивить непосвященных. Речь идет о выборе места наших собраний, ношении значков и особенностях нашей одежды. Дорогой мой директор по человеческим взаимоотношениям, — слащавым тоном продолжал Аберо, — я вам признателен за то, что с той минуты, как вы проникли в таверну «Гулим», и до настоящего времени, когда вы очутились среди нас как полноправный член нашей группы, вы лишь изредка проявляли нетерпение. Если бы вы отказались примкнуть к нам, мы бы вас поняли, так как вы попали в такое окружение, которое может удивить всякого честного гражданина. Знайте же, друг мой, что, в то время как наши руководители и их наемные агенты делают неуклюжие попытки выяснить причины странного и мучительного положения, в котором оказалось наше предприятие, мы нашли правильный путь. Однако путь этот необычен. Он очень сложен и извилист, требует богатого воображения и ведет окольными, но верными путями к самому порогу нашего противника, Если до сих пор расследование ни к чему не привело, то причиной тому два равно чудовищных факта: а) тот, кто нападает на нашу фирму, видимо, уверен, что сумеет отвести от себя подозрения; б) причины его враждебных действий свидетельствуют о том, что это случай из ряда вон выходящий — было бы ошибкой искать их в банальном разочаровании или примитивной озлобленности. Выгнанный с работы сотрудник, желчный администратор, горсточка смутьянов — все это лишь мелкая сошка, не способная питать столь холодную, по-истине дьявольскую ненависть к нашей компании. Это убедило нас, что наши руководители не способны справиться с подобного рода злом. В последние дни мы были встревожены их странной вялостью, непонятной апатией и нерешительностью, прежде несвойственными нашим начальникам, которые не раз выказывали себя выдающимися финансистами и коммерсантами. Однако тут ими словно овладела болезненная пассивность. Как будто противник, прежде чем начать наступление, ввел в умы и сердца наших начальников какой-то вирус или впрыснул им подавляющее волю снадобье. Словом, он нападает исподтишка, коварно, и порой его действия смахивают на колдовство. Кроме того, мы считаем доказанным, что в подземельях нашей фирмы и в подземных — склепах кладбища скрываются тайны, которые необходимо раскрыть, если мы действительно хотим защитить нашу фирму. Вот почему, дорогой директор по проблемам человеческих взаимоотношений, мы избрали местом своих встреч таверну «Гулим», связанную глубокими извилистыми ходами с подземельем, которое мы вскоре обследуем. И кроме того, мы вынуждены твердо определить свой образ действий и подавить свою волю. Мы не привыкли иметь дело с тем, что выходит за рамки привычного, и, не имея определенного ритуала, могли бы потерпеть неудачу. Мы должны выковать в себе дух боевого отряда. Административные работники в их обычном виде: любезные, изысканные, в строгих костюмах — не подошли бы для такого дела. Вот почему вы сегодня, наверно, находите, что все мы очень изменились. И вы правы: мы уже не те, что были раньше. Не боясь показаться смешными, мы преступили некоторые границы. Мы надели плащи, банты и значки. Для чего служат военная форма и парадная одежда в армии, в церкви, на официальных церемониях, если не для того, чтобы священники, генералы, государственные мужи, верующие, солдаты, народ — все прониклись величием задач, которые призваны выполнять Страна, Армия и Церковь? Вы обратили внимание на наши цвета — зеленый и черный? Это те же цвета, что на ленте, обвязывающей свитки. Мы не боимся того, кто решил погубить нашу фирму: мы взяли себе его цвета. Мы сами подвергнем его наказанию, не дожидаясь вмешательства органов правосудия, которым было бы не под силу вести подобный процесс… А теперь наш коллега Ле Рантек подведет итог всему, что мы думаем об этом деле, после чего мы обсудим, какие меры следует принять. Желаете ли вы что-нибудь сказать, дорогой директор по проблемам человеческих взаимоотношений?

Вступительная речь Аберо произвела на меня сильное впечатление. Он развивал близкие мне идеи, которые давно возникли и у меня самого, но я ни разу не решился высказать их публично. Я был уверен, что нашему предприятию предстоит борьба со странным противником, и я сожалел, что наши руководители, которым явно не хватает смелости, не придают значения скрытым в человеке темным, неуправляемым силам, способным помутить рассудок. Еще до того, как появились первые симптомы умственного расстройства, я был сторонником принципа: ненормальная ситуация требует и ненормальной реакции. Скрежет, доносившийся в ту пору до ушей наших руководителей, производили не рычаги, регулирующие рост, распространение и накопления, и даже не недовольство или враждебность персонала — он раздавался извне. Извне, но откуда? Генеральный штаб в Де-Мойне получил досье своего французского филиала после того, как им завладела пресса, но и он остался глух к этой тревожной жалобе, к этому отчаянному крику, вырвавшемуся из самой глубины больного предприятия, он остался равнодушен к грозным волнам, сотрясавшим его основание. Вот почему, пренебрегая убогой мизансценой, придуманной моими коллегами, я сосредоточил внимание на их речах, и они меня очень заинтересовали. Коллеги мои не стали мне симпатичнее, но соображения, высказанные устами Аберо, показались мне очень здравыми и довольно тонкими. По существу, они, вероятно, были правы, решив, что им следует скинуть с себя привычную оболочку несносных, придирчивых, спесивых администраторов и надеть платье, в котором они почувствуют себя свободнее, приняв обличье охотников за дьяволом. Ибо теперь уже никто, и я в том числе, не сомневался, что противник, которого мы преследуем, перенял свои приемы у Сатаны. Я оценил то, что Аберо избрал столь трудный путь и сумел привлечь к делу коллег. Достижение немалое, и с этого вечера я уже не скрывал своего восхищения хитроумными приемами заместителя директора по прогнозированию. Моя ненависть к нему родилась позже, но она была следствием непредвиденной в ту пору перемены в моих взглядах и чувствах, вызванной ошеломляющим развитием событий. Но это уже другая история. На вопрос Аберо я ответил просто:

— Выслушав вас, я могу лишь высказать вам банальное одобрение, ибо оно опирается на мой собственный анализ фактов, который очень близок к вашему. Теперь я начинаю понимать, почему вы уделяете такое внимание самым мелким деталям и почему облачились в эти одежды. Я понимаю также, почему вы приняли по отношению ко мне некоторые предосторожности. И я на вас не в обиде, а так как в принципе мое сотрудничество с руководством должно продолжаться, я могу быть вам очень полезен, делясь с вами информацией, которая мне будет доступна.

— Благодарю вас от имени всех наших коллег, — сказал Аберо, — мы воспользуемся преимуществами, которые вы сможете нам предоставить благодаря вашему положению в фирме. А теперь я передаю слово номеру девять — мы должны привыкать к нашему шифру.

Ле Рантек, номер 9, рисуясь, заявил:

— Согласно нашему решению, принятому на последнем собрании, я добыл план подземелий под зданием фирмы благодаря своему другу, бывшему студенту Школы администраторов, который теперь работает у префекта, но прежде, чем я разверну перед вами этот план и начну давать пояснения, я думаю, было бы правильно, чтобы номер десять сделал краткое сообщение по хозяйственным вопросам. Я предлагаю это потому, что наше собрание затянется допоздна, потом мы будем ужинать, и, боюсь, его сообщение не встретит должного внимания. Как вы думаете, номер пять?

Номер 5 — Аберо — согласился, и слово было дано номеру 10 — Селису.

— Я хочу напомнить номеру семь, — сказал он, имея в виду меня, — впервые присутствующему на нашем совещании, а также номерам два, три и двенадцать, что они должны после собрания уплатить мне членские взносы, — последние, как видно, об этом забыли, а первый просто не знал. Установленная сумма взноса — полторы тысячи франков. Мы уже пошли на значительные расходы: двенадцать плащей, сшитых в ателье фирмы «Зарт и Ламю» на авеню Монтеня, из лучшего драпа, изготовленного в деревне Мадре-де-Диос, стоимостью тысяча сто франков штука; двенадцать бантов зеленого английского шелка стоимостью двести пятьдесят франков штука; двенадцать значков с выгравированной цифрой стоимостью восемь франков штука. В сумме это составляет шестнадцать тысяч двести девяносто шесть франков. Итак, остается всего тысяча семьсот четыре франка, из которых мы должны заплатить за аренду зала и гардероба, а также за ужин. Следовательно, у нас останется совсем немного денег. Однако, когда мы покроем расходы на одежду, я думаю, наши финансы будут в порядке, если мы сделаем еще один взнос. Каждому следовало бы внести завтра дополнительно пятьсот франков, это позволит нам работать до конца месяца в размеренном ритме: два собрания и два ужина в неделю плюс, возможно, два внеочередных собрания без ужина. Номер пять, вы согласны поставить на голосование мое предложение?

— Разумеется, — сказал Аберо, — до конца месяца мы покончим с этим делом.

Мы единогласно утвердили дополнительный взнос. Ле Рантек снова взял слово. Он развернул большой план и прикрепил его кнопками к стене.

— Дорогие коллеги, перед вами план подземных галерей, над которыми высится наше здание из стекла и стали. Всем известно, что под нашим городом проложена целая сеть подземных коридоров. Вот подземная галерея, которая тянется, извиваясь, под авеню Республики до самого Восточного кладбища, где она разветвляется по меньшей мере на тридцать второстепенных ходов. Вот коридор под улицей Амандье, а вот место, где мы с вами сейчас находимся, как раз над этим запутанным клубком разветвлений. А теперь откройте глаза и уши и посмотрите на эту толстую черную линию — она обозначает проем в стене как раз напротив нашего конференц-зала, который находится в подвале. Менее толстые линии обозначают другие выходы, поменьше первого, но и они позволяют пройти человеку среднего роста и телосложения. Чтобы убедиться в этом, достаточно взять сантиметр и свериться с масштабом. Итак, запомните, что под нашим зданием и, главное, под трещиной тянется коридор, вход в который был заделан строителями, сам же коридор цел и невредим и — следите за моим пальцем — круто спускается вниз, затем как будто расширяется и даже образует вот здесь нечто вроде зала или склепа, размеры которого я затрудняюсь определить, однако зал этот достаточно велик, чтобы вместить несколько человек и оборудование. Дальше коридор сужается до своего прежнего диаметра, долго петляет, подобно змее, и вдруг трижды расширяется, образуя один за другим три зала того же размера, что и первый; здесь, как мы видим, от него отходит как бы отросток, оканчивающийся тупиком. Дальше коридор тянется по прямой и выходит в громадный зал, раз в десять больше предыдущих. Но вот любопытное явление: дальше коридор расширяется и сам превращается в зал, в центре которого есть новый ход, напоминающий колодец, — он спускается отвесно, затем поворачивает, снова спускается, а потом поднимается вверх почти вертикально и выходит на вершину холма — конусообразного возвышения в виде маленькой подземной горки. От подножия этой остроконечной горки отходит, петляя, очень узкое ответвление, которое делает резкий поворот и поднимается прямо вверх, на поверхность земли, то есть проходит по прямой весь путь, который мы проделали, следуя из залов в галереи, из галерей в колодцы и, наконец, на горку. Знаете, куда она ведет? Прямо на Восточное кладбище — туда, где стоит великолепный склеп из черного и зеленого мрамора. Наша прогулка окончена, господа. Но прежде чем закончить свое сообщение, я открою вам, что направило нас на этот путь. Так же как в самых сложных задачах, отгадка тайны, связанной с нашей фирмой, проста, следовало лишь поразмыслить или, вернее, присмотреться. Присмотреться к чему? К тому, что цвета ленты, обвязанной вокруг свитков, те же, что и цвета склепа. И кто же, дорогие коллеги, это заметил? Номер пять, гулявший на днях по кладбищу. Наш противник, не удовлетворившись тем, что он напал на нас, захотел еще и посмеяться над нами! И это было его ошибкой. Он не мог предвидеть, что в один прекрасный день кто-нибудь из нас хлопнет себя по лбу и воскликнет: нашел! Эти цвета — черный и зеленый — наверняка что-то значат. Цвета склепа! Но почему цвета склепа? А теперь, может быть, продолжит наш дорогой номер пять?

— Охотно, — заговорил Тьери Аберо. — Меня давно преследует мысль, что этот склеп, кладбище и подземелья нашего здания могут быть как-то связаны с трещиной и с распространением свитков. Я сообщил о своих подозрениях Рустэву, но он не принял их всерьез. Мы решили посетить вечером тупик Роне и осмотреть наш заброшенный склад. Мы ничего там не обнаружили, но, по-видимому, этот склад следовало сторожить, ибо именно там хранился потом весь запас второй партии свитков. Этот случай укрепил мою уверенность в том, что территория, заключенная между зданием фирмы, тупиком Роне и кладбищем Пер-Лашез, и является полем боя. Но он убедил меня также, что бесполезно предупреждать об этом генеральную дирекцию, пребывающую в бездействии, свалив дело на двух частных сыщиков. И тогда у меня в голове зародился проект объединить наших руководящих сотрудников и приобщить их к моим планам. Одному человеку не под силу справиться с такой задачей хотя бы потому, что следует установить несколько наблюдательных постов. Мы это обсудим немного погодя. Я хочу задержать ваше внимание на склепе. Вполне возможно, что провокатор выбрал цвета этого склепа, сделав его как бы символом смерти и разрушения нашего предприятия. Быть может даже, склеп имеет и более серьезное значение; у меня есть кое-какие соображения на сей счет, но мы должны быть осторожны и не нарушать принятых правил. Черный склеп меня очень интересует, и, если бы я поддался искушению, я пошел бы еще разок взглянуть на него. Но это значило бы неосмотрительно оповестить противника о наших намерениях, и к тому же был риск, что нас прогонят с кладбища. Вы ведь знаете, что на кладбище много постоянных посетителей, которые скоро заметили бы, что мы слишком часто бродим вокруг этого склепа. Нет, вот что следует предпринять: надо организовать два-три похода в подземные галереи с соответствующим снаряжением. Я предлагаю завтра же ночью запереться в подвалах под зданием и осмотреть подземелья. Я сам постараюсь днем провести разведку. Если какой-нибудь из входов в подземные галереи был недавно вскрыт, это легко обнаружить. Как бы то ни было, нам нетрудно связаться друг с другом на работе, и завтра в восемь часов вечера вы будете знать все подробности будущей операции. А теперь начнем обсуждение.

Чувства, которые я испытывал в начале этого собрания, были сложны и противоречивы. С одной стороны, мне казалось, что все это сон — настолько догадки Аберо были схожи с моими. Моя интуиция меня не обманула. Я тоже понял, что царство мертвых играет в этой зловещей истории весьма существенную роль. С другой стороны, мне показалось, будто меня чего-то лишили: Сен-Раме едва ли станет прислушиваться к моим предложениям. В тот вечер, когда я сообщил ему о том, что Рустэв и его шайка разгуливают по улице Амандье, он предложил мне пойти отдохнуть. А ведь какую славу заслужил бы директор по проблемам человеческих взаимоотношений, если бы раскрыл тайну, будучи представителем самой могущественной транснациональной компании! Из всех сидевших за этим столом только Аберо был так же близок к истине, как и я, но я не извлек из этого никакой выгоды, никого не обошел по служебной лестнице. И наконец, я испытывал странное ощущение, понимая, что группа руководящих сотрудников вытесняет бессильную генеральную дирекцию, не способную защитить интересы фирмы. Такая перспектива не только не радовала, а скорее тревожила меня. Я вдруг почувствовал, что предпочитаю изящную и лукавую беспечность Анри Сен-Раме тупой англосаксонской агрессивности и отсутствию всякого романтизма моих коллег, меня отталкивало их яростное желание добиться успеха там, где, по их мнению, французские руководители могут оскандалиться. Я уже видел, как американцы, оценив действия своих французских администраторов, их хватку и достигнутые результаты, хвалят Аберо и его гвардию за инициативу и упрекают Сен-Раме за неумение использовать их сообразительность и энергию. Вызовет ли эта история перемещения в иерархической системе предприятия, думал я, и не в этом ли истинная цель Аберо? Возможность своего рода государственного переворота, который готовили руководящие сотрудники против Сен-Раме, ослабила мой энтузиазм, и я спрашивал себя: «Почему они поспешили вовлечь меня в свои ряды?» Может, они боялись, что я их выдам? А может, просто хотели впутать меня в эту историю, чтобы всегда иметь под рукой? Было бы странно, если б такой трезвый человек, как Аберо, не учел того, что я могу вести двойную игру. Но я отложил размышления на завтра, сказав себе, что главное — разоблачить провокатора, а потом у меня будет достаточно времени обдумать создавшуюся ситуацию. А так как я еще мало знал, каковы их догадки и планы, я спросил:

— Могу ли я узнать, что вы думаете о фактах и о том, как опознать нашего противника или противников?

— Это очень просто, — ответил Аберо. — Какой-то тип, обладающий незаурядной энергией и сообразительностью, вбил себе в голову погубить компанию «Россериз и Митчелл-Франс»; в чем тут причина — трудно сказать, но, действуя таким образом, он, по-видимому, хочет нанести удар самой идее транснациональной компании. Вот как он мог действовать — я консультировался с экспертами, и они подтвердили мои предположения, — он мог, либо рассчитав силу взрывного заряда, либо при помощи автогена, либо посредством водяной струи повредить опоры, поддерживающие здание: разрезать их или заставить осесть, и тогда стены дали бы трещины. Это нелегко, но вполне по силам злоумышленнику, хорошо знакомому с таким делом. Гражданские инженеры пробивают стены в заранее намеченном месте с удивительной точностью. В нашем случае, например, если бы взрыв повредил ту железобетонную опору, что стоит на повороте подземного хода, ведущего из склепа в соседний зал, он мог бы вызвать известную нам трещину, и его не было бы слышно снаружи. Одновременно злоумышленник распространяет среди сотрудников двусмысленные листовки, стараясь напустить побольше таинственности. Он хочет поразить наше воображение с помощью необычных приемов, которые застают наших руководителей врасплох. Он досконально знает все подземелья под зданием и чувствует себя там как рыба в воде. Наконец, он так прекрасно и так дерзко подражает голосу Анри Сен-Раме, что приводит всех в полное смятение, распространяя ложные сведения. Наши руководители в панике и не знают, что предпринять. Они либо скрывают, либо преуменьшают значение фактов и тем самым делают их более значительными или говорят о них насмешливо и несерьезно и тем самым усугубляют их. Так, например, в последние дни странное поведение нашего генерального директора и несвойственные ему речи травмировали персонал, ибо неестественно бодрое настроение тоже может нанести травму. Но, дорогой мой номер семь, я уверен, что мои коллеги горят нетерпением услышать от вас рассказ об обеде у Сен-Раме и о причинах, которые привели вас и наших американских друзей на улицу Оберкампф во время ночного бдения. Мы поняли, что усталость была не единственной причиной вашего обморока, когда вы вошли в большой мраморный зал. Не было ли это также следствием удивления, волнения, внезапного испуга? Что вы знаете доподлинно об этом ночном бдении? Наши догадки на этот счет туманны, а вы, сами того не подозревая, возможно, держите ключ к разгадке этого нелепого спектакля.

В голосе Аберо зазвучали инквизиторские нотки, которые мне не понравились, и я вдруг задал себе вопрос: не привлекли ли заговорщики меня в свою группу с тайной целью выведать, что организатором ночного бдения был не наш генеральный директор, а злоумышленник? Тут я вспомнил, что Сен-Раме просил меня вести эту игру без оглядки и что моя миссия состоит в том, чтобы разузнать и точно передать ему все действия и намерения сотрудников. Я подробно рассказал о событиях этой злосчастной ночи. Когда я закончил, мои коллеги несколько минут сидели молча. Наконец Аберо замогильным голосом подвел итог:

— Значит, все произошло так, как мы и думали, спектакль был организован злоумышленником, и все попались на эту удочку, — добавил он сквозь зубы, — все, во главе с руководителями! Какой позор! Спасибо, дорогой номер семь, что вы открыли нам глаза, а заодно и подтвердили мои подозрения. Сейчас у нас есть огромное преимущество перед нашим противником: внезапность действий. Он и не подозревает, что мы открыли место, где находится его логовище. Завтра же вечером мы выйдем на охоту. Пусть распространяет свои последние обличения — конец его близок. А скажите, кто назвал эти послания «обличениями»?

— Сен-Раме, — ответил я, — в ночь бдения у гроба.

— А, это очень интересно! — пробормотал Аберо и объявил: — Если больше ни у кого нет вопросов, нас ждет ужин! Завтра утром не удивляйтесь, что не увидите меня на работе. Я останусь дома, чтобы подготовить нашу ночную экспедицию; после обеда я пришлю вам инструкции.

Тут меня вдруг осенило, и я спросил, могу ли я продолжать сотрудничество с Рюменом и генеральной дирекцией.

— Оно будет нам только на руку, — ответил Аберо, именно так, как я и надеялся. — Не меняйте своего поведения, вы должны быть в курсе намерений дирекции и следить за настроениями персонала: ближайшие дни будут решающими во многих отношениях.

Все встали и последовали за Аберо, который медленно и величаво вышел из зала. Мы пошли по коридору, как и прежде слабо освещенному рассеянным фиолетовым светом, и мне показалось, что мы спускаемся в недра земли. Было жарко, но я не решался снять плащ. Я отдавал должное Аберо, сумевшему приобрести такую власть над своими коллегами. Мы шли гуськом в порядке номеров. Шавеньяк обернулся и послал мне вымученную улыбку, искаженную фиолетовым полусветом. По лицу его катился пот. Я, должно быть, как-то странно оскалился ему в ответ, ибо он тут же отвернулся. Так начался роковой поход сотрудников администрации «Россериз и Митчелл-Франс». Мы шагали друг за другом навстречу нашей судьбе, возглавляемые заместителем директора по прогнозированию. Наконец мы вышли в слабо освещенный обеденный зал, по форме напоминавший ротонду. В середине стоял круглый стол, а вокруг него — кресла, такие же, как и в зале, где было собрание. Возле каждого кресла стояли навытяжку высокие лакеи, бледные, усатые, у каждого белая салфетка, переброшенная через левую руку. Все они были в черных костюмах и белых рубашках.

— Господа, здесь довольно прохладно, давайте не будем снимать плащей, — остановившись, сказал Аберо.

И правда, здесь было свежо, вскоре у меня побежали мурашки по спине и закоченели руки. Мы расселись. Нам подали жареного кабана, и тощие лакеи наполнили вином тяжелые оловянные кубки. Непонятно откуда послышалась музыка, и Аберо поднял кубок.

— Выпьем за здоровье всех руководителей главных штабов западного мира и Японии!

Мы выпили. Тем временем лакеи с бескровными лицами поспешно разрезали кабана. Наши тарелки наполнились большими жирными кусками, и потоки вина полились в глотки руководящих сотрудников фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Аберо провозгласил тост за западные демократии. Тем временем бледные лакеи убрали наши тарелки и заменили их громадными мисками, в которых лежали толстые куски говядины. Все разгорячились, головы затуманились, и начался кутеж, за который наша дирекция, если б кто-нибудь случайно увидел нас, получила бы хороший нагоняй. Аберо поднял кубок в честь промышленных и коммерческих достижений Голландии, потом приветствовал выдающееся участие Бельгии в создании Общего рынка, затем поздравил Италию с ее экономическим чудом. Наконец, он произнес прочувствованный тост за Великобританию. А мы все пили. Мои коллеги разошлись. Каждый вставал и предлагал тост по своему вкусу. Наконец настала и моя очередь. Несмотря на всяческие ухищрения, я все же не мог совсем отказаться от вина и понемногу хмелел — голова у меня слегка кружилась и мысли туманились, что было, скорее, приятно и даже вызывало возбуждение. Итак, я встал и, держа кубок на уровне груди, произнес молитву:

— О Создатель, ты благословил рождение, расцвет и размножение громадных транснациональных и американских компаний, так даруй же нам силы, необходимые, чтобы их сохранить! Благодаря им число данных нам благ и количество товаров, изготовленных в этом грешном мире, увеличивается и скоро обеспечит пищей, одеждой, комфортом и отдыхом все человеческие существа, которые ты создал по образу и подобию твоему. Благодаря им, Создатель, международные финансы оздоровились, мужчины и женщины всего мира, невзирая на границы, национальную замкнутость и религиозную нетерпимость, подали друг другу руки в знак солидарности и братской любви. Ибо непреложен тот факт, Создатель, что, с тех пор как эти компании существуют и все более расширяют свое влияние, мир никогда еще не знал такого торжества честности и справедливости. Несомненно, что люди, которые правят судьбами этих компаний, никогда не были ближе, чем сегодня, к твоим апостолам, Создатель, и никогда не воплощали с такой полнотой твою доброту и человеколюбие. О Создатель, за то, что эти компании творят добро для нашего грешного мира, за то, что они не жалеют денег, чтобы облегчить жизнь страждущих или голодающих народов, они вызывают ненависть злопыхателей и завистников. И вот теперь может случиться, что распространение счастья на нашей планете будет остановлено из-за происков посланцев Сатаны. И я горячо молю тебя позаботиться, чтобы миролюбивые и бескорыстные деяния транснациональных компаний, единственная и сокровенная цель которых — лечить язвы, облегчать страдания, усмирять гнев и утешать обездоленных детей, не были уничтожены силами зла. О Создатель, изгнавший из храма торгашей, изгони из наших стен Сатану! Пусть твоя божественная доброта и всемогущество способствуют распространению и росту гигантских американских и транснациональных компаний, дающих хлеб алчущим, воду жаждущим, прохладу — страждущим от жары, тепло — страждущим от холода, а повсюду, где еще остались бесплодные и иссохшие земли, да вырастут многочисленные здания из стекла и стали, и да пребудут их казначеи под твоей защитой — охрани их от преследований мракобесов-разрушителей. Я пью за твое всемогущество, Создатель, и молю тебя милостиво простить прегрешения двенадцати руководящих сотрудников главного штаба, твоих смиренных слуг, которые собрались здесь этой ночью, чтобы попытаться своими слабыми силами отразить супостата и отбить его гнусное и безбожное нападение. Выпьем!

Мы выпили. Я прочел на их пьяных рожах, что моя молитва произвела впечатление. Итак, бог тоже будет с нами в эту ночь. Бриньон последним поднял свой кубок и закричал:

— Выпьем за Японию и порадуемся сооружению множества зданий из стекла и стали, которые прославляют и украшают этот благословенный архипелаг!

Мы выпили за индустриальное и коммерческое процветание Страны восходящего солнца. Некоторые из нас уже изрядно накачались, когда по знаку Аберо бледные лакеи распахнули двустворчатую дверь в одной из стен, чтобы впустить оркестр. У музыкантов были только духовые инструменты — наподобие тромбонов и охотничьих рожков. Музыка, заинтриговавшая меня в начале ужина, зазвучала снова, но на этот раз оглушительно громко. Аберо встал, хлопнул в ладоши и крикнул:

— Все в большой зал! Прошу!

Мы двинулись вереницей вслед за музыкантами, за нами — несколько бледных лакеев. Шли мы тем же длинным коридором, освещенным фиолетовым светом, только в обратном направлении, и наконец под грохот оркестра вступили в большой зал неправильной формы. Навстречу нам вышли женщины с высокими прическами, в длинных платьях, с суровыми лицами и пышными бюстами, затянутые в корсеты. Музыканты с еще большим жаром наяривали странный мотив в ритме то ли польки, то ли мазурки. К сожалению, у этой мелодии не было слов, и вдруг в порыве вдохновения я выступил вперед и окликнул Аберо, который двигался в объятиях пожилой, дородной матроны:

— Эй, номер пять, как жалко, что такая меланхоличная, пожалуй, даже роковая мелодия звучит без слов! А у меня в голове вертятся простые забавные слова. Хотите послушать?

— Отличная идея, номер семь! — с энтузиазмом подхватил Аберо. — Господа, — закричал он, продолжая кружиться, — номер семь сейчас будет импровизировать! Да здравствует номер семь!

Музыканты окружили меня, и я запел слова, которые в этот необычный вечер неожиданно родились в моей голове. Они подчинились ритму и слились с музыкой, словно она была создана для них. Тем, кто лечит меня и окружает заботами, да и вообще всем, кто когда-нибудь прочтет мои записки, я от души советую напевать эту песню в минуты подавленности и безотчетной тоски.

Ха-ха!

Импортируем, экспортируем,

производим и пакуем,

продаем и растем,

хвала тебе, свекла,

хвала тебе, соя,

слава, слава зерновым,

кукурузе и пшенице,

ура свинине и говядине.

Импортируем

лучшие куски:

вырезку, и антрекот,

и бифштекс, и филе,

и баранью ножку,

сеньор,

и баранью ножку;

экспортируем

бычий хвост, и хрящи,

и грудинку, и огузок,

суповое мясо, и зашеину,

и постную лопатку,

сеньор,

и постную лопатку;

ха-ха,

да здравствует Восточное кладбище,

да здравствует красотка «Россериз и Митчелл»,

пышный бюст и жирный зад,

пышный бюст и жирный зад.

Моя песня имела шумный успех. Припев подхватывали хором и лакеи с мучнистыми лицами, и затянутые в корсеты высокомерные матроны, и музыканты, и руководящие сотрудники нашей фирмы — их голоса гулко отдавались под сводами «Гулима». А когда эта бурная ночь закончилась шествием перед входом в здание «Россериз и Митчелл-Франс» на глазах у ошеломленного ночного сторожа, мы все еще продолжали петь, указывая на высокое здание из стекла и стали: «Здравствуй, красотка! Пышный бюст и жирный зад! Пышный бюст и жирный зад!»

Когда такси развозили нас по домам, занимался восход. День, который он предвещал, сулил нам много испытаний и тревог.

XIX

В десять часов утра меня разбудил телефонный звонок. Голова у меня трещала от жестокой мигрени, и я с трудом дотащился до телефона. Звонил Сен-Раме: он удивился, что меня нет на работе, и, довольно резко выразив свое недовольство, потребовал, чтобы я как можно скорее пришел к нему, ибо, подчеркнул он, в это утро произошли новые события. Я вяло запротестовал, ссылаясь на недомогание, но он довольно сухо перебил меня, велел быть у него в кабинете ровно в одиннадцать и повесил трубку, пренебрегая обычными формами вежливости. У меня оставался час — достаточно, чтобы привести себя в порядок и доехать, но явно недостаточно, чтобы рассеялись ночные пары, туманившие мне голову. Я проглотил таблетку от головной боли, принял почти холодный душ, выпил кофе и вызвал такси. Поджидая его, я пытался разобраться в собственных мыслях. Прежде чем предстать перед генеральным директором, очень важно было решить, как вести себя с ним. Надо подробно пересказывать все события этой ночи, или, наоборот, скрыть их, или дать в сжатом виде? Чем вызвано его неприкрытое раздражение по поводу того, что меня не было в девять часов? Ведь он знает: я человек добросовестный, преданный и по его же совету примкнул к мятежной группе. Такси прибыло без задержки, и всю дорогу я рассматривал эту проблему со всех точек зрения. Выходя из машины перед главным входом, я принял решение неукоснительно соблюдать официальную, узаконенную иерархию.

Головная боль моя прошла, и я почувствовал благотворное действие крепкого кофе. Я вошел в лифт, поднялся прямо на этаж генеральной дирекции. Сен-Раме тотчас принял меня. Но он был не один: Мастерфайс, Ронсон, Рустэв, Рюмен и два детектива уже находились в его кабинете, и все были явно возбуждены. Они бросали на меня укоризненные взгляды, должно быть потому, что на нашу фирму свалились новые неприятности, а директор по проблемам человеческих взаимоотношений нежится в постели, вместо того чтобы быть на своем посту.

Стол генерального директора был завален газетами и письмами, и из этой груды бумаг торчал свиток, перевязанный зеленой с черным лентой. Я понял, чем было вызвано нетерпение Сен-Раме, сухость и лаконизм нашего телефонного разговора. Появилось третье обличение.

ЧТО ЗНАЮТ ТЕ, КТО УПРАВЛЯЕТ ФИРМОЙ «РОССЕРИЗ И МИТЧЕЛЛ»?

Они знают, кроме всего прочего, что такое самофинансирование и самоорганизация. Ибо рядовые сотрудники и работники административного аппарата, не входящие в главный штаб, могут сколько угодно вопить и вызывать беспорядки — ни те, ни другие не имеют понятия об ответственности, лежащей на представителях генеральной дирекции наших предприятий, которые должны неусыпно следить за постоянной занятостью и выплатой заработной платы, без чего сотрудники и сотрудницы, их семьи — дети и старики — были бы обречены на голод и жили бы под угрозой великих бедствий. Наша эпоха отличается неблагодарностью по отношению к тем, кто, находясь в самом сердце предприятий, администраций и правительств, овладел сложнейшими теориями и труднейшим механизмом управления, породившими невиданный прогресс нашей цивилизации. Впрочем, эта неблагодарность проистекает из глубокого невежества, которое, вследствие странного парадокса, свойственно в наши дни огромному большинству людей. Вот почему полезно время от времени напоминать — если уж не объяснять — несколько важнейших понятий, которые являются основой счастливой жизни народов в нашу индустриальную эпоху. А понятия эти — «cash-flow», «staff and line» и «интегрированное управление». Миллионы рабочих, служащих, сотрудников среднего и высшего административного аппарата каждое утро вливаются в ворота и подъезды наших великолепных фирм, как будто иначе и быть не может, как будто — благодаря ежедневно повторяющемуся чуду или какому-то закону природы — эти стены, конторы, машины построены здесь по воле святого духа, чтобы предоставить им работу, заработную плату, оплачиваемый отпуск и массу других материальных и духовных радостей! Ни одной из этих женщин и ни одному из этих мужчин не придет в голову задать себе вопрос: что стало бы с этими стенами, с этими конторами, с этими машинами, с этой заработной платой и всеми благами без хорошего cash-flow, разумного staff and line и твердой системы интегрированного управления? А что думают о cash-flow работницы и работники, которые целый день слышат разговоры о нем, как они себе его представляют? В общем и целом они представляют себе, что cash-flow означает приток денег. Согласно этому определению, cash-flow в семейном бюджете, например, — это наличные деньги, которые остаются после того, как оплачены все расходы. Нет, вы только подумайте! Видите, куда нас заводит пресвятая вульгаризация! Будь это определением правильным, разве людям приходилось бы так долго изучать специальные научные труды и вводить понятие cash-flow в учебные курсы великих американских профессоров и их знаменитых немецких, японских и голландских последователей? Нет! По правде сказать, cash-flow — понятие более высокое и более неуловимое, и определить его может лишь тот, кто обладает безупречным опытом управления и врожденной способностью к современной высшей административной деятельности. Вот Анри Сен-Раме, наш генеральный директор, который, быть может, станет первым европейцем, поднявшимся на пост президента громадной американской и транснациональной компании, знает, что такое cash-flow предприятия. Да будет угодно небу, чтобы этот текст, несмотря на свою вынужденную сжатость, послужил примирению массы рядовых сотрудников, которыми управляют, с горсткой тех, кто ими управляет, хотя бы в том, что касается cash-flow. Итак, что же на самом деле знают о cash-flow те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл»? Скажем так — они могут точно и откровенно ответить на следующие вопросы: Откуда берутся доходы компании? От продажи машин, которые она производит. На что идут эти доходы? Прежде всего, на оплату счетов от поставщиков. Затем на заработную плату рабочим, служащим, техникам и административному персоналу. Потом эти доходы служат для оплаты использованной энергии, горючего и т. д. Наконец, эти денежные средства служат для оплаты общих расходов. После чего оставшуюся сумму используют на покрытие амортизации и создание некоторых запасов. В конце концов остаются еще кое-какие деньги — это и называется прибылью. Кончаются ли на этом познания Сен-Раме? Ничуть не бывало. В его обязанности входит еще немало умственных упражнений. Что же он будет делать дальше? Он подсчитает эту прибыль и разделит на три части: одна пойдет на уплату налогов (вот откуда пошло выражение, часто непонятное рядовым служащим: прибыль до или после вычета налогов), вторая часть предназначается для акционеров, пайщиков и администраторов в виде тантьем и дивидендов. А что такое тантьемы? Сен-Раме это знает. Он знает, что это определенное чис* ло частей от известной суммы. А дивиденд? Ну что ж, дивиденд, или делимое, — это понятие, противоположное делителю. Это количество прибыли, или проценты, которые приходятся на долю каждого акционера. Чтобы получить ее, достаточно произвести деление, однако и это надо знать. Третью часть прибыли предприятие оставляет себе в виде резервов, которые в свою очередь делятся на резервы, определенные по закону, и на резервы, определенные уставом компании. Вот теперь мы приближаемся к cash-flow — к маленькому сердечку каждой компании, которое бьется внутри большого сердца. Мы только что говорили, что предприятие продало свои машины, получило выручку от этой продажи, оставило себе сумму, в которую вошли амортизация, стоимость запасов и нераспределенная часть прибыли, помещенная в резервные фонды. Эти деньги, эти звонкие монетки, которые предприятие никому не должно отдавать, — его собственность, оно кладет их в собственную кассу, и они служат источником самофинансирования. Это значит, что предприятие, не прибегая к помощи третьих лиц, к займам у банков или у частных кредиторов, сможет покупать новые участки, возводить новые здания, приобретать новые машины, финансировать исследования — короче говоря, инвестировать капитал. Вот что обозначается термином cash-flow. Это свободная сумма денег, находящаяся в полном распоряжении предприятия, положившего ее в свою кассу. Можно подумать, будто знания Сен-Раме о cash-flow этим ограничиваются, что уже было бы неплохо, но наш генеральный директор и его пэры знают еще больше, и в частности никто не сравнится с ними в умении разумно использовать свой cash-flow. Что же они знают еще, черт возьми? А вот что: они долго размышляли и спрашивали себя: каким образом наш cash-flow может принести человечеству максимальную пользу? И однажды, хлопнув себя по широким и выпуклым лбам, они ответили: увеличиваясь. Здесь не следует поддаваться первому впечатлению, будто ответ этот упрощает дело, ибо, по правде говоря, вовсе не обязательно отвечать именно так. Можно было бы сказать: уменьшаясь.

Поскольку пресловутый cash-flow состоит из суммы, идущей на амортизацию, и нераспределенной прибыли, это значит, что чем меньше амортизировать, тем больше можно распределить прибылей и тем меньше останется денег в кассе для самофинансирования. Однако мы видели, что амортизировать — это значит включать в себестоимость машин стоимость износа станков, помещений и т. д.; следовательно, чем быстрее амортизировать, тем выше будет стоимость машин, а чем больше сумма непосредственных прибылей, тем меньше акционеры предприятия получат денег. И вот cash-flow становится основным источником для инвестиций. Словом, благодаря ловкости Сен-Раме и его пэров мир стал свидетелем неожиданного и захватывающего зрелища: чем больше растут предприятия, чем больше увеличивается их cash-flow, тем больше повышаются цены на продукцию и тем медленнее растут прибыли, распределяемые среди акционеров. Сен-Раме и его пэры нашли решение проблемы изобилия и благоденствия западного общества: вместо того чтобы использовать деньги для производства и строительства, само производство и строительство становятся средством производства денег. Отныне было бы наивно и бесполезно изучать размеры прибылей, чтобы судить о здоровье предприятия. Если официально распределенные прибыли скудны, то теперь значение имеет не кривая роста прибылей, а кривая роста cash-flow, то есть самофинансирование инвестиций. Ну как, понятно? Теперь вы уяснили себе, что cash-flow не просто поток денег, служащий для оплаты cash (наличными)? Сен-Раме днем и ночью бодрствует, охраняя истоки обильного и благодетельного cash-flow фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Те, кто в Японии, Греции, Голландии, Западной Германии и в других местах управляют бесчисленными филиалами «Россериз и Митчелл», чьи здания из стекла и стали вздымаются во всех странах мира, тоже бодрствуют, охраняя каждый свой cash-flow. И все эти cash-flow подсчитываются, соединяются вместе — там, в Де-Мойне, штате Айова — великолепном штате Северной Америки, — и образуют единый поток — могучий, величественный cash-flow, он извивается по всей планете, омывает равнины французского Прованса, ласкает крутые склоны итальянских Альп, наводняет Шварцвальд, вливается в фьорды Скандинавии, окружает Йоркшир, добирается до Ботнического залива, затопляет Японию, Австралийский континент, затем орошает долину Амазонки и Анды, возвращается в Вашингтон и тут внезапно куда-то утекает и исчезает на глазах у миллионов ошеломленных людей. Таков поток cash-flow, в чьих теплых водах западные народы, привыкшие к росту заработной платы и цен, полощутся и освежаются, не опасаясь крупных акул, которые рыщут под защитой экзотических водяных лилий. Да, уж кому, как не Сен-Раме, знать, что такое cash-flow! Быть может, прочитав эти строки, вы почувствуете, что в глубине вашего сердца пробуждается немного сочувствия и признательности к людям, которые, подобно вашему генеральному директору, жертвуют своим досугом и радостями семейной жизни ради роста, развития стабильности, занятости, устойчивого жизненного уровня, неустанно следя за поступлением cash-flow.

Значит ли это, что Сен-Раме приходится заниматься только cash-flow? Разумеется, нет: ведь ему надо еще продумать расстановку кадров и организовать работу на своем предприятии. Еще совсем недавно отношения между высшими и низшими служащими в фирме были просто точным отражением системы экономики, которая и сама была еще примитивной. Но в постиндустриальный век, когда денежные и коммерческие связи приобрели мировые масштабы и перешагнули через границы территорий отдельных государств, оказалось, что обычный человеческий мозг уже не справляется с проблемами товарооборота. Законы банковских и экономических операций стали доступны лишь небольшой группе гениальных мыслителей, и эти внезапно повысившиеся требования к интеллектуальному уровню руководителей отразились на внутренней структуре предприятий. Таким образом, наша компания «Россериз и Митчелл», которая указала путь развития cash-flow, сегодня выводит на дорогу staff and line — систему, позволяющую персоналу работать, жить счастливо и подчиняться справедливым законам. Как могли бы жить все эти веселые и беззаботные женщины и мужчины, заполняющие наши громадные американские и транснациональные предприятия, если бы не была изобретена система staff and line? К счастью, Сен-Раме и его пэры сумели вдохнуть в эти фирмы человеческое тепло, необходимое для внутренней атмосферы компании. И здесь они тоже искали и нашли. Что же они открыли? Они открыли, что такая организация командования и разделения ответственности, какую создали военные всех стран на протяжении веков, оказалась в конце концов более тонкой и более эффективной, чем принято считать, и если применить ее на крупных предприятиях, то они способны творить чудеса. Тогда решили отделить директоров и функциональные кадры от оперативных. Функциональные кадры — это эксперты, советники. Они существуют лишь для выполнения своих функций, а не для производственных операций, в которых они никогда не участвуют. Производственные операции выполняют оперативные кадры. Какой-нибудь генерал из генерального штаба маршала Фоша был функционером. Петен в Вердене — оперативником. Первый был в штабе, а второй — в строю. В нашей фирме «Россериз и Митчелл-Франс» Сен-Раме окружают двенадцать высших администраторов, которые с утра до вечера проводят экспертизы и дают консультации и таким образом вносят громадный вклад в развитие и успехи фирмы. Они составляют то, что называется вульгарно staff — штаб. Рядовые служащие так и называют руководящих сотрудников администрации. Остальные: начальники отделов, директора заводов, коммерческих предприятий — одним словом, те, кто изготовляет, упаковывает и продает машины, — заняты оперативной работой. Они находятся on line — так сказать, на линии фронта, в строю, — и подчиняются непосредственно генеральному директору. Анри Сен-Раме сумел организовать такую систему, он успешно управляет ею, и благодаря его искусству на нашем предприятии царят согласие и радость. У кого же он этому научился? У Дугласа Макгрегора, который еще недавно преподавал в Массачусетском технологическом институте эти высокие революционные принципы, основанные на сочетании роста фирмы и рентабельности ее капитала с энтузиазмом в работе и братскими отношениями между служащими. Это краткий обзор того, что знает наш генеральный директор. Конечно, не следовало бы прерывать на этом перечень его достижений, ибо Сен-Раме знает еще и многое другое — особенно со времени появления колоссальных электронно-вычислительных машин, породивших систему интегрированного управления и управления с помощью телевидения. Благодаря тем, кто вооружен знаниями, решение административных задач станет все более централизованным, оперативные же решения — все более децентрализованными. Мужчины и женщины, освобожденные таким образом от прежней, отупляющей работы, посвятят себя занятиям, требующим ума и воображения. Я надеюсь, что теперь воодушевление персонала «Россериз и Митчелл-Франс» предельно возрастет. А пока помолимся богу, чтобы наше общество выиграло экономическую войну во имя великого процветания всего человечества, и попросим его сохранить в добром здравии руководителей, которые неустанно следят за нашим ростом и прогрессом. Слегка приоткрыв, какие глубины им приходится познавать и какое они несут бремя, я стремился лишь вызвать к ним еще большее уважение.

Пока я читал, командование «Россериз и Митчелл» хранило молчание, что можно было истолковать либо как знак уважения ко мне, либо как выражение недовольства. Обычно, если лицо, занимающее высокий пост, приходит на совещание с опозданием, принято знакомить его с основными вопросами, стоявшими на обсуждении. Но хотя я недавно получил повышение и выслушал за эти дни немало поздравлений, я не рассчитывал на такую возможность. Во всяком случае, директор по проблемам человеческих взаимоотношений, который нежится в постели в то время, когда появляется третье обличение, заслуживает того, чтобы ему указали на серьезность его проступка. Вот почему, очень смущенный, я осторожно положил свиток на стол Сен-Раме. Все ждали, пока я заговорю, и это усугубило мое замешательство. Прошло две-три минуты, и я, как нашкодивший мальчишка, робко спросил:

— Как же его распространили на этот раз?

Сен-Раме ответил:

— Сегодня ночью на досках для объявлений, что висят на каждом этаже, были расклеены листки, извещавшие, что в большом нижнем конференц-зале приготовлен запас свитков для желающих их прочесть. Сторожа все предусмотрели, но не догадались перечитать сообщения, объявления, рекламы, которыми постоянно пестрят эти доски; провокатор шел на заведомый риск: ведь его могли схватить с поличным, но ему пришлось расклеить всего одиннадцать объявлений, что же касается того, как и когда он сумел накопить запас свитков в подземелье, — это пока остается тайной.

При этих словах я вспомнил безумную ночь, которую провели администраторы главного штаба, решившие сосредоточить свои поиски на кладбище и в подземелье. Я подумал, что обличителю удалось найти секретный вход под его темные своды, и почувствовал, как трудно вести двойную игру, если ты к этому не привык. Властный голос Мастерфайса отрезвил меня:

— Ну, что же вы думаете об этом тексте? И о ситуации, которую он создает?

Теперь я окончательно проснулся, это новое событие оживило мой мозг, и я приступил к анализу, по-видимому довольно тонкому, так как он заинтересовал моих слушателей. Вот сжатое изложение того, что я сказал:

— Господа, надо отметить, что это послание гораздо длиннее предыдущих и что оно написано как бы на одном дыхании, это отчаянная попытка сделать завершающий обзор некоторых основных вопросов — таких, как cash-flow, staff and line и информативное интегрированное управление с помощью телевидения. Послания следуют по стремительно восходящей кривой: в первом с юмором и иронией трактуются общие вопросы экономики, так что можно подумать, будто автор просто развлекается, а главное, что он не спешит — он не торопится, заметьте это, господа, он исподволь готовит нападение. Ритм второго послания ускоряется, и, хотя в нем еще видна ирония, стиль порой нарушается и выходит за намеченные автором рамки; за первым двусмысленным текстом следует второй, более многозначительный, — вспомните, например, выражения вроде «крупные соленые слезы», как будто невольно вырвавшиеся у автора и не соответствующие сухому стилю и резкой иронии первого послания. В третьем, мне кажется, автор торопится, у него мало времени, и он уже не затрудняет себя украшательством. Текст, который я только что прочел, недвусмыслен, его автор прямо идет к цели, он открыто насмехается над нашим генеральным директором и в его лице — над руководителями всех транснациональных фирм, над мировым сообществом технократов. Конец этого текста сокращен и дописан кое-как. Создается впечатление, что автору хотелось бы гораздо подробнее изложить особенности системы организации staff and line и информативного управления, но он вынужден действовать наспех, чтобы как можно скорее нанести удар. Вот что интересно, господа. Отметим попутно, что эта эволюция текстов тесно связана со способами их распространения: так, например, первое послание было разложено повсюду, почти небрежно, с полным спокойствием, в каждом кабинете, на каждом столе, человеком, прекрасно знавшим все подробности внутренней жизни предприятия. Второе послание было отправлено очень хитрым и окольным путем. И наконец, третье доведено до сведения персонала с помощью обходного маневра, как бы рикошетом и с наименьшим риском для нашего противника, так как ему надо было лишь, выбрав подходящую минуту, сложить свои свитки внизу и расклеить одиннадцать объявлений. Он прекрасно знал, что сотрудники отправятся за свитками хотя бы из чистого любопытства, а дирекция не сможет этого запретить, не подвергая себя неприятностям и даже насмешкам. Подведем итог: эти послания как по своему содержанию и стилю, так и по способам их распространения свидетельствуют о том, что провокатор начинает выдыхаться. А это может обозначать, что: а) наши усилия и усилия наших детективов не пропали даром, и противнику становится все труднее строить свои козни и действовать внутри предприятия; б) конец его ближе, чем кажется; он торопится и тем показывает нам, что и сам в этом уверен. Как знать, возможно, этот свиток — последний.

Во время моего сообщения Сен-Раме тихонько постукивал очками о кожаный бювар, задумчиво устремив взор куда-то вдаль. Он отозвался на мою речь, опередив Мастерфайса, и произнес тихим, совершенно несвойственным ему голосом:

— Дорогой друг, я не собираюсь оспаривать победу, которая, возможно, будет принадлежать вам одному, но хочу лишь уверить вас, что с тех пор, как управляю фирмой, я редко встречал сотрудника, который за столь короткое время проявил бы такую исключительную проницательность. Я не только согласен с вашим анализом, но я вам даже завидую. Это доказывает — хотя в доказательствах и нет нужды, — что вы досконально изучили дело, которое наши американские друзья, Рустэв и я сам доверили вам несколько дней назад, — мрачное и таинственное дело об обличителе фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Благодарю вас.

Хотя Сен-Раме воплощал в себе все достоинства и недостатки особой породы руководителей, рожденных постиндустриальной эпохой, он никогда не вызывал со стороны своих сотрудников обвинений в лицемерии. Он пользовался репутацией человека уравновешенного, учтивого, умеющего поощрять или наказывать, но не склонного к перегибам в ту или иную сторону. Этой репутацией и объясняется глубокое изумление, которое вызвал его ответ. Американцы, Рустэв и Рюмен не верили своим ушам. Я же привык рассматривать все это дело в его сверхъестественном, невероятном аспекте и видеть в нем лишь чудовищную аномалию, громадный фурункул, болезненный психологический продукт беспорядочной гонки общества изобилия, идущего к своей гибели, и потому не очень удивился. Я сразу понял, что поздравления моего генерального директора требовали расшифровки. Должен сказать, я еще был под впечатлением злобных сил, вырвавшихся на волю прошлой ночью на моих глазах. Если администраторы главного штаба были способны опуститься до шутовской мелодрамы, то почему их руководитель не способен на это? И мне невольно пришла в голову мысль, что Сен-Раме испытывает тайное, но несомненное чувство восхищения человеком, разрушающим его предприятие, и это повышает значение борьбы, которую мы ведем. На этом совещании мы решили усилить наши наблюдательные посты и выслушали сообщения детективов. Сопоставляя те или иные факты, те или иные разговоры, оба сыщика, не сговариваясь, пришли к единому заключению: провокатор принадлежит к числу сотрудников предприятия и занимает довольно высокий пост. Они не обнаружили никакого следа, никакого потайного хода, хотя обыскали все подвалы здания. Они сообщили также, что прошлой ночью в ресторане «Гулим», в тупике Роне, состоялся банкет сотрудников главного штаба, и с невинным видом попросили меня изложить все подробности по той простой причине, что видели меня там среди коллег. Они извинились передо мной за вмешательство в мою личную жизнь, но, сославшись на необычную ситуацию, еще раз подчеркнули: они по-прежнему придерживаются гипотезы, что виновным может оказаться один из двенадцати сотрудников администрации. И тут я понял, почему американцы надулись, когда я вошел. Они сердились на меня не за опоздание, а за участие в этом сборище. Я с большой охотой сообщил им все подробности. Да, мы очень весело поужинали. Да, мы произносили тосты за прекрасную и щедрую Америку, за нашу фирму, за правителей западного мира. Да, мы оплатили счет из собственного кармана, а не из кассы предприятия, но вино было отменное, а мясо сочное; да, по примеру детективов мы подозревали друг друга, нет, это не испортило нашей пирушки, да, именно поэтому у меня сегодня припухшие глаза; да, у моих коллег вполне здоровая психика, нет, даже опьянев, они не подвергали сомнению ценности западного мира; да, они — сторонники торговли со странами Востока, урегулирования валютных вопросов, сохранения политического статус-кво, они готовы забыть об идеологических разногласиях и свободах и думают только об увеличении товарообмена, об обращении товаров и капиталов, о доступе к богатствам Сибири, о снабжении американских бензоколонок; нет, они не любят коммунизма; да, они одобряют продажу зерна социалистическим странам; да, они считают, что народы, которые кричат, что им нужна свобода, беспокоят весь мир и докучают американским банкирам и уделять этим народам внимание — значит наносить ущерб производству, упаковке и продаже товаров; короче говоря, сообщение мое было принято с полным удовлетворением. Американцы успокоились, лица их прояснились, и Адамс Мастерфайс, восхищенный умонастроением руководящих сотрудников своего французского филиала, спросил Рустэва, как обстоит дело с пресловутой трещиной. Зять Габриэля Антемеса, человек, продавший нашим американским друзьям свой опыт и знание французского и африканского рынков сбыта машин для дорожного строительства, ответил глухим голосом:

— Сегодня утром меня вызвал служащий, которому я поручил неотступно наблюдать за трещиной; я прибыл на место и обнаружил, что она расширилась еще больше. Наш главный архитектор, вызванный мною, не мог объяснить причину этого явления, что меня не на шутку встревожило. Если экспертам не удастся установить, почему появилась эта дьявольская трещина, есть опасность, что она расширится, изовьется как змея и вскоре поставит под угрозу прочность всего здания.

Рустэв умолк. Услышав его последнюю фразу, я почувствовал, как у меня по спине пробежала сладостная дрожь. Вот и у Рустэва тоже сдали нервы! Сен-Раме, странно улыбаясь, с любопытством рассматривал своего заместителя. Мастерфайс, раздраженный несдержанностью Андре Рустэва, гневно спросил:

— Утверждая, что трещина продолжает расширяться и извивается как змея, вы попросту хотели сказать, что зданию грозит обвал?

Несчастный Рустэв стоял жалкий и неузнаваемый. Казалось, он с трудом подбирает слова:

— Извините, господин вице-президент, но сходите посмотрите сами, это производит очень сильное впечатление… Трещина и в самом деле похожа на мерзкую змею… Она просто отвратительна…

— Ну, знаете!.. — воскликнул Ронсон, который вмешивался лишь в решающие минуты. — Что с вами случилось, дорогой Рустэв? Мы привыкли видеть вас более сдержанным и хладнокровным! Неужели французские руководители самого мощного предприятия в мире, у которого cash-flow за прошлый год превысил бюджет Аргентины и Парагвая, вместе взятых, и вправду посходили с ума? Любопытно, словно какая-то странная болезнь поражает лучшие умы и расстраивает речь людей! Во-первых, Рустэв, видели ли вы когда-нибудь красивую трещину? Какая, по-вашему, разница между красивой и уродливой трещиной? Послушайте, все это просто несерьезно! Почему отпустили американских экспертов, после того как они сделали первый ремонт? Надо вернуть их сегодня же ночью! Кончится тем, что вы убедите меня, будто эти события серьезней, чем они кажутся! Давайте разберемся: всего неделю назад наша французская фирма процветала, благоденствовала, набиралась сил и вызывала восхищение нашего совета в Де-Мойне; ее дирекция была гордостью нашей компании. Благодаря знаниям и таланту Анри и его штаба наши принципы управления постепенно проникли даже в такую страну, как Франция, очень медленно воспринимающую новейшие экономические концепции, и вдруг, из-за того что какой-то сумасброд вздумал распространять бессмысленные листовки и это совпало со смертью одного из руководящих сотрудников и с появлением трещины в фундаменте здания, наши достижения могут пойти насмарку! Полноте, господа! Протрите глаза, бросьте заигрывать с призраками, придите в себя! Трещина расширяется? Допустим. Но ведь трещины расширяются не случайно — это, вероятно, происходит от какого-то изъяна в грунте, который мы проглядели, или от оседания почвы. При наших технических средствах мы быстро покончим с этой трещиной. Но умоляю, забудем о том, кажется она нам красивой или уродливой, и будем сдержанны в выражениях. Мы находимся здесь среди высокоответственных и уважаемых людей, мы хорошо знаем друг друга и при разных обстоятельствах не раз показывали, на что мы способны; следовательно, мы можем высказываться спокойно и вполне откровенно. Сознайтесь, Анри, что отдельные выражения, которые вы употребили в своих недавних речах, могли поразить кого угодно, а вы, Андре, обычно такой сдержанный, заявляете, что трещина извивается как змея! Вы сами, дорогой Адамс, назначая (и, должен сказать, это вполне заслуженно) нашего присутствующего здесь друга директором по проблемам человеческих взаимоотношений, пользовались терминами, которые удивили бы всякого, кто, как я, знает и уважает вас столько лет; да и сам директор, о котором я только что упомянул, недавно очень странно описал роль административных кадров в транснациональных предприятиях. Итак, куда мы идем? Кто околдовал вас? Что, в самом деле, происходит в фирме «Россериз и Митчелл-Франс»? Господа, вот уже несколько дней мне хотелось поговорить с вами. Я боялся задеть людей, к которым питаю доверие, но совет Де-Мойна после моего сообщения предоставил мне полную свободу действий, и теперь я этим воспользовался. Будем же вместе бороться с заразой, которая распространяется и у нас, и вне этих стен.

Все невольно обратили взгляды на Адамса Мастерфайса. Теперь слово было за ним. Ронсон, будучи специальным представителем Де-Мойна в Париже, официально не занимал никакого административного поста, тогда как Мастерфайс был одним из крупнейших транснациональных боссов, а Сен-Раме — бесспорным и могущественным главой французского филиала. Но в Ронсоне я всегда чуял некий душок и видел в нем тайного советника, он был чем-то вроде префекта полиции при компании, своего рода представителем гестапо на нашем предприятии, разумеется в ином масштабе. И сегодня, на мой взгляд, он разоблачил себя. Или, вернее, сам сбросил маску. Из этого я заключил, что такое важное решение не было бы принято без абсолютной необходимости. Значит, руководство компании сочло ситуацию во Франции чрезвычайно серьезной. Даже сам Мастерфайс остался в стороне: его заменил этот политический комиссар, до сих пор молчавший как рыба, но, по моим наблюдениям, смотревший на всех нас беспощадным, инквизиторским взглядом; он был всегда начеку, всегда настороже. Американский вице-президент сделал вид, будто все это его вполне устраивает, тем более что ему-то была известна настоящая роль Ронсона. Он ловко воспользовался словами своего американского друга:

— Говоря с вами, Берни выполнил свой долг, а меня освободил от этой обязанности. Если бы эти слова исходили от меня, вы могли бы принять их за порицание, когда же они исходят от него, то выполняют единственное назначение — дать вам полезный совет. Мы живем не в средние века, и наши враги не бродят по ночам, словно призраки, звеня цепями. У них есть имена и лица, это — рабочие, артисты, интеллектуалы, молодые разгильдяи с длинными волосами, правители-националисты с диктаторскими замашками и народы, которые полны зависти к нам, хотя если им нечего есть или у них нет денег, то лишь потому, что они не желают или не умеют работать, а вовсе не из-за засухи или скудости природных ресурсов, как они заявляют в ООН. Что обнаружили мы, американцы, высадившись в свое время на далеком материке? Нас встретила не статуя Свободы, а враждебные леса, полные хищных зверей, ядовитых змей и диких, жестоких индейцев. Наводнения и засуха были постоянным бичом наших предков-поселенцев. Наша нефть не забила сама собой из недр земли; наш хлопок и наш хлеб не выросли, словно по волшебству, на скудной и бесплодной земле; и мы поднялись вверх по Миссури не на моторных лодках, а на примитивных пирогах. Так вот, наши враги здравствуют, и если каждый вечер в наши чашки не подливают тайком какого-нибудь ядовитого зелья, то я не вижу причины бормотать чепуху, декламировать, как на сцене, и злоупотреблять цветистыми оборотами — тем более, что это не в наших привычках. И если сотрудникам показалось, будто, говоря о новом назначении, я впал в слащавый романтизм, то я готов извиниться за то, что ввел их в заблуждение. Правда, у меня были смягчающие обстоятельства: первый раз в жизни я назначал руководящего сотрудника на новую должность как бы на поле брани. Итак, будем считать, что инцидент исчерпан…

Обличитель

— Я не ожидал, что история со свитками зайдет так далеко, — пробормотал Сен-Раме.

— А я, — сказал Ронсон, — намерен сообщить о ней в Де-Мойн, иначе мы из нее не выпутаемся. Мы слишком глубоко увязли в этом деле, и нам трудно взглянуть на него со стороны. И сам вице-президент Мастерфайс, который оказался втянутым в него случайно, я уверен, согласится со мной. Большому совету следовало бы прибыть сюда в полном составе, разумеется тайно, чтобы не разжечь любопытства прессы и персонала. Признаюсь, я сам не знаю, с какого конца распутывать это дело, а оно осложняется с каждым днем. Я молю небо, чтобы провокатора схватили как можно скорее. Откровенно говоря, за все время моей службы со мной не случалось ничего подобного!

Итак, циник Ронсон тоже попался в сети. Я наблюдал за Анри Сен-Раме: с улыбкой на губах, он с любопытством вглядывался в лицо Адамса Мастерфайса. Что происходило между ними в это короткое мгновение? Сегодня я знаю правду. Хороша же она, эта правда! Вице-президент одобрил предложение Берни Ронсона, а затем устало закрыл заседание, даже не посоветовавшись с генеральным директором. Они вышли из кабинета тяжелым шагом, понурые и озабоченные. Когда я уже был на пороге, Сен-Раме окликнул меня:

— Господин директор по человеческим взаимоотношениям, у вас найдется свободная минутка? Я хотел бы поговорить с вами наедине, и в частности узнать, что все-таки происходило вчера в этой таверне… как ее… забыл название.

— «Гулим», мсье.

— Да, «Гулим», гм… очень странно.

— Что странно?

— Название «Гулим» вам ничего не говорит?

— Нет, мсье.

— Оно похоже на Голем.

— Что еще за Голем?

— Вы не знаете, кто такой Голем? — удивился Сен-Раме, ехидно поглядел на меня и снова стал серьезным. — Голем, друг мой, герой очень красивой легенды. Представьте себе, в тысяча пятьсот восьмидесятом году пражский раввин Лёв бен Бецабель вылепил из глины человека и наделил его душой во имя всевышнего. Это создание, этот жуткий автомат, сбежал и стал наводить ужас на жителей города… Страшновато, верно?

— Да, — ответил я не очень уверенно.

Сен-Раме отошел к окну и как бы задумался, потом вернулся и, глядя мне прямо в глаза, проговорил:

— А если бы Голем проник на наше предприятие, господин директор по человеческим взаимоотношениям? Что вы об этом думаете? Расскажите мне, как вы провели ночь в этой таверне. Вы не встретили там случайно какого-нибудь человека со странной внешностью?

В то утро Сен-Раме в разговоре со мной затронул несколько тем, и, хотя он рассуждал спокойно, порой непринужденно, я с трудом узнавал в нем того человека, которого американцы сделали главой своего французского филиала. Я почти уверен, что мое поведение во время последних событий усилило его симпатию ко мне и что в этой беседе с глазу на глаз он попытался внести некоторую ясность в мои спутанные мысли, протянуть мне руку помощи. Но мог ли я тогда все это понять? Я бродил в полном мраке, и слабый лучик света не способен был его рассеять.

— Итак, — сказал Сен-Раме, — сегодня вечером вы устраиваете экспедицию в подземелье? Поразительно! Как вы думаете, я, наверно, единственный генеральный директор в мире, чьи ближайшие сотрудники в маскарадных костюмах собираются обследовать подземелье его предприятия?

— Думаю, что вы правы, — искренне ответил я. И тут же, вспомнив о своем двойственном положении, добавил: — Я рассказал вам о плане действий моих коллег, потому что считал это своим долгом; но, если они об этом узнают, я попаду в ужасное положение. Поэтому я осмеливаюсь спросить вас, как вы думаете использовать эту информацию?

— О, не волнуйтесь! — воскликнул Сен-Раме. — Я буду очень осторожен. А пока лучше всего позволить развернуться этой интересной инициативе — она удачно дополнит наблюдения наших детективов; между прочим, они были в курсе ваших возлияний, но не знали о ваших намерениях. Когда мы поймаем обличителя, я приглашу вас всех на вечер в «Гулим»… Скажите, пожалуйста, а что вы сами думаете об этой трещине?

— Я думаю, что она возникла из-за осадки грунта.

— А вы не думаете, что ее вызвали нарочно?

— Честно говоря, я не представляю себе, как это можно сделать.

— Вы же говорили мне, что Аберо предполагал возможность злого умысла!

— Да, говорил, но я ведь не специалист, и мне это кажется маловероятным.

Несколько минут Сен-Раме стоял задумавшись. Потом, глядя мне прямо в глаза, спросил:

— А как по-вашему, кого я считаю обличителем?

Я колебался несколько минут, прежде чем ответить.

— Мне кажется, вы подозреваете Аберо и Ле Рантека.

— Представьте себе — я говорю вам это под строжайшим секретом, — так думают оба детектива и Мастерфайс.

— А Ронсон? — спросил я. — Кого он подозревает?

— О, Ронсон — это другое дело: у него есть какая-то тайная мысль, но, должно быть, она ужасна, так как он упорно отказывается сообщить ее, пока у него нет неопровержимых доказательств. Быть может, — пошутил генеральный директор, — он думает, что виновный — это вы?

Я был не в состоянии оценить эту шутку, ибо провел уже несколько дней на передовых позициях и жаждал отдохнуть. В конце концов, я не принадлежал ни к какой партии и ушел от коммерческих дел, чтобы обрести покой; меня увлекали проблемы человеческих взаимоотношений, и я собирался заниматься ими вопреки всем и вся. Я счел уместным напомнить об этом Сен-Раме и в заключение сказал:

— То, что у нас происходит, случилось из-за равнодушия наших руководителей к вопросам, затрагивающим жизненные интересы отдельных сотрудников и их человеческое достоинство.

— Вы совершенно правы, — сказал генеральный директор, — я чувствую, что задел вас, назвав в списке подозреваемых, но, право, я пошутил, успокойтесь: я знаю виновного. Да, я, Анри Сен-Раме, знаю, кто он.

— Как! — воскликнул я. — Вы его знаете? Вы в этом уверены?

— Абсолютно… С самого начала я знаю, кто обличитель, и жду только подходящей минуты и еще нескольких дополнительных доказательств, чтобы разоблачить и уничтожить его; неужели вы и вправду думали, что я бездействовал все это время? Я вам доверяю, вот почему я так разоткровенничался с вами, и надеюсь, вы не разболтаете того, что я вам сообщил. Я сказал это только вам. Во всяком случае, знайте: Аберо на верном пути. Я не удивлюсь, если эта ночь будет чревата событиями. Не исключено, что я и сам пройдусь по подземельям. Сети затягиваются. Ответ почти наверняка спрятан где-то под нашим фундаментом, наши американские друзья и оба агента уже готовы этому поверить. До встречи сегодня ночью в подземельях, остается всего один шаг! А если обличитель — один из двенадцати руководящих сотрудников фирмы, он поневоле окажется среди нас, и это обещает нам весьма напряженную развязку в духе «Тайны желтой комнаты»[11]!

И Сен-Раме завершил свою тираду громким хохотом. Я откланялся и в глубокой задумчивости направился в свой кабинет. Папки с неотложными делами громоздились на столе. Секретарша вручила мне записку, собственноручно переданную ей Аберо. В ней содержалась следующая инструкция:

К сведению номера 7: в конце вечера следует запереться в будке, примыкающей к подземному залу с аудиовизуальной аппаратурой… ждать, притаившись, до 11 или 12 часов — за вами придет номер 3… запастись мешком и положить в него следующее: плащ, бант, значок, электрический фонарь, веревку не менее 30 метров длиной, бутылку воды, два бутерброда, пару резиновых сапог, — это все.

Хотя я и был предупрежден, при виде материального воплощения решений, принятых прошлой ночью, я растерялся. Итак, то была правда, а не дурной сон. Я, директор по проблемам человеческих взаимоотношений «Россериз и Митчелл-Франс», выполняя свой служебный долг, обязан сегодня вечером спуститься в глубину подземелья под зданием нашей фирмы вместе с одиннадцатью переодетыми сотрудниками главного штаба, которых приводил в бешенство ловкий пройдоха, издевающийся над cash-flow и системой преподавания в прославленном Массачусетском технологическом институте! Меня бросило в дрожь при мысли, что мы можем встретить там руководителей предприятия, которых привели туда те же побуждения, что и нас. Интересно, какова будет их реакция, когда они увидят двенадцать привидений с фонарями и веревками, обшаривающих подземелья в погоне за призраком разрушителя основ? Я взывал к Гэлбрейту[12], Макгрегору[13], Ренсису Лайкерту[14] и другим светилам постиндустриального общества, я молил бога, чтобы по окончании нашей фантастической эпопеи нашелся на Западе эрудит, который научил бы гарвардских студентов управлять, делать вычисления и содействовать росту и процветанию своего предприятия, находясь на глубине 30–80 метров под землей — под конторами, под залами с аудиовизуальной аппаратурой и электронно-вычислительными машинами.

XX

В тот день, только я собрался выйти, чтобы купить веревку и резиновые сапоги, в мой кабинет неожиданно вошел Берни Ронсон и, ни слова не говоря, уселся передо мной. Такое поведение посланца из Де-Мойна, наверно, поразило бы меня два дня назад, но теперь я остался почти равнодушным. Однако я не сомневался, что только серьезная причина могла заставить его появиться таким странным образом: он проскользнул ко мне, словно кошка. Лицо Ронсона было озабочено. Но в конце концов он, может, снова разыгрывал комедию? Я спокойно ждал, надеясь, что он заговорит первым. Наконец он тихо сказал:

— Арабы больше не желают продавать нам нефть. Вы уже знаете об этом?

— Нет, — ответил я.

— Эта новость только что получена, и из Де-Мойна ее подтвердили.

— Из самого Де-Мойна? — воскликнул я с невольной иронической ноткой в голосе.

Ронсон с удивлением взглянул на меня.

— Не похоже, чтоб это вас очень взволновало, — заметил он.

— Это не вызывает у меня удивления, — сказал я, — но такое решение арабских стран, вероятно, увеличит затруднения нашей фирмы.

— Увеличит? — удивился Ронсон. — Почему увеличит? Не увеличит, а создаст! Мелкие неприятности, которые в последнее время мешали нашей фирме, не идут ни в какое сравнение с колоссальными проблемами, с которыми столкнемся мы, транснациональные компании, если арабы и все эти желтые, черные и метисы откажутся продавать нам минеральное сырье, лес, шерсть или нефть.

— Я не могу вам этого доказать, — сказал я задумчиво, — но я убежден, что все эти события так или иначе связаны между собой.

— Ах, господин директор, вы, как всегда, удивляете меня, — сказал Ронсон. — Но оставим в покое нефть, я пришел поговорить с вами совсем о другом: я должен передать вам сверхсекретную инструкцию, слушайте внимательно.

Американец наклонился ко мне и прошептал:

— Ровно в пятнадцать часов вы должны быть в заднем зале кафе «Репюблик», там вас будет ждать человек в белом свитере и в очках с черной оправой. В руках он будет держать большие круглые золотые часы с монограммой «Россериз и Митчелл». Этот человек поручил мне передать вам, что он желает с вами говорить.

— Могу я узнать его имя? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

— Он предпочел бы сам назвать свое имя; однако, в случае если вы будете настаивать, он разрешил мне вам его открыть. Вы настаиваете, господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений?

— Да, настаиваю, — сказал я твердо.

— Так вот, это не кто иной, как Ральф Макгэнтер собственной персоной.

— Как?! — вскричал я.

— Тсс… — сказал Ронсон. — Не говорите слишком громко и, главное, никому не проболтайтесь. Итак, я выполнил свою миссию; не спрашивайте меня, что нужно от вас Макгэнтеру, — я не знаю. Но еще раз напоминаю: и вы, и я должны быть немы как могила; никто об этом не знает — ни Мастерфайс, ни один из членов Большого совета в Де-Мойне. Итак, идите спокойно завтракать и приготовьтесь к этому разговору; знайте, что увидеть этого человека во плоти и получить возможность поговорить с ним в такой обстановке — это огромная честь. — Ронсон встал, повторил еще раз: — Главное, никому ни слова, вы должны быть немы как могила… — И вышел.

— Как могила… — прошептал я. И понял, что наступила решающая фаза моей жизни. Итак, Ральф Макгэнтер, таинственный и всемогущий президент компании «Россериз и Митчелл-Интернэшнл», в белом свитере будет ждать меня в три часа в заднем зале парижского бистро! Зачем? Что ему от меня надо? Кто мог сказать ему обо мне?

Я решил немного пройтись: лучше подышать свежим воздухом, чем сидеть в ресторане. Не знаю, инстинкт или просто привычка привели меня к кладбищу. Когда я подошел к решетчатой ограде, мое внимание привлекли более многочисленные, чем обычно, группы сотрудников администрации и других служащих нашей фирмы, которые прогуливались по дорожкам. Я примкнул к ним и стал прохаживаться, время от времени кивая тем, кто здоровался со мной. Служащие «Россериз и Митчелл-Франс» были, как видно, очень взволнованы проблемой бензина и нефти. Они бродили между могилами, оживленно жестикулируя, и порой кто-нибудь, забыв о святости этого места, повышал голос громким восклицанием. Тут я заметил одну группу — более плотную, более оживленную и шумную, чем остальные. Я узнал в ней большинство моих коллег, которые столпились возле величественного склепа из черного и зеленого мрамора. Я хотел уклониться от встречи, но Фурнье уже заметил меня и позвал:

— Господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений, идите к нам, мы тут почти все собрались.

Пришлось присоединиться к ним. Аберо, возвышавшийся в центре, широко улыбнулся мне.

— Ну как? — спросил он. — Что вы думаете об этой новости?

Я пожал плечами:

— Я не знаю никаких подробностей. Ронсон мне только что сообщил об этом, я даже не знаю толком, в чем дело.

— Вам сообщил Ронсон? — удивился Аберо. — Когда же? Вы видели его сегодня утром?

Я понял, что допустил ошибку, и постарался ее исправить:

— Я встретился с ним в лифте, выйдя из своего кабинета.

— Вот как, вам повезло, — сказал Аберо. — А я все утро пытался его поймать.

Появление Ле Рантека, к счастью, отвлекло нас от этой темы. Он был чрезвычайно возбужден.

— Вы только подумайте, ведь мы катимся к спаду производства и безработице! — кричал он. — Мы вступаем в период нехватки сырья! Вот вам великая проблема! Следует ли после этого держаться «политики доходов»?

Ле Рантек продолжал выкладывать нам заимствованные из газет общие места, которыми в это смутное время продажные журналисты в своих передовицах пичкали читателей. Привлеченные воплями и жестикуляцией главного экономиста фирмы, сбежались служащие, гулявшие по кладбищу, и вскоре целая толпа шумела вокруг монументального склепа. Мне показалось, что Аберо недоволен этим столпотворением, но Ле Рантека было невозможно унять. К великому удивлению слушателей, он заговорил о «Seven Majors»! Этот термин употреблялся в те времена так же часто, как и «cash-flow», «валютная змея», «staff and line» — все они вошли в язык «тех, кто знает». Вот что объяснил Ле Рантек толпе сотрудников фирмы, собравшихся в тот день на кладбище Пер-Лашез. Чтобы его было лучше слышно, он взобрался на верхнюю ступеньку склепа из черно-зеленого мрамора.

— Вся проблема заключается в правильном понимании термина «Seven Majors»! Перевести это выражение чрезвычайно трудно, но, чтобы определить его истинный смысл, скажем так: «семь великих», или «семь первых», или даже «семь граций» — почему бы и нет! Короче, речь идет о семи крупнейших мировых компаниях, занимающихся нефтью. Пять из них — американские, одна — английская и одна — голландская. И совершенно естественно, что это гигантские предприятия: ведь им приходится участвовать во всех стадиях операций с нефтью, и потому они должны обладать грандиозными капиталами! Каковы же эти стадии? Прежде всего, это поиски нефти — ведь она находится под землей; затем — добыча, то есть масса дерриков и буровых машин, которые буравят земную кору! Затем надо перевозить нефть, очищать ее, а дальше — продавать! И наконец, существует еще колоссальная нефтехимия! Весь мир говорит о нефтехимии, по-настоящему не зная, что это такое. Так вот, это вся химическая промышленность, базирующаяся на нефти! Seven Majors стоят во главе всей этой деятельности! Что же будет с ними, когда арабы завладеют всеми источниками нефти? И что будет со всеми нами без нефти? Эта тема так же необъятна, как и тревожна, ее можно обсуждать бесконечно. Давайте лучше перейдем к вопросам. Кто хочет задать вопрос?

— Может быть, теперь возродится уголь? — спросил какой-то сотрудник, сидевший верхом на старом надгробии.

Рядом со мной другой пробормотал, прыснув со смеху: «Уголь, что ли, возродится из пепла?» — доказав, что, несмотря на перегрузку, люди в наше время еще не утратили чувства юмора.

— Вполне возможно, — ответил Ле Рантек, — вопрос только в рентабельности и в размерах капиталовложений, а также в покрытии расходов; в настоящее время сумма капиталовложений ниже суммы расходов на амортизацию, поэтому доходы покрывают сумму расходов лишь на шестьдесят семь процентов! Но если в один прекрасный день арабы взорвут нефтяные скважины, возможно, эти цифры изменятся. А пока, конечно, только атомная энергия еще конкурентоспособна и рентабельна!

Обличитель

Рядом с нами неожиданно послышались молитвы и рыдания. Это было похоронное шествие, приближение которого мы не услышали и не увидели, настолько все были поглощены речью Ле Рантека. Мимо прошли священник, родственники и друзья покойного, с удивлением разглядывая нас. При виде похоронной процессии собравшиеся вспомнили, где они находятся, и стали молча расходиться. Некоторые сотрудники «Россериз и Митчелл-Франс», слегка смущенные, крестились и быстро удалялись. Они осознали, что неприлично устраивать конференцию по нефти среди могил. Положительно образ смерти преследовал нашу фирму, будь то внутри или вне ее стен, и так продолжалось уже почти неделю. Сегодня это было открытое вторжение. Я постарался ускользнуть как можно незаметней и задолго до трех часов уже был в «Кафе Республики», где заказал себе сосиски с тушеной капустой в ожидании Ральфа Макгэнтера — человека в белом свитере, с золотыми часами в руке. За завтраком я решил просмотреть газету. Меня заинтересовали комментарии по поводу растущей нехватки нефти и угрозы, нависшей над цинком, медью, бокситами и даже фосфатами. Итак, Запад, следуя примеру Северной Америки, оказывается, жил не по средствам. И если обитатели индустриальных стран достигли поразительного повышения жизненного уровня, то они обязаны этим не только своему интеллекту, усердной работе и мастерству, но в еще большей степени — низким ценам, которые они платили за сырье. Вот чем объясняется обнищание огромной части населения земного шара и процветание и расточительство меньшей его части. Я дал себе слово поговорить об этом с президентом фирмы «Россериз и Митчелл-Интернэшнл». Я с удивлением отметил, что не испытываю смущения перед предстоящей встречей. В другое время я был бы очень взволнован. Но события, будоражившие фирму в последнее время, и кризис, угрожавший постиндустриальному обществу, заставляли меня отбросить чинопочитание и держаться независимо. По существу, разве все эти события не были признаками близкого падения Макгэнтера? Да и обладал ли человек, пожелавший видеть меня, прежним могуществом? И об этом я тоже спрошу у него, решил я; ведь, если бы я не был ему очень нужен, он не искал бы встречи со мной. Ровно в 15 часов я заметил невысокого человека в очках с черной оправой и в белом свитере. Он бродил между столиками в заднем зале, играя большими золотыми часами. Я подошел к нему.

— Который час? — спросил я по-английски.

— Посмотрите сами, — ответил он.

Посредине циферблата я увидел сплетенные буквы Р и М. Я наклонился к нему и тихо спросил:

— Вы Ральф Макгэнтер?

— Собственной персоной, — прошептал человек, — и очень рад встретиться с вами, господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений; давайте сядем туда, в уголок, там мы можем спокойно поболтать.

Мы уселись друг против друга за маленький квадратный столик, стоявший в стороне. К нам подошел официант, и я заказал анисовку, а Макгэнтер — кока-колу. Не мне надлежало начинать разговор, однако случилось так, что я заговорил первым, и мой собеседник был этим, видимо, удивлен.

— Знаете, — сказал я, — мои нервы в таком состоянии, что теперь меня ничто и никто не может удивить, я даже не уверен, действительно ли вы Макгэнтер, и, признаюсь, мне на это наплевать; возможно, Ронсон подстроил мне ловушку, ведь он самостоятельно ведет расследование таинственных явлений, с недавнего времени происходящих на нашем предприятии, — так, может быть, вы просто еще один сыщик? Во всяком случае, знайте, что мне не в чем себя упрекнуть, разве только в том, что я принимаю слишком близко к сердцу свои обязанности директора по проблемам человеческих взаимоотношений и очень переутомился. Теперь я играю роль буфера между главным штабом и генеральной дирекцией нашей фирмы. В этих условиях, Макгэнтер вы или нет, в конце концов, не имеет большого значения.

Человек поднял на меня серо-зеленые близорукие глаза. Эти глаза нисколько не походили на те, какими их изображали в журналах фирмы «Россериз и Митчелл» и крупных западных еженедельниках, писавших о знаменитом «пронзительном взгляде» Ральфа Макгэнтера. Это «взгляд орла, — писали журналисты, — взгляд хищника, сокола, грифа, гремучей змеи, кобры…» Один из них особенно отличился: «История знает не много людей, наделенных столь необыкновенным взглядом, видящим одновременно и близкое, и далекое: его правый глаз устремлен к дальним горизонтам будущего человечества, а левый смотрит на вас и вскрывает ваше будущее, как беспощадно разящий стальной клинок».

А я видел перед собой за очками в черной оправе просто слегка выпученные близорукие серо-зеленые глаза. Он по-прежнему ничего не говорил, и я почувствовал глухое раздражение.

— Не знаю, — сказал я, — действительно ли вы президент, но ваш взгляд, скорее, убедил бы меня в обратном.

Это замечание, казалось, заинтересовало его, так как он соизволил наконец обратиться ко мне.

— Мой взгляд? А что в нем особенного? — спросил он, и, должен сказать, его интонации выдавали человека, привыкшего командовать.

— Видите ли, — сказал я на этот раз несколько неуверенно, — в нем именно нет ничего особенного.

— А почему он должен быть особенным? — спросил он уже с легким нетерпением.

— Не знаю, — ответил я, — но я читал множество статей разных журналистов с описанием вашего взгляда, и все они неизменно восхищались им.

— Еще бы! Я же им платил.

— Всем? Даже тем, кто пишет в крупных международных еженедельниках?

— Разумеется, — ответил он почти мечтательно, — так или иначе, я им всегда платил.

— Но некоторые все же писали, что у вас взгляд грифа или кобры.

— Ну и что же? Это как раз то, что надо: людям это нравится. По моему указанию проводилось множество опросов о том, каким должен быть у меня взгляд или каким его представляют себе люди; не думайте, что сотрудники президента транснациональной компании будут недовольны тем, что у него орлиный взгляд — его это нисколько не порочит. Ну а вы, как бы вы определили мой взгляд? Что вы увидели за моими очками?

— Прошу прощения, но я вижу слегка выпуклые серо-зеленые глаза.

— Браво! Я знал: вы нужный мне человек! — воскликнул американский магнат. — Совершенно верно: у меня выпуклые серо-зеленые глаза, но мне очень давно никто этого не говорил! Так вот, эта история с моим взглядом — прекрасное вступление к нашему разговору; сначала эта тема вызвала у меня раздражение, но в сущности оказалась интересной проверкой. Да, несомненно, вы тот самый человек! Мои сотрудники совсем не плохи, но, как только тема беседы выходит за привычные рамки, они сразу теряют почву из-под ног. Скажу вам прямо, я сыт по горло этой дурацкой историей в нашем французском филиале и не желаю, особенно теперь, во время экономического кризиса, чтобы у вас во Франции продолжались эти бессмысленные волнения! Два дня назад я взял папку с вашими делами и внимательно ознакомился с ними — так я разбираюсь в каждом деле, когда берусь за него лично; я изучил биографии главных администраторов «Россериз и Митчелл-Франс» и, несмотря на то что нас разделяет большое расстояние, пришел к следующему выводу: этот человек — вы! И ваше рассуждение о моем взгляде это прекрасно подтверждает. Я сразу заметил в досье, что директор по проблемам человеческих взаимоотношений, работающий в Париже, личность довольно своеобразная и сильная; тогда я решил встретиться с вами лично, и никто, кроме Ронсона, об этом не знает; я приехал, чтобы встретиться и поговорить с вами; я очень нуждаюсь в сотрудниках вашего масштаба, дорогой мой! Я приехал не наказать, а наградить вас, повысить и взять к себе! Вы отдаете себе в этом отчет? Вы понимаете, что сам Макгэнтер сидит сейчас перед вами? Вы-то знаете, а все сидящие за столиками и не подозревают об этом. Кому официант только что подал бутылку кока-колы? Ральфу Макгэнтеру! Да, я приехал к вам не колеблясь, нисколько не стыдясь и не гордясь — я всегда улаживаю свои дела именно так. В прошлом месяце я отправился самолично на встречу с безвестным членом боливийского кабинета! Мои сотрудники были ошарашены! Я, Макгэнтер, полетел в Боливию, чтобы встретиться не с президентом, а с каким-то никому не известным чиновником! Зачем? А-а, вот в чем вопрос! Ну что ж, я вам отвечу: неизвестный чиновник с будущего понедельника станет министром земледелия, да, дорогой мой, понимаете? Не министром транспорта или внутренних дел, а земледелия! Вы еще не поняли, в чем дело? Наш сбыт сельскохозяйственных машин колоссально возрастет в обмен на кое-какие мелкие услуги! Например, я устрою этим боливийцам заем через Международный банк в Сан-Франциско, таким образом они смогут оплачивать наши машины и одновременно оснащать свою армию. Ха-ха! Понимаете? Если Макгэнтер тронулся с места, значит, что-то должно произойти. И вы — теперь-то уж я не сомневаюсь — тот самый человек, которого эти идиоты, Мастерфайс и Сен-Раме, напрасно ищут вот уже почти неделю! Ну, признавайтесь мне, не бойтесь, я не только не осуждаю вас, я восхищаюсь вашим умом, вашей смелостью и хладнокровием.

Окончательно сбитый с толку этой полубезумной тирадой, я спросил:

— Ну и кто же я, по-вашему, на самом деле? О ком вы говорите?

— Будет вам, — сказал Макгэнтер, фамильярно подмигивая мне, как сообщник. — Понимаю, вы хотите, чтобы я первый сказал вам: господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений, вы тот, кого французы прозвали «обличителем».

— Что?! — я подскочил, совершенно ошарашенный.

— Да, господин обличитель, позвольте вас поздравить, вы провели всех, кроме меня разумеется, кроме Ральфа Макгэнтера — одного из трех или четырех самых могущественных людей на земном шаре. Отныне вы будете работать со мной в Де-Мойне, в Нью-Йорке, вы будете моим личным сотрудником. Вы начнете с будущей недели. А теперь расскажите мне все, со всеми подробностями: эта история меня очень занимает.

И президент «Россериз и Митчелл-Интернэшнл» приблизил свое лицо — сдерживая жадную, сардоническую улыбку, затаившуюся в уголках его губ.

Значит, я — обличитель! Вот тебе раз! Господин Макгэнтер, видите ли, добился того, чего не удалось ни его частной полиции, ни его вице-президенту, ни французским руководителям фирмы! Оказывается, дело «Россериз и Митчелл-Франс» его просто забавляло. Это было любопытное приключение, способное снять нервное напряжение у человека, озабоченного свержением правительств или сменой режимов, которые его не устраивают, и время от времени ставившего в тяжелое положение валютные системы некоторых стран. Что-то он задумал на этот раз? Захочет ли он договориться с эмирами или, наоборот, решит принудить американских правителей силой захватить нефтяные месторождения и залежи минерального сырья? А может, проведет сразу оба маневра? Среди этих многотрудных задач французская фирма предложила ему неожиданное развлечение. Только подумайте! Смешные листовки таинственным образом распространяются на улице Оберкампф, кто-то, подражая голосу генерального директора, организует нелепые мелодраматические похороны, и в это же самое время стена дает трещину! Тогда Макгэнтер разрешает себе поездку инкогнито в Париж, в лучшем стиле классических романов плаща и шпаги. Потому что, сидя в одиночестве вдалеке, в своем роскошном укрепленном лагере Де-Мойн, он сам разгадал эту загадку и таким образом посрамил всех, кто беспомощно барахтался в клоаке «Россериз и Митчелл-Франс». Только вот беда — Макгэнтер ошибся: обличитель — не я! И он сделал еще одну ошибку, грубую ошибку, когда так легко отнесся к происшествию во французском филиале, ибо этот случай предвещал кризис гораздо более серьезный, чем нехватка нефти или повышение цен на сырье: кризис умов, эру убийств в недрах громадных американских и транснациональных предприятий, а следовательно, и эру убийств в постиндустриальном обществе, плохо освоившем свои электронно-вычислительные машины и не переварившем награбленные богатства. Значит, этот человек считает меня обличителем. Пусть так. Как же я должен себя вести? Ну что ж, не буду пока его разубеждать. И чтобы правильно понять — почему, следует вспомнить об умонастроениях руководителей того времени. Прежде всего человеку моего уровня очень редко удавалось встретить во плоти одного из корсаров, которые в те времена опустошали мир. Эти люди утверждали, что они более могущественны, чем политические вожди, и, к несчастью, часто бывали правы, так как вызывали войны или заключали мир по собственному усмотрению и в своих интересах, определяя объем производства, цены на товары и условия товарооборота. Следовательно, директор по проблемам человеческих взаимоотношений, достойный этого титула, не мог упустить случая сделать скачок по иерархической лестнице на своем предприятии или излить все, что у него накопилось на сердце. Тот, кто встречает столь могущественного человека, либо старается оскорбить его, либо вытянуть у него доходное местечко. Но в тот день я отчетливо сознавал, что мой случай — особый. Обличитель, как видно, не очень-то любил свое предприятие и своих начальников. И, по-видимому, именно это и нравилось Макгэнтеру. Итак, играя роль обличителя, я мог одним выстрелом убить двух зайцев: высказать свое критическое мнение и тем самым поднять себе цену. Чем враждебнее я буду говорить о «Россериз и Митчелл-Франс», тем больше буду походить на обличителя и тем больше у меня шансов заслужить одобрение Макгэнтера. Я повел себя так хитроумно, что даже теперь, спустя много времени, мне приятно это вспомнить. Прежде всего я принялся все отрицать, но без всякой горячности.

— Господин президент, — объяснил я, — хотя, мне кажется, вам полюбился этот обличитель, должен честно признаться, что это не я. Я очень смущен, говоря об этом, но ведь нет правил без исключения: на этот раз вы ошиблись.

— Мне нравится, как вы разговариваете со мной, и я вижу в этом еще одно доказательство безошибочности моей интуиции; но должен вам возразить — мне вовсе не полюбился обличитель. «Любить» — слово, которое я давно выбросил из своего лексикона. Не потому, что я не способен на нежные чувства — в детстве я с нежностью относился к птичкам, благодаря мне ежегодные взносы «Россериз и Митчелл» в британское общество покровительства животным чрезвычайно велики. Но надо выбирать: либо власть и влияние в современном мире, либо тихая жизнь среди птичек. Нет, я не люблю обличителя и вас не люблю, мой дорогой, — ни вас, ни кого бы то ни было, но я привык добиваться успеха, и ваши достоинства, или, если хотите, недостатки, благодаря которым вы сумели взбудоражить все предприятие, я могу использовать для более значительных целей — сообразно с вашим честолюбием. В эту минуту все ищут вас, а я вас уже нашел. Все хотят вас наказать — а я хочу вас наградить. Все хотят вас изничтожить — а я хочу вас возвысить. И снова, в который раз, мои директора во всем мире не смогут понять моего решения, потому я и стал президентом, что я Ральф Макгэнтер; не то я был бы сегодня обыкновенным директором по маркетингу или в лучшем случае каким-нибудь Мастерфайсом, который не имеет своего лица, хотя и загребает большие деньги.

— Почему вы сбросили президента Чили? — спросил я без всякого перехода.

— Вот это мне нравится! Право, нравится! Положительно вы мой человек! В следующий раз вы сами его сбросите! — обрадовался Макгэнтер. — Почему? Вероятно, я вас удивлю: отнюдь не по политическим мотивам. Вы знаете, с некоторых пор я очень изменился, и теперь мне в высшей степени наплевать на политические мотивы. Сейчас, когда я разговариваю с вами, я готовлю для торговли с Востоком и Китаем обширный рынок, который принесет нам много денег. Да, да — с Китаем. У меня есть специальный представитель даже в Албании. Я признаю, что тамошние руководители туго поддаются на уговоры, но и они станут у меня ручными. Во всяком случае, я уже добился там некоторого успеха: они не выгнали моего представителя! В Чили дело было вовсе не в экономике — возможно, я даже потерплю убытки в этой стране… Зачем же мне понадобилось сбрасывать правительство, если я на этом так мало выгадаю, как вы думаете?

— Признаюсь, вы меня удивляете, — сказал я искренне, внимательно слушая его. — Так зачем же?

Макгэнтер сжал мои руки в своих. Руки у него были пухлые, белые и жирные.

— Вы знаете, — сказал он, — ведь это правда, что я провел большую часть жизни в погоне за выгодой, в поисках новых рынков, добиваясь увеличения производства, но вот уже несколько лет, как я слежу за нашим cash-flow только для того, чтобы мои акционеры не приставали ко мне, чтобы они были спокойны, всем довольны и не требовали слишком высоких дивидендов; меня же самого интересует теперь только власть.

— Власть денег, — сказал я.

— Нет-нет, не власть денег, — живо возразил Макгэнтер. — Если б вы знали, какую острую радость доставляет мне обвинение, которое бросает мне весь мир: вы свергли чилийский демократический строй! Вот это власть, вот это истинное могущество: создавать экономические и валютные кризисы, содействовать вооружению той или иной страны, натравливать их затем одну на другую — вот власть, какую не могут дать только деньги! Для этого нужна громадная организация, умение обрабатывать умы, формировать психологию боевых отрядов, да что я говорю — не боевых отрядов, а крестоносцев, завоевателей! И всеми этими возможностями обладает сейчас компания «Россериз и Митчелл-Интернэшнл»: мы уже близки к мировому господству. Между мной и нефтяным магнатом или самым богатым в мире банкиром нет ничего общего, даже если наши интересы и тесно переплелись: они могущественны потому, что богаты, а я могуществен потому, что деньги меня больше не интересуют, потому, что настанет день, когда я или мои преемники вынудим правительства предоставить компании «Россериз и Митчелл» право бросать в бой армии!

— Целые армии! — воскликнул я недоверчиво.

— Да-да! Это вас удивляет? Однако вы увидите. Наши владения во всем мире в конце концов окажутся под угрозой, ибо мы вызовем ненависть и зависть целых народов. Ни одно государство, даже Америка, не будет иметь ни средств, ни желания защищать эти владения, когда они подвергнутся нападению; посмотрите, куда привела нас война во Вьетнаме! Представьте себе, что везде: в Азии, в Африке, в Латинской Америке — нашим владениям будет угрожать опасность, наше влияние подорвано, наши агенты убиты! Да разве западные державы смогут, даже объединившись и создав коалицию, защищать наши интересы на шестидесяти или двухстах полях сражений вроде Вьетнама или Анголы? Средства государств слишком ограниченны, и к тому же у правительств не будет достаточно веских доводов: народы в конце концов потребуют отозвать войска и заключить мир; нет, западные демократии не способны нас защитить. Если же я организую защиту в мировом масштабе, соединив колоссальные средства трех или четырех самых мощных транснациональных компаний, если я вооружу отряды наемных солдат в разных странах, если заставлю хорошо оплаченных транснациональных боливийцев драться с боливийцами национальными, голодными и тощими, если я выставлю индонезийские полки против студентов из Джакарты и партизан — я буду торжествовать победу, стану властелином мира, и западные правительства, свободные от военных забот, смогут успокоить свои народы, заняться социальным законодательством, градостроительством и уличным движением. Тхиеу в Южном Вьетнаме — плохой пример: его поддерживало американское правительство, а так как мы поддерживаем это правительство, все думают, что и мы поддерживали его. Но это неправда. Я вам ручаюсь, что, если бы Тхиеу поддерживала коалиция транснациональных компаний, он выиграл бы войну — мы выиграли бы войну — давным-давно. Во Вьетнаме мы совершили ошибку, поддерживая Тхиеу лишь на том основании, что он не коммунист; это все уже устарело — критерием для поддержки служит совпадение интересов при установлении гегемонии нового типа. Порой нам приходится идти против антикоммунистических правительств и поддерживать коммунистические; к примеру, Кастро — сегодня я ничего не имею против Кастро. Вы думаете, я одобряю чилийскую хунту? Они не преступники, они просто идиоты, коалиция транснациональных компаний ни за что не стала бы поддерживать хунту.

— А кого бы она поддержала? — спросил я тихо.

— Не знаю, вероятно, она оставила бы этот вопрос открытым. Главная ее цель — овладеть землями, недрами, лесами, океанами и установить над ними власть правителей, не верящих ни в бога, ни в черта.

— Но когда вы были ребенком…

— Когда я был ребенком, — оборвал он, — я думал только об одном: как заработать деньги. Моя мать с утра до ночи лезла из кожи вон, чтобы дать мне возможность учиться, а по вечерам латала мою одежду. Я очень рано возненавидел весь мир: сыновей банкиров и промышленников — за то, что они трусы, лентяи и в лучшем случае болваны; выходцев из народа — за то, что они бедны и невоспитанны; сыновей коммерсантов — за то, что они ограниченны и малодушны; священников — за то, что они лицемерны; а позже я стал презирать и самих промышленников и банкиров — за то, что они жаждут лишь одного: превратить десять долларов в пятнадцать и удвоить площадь своих владений; потом я стал презирать и администраторов и работавших на меня директоров, потому что у них была только одна цель: понравиться мне, чтобы я повысил им жалованье с пятнадцати тысяч до двадцати тысяч долларов в год и число подчиненных им людей с трехсот до пятисот человек. Да, — заключил задумчиво президент «Россериз и Митчелл-Интернэшнл», — думаю, что, за исключением моей матери, я никогда никого не уважал, и сегодня я уверен, что был прав: люди, бывало, обманывали меня, сам же я никогда не обманывался.

— Однако, — сказал я, — почему вы говорите все это мне — самому мелкому из мелких администраторов, скромному директору на одном из ваших бесчисленных предприятий?

— Прежде всего, случайно; я рассказал вам все это случайно, и это не может мне повредить; случай привел меня сюда, переодетым, в жалкий зал парижского бистро, и мне доставило удовольствие без всякого стеснения выложить вам свою подноготную. К тому же, дорогой мой, если вы вздумаете когда-нибудь разболтать это и станете уверять, что как-то после обеда Ральф Макгэнтер, сам великий Макгэнтер, поведал вам всю свою жизнь, явившись в белом свитере в парижское бистро, будьте спокойны: никто вам не поверит. Итак, я повторяю вам, что в данную минуту вы забавляете меня и мне нравится необычный метод, который вы выбрали, чтобы потрясти французскую фирму, поразить умы, сокрушить руководство и паже обрушить стены. Но я был с вами очень терпелив, изложите же мне теперь подробности вашего метода, меня это интересует больше, чем вы думаете. Например, каким способом вы проделываете в стене трещину и потом день за днем следите, как она увеличивается, что так пугает бедного Мастерфайса?

И тут я решил изменить свою тактику и пойти ва-банк. Оценив, какие преимущества я приобрету в глазах этого своеобразного человека в качестве обличителя, я заявил:

— Господин президент, слушая вас, я составил себе представление о вашей исключительной личности и поражен вашим необыкновенным чутьем, вашими удивительными аналитическими способностями, вашим умением читать между строк и готов вам признаться: вы открыли истину. Я действительно обличитель. И почту за честь служить вам, как вы мне предложили, но прошу вас об одной милости или, вернее, позволю себе поставить одно-единственное условие, первое и последнее в моей жизни: разрешите мне довести до конца мой план, не принуждайте меня открыть вам его сейчас. Только человек вашего масштаба может его оценить в полной мере. Взамен я обещаю вам прекратить расширение трещины и сохранить стены в целости; я собирался разрушить все здание, но теперь пощажу его. Зато ради потрясающей развязки, ради того восторга, который вы испытаете, ради изысканного удовольствия, которое она вам доставит, дайте мне довести мой план до конца.

Макгэнтер сиял от восторга и гордости. Даже черты его лица как-то смягчились. Он сжал мои руки и поглядел на меня почти с нежностью.

— Дорогой мой, — сказал он. — Зачем вы говорите мне об этом чертовом здании! Я же сказал вам: я не банкир и не промышленник. Что останется от вашего великолепного плана, если эти стены не рухнут? Я не только разрешаю вам оставить пока в тайне ваш замечательный замысел, но вдобавок желаю, нет, вернее, я приказываю вам: пусть трещина продолжает расширяться, пусть появляются новые трещины, пусть наше великолепное здание из стекла и стали рухнет и провалится в тартарары! Сегодня вечером я отправляюсь обычным рейсом в Нью-Йорк, но завтра я вернусь, вместе с моим главным штабом — штабом идиотов, это решено. Мастерфайс потерял голову и известил совет о событиях в нашей французской фирме, вот почему вчера мы решили отправиться в Париж, чтобы выяснить дело на месте; никто не знает, кроме вас с Ронсоном, что я уже во Франции: в Де-Мойне считают, что я сейчас в Парагвае; никто, кроме меня и вас, не подозревает, кто обличитель, и это обещает мне завтра приятное развлечение, ибо я буду играть роль президента, раздраженного тем, что ему приходится заниматься такими пустяками из-за бездарности персонала и руководителей нашего французского филиала. Никто не должен догадываться, что мы с вами уже знакомы, но прежде, чем мы расстанемся, могу ли я в свою очередь попросить вас об одном одолжении?

— Об одолжении, господин президент?

— Да, сделайте одолжение великому Макгэнтеру! Можете вы хотя бы сказать мне, когда и как ваш план будет окончательно завершен?

— Да, это я могу вам сказать, — ответил я, как никогда уверенный в точности моего предсказания. — В ближайшие дни все административные сотрудники фирмы — ее руководители и, вероятно, члены вашего главного штаба из Де-Мойна погибнут страшной смертью, но перед этим их ждут ужасные испытания; уцелеем только мы с вами. Земля разверзнется и поглотит здание из стекла и стали.

— Невероятно, — пробормотал сквозь зубы Макгэнтер. Он восхищенно присвистнул и медленно повторил: — Их ждут ужасные испытания, после чего земля разверзнется и поглотит их… Каков план! Инстинкт не обманул меня, я знал, что вы — обличитель; но вы же превзошли все мои ожидания — вы достойны стать моим преемником. Я научу вас управлять миром, научу различным манипуляциям с капиталами; вы не меньше меня ненавидите человечество и питаете склонность к карающей власти; для вас, как и для меня, люди — это просто пешки, луга — лишь участки земной поверхности, дающие нам траву, горы — только камни и минералы, моря — всего лишь резервуары, дающие нам соль, энергию и рыбу; сегодня вы заставили меня испытать волнение — первое и, вероятно, последнее за все годы моей жизни. Доведите до конца план, обрекающий на смерть нашу французскую фирму, — вот что поможет мне повлиять на общественное мнение, разжалобить всех, показав, какие несчастья ожидают крупные промышленные объединения, если не поднять их авторитет; вот что снова выдвинет актуальную проблему роста продукции и занятости, вот что позволит правительствам расстреливать и заточать в тюрьмы тысячи бунтарей. Я сделаю из этого случая прецедент мирового масштаба. Меня нисколько не огорчает, что расплачиваться за эту политику придется нашей французской фирме: Франция не раз служила козлом отпущения для других народов. Я еще раз поздравляю вас, господин обличитель, я почти восхищен вами. — Макгэнтер встал, снова горячо сжал мои руки и сказал на прощанье: — Я ухожу один: не хочу, чтобы нас видели вместе; меня они не узнают, но вы — другое дело. Завтра, когда я приступлю к своим официальным обязанностям, кто-нибудь из тех, кто видел нас сегодня, может задать себе вопрос: «Интересно, что делал президент вчера вечером в „Кафе Республики“ вместе с директором по проблемам человеческих взаимоотношений фирмы „Россериз и Митчелл-Франс“?»

Макгэнтер встал. Я следил глазами за тем, как этот маленький человек пробирался между официантами и посетителями, встававшими со своих мест, чтобы расплатиться, или ждавшими в раздевалке. Вскоре я потерял его из виду. Подождав еще минут десять, я тоже вышел из кафе. Конечно, эта встреча, все, что я услышал, и то, что я сам счел нужным сказать, давало мне богатую пищу для размышлений, как только я найду свободную минуту. Но сейчас события были слишком свежи; я решил разобраться в них попозже, и в частности обдумать вопрос: какими могут быть для меня последствия этого свидания? Изменят ли они мое положение на предприятии, мою роль и поведение в деле обличителя — короче говоря, всю мою судьбу? Тут я вспомнил, что на сегодня назначен ночной поход в подземелья «Россериз и Митчелл-Франс» и мне следует сделать кое-какие покупки. В частности, мне предстояло обзавестись длинной веревкой и мешком, чтобы сложить в него свое снаряжение. Я отправился на поиски спортивного магазина и, выйдя на улицу Жан-Пьера Тимбо, вздрогнул и прижался к стене. То, что я увидел, придавало неожиданную пикантность и без того весьма сложному положению, создавшемуся на нашем предприятии: мужчина и женщина, тесно прильнув друг к другу, тихонько разговаривали, как будто обсуждая важный вопрос: войти или не войти в отель, возле которого они остановились? Оба взглянули на часы: хватит ли у них времени? Да, времени хватит. И они вошли. Я был ошеломлен и стоял несколько минут пригвожденный к стене. У меня перехватило дыхание: в этой любовной связи, которую я только что невольно подсмотрел, было что-то зловещее и соленое, как кровь! Итак, значит, и это не миновало фирму «Россериз и Митчелл-Франс». С приближением конца каждый готовил себе местечко, чтобы лучше насладиться жестокостью предстоящего зрелища, чтобы поближе увидеть вырождающуюся мораль, страдание и унижение. Встревоженный и опечаленный, отправился я на поиски спортивного магазина. Какая грязная и дикая история! С каких же это пор Аберо и госпожа Сен-Раме спят вместе?

XXI

Ночь опустилась на мое предприятие. Персонал разошелся. Только руководящие сотрудники администрации — каждый притаившись в тайнике, указанном Аберо, — да сторожа, которые не знали о готовящейся экспедиции, еще оставались в здании. Я ждал, согласно инструкции, во мраке моего убежища, когда номер 3, то есть Самюэрю, придет за мной. Я размышлял. Мысленно я пересматривал все события истекшего дня. Я думал о решении стран — производителей нефти подточить экономику западных стран и Японии. Я предвидел, что газеты будут снова заполнены финансовыми и валютными расчетами. Сейчас, больше чем когда-либо, будущее мира будет отдано на милость статистики: проценты роста цен на свеклу, снижение цен на свинину, твердые и колеблющиеся курсы валют. Громче, чем когда-либо, зазвучат голоса о том, что сегодня нет больше места красноречию. Чувства и слова должны быть упразднены. Надо экспортировать столько-то тонн стали за такое-то время, если мы хотим сохранить темпы роста и занятость. Чтобы экспортировать, наши цены должны быть конкурентоспособными, а чтобы этого достигнуть, мы должны сделать курс франка гибким, так как знаем, что он пойдет на понижение. Таким образом нам будет легче экспортировать, избегая девальвации. С сияющими от гордости глазами великие технократы западной экономики с изящными жестами будут снова произносить устаревшие, бездарные речи, стараясь всех уверить и хуже того — веря сами, что совершают интеллектуальный, чуть ли не героический подвиг. Да, никаких чувств, никакого красноречия, ибо красноречие и чувства не поддаются подсчетам и тормозят экспорт. Ложь на этот раз достигнет невиданных размеров. Но есть надежда! Если страны, производящие сырье, вдруг взбунтуются против наглых злоупотреблений оборотней, что вот уже двадцать лет как захватили административные посты, а министерства вновь поставят на повестку дня «валютные кривые», цены на баррель, политику расходов и доходов и денежных запасов, оборотни технократы, которым тяготы жизни в циклопических городах, разрушение природы, враждебность молодежи и интеллигенции доставили немало трудных минут, почувствуют себя снова в седле, как только разразится кризис; вот тут-то, более чем когда-либо, понадобятся их знания секретов дела и сузившаяся было дорога к власти вновь откроется перед ними. Но что же станется с народами, если их покинут те, кто знает, как устанавливается цена на баррель нефти? Ведь они единственные, кто может полностью осветить этот вопрос! Почему бы не изъять изучение Монтескье из программы наших школ, заменив его изучением роста стоимости барреля, полубарреля и пинты кокосового масла? Я размышлял обо всем этом во мраке моего убежища. Но я думал также и о том, что происходит в эту минуту в стенах и подземельях «Россериз и Митчелл-Франс». Что делают все эти администраторы из штаба, питомцы знаменитых западных институтов, эти «тонкие знатоки» экономики, валютных операций, установления цен на баррель нефти или тонну овечьей шерсти, — что делают они в этот вечер, вырядившись в опереточные костюмы спелеологов и забившись в тайные убежища? Разве они не нужны в других местах? Некоторые из них даже учились в Гарварде! Почему они тратят время на изучение подземелий под зданием фирмы? Может, они тоже сошли с ума? Неужели разоблачить какого-то сумасбродного смутьяна важнее, чем заниматься изучением последствий экономического кризиса для нашей фирмы? Кроме того, я думал еще о двух событиях, происшедших сегодня после обеда: о моей встрече с Макгэнтером и обнаруженной мною связи Аберо с госпожой Сен-Раме; игра, которую я затеял с президентом международной компании, была небезопасна для меня — как в том случае, если он, а за ним и другие поверят, будто я и вправду обличитель, так и в том случае, если они потребуют, чтобы я объяснил свое поведение. Связь Аберо с женой Сен-Раме очень меня тревожила. Аберо уже не раз давал мне понять, что не стесняется в средствах для достижения своих целей. Была в этом человеке какая-то циничная решимость, которая при всей своей целеустремленности не вызывала доверия. А может быть, соблазнив жену Сен-Раме, он сделал просто еще один ход в своей шахматной игре? Что крылось на самом деле за этой связью? Как госпожа Сен-Раме решилась на такой шаг? Аберо не был красавцем. В нашей фирме он занимал второстепенный пост. Насколько я знал, состояния у него не было. А жена Сен-Раме была, что называется, представительницей высшей буржуазии. Ее муж занимал несравненно более высокое социальное положение, нежели Аберо. У него была весьма привлекательная внешность. И, наконец, среди людей, с которыми общался Сен-Раме, его жена могла найти немало мужчин гораздо более соблазнительных, чем Аберо, и более для нее подходящих. Аберо нисколько не походил ни на любовника леди Чаттерлей, ни на дюжего рыночного грузчика. Он не был ни альфонсом, ни крупным буржуа, ни авантюристом. Как же ему удалось завлечь жену своего генерального директора в подозрительный отель на авеню Республики? Разумеется, у меня мелькнула мысль, что они могли прийти с какой-то другой целью, а не на любовное свидание, например один из них мог передать другому какой-нибудь документ. Быть может, Сен-Раме даже сам отправил свою жену к Аберо с каким-нибудь поручением? Но, не говоря уж о том, что для этого им не надо было встречаться в отеле, я видел собственными глазами, как они держались за руки, и их нежные взгляды не вызывали никакого сомнения. Вот почему я утвердился в мысли об адюльтере. И наконец, эта связь возмущала меня по самой простой причине: на этом этапе развития событий я ставил гораздо выше Сен-Раме, чем Аберо, и то, что последний отбил жену у первого, казалось мне еще одним безнравственным шагом, завершающим эту аморальную историю.

Сегодня в моей беленькой комнате я размышлял об этом — о связи Аберо с госпожой Сен-Раме. Она может служить неким положительным примером. Известно, что сердце и разум разлагаются одновременно. Мне кажется неверным утверждение, будто человек, всецело поглощенный денежными делами, способен по-настоящему любить свою семью. И я уверен, что общество с больным сознанием не может сохранить здоровое сердце. Следовательно, создавать новые должности, обеспечивать экономическое процветание хорошо лишь тогда, когда это делается из соображений гуманности и от доброго сердца. Говорят, что в любом деле важен лишь результат; говорят, что, если люди холодные, высокомерные, влюбленные только в себя и в свои машины, увеличивают пособия многосемейным и уменьшают налоги, это уже говорит об их порядочности и доброте. Но я-то знаю теперь, что это неправда: если у людей нет сердца, в тот день, когда машины разлаживаются, они становятся злобными безумцами.

Медленным шагом, со стесненным сердцем подхожу я все ближе и ближе к ужасной развязке, а те, кто окружает и лечит меня, чувствуют это и тревожатся. Они понимают, что теперь я перехожу к отнюдь не забавным фактам. Главного врача тоже шокировала эта связь Аберо с женой Сен-Раме. Однако он еще не знает того, что знаю я. И когда я сказал ему: «Некоторые души гниют так же быстро, как и тела», он ответил: «Да, это правда». Что же происходит с праведником?

Jmpavidum ferient ruinae[15]. Руины погребут его, но не взволнуют.

Руины.


Итак, в эпоху, когда страны, таившие в своих недрах нефть и богатые залежи всевозможных минералов, решили их придержать или заставить страны, наслаждавшиеся изобилием, платить за них подороже, во Франции, в Париже, в здании из стекла и стали, возвышавшемся на углу авеню Республики и улицы Оберкампф, неподалеку от Восточного кладбища, готовилась очень странная экспедиция. В полночь двенадцать ведущих сотрудников фирмы «Россериз и Митчелл-Франс», возглавляемые заместителем директора по прогнозированию Аберо, выломав небольшую каменную плиту, поползли по узкому подземному ходу, где стены сочились водой; они двигались молча друг за другом, пока не достигли галереи около двух метров в высоту и столько же в ширину. Они отправились не на поиски нефти или медной руды и отнюдь не за тем, чтобы нанести визит многочисленным скелетам, оставшимся в знаменитых катакомбах, — вне себя от злости, они бросились на поиски злоумышленника, который вот уже несколько дней сеял тревогу на их предприятии и ставил под сомнение сами принципы его существования; прибегая к разным ухищрениям и окружая их тайной, он действовал на нервы сотрудникам, и особенно двенадцати администраторам, которые видели, что эта агрессия ставит под вопрос их способности, их моральный и политический авторитет и вызывает у них чувство собственной неполноценности и смутной вины. Уверенность, что тайным врагом является один из них, создавала невыносимую атмосферу подозрительности, и хотя лица у всех были едва освещены электрическими фонариками, на них можно было прочесть страх, смешанный с яростью. Тому, кто встречал их поодиночке или всех вместе неделю назад, было бы очень трудно в этих странных субъектах в плащах, сапогах, с вещевыми мешками, шлепающих по грязи в душном подземелье под их предприятием, узнать честолюбивых, энергичных и самоуверенных молодых людей, жонглирующих цифрами, щелкающих кнопками пультов управления, людей, которые лелеют честолюбивую мечту отправиться с чрезвычайной миссией на Ближний Восток или в Вашингтон, тех, что гордо прохаживаются возле приемной Анри Сен-Раме, заложив палец за край жилета.

Мы молча двигались вперед, друг за другом, сплошной цепочкой, то и дело спотыкаясь о невидимые неровности почвы и опираясь о липкую стенку. Наши руки были вымазаны какой-то отвратительной слизью, похожей на зловонное, клейкое тесто. Внезапно мы услышали, как Аберо, номер 5, произнес: «Тише!» — и остановились. Он осветил фонарем левую стенку галереи. Мы не могли подойти, чтобы увидеть, что он нам показывает, и он передал по цепочке, что на левой стороне галереи нарисованы какие-то странные фигуры и много цифр. Аберо сказал, что эти иероглифы ему ничего не говорят, и двинулся вперед, чтобы каждый из нас, проходя, мог в свою очередь увидеть надписи и рисунки. За исключением Аберо, номера 5, возглавлявшего шествие, мы следовали друг за другом в порядке номеров. За Аберо шел Фурнье — номер 1, затем Порталь — номер 2, Самюэрю — номер 3 и т. д. У меня был номер 7. Поравнявшись с таинственными знаками, я тоже задержался и постоял с минуту. Я разглядел два лица и под ними цифры. Над тем, что изображало грубо нацарапанные волосы, я разглядел два красных черепа. Я двинулся дальше, уступив место идущему за мной номеру 8, Бриньону, и не интересуясь больше тем, что было позади. Вдруг до нас долетел сдержанный возглас. Аберо остановился, за ним и все остальные. Я услышал впереди чей-то шепот, затем Вассон, шедший передо мной, обернулся и шепнул: «Кто кричал и почему? Передайте дальше». Я передал эти слова назад, Шавеньяку. Ответ пришел ко мне тем же путем, и я передал его по цепочке Аберо. Сообщение шло от Селиса: «Я узнал портреты и семь или восемь чисел. Это ужасно». Аберо передал назад: «Через несколько минут мы сможем собраться вместе, идем дальше, там номер десять нам все объяснит». Мы повиновались. И в самом деле, вскоре мы уже стояли, тесно сгрудившись, на небольшой площадке, вроде тех, что встречаются на крутых поворотах дорог над ущельями. Селис приблизился к номеру 5, а мы теснились вокруг, сгорая от любопытства. «Потушите фонари, хватит тех, что горят у меня и у номера десять», — приказал Аберо. Мы сразу погрузились в полумрак, ибо Аберо и Селис освещали лишь себя и тех, кто стоял вплотную к ним. Вот что сказал Селис:

— Два портрета изображают основателей нашей фирмы — Билла Дольфуса Россериза и Ричарда Кеннета Митчелла, тут невозможно ошибиться: каждый из нас часто видел их портреты в кабинете Сен-Раме; я абсолютно уверен, что это они, а над их головами изображены красные черепа. Внизу написана дата их рождения, но нет даты смерти, вместо нее стоит вопросительный знак; среди остальных чисел я тоже многие узнал: там цифра cash-flow прошлого года, цифра официально объявленной прибыли, а рядом цифра, известная очень немногим, — необъявленная прибыль; и еще одна цифра — стоимость экспорта за последние шесть месяцев; кроме Сен-Раме, Рустэва, финансового директора и меня, я уверен, она не известна никому, включая и вас.

Селис, видимо потрясенный своим открытием, проговорил все это очень быстро, срывающимся голосом. Мы были потрясены не меньше, чем он сам. После минутного молчания Аберо сказал: «Мы непременно должны по одному вернуться назад и проверить заключения номера десять. Я иду первым». Итак, номер 5 ушел и через десять минут вернулся с задумчивым видом, весь в грязи с головы до ног.

— Что с вами случилось? — спросил Ле Рантек.

— Я растянулся во весь рост в проходе, но это пустяки, я разобрал только одну цифру — год рождения Билла Дольфуса Россериза, но зато сразу узнал портреты, разглядел вопросительные знаки и, разумеется, красные черепа. Селис прав: это доказывает, что зло исходит отсюда, из этих подземелий и катакомб, и что провокатор еще безумнее и опаснее, чем мы думали. Если хотите, идите туда и убедитесь сами.

Я почувствовал, что компания, к которой были обращены эти слова, уже охладела. Никому не хотелось лезть первому в этот узкий проход. Четыре минуты туда, две минуты на изучение иероглифов, четыре минуты обратно — это значило провести примерно десять минут одному в черной, липкой трубе, под двойными знаками смерти и убийственной черной магии. Ведущие сотрудники «Россериз и Митчелл-Франс» чувствовали бы себя куда лучше на организованном прессой в честь министра сельского хозяйства завтраке, где обсуждались бы новые закупочные цены на цыплят, индеек и копченое сало. И зачем только понесло их в эту грязь, на два десятка метров под землю, в катакомбы под зданием из стекла и стали! Никто не смел в этом признаться, однако я был уверен, что в глубине души каждый думал только о том, как бы сбежать, вернуться на поверхность к привычному и успокоительному теплу зала электронно-вычислительных машин или в уютную обстановку своего директорского кабинета. Аберо это почувствовал и, подобно офицеру, который должен бросить в атаку свой отряд, произнес коротенькую ободряющую речь.

— Господа, — сказал он, слегка повысив голос, — я знаю, о чем думают некоторые из вас: они спрашивают себя, что они делают в этих скользких подземных галереях, тогда как их ждут неотложные дела, и особенно сейчас, в столь трудное время. Как знать, может, в эту минуту шейхи и главы южноамериканских правительств собираются снова повысить цены на нефть, на медь или бокситы? Как знать, может, в эту минуту голландцы решают объявить о «плавающем» курсе флорина? Как знать, наконец, не решают ли президент Соединенных Штатов и его генеральный советник в эту самую минуту, когда я говорю с вами, отправить войска в Ливию, в Венесуэлу или, еще того хуже, вызвать падение франка? Я понимаю вас, я чувствую все это, дорогие коллеги, но, поверьте, настанет день, когда люди будут нам благодарны за то, что мы взяли на себя часть общего бремени, приняли участие в защите истинных жизненных ценностей нашего общества, и, хотя мы действуем сейчас скрытно и без показных эффектов, настанет день, когда наши заслуги будут высоко оценены преемниками Билла Дольфуса Россериза и Ричарда Кеннета Митчелла. Что мы делаем здесь сегодня ночью? Мы выслеживаем того, кто желает гибели нашей фирмы и всего, что она представляет. Итак, вы знаете, что прежде, чем защищать доллар, мы должны защищать нашу фирму «Россериз и Митчелл-Интернэшнл». К чему был бы устойчивый доллар, единое западное сообщество под протекцией Соединенных Штатов Америки, если бы в мире не существовало компании «Россериз и Митчелл»? Когда через несколько дней мы решим взятую на себя задачу и представим это решение президенту Макгэнтеру в Де-Мойне, куда мы вскоре отправимся, чтобы пройти образцовую стажировку за счет нашего предприятия, нас будут приветствовать, прославлять и приобщат к власти. Дорогие коллеги, мы должны считать, что этой ночью взяли на себя важную миссию; мы — ударный отряд, и это тем почетней, что никто ни в наших семьях, ни в школах не готовил нас к выполнению подобной задачи. Пусть никого не удивляет, что мы оказались здесь, окруженные символами смерти и магическими знаками, в полном мраке, облаченные в плащи, в сапоги, при свете этих жалких фонарей! И если кто-то начертал на стене подземного хода портреты наших основателей и данные cash-flow последнего года, значит, усилия наши не напрасны, ведь автор этих гнусных надписей ненавидит, презирает и преследует нас, он угрожает нам. И мы найдем его, где бы он ни был, даже если он среди нас.

Заключительные слова Аберо усилили общее замешательство, но в целом его речь разожгла ярость собравшихся, их раздражение и вечно терзавшую их злобную зависть. Все, как видно, на минуту забыли, что зложелателем мог оказаться каждый из них, но Аберо злобно напомнил им об этом, выбрав подходящий момент. Тогда Фурнье, номер 1, принес себя в жертву.

— Я иду, — сказал он. — Я понял вашу мысль, номер пять, и хочу проверить заключение номера десять по поводу этих проклятых иероглифов.

И он углубился в подземный ход. Вернулся он чрезвычайно взволнованный. Фурнье подтвердил наблюдения Селиса и Аберо, однако все же спросил:

— А что означают вопросительные знаки, поставленные вместо дат смерти наших основателей?

— Быть может, — начал робко Терен, — это означает, что они родились, но еще не умерли и что их призраки…

— Нет, нет! — нервно оборвал его Аберо. — Это просто безумие. Враг хочет сбить нас с толку, нагнать страху, он пытается разбудить в нас самые первобытные чувства — суеверие, склонность к разным бредням. Но недаром наука шагнула вперед, такие люди, как мы, не верят в чудодейственную силу ветки омелы, сорванной друидами, или внутренностей хищников, которым жрецы вспарывали брюхо на глазах Александра, чтобы узнать его судьбу и судьбу его армии. Мы принадлежим к поколению, которое предпочитает верить в горючее для ракет и электронно-вычислительную технику, нежели в дароносицы и фетиши. Теперь для нас существуют только математические символы: мы знаем, что такое крик совы, мы знаем все о сове, больше, чем она знает сама, и пусть она сколько угодно кричит по ночам — мы не верим в приметы. Я думаю, что мы еще встретим немало знаков, расставленных как ловушки на нашем пути. Я считаю, — сказал Аберо, — что мы должны продолжать нашу разведку и погоню. Я пришел к двойному заключению: в этих знаках, рисунках и цифрах нет ничего таинственного, мы знаем, что они означают, они расставлены, чтобы поразить наше воображение и заставить отказаться от нашего похода. Я совершенно уверен, что каждый из вас может смело отправиться к тому месту, и потому нам нет нужды доказывать свою храбрость. Я знаю, что все мы полны решимости. Однако я предлагаю не тратить час на ожидание, пока все мы рассмотрим эти иероглифы, на что каждому понадобится не меньше десяти минут. У нас есть более важные дела, а ночь коротка. Не будем же задерживаться.

Эти слова были встречены с явным облегчением. Все поспешили поддержать предложение заместителя директора по прогнозированию. Итак, мы снова двинулись вперед, цепочкой друг за другом, в несколько разрядившейся атмосфере. Только подозрительность осталась прежней. И я желал, чтобы наша экспедиция продолжалась в темноте, — так страшила меня перспектива встретиться взглядом с моими коллегами. Если не я обличитель, враг, то кто же из нас мог им быть? Мы все углубились в такой же узкий и липкий туннель, как и первый, только этот круто спускался куда-то, казалось — в глубь земли.


Хотя с тех пор, как произошли события, получившие такую трагическую окраску, прошло немало времени, я не могу вспомнить без улыбки этот крутой спуск в сыром туннеле — за всю ночь то была единственная минута некоторой разрядки. Беда только в том, что спуск становился все более и более скользким. После пяти минут осторожного движения вперед каждому практически пришлось спускаться на корточках. При этом он опирался на плечи того, кто оказался впереди. Только Аберо не на кого было опереться. И вскоре он, не удержавшись на спуске, покатился вниз. Все мы кубарем покатились за ним, разбрызгивая грязь, пока не очутились на плоской, но еще более вязкой площадке. С большим трудом удалось нам встать на ноги — так мы все перепутались, свалившись в кучу друг на друга. Многие потеряли свои фонарики. Аберо вполне разумно решил, что их следует подобрать, и возложил эту миссию на Ле Рантека. Мы стали свидетелями увлекательного зрелища, как один из администраторов штаба, у которого голова была набита показателями пультов управления, планами финансирования и принципами функционального управления, карабкался на четвереньках по крутому туннелю, метрах в тридцати под залом с электронно-вычислительными машинами. Когда он поднялся по туннелю на добрую треть, Аберо посоветовал ему размотать веревку и закрепить где-нибудь наверху, чтобы облегчить себе спуск. Ле Рантек прекрасно справился с этой задачей: он благополучно спустился, держась за веревку, и принес потерянные фонари. Теперь мы осмотрели место, куда попали. Это был большой круглый зал с гладкими блестящими стенами. Туннель, по которому мы спустились, продолжался и по ту сторону зала. Наши двенадцать фонарей осветили это подобие склепа, и теперь мы могли получше разглядеть друг друга. Наши платья, наши лица — все было залеплено грязью. В перемазанных и порванных плащах, в сапогах, отяжелевших от налипшей глины, с мертвенно-бледными лицами — эту бледность еще подчеркивал свет фонарей, — с всклокоченными волосами и расширенными глазами, мы представляли собой весьма нелепое и жалкое сборище. Наверно, мы выглядели довольно комично, но никто и не думал смеяться. Аберо посмотрел на часы и сообщил:

— Сейчас час десять минут. В нашем распоряжении еще час; а потом нам придется вернуться, если мы хотим быть там, откуда вышли, к пяти часам утра.

Я почувствовал, что собравшиеся не испытывают большого энтузиазма. Порталь робко спросил:

— Чего мы, собственно, здесь ищем? Какова цель нашего похода — просто обследовать подземелья предприятия?

Он высказал вслух то, о чем думало большинство его коллег. Аберо не растерялся, и, как мы увидим через несколько минут, обстоятельства сыграли ему на руку.

— Мы ищем человека, — ответил он, — который делает нас посмешищем перед всеми предприятиями, того, кто пытается умалить наш авторитет у персонала, кто утверждает, что мы ни на что не годны, что мы сами захватили власть, кто восстанавливает против нас наших служащих, работников административного аппарата и даже заведующих отделами; я убежден, что он устроил свою штаб-квартиру в этом подземелье и что именно здесь мы его захватим; еще раз напоминаю: надо набраться терпения — ведь мы только знакомимся с этими местами, а он их хорошо знает.

Аберо еще раз доказал, насколько хитер. Он уже не упоминал о крестовом походе в защиту «Россериз и Митчелл», олицетворяющей собой тот тип компании, который следует отстаивать, — он говорил о личных интересах руководящих сотрудников. И правда, в конце концов действия таинственного злоумышленника приведут по меньшей мере к умалению их авторитета, их — руководителей штаба, часто вызывающих ненависть рядовых сотрудников. Мы собирались уже двинуться дальше, то есть погрузиться в туннель, служивший продолжением того, из которого мы вышли, как вдруг оттуда послышались звуки шагов. Все замерли. Интерес к экспедиции, который уже почти остыл, вспыхнул вновь. «Потушите фонари», — прошептал Аберо, и все тотчас повиновались. Мы долго стояли, прислушиваясь, — из туннеля не доносилось ни звука. Потом снова послышался шум приближающихся шагов. Мы застыли на месте с бьющимся сердцем и, с трудом сдерживая волнение, ждали того, кто, сам того не зная, приближался к нам. Теперь, когда шаги раздавались совсем близко, мне показалось, что идет не один человек. Аберо шепнул:

— Это может быть тот самый, кого мы ищем. Будьте готовы схватить его, стойте на своих местах; когда вы увидите свет его фонаря, пропустите его на середину зала и только тогда окружите; главное — не дать ему сбежать, отрезать путь к нашему туннелю и к тому, из которого он выйдет. Внимание… тихо…

Из подземного хода появился человек с фонарем в руке и направился к нам. Аберо крикнул:

— Вперед! Перекройте оба входа! Окружайте его!

Мы бросились вперед. Тут незнакомец завопил:

— Ко мне! Ко мне! Помогите!

Из туннеля выскочили еще несколько человек, и началась потасовка.

— Я держу его! Я держу его! — кричал Бриньон.

— Пусти, идиот! Ты меня задушишь, я — Вассон!

— Нет, ты не Вассон! Посветите мне кто-нибудь!

Я направил на них свой фонарь и действительно узнал Вассона, которого Бриньон душил за горло.

— Это Вассон! — закричал я. — Отпустите его!

Бриньон, чрезвычайно взволнованный и не менее смущенный, извинился и подобрал свой фонарь. Тем временем в других концах зала продолжались схватки. Вдруг мы услышали голос Мастерфайса:

— Господа, это недоразумение! Остановитесь, прошу вас, здесь нет обличителя!

Обличитель

Шум мгновенно стих. Фонари зажглись снова, и мы смогли оценить ситуацию. Тут были Мастерфайс, Ронсон, Сен-Раме, Рустэв, Кинг Востер, французский детектив и двенадцать администраторов фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». Начались объяснения. Я не удивился, когда услышал от Сен-Раме, что он, зная о намеченном его сотрудниками походе, решил тоже спуститься в подземелье. Те же соображения привели сюда американцев и Кинга Востера. Рустэв и французский детектив сговорились отправиться на поиски вдвоем. Итак, причины появления всех этих людей в подземелье были ясны. Однако гораздо менее понятна была несогласованность действий. Если я правильно понял, Сен-Раме спустился в подземелье один. Американцы и Кинг Востер пришли тоже по собственному почину, и, наконец, Рустэв и французский детектив задумали тайно от всех собственную экспедицию. Каждому пришлось объяснить, как он попал в этот зал. И вот к чему свелись эти объяснения: Рустэв и французский детектив сдвинули каменную плиту, но не ту, что мы, затем спустились по узенькому проходу, который вывел их в галерею под круглым залом. Американцы проделали отверстие под залом отдыха, что привело их прямо в круто спускающийся туннель, по которому мы скатились вниз. Потом они пересекли зал и пошли по продолжению этого туннеля, но, услышав голоса — это были наши, — повернули назад. Сен-Раме сказал:

— А я вошел через кладбище.

— Через кладбище? — повторил Аберо.

— Да, мне пришло в голову, что в подземелья предприятия можно проникнуть через новый монументальный склеп из черного и зеленого мрамора.

— Как вам пришла в голову эта идея, мсье? — спросил Ле Рантек с почтительным удивлением.

«Иерархия вновь вступает в свои права, — подумал: я, — что вполне естественно. Хорошо, что это происходит при посредничестве такого прекрасного технократа и псевдоэкономиста, как Ле Рантек».

— Видите ли, — ответил Сен-Раме так просто, словно он находился у себя в кабинете на обычном совещании, — должен сказать, что в этих свитках, которые трижды раздавались нашему персоналу, мне запомнилась одна деталь: черно-зеленая лента. Когда на днях я прогуливался по аллее кладбища, я вдруг остановился перед монументальным склепом, и тут в мозгу у меня как будто что-то щелкнуло — я сопоставил цвет мрамора с цветом ленты и отметил, как близко эта могила находится от нашего предприятия; и тут мне пришла в голову мысль, что какой-нибудь недоброжелатель «Россериз и Митчелл-Франс» мог воспользоваться этим склепом, чтобы проникнуть в подземелье, хотя и не знал, лежит ли в этом склепе покойник или нет, и никогда не изучал топографии подземелий. Это были пока только догадки. Но я произвел кое-какую проверку: во-первых, выяснил в Парижском муниципалитете, что ни один усопший не сошел еще в эту могилу; во-вторых, через одного знакомого из министерства внутренних дел я достал карту подземелий, над которыми высится наше здание из стекла и стали, и заключил, что проникнуть через склеп в подземелье проще простого, надо только пробить дыру в его цементном полу. Я предполагал — и не скрою, получил на этот счет разными путями кое-какую информацию, — что все, кто жаждет защитить наше предприятие и разоблачить его коварного врага, попытаются этой ночью изучить подземные ходы и галереи. Это побудило меня попробовать проникнуть в подземелье через склеп, и я был уверен, что встречу здесь большинство из вас. Так как же, нашли вы что-нибудь интересное?

— Значит, нам пришла в голову та же идея, что и вам! — воскликнул Иритьери. — Нас тоже или, вернее, Тьери поразило совпадение цветов склепа и лент.

— Меня не удивляет проницательность Аберо, — многозначительно произнес Сен-Раме.

— Мы еще не нашли ничего существенного, — сказал Аберо в ответ на вопрос генерального директора, — но я надеюсь, что мы близки к успеху.

Пока шел этот разговор, я подумал о том, что Сен-Раме снова употребляет странные выражения вроде «я выяснил, что ни один усопший не сошел еще в эту могилу» или «над которым высится наше здание из стекла и стали»; это напомнило мне о странной напыщенности его языка, что я замечал и раньше. Думал я также и о многозначительном тоне Аберо, когда он сказал: «Надеюсь, что мы близки к успеху». Неподалеку я разглядел Мастерфайса и Востера, которые слушали, что говорил им Рустэв. Должно быть, он переводил им слова Сен-Раме и Аберо. Меня начало знобить, и, хотя я был тепло одет, я чувствовал, как меня пронизывает сырость. Поэтому я с понятным облегчением услышал, как Аберо сказал по-английски:

— Господин президент, если вы ничего не имеете против, я думаю, что теперь нам пора подняться наверх; мы протянули веревку, и это облегчит подъем по скользкому туннелю. Если позволите, я пойду позади вас — на случай, если вам понадобится помощь.

— А я впереди вас, если разрешите! — подхватил Ле Рантек. — Я хорошо знаю дорогу — ведь это я натянул веревку.

Итак, экспедиция закончилась. Руководящие сотрудники опять обрели свои рефлексы, законы предприятия действовали вновь.

— Очень хорошо, господа, я принимаю ваши предложения, — сказал Мастерфайс. — Несмотря на мой возраст и довольно бурно проведенную жизнь — не правда ли, Берни? Ха-ха-ха! — я надеюсь что все же справлюсь с этой задачей. Скажи-ка им, Берни, нужно ли было меня подталкивать или вытаскивать лет пять назад в индейском квартале Асунсьона! Ха-ха-ха! Помнишь, Берни?

Ронсон не откликался. Обычно весьма немногословный, он мгновенно отзывался на обращения Мастерфайса.

— Эй, Берни? Где ты? Черт возьми, куда ты девался? Ты только что был здесь!

И тут мы услышали глухой, замогильный, слегка охрипший голос, доносившийся из глубины круглого зала с гладкими блестящими стенами:

— Да, Адамс, я здесь и помню Асунсьон, но представь себе, я нашел тут очень странную вещь.

Лучики света от фонарей потянулись по направлению к представителю Де-Мойна в Париже. Ронсон стоял, широко расставив ноги, крепко упершись в вязкую почву, похожий на сержанта морской пехоты: фантастический силуэт, выступающий из темноты в тусклом свете фонарей.

— Что ты нашел, Берни? — спросил Мастерфайс, слегка заикаясь.

— Вот что, — сухо ответил Ронсон и развернул длинный, слегка испачканный грязью лист перед окаменевшими зрителями, смахивавшими на толпу призраков. Эта сцена и все, что за ней последовало, произвели на меня одно из самых сильных впечатлений от нашего похода. Не успели мы сделать и шагу, ни даже шевельнуться, как раздался чей-то охрипший голос:

— Восковка!

Это был Аберо. Да, Аберо, которому даже на таком расстоянии и при слабом освещении удалось рассмотреть найденный лист. Я лично думаю, он скорее догадался, чем разглядел его, — так твердо он был убежден, что разгадка скрывается здесь, на глубине тридцать метров под зданием из стекла и стали. Аберо знал, что он ищет, и потому, вполне естественно, нашел то, что ожидал. Перед нами действительно была восковка, то есть бумага, позволяющая многократно воспроизводить написанный на ней текст. Мастерфайс подошел к Ронсону, и мы столпились вокруг них.

— Это написано по-французски, — сказал вице-президент, — кто нам переведет?

Я стоял тут же, позади него. Взяв восковку у него из рук, я осветил ее фонариком и прочитал то, что стало бы четвертым обличением, если бы мы случайно не нашли оригинала. Вот что я увидел и что прочел вслух по-английски той ночью, в большом круглом зале с гладкими и блестящими стенами.

ЧТО ЗНАЮТ ТЕ, КТО УПРАВЛЯЕТ ФИРМОЙ «РОССЕРИЗ И МИТЧЕЛЛ»?

Они знают, что единственно стоящая деятельность — это зарабатывать деньги. Они знают, что это главное, а все остальное, как они говорят, — литература. Они знают, что власть мирская важнее власти духовной. Они любят писателей, художников и музыкантов, которые уже умерли, а не тех, кто живет и работает в одно время с ними. Они боятся бога лишь в младенчестве или перед самой смертью. Они знают, что отношения между отдельными людьми и между народами основываются только на силе и богатстве. Они знают, что в этом низменном мире хороший банкир полезнее, чем хороший духовник или любящая женщина. Они знают, что человек и земля были созданы, чтобы властвовать над миром, и что под солнцем нет ничего ценнее богатой залежи медной руды, крупного месторождения нефти или громадного стада длинношерстного рогатого скота. Они знают, что люди не рождаются равными, что все это лишь досужие вымыслы, а если народы записывают их в конституции, то просто-напросто потому, что это немного успокаивает умы и облегчает социальные отношения. Они знают, что то же самое можно сказать и о тех, кто говорит, будто верит в бога. Они знают, что все продается и все покупается. Итак, они покупают значительное количество политических деятелей и церковнослужителей, которых они затем перепродают с солидной прибылью. Они знают, что у каждого — лишь одна жизнь, и только это имеет значение, и все преступления человека в конце концов либо забываются, теряясь во тьме времен, либо прощаются Историей. Кто может в наши дни осуждать богатого плантатора с Миссури за то, что он всю жизнь насиловал негритянок и закапывал в землю живьем их мужей-рабов? Где теперь этот плантатор — в аду? А где же ад? Факт остается фактом: он прожил до глубокой старости, богатый и могущественный, имел много детей и внуков и ни на одного из них не обрушилась божья кара, они преумножили земли своего предка и в свою очередь народили потомков. Кто в наши дни поносит судью Сьюэлла, который жестоко и бессмысленно осудил «салемских колдуний»[16]? Те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл», всё это знают, они хорошо усвоили этот урок. Они знают также, что они — граждане самого мощного государства, какое видел мир. Они знают, что их военачальники командуют многочисленными армиями, способными образумить любую страну мира, в том числе и любую восточную диктатуру. Они знают, что так называемый патриотизм или достоинство народа ровно ничего не значат. Они знают, что все народы безвольны, думают только о своей выгоде, восхищаются богатством и щедростью Соединенных Штатов Америки, мудростью, честностью и прозорливостью их руководителей и особенно их гениальными деятелями — теми, кто, ничего не имея за душой, создали себе империи, целые империи, теми, кто начал с продажи резиновых сандалий, а кончил тем, что стал владельцем многочисленных крупных фабрик, обрабатывающих козьи шкуры, тюленьи кожи и выпускающих шоколадные бисквиты. Вот они, великие примеры для всего человечества, это для них бог создал каучуковые деревья. Те, кто управляет фирмой «Россериз и Митчелл», знают, как превратить банку корнишонов во множество банок корнишонов, затем — во множество коробок бисквитов, потом — в гору бутылок скипидара, а потом — в недвижимое имущество, в чугунные трубы и холодильники. А дальше они знают, как строить суда, которые вмещают в своих трюмах тысячи всевозможных коробок и тонн горючего, как выгружать все эти коробки и это горючее на набережных далеких стран, откуда суда возвращаются нагруженные коврами, кокосовыми орехами, корицей и кофе; и затем они покупают, продают и снова покупают, занимают и дают взаймы. Действуя таким образом, они указывают нам истинный смысл жизни и потому достойны управлять миром. Они знают, что поэмы пишут безумцы для безумцев, сонаты и концерты существуют для людей легкомысленных, а молитвы читают люди слабые для слабых духом. Они знают, что идеология не имеет никакого веса в отношениях между государствами или человеческими сообществами и что в конечном итоге всякий примиряется со всяким при виде мешка, набитого золотом. Они знают, что один доллар или франк должен всегда приносить два доллара или два франка и что добиться этого результата можно лишь с помощью хитрости, цинизма и деловой сметки. Сегодня они знают, как лучше использовать научные открытия, чтобы увеличить производство денег еще до увеличения производства товаров. Они могут с такой же выгодой купить предприятие по прокату автомобилей в США, рыбоконсервный завод в Голландии или фабрику томатного сока во Франции. Они знают, что самое главное — все покупать, все иметь, всем управлять, а не тратить финансовую, индустриальную и коммерческую мощь на нужды народов. Они знают, что изготовлять стулья или автомобили не так уж необходимо и это не имеет первостепенной важности, что значение имеет лишь сумма прибылей, которую в конце года принесет производство. В наши дни правители «Россериз и Митчелл» знают даже, как сбросить правительство, провалить международную конференцию, подорвать курс валюты, развязать войну и прекратить ее в самый выигрышный для них момент. Итак, как видите, они очень много чего знают. И легко себе представить, что нужно обладать громадными интеллектуальными и моральными достоинствами, чтобы выполнять такие трудные задачи. К счастью, они ими обладают. А пока помолимся богу, чтобы наше общество выиграло экономическую войну во имя великого процветания всего человечества, и попросим его сохранить в добром здравии руководителей, которые неустанно следят за нашим ростом и прогрессом. Слегка приоткрыв то, что они знают и какое несут бремя, я стремился лишь вызвать к ним еще большее уважение.

Едва я успел дочитать этот текст вслух, как оба детектива отделились от нашей группы и молча стали один у входа в первый, а другой у входа во второй туннель. Таким образом, оба выхода из зала теперь были под охраной, и никто из нас не мог сбежать. Ибо сейчас ни у кого не оставалось сомнений, что восковка выпала из кармана одного из присутствующих в этом зале с гладкими и блестящими стенами. Обличитель был здесь, среди нас. Никто не произносил ни слова. Хотя мы сотни раз повторяли, что провокатор, несомненно, человек, занимающий высокий пост в нашей фирме и имеющий доступ к важнейшим делам предприятия, однако в глубине души никто по-настоящему не верил, что это один из нас. Но теперь нам пришлось столкнуться с очевидностью и признать неприглядную правду: кто-то из присутствующих рассчитывал вызвать сначала смятение, потом страх, ужас и всяческие бедствия в нашей фирме «Россериз и Митчелл-Франс». Кто? И для чего? Все те, кто собрались той ночью в подземелье, получали крупные оклады и наслаждались жизнью. Дома у них были комфортабельные, жены и дети выхоленные и находились под наблюдением лучших врачей, из тех, что выпускали медицинские факультеты в странах Запада и в Японии. Зимой и летом, чаще, чем большинству наших служащих, им были доступны прелести горного спорта, катание на моторных или парусных лодках, а их дети вволю ели мороженое и всякие сладости. Кроме того, никто из них, насколько я знал, не принадлежал к «прогрессистам», кроме, может быть, Ле Рантека, который состоял в партии революционных социалистов. Однако в ходе этого рассказа я уже имел случай говорить о богатых технократах, слывущих левыми, но на деле ставших радостью и гордостью маршалов и банкиров, а те были счастливы держать при себе и на свой счет (лишь бы не у смертного одра) этих левых представителей функционального управления. Поэтому мне казалось неправдоподобным, чтобы у сотрудника штаба Ле Рантека, причастного к партии революционных социалистов, хватило смелости и коварства так обманывать своих коллег и подготовить такой крупный политический ход против главного штаба транснациональной компании и руководства ее французского филиала. Кроме того, если начальники мощных компаний того времени и теоретики управления, преподававшие в университетах, овладели некоторыми методами управления, то они потерпели чудовищный провал в области психологии командования и внутренней политики. Жалкое зрелище, которое представляли собой эти господа в маскарадных костюмах — грязные, дрожащие, собравшиеся в некоем подобии склепа, полные подозрительности и злобы, неспособные действовать, — свидетельствовало о крахе человеческих отношений, якобы установившихся между ними. Не следует забывать, что это были типичные представители менеджеров и высших руководящих сотрудников того времени. На этом этапе нашего рассказа, в тот момент, когда он превращается в подлинную трагедию, было бы уместно спросить себя, почему эти люди зашли в тупик, почему дошли до такого жалкого физического и умственного состояния и оказались в таком смехотворном положении. По правде говоря, разве события, случившиеся в нашей фирме, были объективно так уж серьезны? Что произошло? Сначала одна листовка, а потом еще две были распространены среди персонала при невыясненных обстоятельствах. Что говорилось в этих листовках? На самом деле ничего существенного. Они могли вызвать лишь самое обычное расследование. Какая-нибудь недельная забастовка наносила предприятию гораздо более чувствительный удар. Затем какой-то сотрудник, подражая голосу генерального директора, вызывал беспорядки, в частности во время похорон одного из наших руководителей. Конечно, катафалк, таинственно появившийся глубокой ночью в большом зале предприятия, может поразить воображение. Но одно дело поразить воображение, а другое — повредить рассудок, — это большая разница. Итак, из анализа фактов видно, что в них не было ничего особо драматичного. Тогда почему же они вызвали такую панику и нервозность, что люди рассудительные и, каковы бы ни были их недостатки, ответственные за свои поступки спустились на 30 метров под землю и попали в невообразимый тупик? Разумеется, в перечне бедствий не следует упускать и появление трещины в одной из опорных стен здания. Но, помимо совпадения во времени, ничто не доказывало, что эта трещина как-то связана с обличениями и с нелепыми похоронами Арангрюда. Зато эти события доказывали, что нервы директоров и руководящих сотрудников крупных предприятий были в ту пору менее устойчивы, чем их cash-flow. Вот в чем заключалось объяснение. И по-видимому, именно это увидел и понял человек, которому однажды пришло в голову испытать их нервы, их стойкость, их хваленую энергию. Несомненно, после этих событий, как бы мало они ни были известны широкой публике, руководство всех компаний подобного типа должно претерпеть значительные изменения, и теперь будет недостаточно нанять одного жалкого психосоциолога, как говорили в то время, чтобы избавиться от целого ряда проблем. Стараясь унять дрожь, пробегавшую у меня по спине, я обдумывал нечто вроде эпитафии, способной поведать будущим поколениям историю, которую я переживал: «Здесь возвышалось здание из стекла и стали компании „Россериз и Митчелл-Франс“. В его стенах дальновидные и компетентные люди успешно организовали функциональное управление. Здесь умело применяли теорию staff and line и методы интегрированного управления. Здесь родился один из лучших в мире cash-flow. Итак, здесь жили в полном довольстве настойчивые, могущественные, всем довольные, а главное, гуманные руководители. Однажды они исчезли в глубинах земли, и никто их больше никогда не видел. Мир их рассудку».

Пусть читатель не волнуется: этой ночью нам удалось выбраться на поверхность.


Но прежде нам следует вернуться к этим несчастным сотрудникам, туда, где мы их оставили, то есть в подземную пещеру, где все они, кроме Аберо, застыли на месте, потрясенные очевидностью: один из них потерял восковку четвертого обличения, которое он собирался напечатать, а затем распространить. Текст этот был, по-видимому, последним. В нем затрагивались конкретные вопросы, но развивалась лишь одна тема: деньги, нажива. А по существу, грабеж и безбожие. Обличитель уже не изощрялся в остроумии. Он напоминал затравленного человека, который спешит высказать напоследок все свои обвинения. Короткое расследование было проведено тут же на месте. Когда я закончил чтение, никто не решался заговорить. Мастерфайсу пришлось взять это на себя.

И я убедился, что Макгэнтер прав: вице-президент не принадлежал к числу людей, умеющих выходить из трудных положений. Он боялся посмотреть в лицо печальной действительности: да, в нашем штабе работал предатель. Он сказал без всякого выражения.

— Мы не можем этого так оставить. Если кто-то из вас принес этот листок в кармане, то лучше всего ему признаться, чтобы снять ужасное подозрение, гнетущее всех нас. Сможем ли мы сегодня утром сидеть в своих креслах и принимать разумные решения, как увеличить; наше самофинансирование, если мы не освободимся от этой тяжести? Пусть тот, кто написал, свернул, перевязал, распространил и подражал, поднимет свой фонарь и потом опустит до подбородка, чтобы мы могли увидеть его лицо. Если он признается сам, ему будет многое прощено. В частности, мы с Берни постараемся убедить нашего дорогого, нашего великого президента Макгэнтера не оглашать имя виновного, чтобы оно осталось тайной нашего штаба и его никогда не узнали административные сотрудники и рядовые служащие. Я уверен, что Ральф согласится с нами. Разве мы не лучшие и не самые давние его компаньоны, правда, Берни?

— Да, — подтвердил Берни, — мы лучшие и самые давние компаньоны нашего дорогого Ральфа.

Слушая Мастерфайса, я вспомнил речь, которую мне хотелось произнести в день информационного собрания в подземном конференц-зале. Тогда моя речь была задумана в том же стиле: пусть тот, кто написал, свернул, перевязал, распространил и подражал, встанет, да, пусть он встанет, и мы воздадим ему должное, мы его вознаградим! Удивительно, что Мастерфайс заговорил сейчас в подобной же манере, и в моих глазах это было еще одним доказательством того, что с начала этой невероятной истории наш язык действительно необъяснимо исказился. В сущности, чем здоровее был у нас cash-flow, тем больше портился язык. Вот что показалось мне глубоко символичным, если искать общий смысл, который следовало придавать совокупности всех событий, и, конечно, ту мораль, которую позднее следовало извлечь из этой истории. Ни один фонарь не поднялся в ответ на призыв международного вице-президента, и ни одно лицо не было освещено. Тогда Ронсон в порыве раздражения заявил:

— Вице-президент прав в одном отношении. Прежде чем мы поднимемся наверх, мы должны воспользоваться тем, что нашли вещественное доказательство, и обыскать карманы каждого. Поднимите ваши фонари и держите их двумя руками!

Мы повиновались. Сцена получилась фантастическая. Восемнадцать фонарей одновременно поднялись вверх, так как Ронсон тоже поднял свой.

— А теперь, Востер, — продолжал он, — приступайте к обыску и забирайте каждую бумажку и каждый предмет, который покажется вам подозрительным; можете взять себе в помощь вашего французского коллегу; начните с вице-президента, затем обыщите меня, Анри, Рустэва, а дальше — кого хотите.

Итак, иерархия была соблюдена. Оба детектива тщательно обследовали наши карманы, мешки, прощупали нашу одежду и ничего не нашли. Поневоле приходилось возвращаться, хотя атмосфера ни на йоту не разрядилась и подозрительность не ослабла. Аберо и Ле Рантек, не жалея сил, тащили Мастерфайса вверх по крутому, скользкому спуску. Все прошли, не произнеся ни слова, мимо портретов и цифр, начертанных на стене. Около пяти часов утра, грязные, мокрые, растерянные, мы собрались перед залом с аудиовизуальной аппаратурой. Каждый мечтал только об одном: поскорее вернуться домой, принять ванну, поспать хоть несколько часов. Но Ронсон рассудил иначе. В тишине резко прозвучал его голос:

— Извините, что задерживаю вас, но я считаю необходимым немедленно собраться всем и по горячим следам обсудить события этой ночи. Пройдемте в зал с аудиовизуальной аппаратурой. Там очень тепло, а это уже большое преимущество.

— Хорошая мысль, именно это я и хотел предложить, — отозвался Мастерфайс, роль которого становилась все более незначительной.

Мы вошли в зал. Мастерфайс занял место председателя, справа от него сел Сен-Раме, слева — Ронсон. Собрание еще не началось, как вдруг кто-то постучал в дверь. Все вздрогнули, не исключая и Ронсона, что свидетельствовало о том, насколько взвинчены наши нервы. Вот уже несколько часов мы были оторваны от реальной жизни и очень измучены.

— Войдите, — сказал Ронсон.

Дверь отворилась, за ней стоял ночной сторож.

— Простите, — растерянно пробормотал он, увидев нас всех и к тому же в странном облачении, — я услышал здесь шум и пришел посмотреть… Но как вы сюда попали? — вдруг быстро спросил он.

— Не задавайте пока никаких вопросов, дорогой мой, — любезно ответил Ронсон, — вы хорошо сделали, что пришли, это доказывает, что вы добросовестно выполняете вашу работу; вам это зачтется… Но смотрите, — добавил он строго, — никому не говорите ни слова о том, что вы сегодня видели, о каждом, кто будет вас расспрашивать, немедленно сообщайте мне или одному из директоров предприятия. Можете идти к себе. Спасибо, и до свидания.

— А вы… вы не хотите выпить немного кофе? — нерешительно предложил добрый малый. Как видно, он еще не пришел в себя.

— Хм… кофе… — Ронсон ответил не сразу. Чашечка кофе была бы всем очень полезна. Но Ронсон решил воспользоваться нашей усталостью и дождаться, когда один из нас допустит какой-нибудь промах. Во всяком случае, я так истолковал его ответ: — Спасибо, друг мой, кофе мы будем пить позже.

Обличитель

Никто не возразил, и сторож ушел, в последний раз окинув испуганным взглядом всю компанию — казалось, сам дьявол собрал своих подручных в зале с аудиовизуальной аппаратурой фирмы «Россериз и Митчелл-Франс». И фантастическое собрание началось. В жарком помещении от нашей мокрой и грязной одежды вскоре повалил пар, медленно поднимавшийся к потолку. Я старался слушать внимательно, понимая, что переживаю такие минуты, какие могут выпасть на долю немногих администраторов и еще меньшего числа директоров по проблемам человеческих взаимоотношений. Только три человека сохраняли спокойствие и ясность ума: Ронсон, Сен-Раме и Тьери Аберо. Лица их были оживлены, и взгляды часто скрещивались, словно клинки рапир. Ронсон настойчиво и пристально всматривался в мое лицо. Я объяснял его интерес ко мне тем, что он единственный в этом зале знал о моей вчерашней встрече с международным президентом, верховным главой фирмы. Сказал ли ему Макгэнтер, что считает меня обличителем, а я довольно вяло отрицал свою вину и что со мной надо быть осторожным? Нет, вряд ли. В таком случае ледяной тон и злобность представителя Де-Мойна было трудно объяснить. Берни Ронсон заявил:

— С согласия вице-президента Мастерфайса и Анри я должен сообщить вам следующее: во-первых, меня против моей воли втянули в эту дурацкую авантюру. За тридцать лет моей работы в компании «Россериз и Митчелл-Интернэшнл» мне пришлось жить чуть ли не во всех странах мира, выполнять всевозможные задания, действовать в сложных и неожиданных, а порой и опасных обстоятельствах, но ни разу не приходилось мне вести такого собрания, как это, — господа, посмотрите на себя, посмотрите друг на друга. Неужели это французские ответственные сотрудники, руководители самой мощной компании в мире? Кто узнает в этих жалких, покрытых грязью призраках, окутанных зловонными парами, высокопоставленных деятелей, выращенных нашим обществом и воспитанных нашими университетами, на которых наша компания истратила сотни тысяч долларов, чтобы обучить их нашим законам, нашим правилам, способам получения хорошего cash-flow, технике ускоренной амортизации, перемещению капиталов, современным международным правилам учета и налогообложения? В чем причина того, что мне приходится назвать упадком и поразительной деградацией? Землетрясение? Бомбардировка? Война? Революция? Ничуть не бывало! Для этого нет причин. Я вижу лишь один рефлекс или серию рефлексов, которые подавляет неспособность к действию, — вижу чудовищную ошибку суждения, вызвавшую панику. В конце концов, ну что нам за дело, если какой-то идиот — простак или фантазер — напечатал и распространил листовки, где издевается над руководителями нашей компании и водит за нос администраторов и рядовых служащих, подражая голосу генерального директора? Рано или поздно мы его поймали бы. Зачем надо было принимать все это всерьез и поднимать такую шумиху вокруг самого заурядного дела? Какие злые гении так пагубно повлияли на элиту нашего французского филиала? А может, вы упустили из виду, что сейчас, когда я говорю с вами, арабские шейхи собираются безрассудно повысить цены на нефть, что они готовы перейти установленные договорами пределы и что их примеру скоро последуют страны — производители других видов сырья? Может, вы не знаете, что курс доллара поднимается и что в скором времени он вновь обретет свою силу благодаря умению нашего Государственного департамента маневрировать? Знаете ли вы хотя бы, какую выдающуюся роль такая компания, как наша, сыграла в этой операции? Неужели вы, заскорузлые технократы, остались равнодушными к сенсационному восстановлению экономики Северной Америки, перед которой открывается новая эра господства и охраны народов всей земли от врагов свободы человека, то есть от них же самих? Неужели вы не сознаете, что вследствие этих событий слава гигантских американских и транснациональных компаний засияет с новой силой и те, кто по недомыслию и дерзости посмеют восставать против этих компаний или нападать на них, должны будут принести публичное извинение? Да, господа, судя по вашему поведению, вы недостойны считаться элитой какого бы то ни было предприятия, вы нечто совсем иное; вам платят высокие оклады не только за то, что вы делаете, но и за то, чтобы вы честно и преданно служили делу фирмы «Россериз и Митчелл», всем надеждам «Россериз и Митчелл», словом — высокой, благородной, альтруистической вселенской политике «Россериз и Митчелл-Интернэшнл»! Поэтому поводу я хочу сказать вам следующее: вы, конечно, заметили внизу, в узком, мокром туннеле начертанные провокатором портреты основателей нашей фирмы Билла Дольфуса Россериза и Ричарда Кеннета Митчелла и, наверно, задавали себе вопрос, почему вместо даты их смерти там стоят вопросительные знаки. Так вот, этот обличитель, как вы его называете, был прав: они не умерли, они живут и будут жить вечно! — И, выкрикнув эти слова, Ронсон с размаху ударил кулаком по столу. — Да, они будут жить и после вас, и дело их будет продолжаться! Этот обличитель подал мне идею, и я сегодня же вечером выскажу ее президенту Макгэнтеру по случаю его приезда во Францию: повесить в залах наших филиалов во всем мире портреты наших основателей, и под ними — даты рождения, а на месте даты смерти поставить вопросительные знаки! Теперь же, господа, последнее указание: это не столь уж серьезное дело перестает быть незначительным, если оно угрожает достоинству и сплоченности руководителей французской фирмы. Теперь наша главнейшая задача не только разоблачить предателя — необходимо также подвергнуть его суровому наказанию. После того как он будет схвачен, он предстанет перед дисциплинарным советом, перед верховным судом предприятия, состоящим из всех присутствующих, к ним мы присоединим еще и финансового директора. Следует напомнить, что виновный находится здесь, среди нас, он слушает меня, он хочет вывернуться, но верьте мне, господа, он уже дрожит от страха! Ибо суд предприятия будет грозным, безжалостным и карающим! А если мои слова коробят кого-нибудь из вас, пусть он об этом скажет — и немедленно! — заорал Ронсон, внезапно выйдя из себя и бешено молотя кулаком по столу перед ошарашенными и на этот раз вполне проснувшимися слушателями. Никогда мы не видели, чтобы этот обычно сдержанный, проницательный, великолепно владеющий собой человек до такой степени потерял самообладание. Даже Мастерфайс, Сен-Раме и Рустэв не верили своим ушам и глядели на него, ошеломленные. Я бросил быстрый взгляд на моих коллег и понял, что они разделяют ужасные опасения, от которых у меня стыла кровь. Ронсон нас пугал. Мы уже не были на предприятии, достигшем вершины западной и мировой экономики, несмотря на все его недостатки — эгоизм и вероломство его политики, цинизм теории и правил, мы были совсем в другом месте. Да, совсем в другом месте. Человек, который стоял перед нами, с налитыми кровью глазами, брызгая слюной от бешенства, и неистово стучал кулаком, как бы отрубая каждую фразу, вызвал у меня зловещие воспоминания. Итак, он хотел судить виновного. Судить! Когда я думаю об этой сцене, у меня и сейчас еще сжимается сердце. К тому же все подчеркивало ее чудовищность: наши костюмы, наши бледные, искаженные, небритые лица. И пар, медленно подымавшийся от нашей одежды… Мы едва не подыхали от жары: войдя в зал в промокшей одежде, мы не сняли наших пресловутых черных плащей, а теперь уже не посмели их снять, боясь привлечь к себе внимание, вызвать подозрение или гнев посланника международного научного центра в Де-Мойне.

— Да! — кричал он. — Я первый раз говорю вам о суде предприятия, вам, конечно, внушали вздорную мысль, будто существуют только два законных верховных суда: суд божий и суд человеческий — иначе говоря, государственный суд с его гражданским и военным трибуналами! Однако скоро, — хихикнул Ронсон, — вы дождетесь третьего, суда всемирного предприятия! И запомните: в тот день, когда земля превратится в единое гигантское предприятие, миром будет править лишь один-единственный суд — наш Суд! Суд наших сестер — транснациональных компаний, объединившихся с нами! Суд «Россериз и Митчелл»! К чему был бы приговорен наш подсудимый обыкновенным судом? Ни к чему. А что ему грозило? Его могли уволить, но при этом нам еще пришлось бы заплатить ему выходное пособие! И вы называете это правосудием? Нет, вы сами вынесете ему приговор, а мы будем председательствовать в вашем трибунале. Я не стану предлагать виновному назвать себя. Напротив, я очень советую ему спрятаться получше, не дать поймать себя, ибо заранее жалею его! Мы будем судить его на месте преступления, под землей, в том подобии склепа, где бог повелел ему потерять восковку с его грязным обличением.

Ронсон вытянул палец в сторону своих слушателей и сказал с угрозой:

— Прячься, подонок, прячься получше, все равно мы тебя отыщем — и гораздо скорее, чем ты думаешь! Лучше всего было бы найти его сегодня, в честь приезда великого Ральфа! Ах, если бы я мог преподнести ему этот прекрасный подарок! Но я пока еще не теряю надежды! Господа, это все, что я хотел вам сказать. Я не хочу никакой дискуссии. Приближается час, когда двери нашей фирмы распахнутся, и все мы заинтересованы в том, чтобы служащие и администрация не увидели нас в таком виде, не увидели этих дурацких плащей и бантов, как у провинциальных кокеток, и этих номеров, как у странствующих акробатов. Ступайте, господа, до свидания.

Мы не заставили себя просить. Потрясенные ужасной речью, мы расстались, не обменявшись ни словом, на улице Оберкампф под недоуменными взглядами первых пассажиров метро. Выходя, я услышал, как Ронсон сказал Мастерфайсу:

— Ты просто дурак.

Я окликнул такси и дал шоферу свой адрес.

— Вы больны, мсье? — спросил он.

— Нет, просто немного устал.

— Уж не попали ли вы в автомобильную катастрофу?

— Нет, — ответил я, — просто в катастрофу.

Я закрыл глаза; меня, должно быть, немного лихорадило.

XXII

Сиделка, которая ухаживает за мной, постоянно сидит у моей постели, наклоняется и смотрит на меня с озабоченным видом.

— Разве я болен?

— Нет, — тихо отвечает она, — вы не больны, просто немного устали, но периоды, когда вы приходите в норму, становятся все чаше и длительней.

— Я попал в автомобильную катастрофу?

— Нет, — нерешительно говорит она, — просто в катастрофу.

Я закрываю глаза; меня, должно быть, немного лихорадит.

В то утро, несмотря на предыдущие бессонные ночи, я почувствовал, что должен явиться на работу более или менее вовремя, вместо того чтобы, набираясь сил, спать до полудня. И хорошо сделал, ибо, заворачивая на бульвар Вольтера, я наткнулся на полицейскую заставу, которая отводила в сторону уличное движение. Часть улицы Оберкампф между бульваром Вольтера и нашим зданием из стекла и стали была черна от народа. Я сразу заметил, что все, кто толпился на улице в этот час, были служащими нашего предприятия.

— Что здесь происходит? — спросил я у полицейского.

— Точно не знаю, — ответил он, — кажется, боятся, как бы не рухнуло вон то здание из стекла и стали, что высится на углу авеню Республики и улицы Оберкампф.

При других обстоятельствах я, несомненно, обратил бы внимание на необычные для полицейского язык в стиль речи, однако новость, которую он мне сообщил, была настолько ошеломляющей, что поглотила меня целиком.

— Я директор по проблемам человеческих взаимоотношений в этой фирме, — сказал я, показывая свое служебное удостоверение, — и несу ответственность за безопасность людей. Я должен пройти.

— Ладно, — сказал полицейский, — проходите. Желаю удачи!

Через несколько минут я уже смешался с толпой сотрудников; на этот раз они не были оживлены и веселы, а, напротив, казались очень озабоченными. Когда я подошел ближе к зданию, я увидел вторую цепь полицейских, сдерживавших толпу в десятке метров от главного входа. В открытую дверь беспрерывно входили и выходили пожарные. Весь штаб фирмы «Россериз и Митчелл-Франс» был в полном составе. На лицах были заметны следы бессонницы и усталости после безумной ночной экспедиции. Я подошел к Сен-Раме.

— Что произошло тут с тех пор, как мы на рассвете покинули предприятие?

Генеральный директор сделал гримасу — прежде я не замечал у него такого выражения, когда он встречался с серьезными затруднениями, но сейчас на лице его отразилась ирония и в то же время обреченность.

— А произошло то, что Рустэв чуть с ума не сошел, обнаружив в четверть десятого, что не только первая трещина здорово разошлась, но появились и масса других — почти на всех опорах фундамента.

— Однако я не понимаю, почему эксперты, с которыми консультировался Рустэв, не смогли определить причин этого явления?

— Видите ли, — пояснил Сен-Раме, — не всегда легко понять, отчего появляются трещины в зданиях; некоторые вполне обычны и потому никого не тревожат; архитекторы давно уже привыкли к трещинам, и часто проходит немало времени, прежде чем удастся определить их причины. Но положение осложняется тем, что сторож, видевший нас этой ночью, разболтал об этом персоналу, а большинство сотрудников в курсе нашей ночной экспедиции… Право, не знаю, чем все это кончится, — заключил генеральный директор задумчиво.

— А что здесь делают пожарные?

— Они проверяют с помощью экспертов Парижского муниципалитета и наших архитекторов, жизнеспособно ли здание, несмотря на все эти трещины.

Люди волновались. Кругом только и было разговоров что об экспедиции ответственных работников и руководителей фирмы, спустившихся ночью в подземелье. Вот когда я понял гениальность хода, сделанного обличителем. Действительно, его поступки привели наше предприятие на край гибели. Мысленно возвращаясь назад, я наконец-то разобрался в коварном механизме его действий. Этот человек избегал проторенных путей. Он отбросил все обычные методы: митинги, брошюры, саботаж, доносы и т. д. Он оставил стачки профессиональным союзам. Затем он точно определил свою цель, вначале для меня довольно неясную, но теперь я ее разгадал: он решил действовать на психику предприятия. У каждого предприятия есть не только тело — машины, аппарат управления, — несомненно, у него есть еще и душа, и разум. Точно так же, как и человек, предприятие поддается страху, предрассудкам, влиянию гипноза. Появление электронно-вычислительных машин, колоссальный рост транснациональных компаний не вызвали таких же изменений в людях, которые работали в них или управляли ими. Люди остались людьми, со всеми их слабостями. И вот вам результат: во время благоприятной и сравнительно спокойной экономической и социальной конъюнктуры одной из опор компании «Россериз и Митчелл-Интернэшнл» грозит гибель. И эта опора, наша французская фирма, лишилась рассудка. Из-за мелких и в сущности пустяковых причин руководители, которых прежде трудно было заподозрить в склонности к суеверию, вдруг повели себя крайне нелепо и предстали перед персоналом и прессой в самом удивительном и непонятном виде. На этом месте размышления мои были прерваны громким голосом, раздавшимся над толпой. Я вздрогнул и поднял глаза на здание из стекла и стали. Из окна моего кабинета Сен-Раме, воспользовавшись рупором Рюмена, обратился к толпе. Он был один. Собирался ли он повторить свои прежние выступления? Во всяком случае, он всех удивил. Об этом свидетельствовали недоумевающие лица Мастерфайса, Ронсона и Рустэва, стоявших неподалеку от меня. Что еще готовил нам генеральный директор вдобавок ко всем неожиданностям? Как он думает выйти из положения? Что собирается объяснить, персоналу?

— Дамы и господа, прошу внимания, я должен сообщить вам новость и объяснить некоторые факты, которые близко вас касаются и, наверно, у каждого и у каждой из вас сейчас на уме. Но сначала новость: эксперты только что сообщили мне, что наше здание из стекла и стали в прекрасном состоянии и нет никаких причин для беспокойства. Трещины — результат легкой осадки почвы в одном из секторов подземелья, что при таком грунте вполне естественно! Может даже случиться, что произойдет еще одна небольшая осадка, о чем тоже не следует слишком беспокоиться; зато потом не будет никаких смещений почвы по меньшей мере сто лет! Такова моя новость. Но вы, конечно, понимаете, что, пока у нас не было этого диагноза, мы должны были принять исключительные меры для обеспечения безопасности, и это объясняет, почему сегодня утром мы решили, что лучше на время удалить всех служащих из здания. А теперь я хочу сообщить вам об одном деле, которое, как я только что слышал, очень вас занимает; и если бы оно дошло до вас в искаженном виде, вы могли бы подумать, что ваши руководители сошли с ума! Действительно, этой ночью вице-президент Мастерфайс и я в сопровождении ведущих сотрудников нашей администрации спустились в подземелье именно потому, что кое-кого из нас тревожило расширение трещины в одной из опорных стен фундамента с восточной стороны. Для очистки совести мы решили отправиться вниз и посмотреть. Всю ночь мы осматривали опоры, поддерживающие наше здание из стекла и стали! Подземные ходы очень грязные, мокрые и скользкие. Мы не раз падали в лужи! Когда на рассвете, удовлетворенные осмотром, мы поднялись наверх, мы решили немедленно собраться, чтобы обсудить результаты наших наблюдений. Тогда-то бдительный сторож, услышав шум, открыл дверь зала, где мы собрались! Сознаюсь, что на его месте я был бы не меньше удивлен, а может быть, и не меньше напуган. Потому что, по правде говоря, вид у нас был очень неважный — мы были в грязи с головы до ног. Добавлю еще, что в зале было очень жарко, от нашей одежды шел пар, так что вскоре нас окутал белесый туман, и наш славный сторож мог вообразить, будто попал на совещание призраков.

При этих словах толпа разразилась дружным смехом. Сен-Раме явно одержал победу. И он закончил:

— Так знайте же, дамы и господа, что этот сторож получил специальную прибавку с начала года по распоряжению, имеющему обратную силу. — Раздались аплодисменты. — А теперь я предлагаю всем приступить к работе. Вам известно, что сырье повышается в цене и всюду на нашей планете идет война за нефть! В этой войне вы — персонал «Россериз и Митчелл-Интернэшнл» — являетесь нашей пехотой, нашей гвардией! И смею вас заверить, что в это тревожное время наши руководители будут достойны вас и фирма будет на высоте! Дамы и господа, благодарю вас за внимание и предлагаю в полном порядке вернуться на предприятие.

Толпа ответила бурей аплодисментов, и все двинулись ко входу в здание. Тут я бросил взгляд на Мастерфайса, Ронсона и Рустэва и увидел, что во время речи генерального директора к ним присоединился четвертый человек. На нем уже не было свитера, но я сразу узнал очки в черной оправе, нервную фигуру и змеиную голову. Ральф Макгэнтер был здесь почти инкогнито, ибо только руководители знали его в лицо.

Французская фирма приготовила ему поистине оригинальную встречу.

XXIII

В то утро на одиннадцатом этаже здания из стекла и стали произошло экстраординарное, единственное в своем роде совещание. Председательствовал Ральф Макгэнтер, один из десяти наиболее могущественных в мире людей, окруженный свитой, куда входили вице-президент Мастерфайс, верный раб Берни Ронсон, французские директора и ведущие сотрудники штаба; Макгэнтер приказал дать ему исчерпывающий отчет о беспрецедентном положении, создавшемся на предприятии. Присутствие ведущих сотрудников администрации подчеркивало исключительный характер этого совещания. В те годы у американских и транснациональных компаний не было в обычае приглашать сотрудников филиалов для обсуждения серьезных вопросов с президентом всемирной компании. Как правило, президент сначала проводил закрытое совещание с главными директорами; затем они решали, кого из сотрудников нужно вызвать по какому-нибудь определенному вопросу. Обычно, хотя это делалось и не всегда, в конце дня ведущие администратора предприятия и директора отделов собирались на своего рода ленч вместе с президентом. В таком случае первые имели возможность вблизи лицезреть последнего. Сен-Раме представлял президенту каждого из своих коллег в перерыве между двумя тощими сандвичами, и Макгэнтер оглядывал их оценивающим взглядом хозяина. Ле Рантек, технократ революционного направления, а часто и Бриньон кружили — как плотва вокруг фонаря — вокруг человека, о котором шла молва, будто он держит в руках десятка полтора правительств и назначает цены на многие промышленные изделия. Итак, можно сказать, что состоялось настоящее деловое совещание, во время которого каждый сотрудник мог удостоиться счастья или, скорее, подвергнуться опасности, что к нему обратится с вопросом сам император, а значит, там было чему запечатлеться в памяти. Я чувствовал — да так оно и было, — что попал в щекотливое положение. Впрочем, Макгэнтер вел себя со мной именно так, как мы условились в кафе. Кроме Ронсона, никто не подозревал, что мы уже встречались. К тому же он был единственным, кто был уверен, что я обличитель, и, как видно, вполне доволен этим обстоятельством. Убеждение, что он один знает разгадку тайны и сам раскрыл ее, по-видимому, привело его в отличное настроение. Вот почему он не стал выяснять причины всеобщего возбуждения, которое он увидел, когда приехал. Он с наслаждением выслушал доклад Сен-Раме, из которого следовало, что какой-то неуравновешенный и безответственный субъект взбаламутил все предприятие. Генеральный директор, сообщив ему о трещинах, о нелепой ночной экспедиции, о толпе на улице, изложил ту же версию, что и персоналу. Короче говоря, Макгэнтер потирал руки со злорадным удовлетворением, как руководитель, который решил проблему, непосильную для его штаба. Собрание приняло несколько смехотворный оборот, но я один знал, в чем дело.

— Ну а как же обличитель? — спросил президент. — Где он? Где он прячется, в конце концов? Вы уверены, что это один из ваших сотрудников? Что вы намерены делать сегодня и завтра, чтобы пресечь его преступления и разоблачить провокатора?

— Мы гонимся за ним по пятам, Ральф, и вот-вот настигнем его! — вскричал Мастерфайс. — Теперь у нас есть доказательство, что он среди нас: он выронил восковку четвертого обличения, которое я вам только что дал прочитать.

— Однако, — заметил Макгэнтер, — если он среди нас, он знает, что его вот-вот настигнут; он в курсе того, что вы говорите, и примет свои меры: он сбежит от вас… К тому же, — прибавил Макгэнтер, и мне показалось, что, взглянув на меня, он весело подмигнул, — этот обличитель, как вы его называете, отнюдь не производит впечатления глупца; я даже сказал бы, он кажется довольно сообразительным; я, конечно, не говорю, что он умнее вас, но по меньшей мере… гм… я бы сказал… по меньшей мере такой же хитрец.

Наступило глубокое молчание. Все отлично понимали, что имел в виду президент: господа, все вы отпетые дураки, этот обличитель гораздо умнее вас, и потому он гораздо интересней для меня, а следовательно, и для нашей компании. Однако, обратившись к Сен-Раме, Макгэнтер объявил:

— А теперь я должен поздравить вас, дорогой Анри, вы только что проявили редкую находчивость и с честью вышли из очень сложного положения.

Тут произошло нечто поразительное. Сотрудник штаба позволил себе взять слово, а это значило, как я говорил раньше, что он решил попытать счастья и в то же время подвергнуть себя большому риску. Чем значительнее предмет обсуждения и чем больше он интересует президента, тем менее разумно и полезно высказывать о нем свое мнение. Смелый сотрудник был не кто иной, как заместитель директора по прогнозированию. Как и у всех нас, черты его заострились и на лице были заметны следы бессонной ночи. Должно быть, он сообразил, что, если будет молчать перед Макгэнтером, его авторитет руководителя окажется под угрозой, и тогда ему будет трудно держать своих коллег в повиновении. Он слегка охрип, но английский язык его был превосходен:

— Господин президент, я позволю себе высказать свое мнение без обиняков и в первую очередь проинформирую вас о некоторых фактах, которые, вероятно, вам еще неизвестны: внутри предприятия началось одновременно несколько расследований, лишь только произошли эти события, или, как я говорю, начались враждебные действия. Ибо дело это, несмотря на некоторые фантастические детали, тщательно продуманные, чтобы получше все запутать, очень серьезно: кто-то старается погубить нашу фирму, а через нее и другие сходные с ней предприятия. Двенадцать сотрудников штаба, осознав происходящее и не добившись от генеральной дирекции согласия на полноправное участие в расследовании, решили сами создать группу для ведения розысков — некий боевой отряд. Таким образом, мы по собственной инициативе спустились этой ночью в подземелье. Почему? Потому что мы сами, действуя своими собственными методами, раскрыли, что ключ к тайне спрятан в тридцати метрах под залом с электронно-вычислительными машинами и что между Восточным кладбищем и нашим зданием из стекла и стали существует таинственная связь. Не из любви к театральным эффектам надели мы плащи, галстуки и прикололи черно-зеленые значки: это цвета склепа, возвышающегося вблизи нашего предприятия, а также тех лент, которыми были перевязаны свитки. Наконец, вы сказали, господин президент, что этот обличитель, быть может, хитрее и умнее, чем ваши сотрудники. Я должен признать, что вы совершенно правы во всем, за исключением маленькой детали, и я позволю себе ее подчеркнуть ради блага нашей фирмы, ставшей благодаря вашему гениальному руководству, о чем здесь необходимо сказать, владычицей почти всего мира. Вот эта деталь. Во-первых, не стоит сожалеть, что обличитель так умен, господин президент, ведь он, несомненно, один из ваших сотрудников и сидит вместе с вами за этим столом. Если он один из самых умных среди нас, то, чтобы его разоблачить, следует сузить круг наших поисков и выбирать из наиболее хитроумных. В заключение скажу, что установить личность обличителя — задача не трудная, но зато трудно доказать его виновность. Есть только один способ: надо поймать его с поличным. На этот счет у меня есть кое-какие соображения: сегодня вечером, как бы мы ни устали, нам следует снова спуститься в подземелье. Если существуют какие-либо улики, они находятся там. Завтра их уже не будет. Виновный не может спуститься туда днем. Он непременно дождется ночи, чтобы замести следы. Итак, ясно, что, если мы продолжим наши поиски: а) обличитель спустится вместе с нами, так как это один из нас; б) он выберет подходящий момент, чтобы, воспользовавшись темнотой, отделиться от остальных и уничтожить улики; или же он подойдет к компрометирующим его документам одновременно с нами, но незаметно уничтожит их. Не надо забывать, что он знает подземелье гораздо лучше нас, а электрические фонарики дают очень слабый свет. Тому, кто хорошо знает эти места, ничего не стоит незаметно отойти на пять минут в сторону, когда мы будем проходить мимо его тайника, а потом снова присоединиться к нам. Даже если его поймают на месте преступления, он может все отрицать, утверждая, что заблудился и зашел по ошибке в другой проход. Господин президент, это все, что я хотел сказать, прошу извинить меня за то, что я отнял у вас так много времени.

Аберо прекрасно справился с задачей и вдобавок, сам того не зная, ничем не рисковал. Он справился с задачей, потому что ему удалось вставить в свою речь, и очень ловко, что Макгэнтер — гениальный руководитель. В те времена такая похвала особенно льстила генералам от промышленности. Все хозяева банков, промышленных или коммерческих предприятий действительно были уверены в своей гениальности и очень любили, когда им говорили об этом, если это делалось не грубо, иначе такие речи вызывали насмешки окружающих, а самих боссов приводили в ярость. Аберо ничем не рисковал, потому что обращался к человеку, весьма довольному всей этой путаницей и считавшему, что он разгадал во мне обличителя. Я задавал себе вопрос: чем все это кончится, что будет со мной, с другими сотрудниками, с нашей фирмой. И я предчувствовал конец, я ощущал, как он приближается — неизбежный, зловещий.

— Как ваше имя, мсье? — спросил Макгэнтер.

— Тьери Аберо, — ответил тот, вставая.

— Вы «в штабе» или «в строю», дорогой мсье Аберо?

— «В штабе», господин президент.

— А раньше были «в строю»?

— Да, господин президент.

— Очень хорошо, дорогой мсье Аберо, я ценю ваше мнение… Мы, американцы, любим откровенные и ясные высказывания, особенно из уст сотрудников штаба… Послушайте, господа, я думаю, нам и правда, лучше дождаться вечера. Имейте в виду, я тоже собираюсь спуститься с вами, не хочется упускать такой случай… Адамс, займитесь моим снаряжением, — приказал он Мастерфайсу.

— Дорогой Ральф, — пробормотал Мастерфайс, — многие из этих подземных галерей залиты водой, а в иных скользко, как на катке.

— Так-так, Адамс! А сами-то вы спускались туда?

— Да, Ральф, спускался.

— Значит, вы хотите сказать, что мне не спуститься туда, куда спускались вы?

— Что вы, Ральф, конечно, нет! Я займусь вашим снаряжением.

На этом совещание закончилось. Однако, когда мы двинулись к выходу, Сен-Раме остановил нас:

— Ральф попросил меня представить ему каждого сотрудника, вы можете на минутку задержаться?

Он представил нас в порядке давности поступления в фирму, называя фамилию и занимаемую должность. Но давность работы послужила также основой порядка номеров, данных нам Аберо, и мы были поражены, услышав, как Сен-Раме спокойно отсчитывал:

— Номер один — Фурнье, номер два — Порталь, номер три — Самюэрю, номер четыре — Вассон, номер пять — Аберо — и т. д.

Опомнились мы в холле одиннадцатого этажа, с трудом переводя дыхание. Это напоминало перечень имен перед памятником погибшим героям. Голос обличителя мог бы добавить к каждому имени: погиб в битве за честь предприятия… погиб в битве за честь предприятия… погиб в битве за честь предприятия…

XXIV

Это был день подготовки к сражению. Наши руководители нигде не показывались вместе. Ральф Макгэнтер, вопреки обычаю, не пошел по отделам и не пожал руки особо заслуженным работникам. Сотрудники штаба старались не встречаться друг с другом. Лишь около половины двенадцатого я получил второе зашифрованное послание от Аберо:

«Номеру 7 от номера 5: собрание в „Гулиме“ в 12 часов 30 минут — форма одежды обычная, никаких значков, рассчитываем на вас».

Значит, Аберо сделал выводы из ночных и утренних событий. Настроение у всех сотрудников было подавленное. Казалось, персонал, подобно животному, инстинктивно чуял приближение несчастья. Рюмен выразил желание поговорить со мной, и я тотчас принял его. Он не выказывал подозрительности или злорадства, но был явно встревожен. Он спросил меня устало:

— Что нам думать обо всем этом, господин директор по проблемам человеческих взаимоотношений?

— Что вы имеете в виду, Рюмен, трещину?

— И трещину, и все остальное, я уже ничего не понимаю.

— Я и сам не очень-то понимаю, — ответил я. — А какое настроение у персонала?

— Странное… Всем как-то не по себе… Людям больше не в чем упрекнуть дирекцию, но… право, странно… они будто боятся за нее.

— Боятся за кого? — спросил я, очень удивленный.

— Сен-Раме и Рустэв последнее время сами на себя не похожи, да и директора тоже; многие никогда не были так любезны и вместе с тем так далеки от своих сотрудников — можно подумать, что они тоже боятся.

— Боятся чего, Рюмен? Что здание обрушится? Но ведь приняты все меры предосторожности.

— Нет, они боятся чего-то другого… Я с самого начала был убежден, что эта история со свитками плохо кончится. Сначала это было забавно, но потом…

— Полноте, Рюмен, — сказал я не очень уверенно, — все обойдется…

Рюмен встал и пожал мне руку с почти сердечной горячностью. Когда он ушел, мне стало как-то не по себе. Поразительное дело: люди простые и честные боялись за своих начальников, которые не были ни простыми, ни честными. Я откинулся в кресле, попросил секретаршу разбудить меня в полдень и заснул глубоким сном.

Позже, в «Гулиме», я узнал, что вовсе не Аберо был инициатором этого собрания. Его созыва потребовали Шавеньяк — аполитичный католик, Самюэрю — еврей и анархист и Порталь — потомок богатой гасконской семьи, они же и определили повестку дня: обсуждение речи, произнесенной накануне ночью американцем Ронсоном. Аберо ничего другого не оставалось, как подчиниться. Реакция трех сотрудников и эта повестка дня меня очень обрадовали и сняли камень с моей души. Меня тоже задели идеи Ронсона, но я не посмел никому признаться в этом. В начале собрания Шавеньяк изложил причины своего решения собрать коллег.

— Этой ночью, — сказал он, — я услышал речь, которая все еще тревожно звучит у меня в ушах, и я хочу задать вам вопрос: что кроется под названием «Суд предприятия»? Признаюсь, я был потрясен, услышав эти слова. Позвольте мне сказать вам, что, если предприятия присвоят себе право судить людей, мы пойдем прямой дорогой к язычеству и фашизму. Меня очень беспокоит судьба, ожидающая этого обличителя, если, конечно, нам удастся его обнаружить. Кто будет его судить? Мы? По какому праву и по какому закону? Хоть мы и сторонники прогресса, основанного на росте и расширении производства, на самофинансировании и ускоренной амортизации, мы все же остаемся свободными гражданами, живущими в свободном обществе, где только законное правосудие имеет право вынести подсудимому оправдательный или обвинительный приговор. Да и сами американцы — разве не объявляют они себя защитниками свободного мира? Мне кажется, что Ронсон потерял голову от гнева, причину которого я, впрочем, вполне понимаю. Однако с прошлой ночи меня не покидает тревога, и вот мои коллеги Порталь, Самюэрю и я решили поделиться с вами некоторыми соображениями. Не стану скрывать от вас, что мы хотели бы, чтобы все вы разделили с нами эту тревогу и чтобы мы договорились о следующем: если нам удастся поймать обличителя, мы потребуем, чтобы его уволили согласно существующим законам, но при этом его не должны подвергать никакому насилию и тем более — предавать суду предприятия. Подобный суд был бы не только незаконным, но просто непристойным. Вопреки всему, что сказал здесь Ронсон, существует только два рода правосудия: суд божий и суд, законно установленный людьми. Известно, к чему приводят самовольные суды, создающиеся для того, чтобы защищать далеко не всегда благородные дела. Они пристрастны, они уничтожают свободу и порождают нетерпимость и коррупцию. Мы не должны соглашаться на такую беззаконную и смехотворную пародию на правосудие.

Шавеньяк умолк. Пробил час правды для ведущих сотрудников «Россериз и Митчелл-Франс» — они наконец уловили суть вопроса. На сей раз речь шла не о прибылях, рынках, cash-flow, валюте, нефти, цинке или экспорте — речь шла о человеке, о людях, какими все они были под личиной надменных, энергичных и умелых технократов, везущих колесницу постиндустриального мира. Необходимо было понять следующий парадокс: как в эру электронно-вычислительных машин, телеуправления, интегрированного и функционального управления могло случиться, что облеченный высокой властью американец потребовал создать специальный трибунал на предприятии, чтобы судить своего сотрудника и наказать его? Неужели транснациональные компании, эти удивительные механизмы, которые стирают границы между государствами и подавляют несчастные, нищие и угнетенные народы, вдобавок еще и порождают фашизм? Значит, основные задачи, которые ставят перед собой могущественные транснациональные корпорации, — это воздвигать препятствия на пути революции и демократии в бедных странах и насаждать фашизм в богатых? Первая, конечно, всем давно известна — но вторая? Вторая менее очевидна и более коварна. Удушение Чили видел весь мир. Однажды утром узнав об этом злодеянии, мир был ошеломлен ничуть не меньше, чем когда услышал о въезде советских танков в Чехословакию. Но яд, постепенно, настойчиво вводимый в души молодых голландских, немецких, французских, испанских, итальянских, японских и других сотрудников, работающих в филиалах транснациональных компаний, подчиняющихся своим собственным законам, вызывал специфические рефлексы, этот яд оказался очень действенным и произвел обширные опустошения в Западной Европе. Молодой административный работник, покинув семью и свою страну, чтобы поступить в филиал «Россериз и Митчелл-Интернэшнл», должен был порвать и со своей семьей, и со своей страной. Он вступал в мир, который жил вне семьи и нации, со своими писаными и неписаными законами и правилами. Этот молодой человек впредь должен был уважать две конституции: своей страны и гигантской американской и транснациональной компании, которая наняла его и отныне будет воспитывать, обучать, формировать и платить ему высокое жалованье. И так будет до того дня, когда молодой человек станет образцовым администратором, не знающим сомнений и угрызений совести, и потребует — во имя торжества свободы и экономического процветания, — чтобы его коллега предстал перед трибуналом директоров и административных работников, заседающим при закрытых дверях во мраке подземелья и приговаривающим к смерти во имя мирового финансового и экономического господства, во имя высших интересов Предприятия. В течение многих веков ради интересов Государства было истрачено немало чернил; во имя этих интересов велось множество споров, была спасена не одна нация, но также было скрыто и немало преступлений. А теперь медленно, но верно все шло к торжеству интересов предприятия. Вот почему предложение Шавеньяка согрело мне сердце. Прежде чем Аберо выступил со своими возражениями, я объявил, что одобряю позицию Шавеньяка. Я заявил, что разделяю его тревогу, и предложил моим коллегам в решительную минуту выступить против создания такого трибунала. После меня слово взял Ле Рантек, технократ высшей марки, псевдоэкономист и член партии революционных социалистов. Он произнес ошеломляющую речь, в которой обрисовал трагическое положение идеологии в наши дни. В деловом мире ловкость и осведомленность, необходимые в экономике, смели барьеры, разделявшие партии, и установили подозрительное сообщничество между государственными инспекторами финансов — прославленными учениками высших школ, к каким бы партиям они ни принадлежали: левым, центристам или правым. Мало кому из этих господ удается избежать переплавки, в этом процессе люди теряют свою душу. А вот мнение, высказанное Ле Рантеком по поводу новоявленного трибунала:

— Реакция нашего уважаемого коллеги Шавеньяка и его друзей порадовала меня как гражданина и демократа, как поборника справедливости. Но мне думается, что в данном случае они преувеличивают значение, которое Ронсон вкладывал в свои слова. Когда наш американский друг говорил о трибунале предприятия, я думаю, он имел в виду дисциплинарный суд или, если, к несчастью, обличитель занимает в нашей фирме высокую должность, суд чести. Поэтому, дорогие коллеги, я советую вам умерить ваши чувства. Если у Берни Ронсона создастся впечатление, что некоторые из нас неправильно понимают его или настроены против него, это усложнит наше положение. Оно и без тог