Book: Сны



Сны

Евгений Проворный

Сны


Содержание

Сны

Еще две улицы

Рамка

Яхт-клуб

Украина-Черногория

Оля Тенякова (перепев)

Ванишко

Маша Горикова

Первая

Сны


Все началось со звонка на мобильный. Его номер записали в николаевском военкомате

год назад. Девичий голос вежливо приглашал для уточнения данных. Другой мир ничем

не выдал себя – ни тембром, ни паузами. Ведь другой мир – всегда тайна. Здесь же тайной

был я. Как отреагирую? Приеду ли? «Вы же в Киеве, да?» - спросили из другого мира. «Не

проблема приехать», - мой мир был звóнок, оттого смел. Я закончил разговор и положил

телефон на стол. Я сидел на своем рабочем месте. В окружении коллег. В большое окно

светило солнце. Из окна был виден Днепр. Внешне я не проявил волнения. Собрал вещи.

Выключил компьютер. Попрощался с коллегами. Вышел в двери. И не заметил на пороге

белую черту. Ангела в камуфляже, занесшего тонкую ручку в военном приветствии. Он

удивленно смотрел мне в спину. И скрипучим голосом Набокова напутствовал: «Бойтесь

своих желаний - они сбываются». Я вошел в лифт. Он опустил меня с десятого этажа на

первый.


В николаевском военкомате за год произошли изменения. В ворота вставили кодовый

замок. Это внушало оптимизм. Видимо, призывников так много, что пришлось вставить

замок. Чтобы добровольцы не мучили работников военкомата ежедневными просьбами

взять в армию. Одноэтажное здание располагалось квадратом. Образовывало внутренний

двор. Через который проходили работники военкомата в форме и призванные - в

гражданском. Я стал считать, сколько же людей здесь улыбаются. Их было двое.

Девушка-психолог и я.

- Вы психолог? - приветствовал я ее у дверей медкомиссии.

- Психолог.

- Мне нужна ваша подпись.

- Но сначала вам нужна подпись терапевта.

…Да, именно терапевт меня спросила, на что жалуюсь. Я успокоил ее, что абсолютно

здоров. Женщина прекратила писать, подняла взгляд на меня.

- Первый раз вижу в военкомате здорового человека. Давайте, я подпишу.

Ворота захлопнулись. Другой мир впустил меня в себя. Уже не стоял вопрос, для чего

кодовый замок. И я знал наперед, что сержанта у ворот, выпускающего гражданских с

территории, зовут Петр.


- Вы говорили, что мы поедем с колонной на Одессу.

- Ну, вы же понимаете, это армия. У вас есть деньги на проезд?

Майор из военкомата немного смущен. Но чувствует. Уверен, что до Одессы я доеду, как

миленький, и никуда не сбегу со своим личным делом. Мне и еще одному офицеру отдают

наши документы и без сопровождения отправляют.

Дорога Николаев – Одесса. Говорят, пару тысячелетий назад тут была территория

Римской империи. Говорят, эти парни умели воевать. Любили, может. Наверняка, что-то

передалось и нам. Ведь не могли же наши женщины не нравиться. Скорей всего, майор

читал историю Римской империи. Потому так легко отпустил. Из окна маршрутки я

всматриваюсь в южную степь. И вижу легионы. Слышу их шаг. Дорога слегка

подрагивает в такт. Это передается автобусу. Наивные пассажиры грешат на местный

автодор. Но я-то знаю. Вижу, как блестят на февральском солнце начищенные шлемы.

Как пиками своими солдаты поддерживают синее тяжелое небо. Молоденький центурион

поворачивает голову к дороге. Мы встречаемся взглядами. В приветствии он легонько

поднимает свою палку. Мне еще нечего поднять. Я просто киваю ему. Водитель жмет на

педаль газа. Подъезжаем к Одессе.


Одесса – это Бунин. Он бежал сюда от войны. Я же двигаюсь ей навстречу. Поэтому –

Одесса. Проезжаю по старым улочкам. Как будто листаю «Окаянные дни».

- Ваша специальность «ВДВ»… - майор, принимающий нас, постукивает пальцем по моим

документам. – Как со здоровьичком у вас?

Мой ответ неизменен. На ближайшие дни нас селят в казарме академии. Огромный плац, урны из арт-снарядов, дореволюционные здания из красного кирпича.

- Слышь, парень, - старичок с койки напротив обращается ко мне, привстав. – Ты не

поможешь?

Ему принесли погоны. К ним надо присоединить три звезды старлея.

- Руки трусятся невозможно, - поясняет.

Он дает небольшой нож. Им я дырявлю три дырочки. Слишком стараюсь и сквозь погон

разрезаю себе палец. Старик бросается к тумбочке за салфетками. Моя первая кровь.

Радость одиночества приходит только ночью, когда все в кубрике засыпают. Из открытого

окна залетает морозный воздух. Тишину прерывает чей-то кашель. О Бунине я уже не

думаю.


На полигон Ч. мы приезжаем часам к семи. В аккурат к ужину. Тут кубрики на двести

человек. Все ходят в бело-голубых тельняшках. Многие обриты налысо. На двери в

казарму я замечаю написанное от руки объявление: «Стрижка – 10 грн». И номер

мобильного телефона.

Втайне надеюсь, что еда здесь будет вкуснее. Но ужин оказывается точно таким, как и в

Одессе. Перловая каша, хлеб, чай, разогретая тушенка, капуста. Мы стоим в очереди.

Играет радио «Шансон». Молоденький солдатик, стоящий впереди, негромко подпевает:

«Все для теб-я-а-а!». И постукивает в такт музыке пальцами по подносу. Я смотрю на

зеленое эмалированное ведро, которое вносят в зал две поварихи. В нем коричневая жижа.

Где-то внутри – куски разогретой тушенки. Поднимаю взгляд на столы в зале. Мягкий

полусвет направлен на сцену. Музыканты заканчивают настраиваться. Солистка в

облегающем тонкую фигурку платье поправляет микрофон: «Так приятно видеть столько

красивых и мужественных мужчин в зале…». Она таинственно опускает глаза. За моим

столиком пока никого. Подходит небольшого росточка официантка. Из одежды на ней

только алый купальник. На голове – обруч с кокетливыми заячьими ушками. Улыбка

открывает белоснежные зубы:

- Здравствуйте, вы уже что-то выбрали?

- А сделайте мне просто картошечки жареной?

- Хорошо, на чем – на сале, на масле?

- А давайте на сале. И салатик. Простой такой – помидорки, огурчики, лучок и приправьте

маслицем душистым домашним.

- Хорошо. Из напитков что желаете?

- Виски какой у вас есть?

- …вам теж?! Мужчина, вам теж половину?!

Повариха с черпаком в руке повторила свой вопрос. Очередь застопорилась на мне.

- Так, я кладу вам повну.

В мою тарелку летит полная порция перловки. Иду дальше по конвейеру. Беру чай.

Сажусь за свободный столик.


С вечера предупреждают – получение оружия в 5:45. Все встают раньше. Я встаю еще

раньше, чем раньше. Казарма спит. Деревянный пол скрипит под ногами. Умывшись, выхожу из туалета. На пороге – человек в тельняшке. Красное лицо, изрезанное

морщинами.

- С праздничком! – хрипло со сна говорит он.

- И вас.

Вспоминаю, что сегодня 23 февраля.

Завтрак с автоматом. Сонные поварихи. Все едят молча. Молча относят посуду, молча

выходят. Молча курят у входа.

Мне достается станина от АГС. Ее тоже, как и автомат, нужно принести на полигон. Он

рядом. Рукой подать. Четыре километра. Помочь мне вызывается майор. Вадим.

Командир нашего взвода. Идти становится веселее. Он уже воевал. Мы несем станину, и я

искоса пытаюсь разглядеть его. Через каждые пол-километра мы останавливаемся, меняем

руки. Рота уходит далеко вперед.

Приходим к пункту выдачи боеприпасов.

- Ну, все. Ждем. – говорит Вадим.

Кладем станину на пожелтевшую траву.

У меня есть час, чтобы рассмотреть степь, уходящую за горизонт. Я отхожу ото всех. Чем

дольше смотришь вдаль, тем сильнее тоска одолевает тебя. Комок подкатывает к горлу.

Поселок рядом живет мирной гражданской жизнью. Вот отъехала от дома красная

легковая машина. Вот человек ведет корову. Вот дети стайкой бегут куда-то. Я хочу к

этим людям. Но как они посмотрят на тебя? На твою новую зеленую кожу? На

непонятную железную палку на ремне? Будешь говорить им, что ты такой же. Отбросишь

железную палку. Начнешь срывать новую кожу с себя…

- …второй взвод, получаем патроны!

Я оборачиваюсь. Странные люди с зеленой кожей и железными палками наперевес стоят

в очереди у маленького кирпичного строения. Секунду поколебавшись, медленным шагом

иду к ним.


На четвертый день я заболел. Полигон. Февраль. На сотню мужиков в казарме уже был с

десяток кашляющих. Для организма большой соблазн.

Комбат на построении строго-настрого наказал нам не пить, ибо грядет проверка сверху.

После построения усатый Толя ходил между койками с двухлитровой пластиковой

бутылкой. В бутылке было домашнее вино. Толя предлагал выпить. Его дочери

исполнилось 22. Причину в батальйоне сочли уважительной.

Первое занятие по тактике проводил полковник с молоденьким лицом. Каждый из нас

попробовал управлять взводом с помощью рации. Ни у кого не получилось. Только у

Юры. Ему было 48, и он воевал в Афганистане. В конце занятия посреди залитого

солнцем полигона молоденький полковник подвел итоги и снял вязаную шапку. Под ней

были седые волосы.

Перед выходными комбат на построении снова обратился к нам: «Товарищи офицеры, скоро выходные и вы захотите выпить. Я прошу вас – не пейте много. Но и мало не пейте.

Выпейте нормально». Хоть совсем и не за это, но комбата мы любили.

В медроте мне дали упаковку таблеток. Фельдшер посчитал температуру 39

неподходящей для полигона. Когда на следующий день температура опустилась до 37, мне разрешили идти на полигон. Так я и выздоровел.


«Вы едете в Ч.», - майор из моботдела весел. Весело делает копии моих документов и

говорит кому-то в телефон: «Та не, надо отдохнуть сегодня, а то здоровья не хватит».

Плацкартный вагон мягко принимает в свои объятия. Тает вместе с пассажирами, увидевшими мою форму. Трясусь до утра на нижней полке. Селяне из разных областей

сменяют друг друга. В их больших сумках иногда попадаются животные. Шепотом селяне

льют на них свои нехитрые заклинания, чтобы живность ночью не разбудила заснувшего

военного.

Рядом с вокзалом сажусь в «34-й» автобус. «Возле кладбища тут только одна военная

часть», - не раздумывая, отвечают местные женщины на мой вопрос. Я все равно

проезжаю свою остановку. Возвращаюсь и действительно вижу кладбище через дорогу от

КПП. Белые кресты весело поблескивают на солнце.

«Заполняйте… Номер телефона жены, сестры, родителей. Ну, чтобы было, кому

сообщить, если что», - говорит девушка в гражданском, разбираая мои документы на

столе. Я в строевой части. Механически вписываю знакомые цифры. В памяти всплывает

большое кладбище перед КПП. С невысоким серым заборчиком и сотнями крестов,

издали похожих на людей. Расставивших в стороны руки, как будто собираются обнять.


«А у меня уже есть инструктор», - говорит командир разведроты. Молодой крепкий

брюнет курит за столом. Я стою перед ним. Брюнет лицом запросто тянет на Джеймса

Бонда, на расчетливого убийцу из американских фильмов. Цепкий взгляд с прищуром. «А

мне только что сказали, что я должен быть у вас», - моя фраза проносится над

командиром, вылетает в открытое окно и растворяется над огромным

заасфальтированным плацем. Армия - это огромный заасфальтированный плац. Вы

изотрете сотни сапог, состаритесь и умрете, а плац также спокойно будет лежать. Вроде

бы, у ваших ног.

«А кто вам сказал?», - командир тушит сигарету и берет в руки мобильный. Называю

фамилию офицера из строевой. «Понятно», - Джеймс Бонд звонит в строевую. По его

лицу я вижу, как там удивляются.

Мое место отдано Кириллу. Земляк. Николаевец. В учебке наши кровати стояли рядом. На

его тумбочке я видел книгу Чака Паланика. «Интеллектуал», - обрадовался тогда я.

Временно меня определяют командиром взвода в роту, которая на полигоне. Жить пока

буду с разведчиками. Моя кровать и Кирилла - снова рядом.


«За квартиру я не плачу», - Кирилл пришивает шеврон с летучей мышью на рукав. – «За

свет только. Раз в год 500 гривен им кидаю. А то отключат - бегай потом».

Он купил еще один камуфляж, нож, компас.

«Вопрос с едой здесь решен однозначно!», - Кирилл, взяв уже вторую порцию,

подсаживается ко мне в столовой. – «Я даже дома столько мяса не ел!».

Я невесело смотрю на его еду, вяло тыкаю вилкой в салат. И не могу согласиться с

Кириллом.

Вечером укрываюсь одеялом и тихо грущу, глядя в темное окно над моей койкой. Кирилл

учится ориентироваться по карте. У него красное лицо, абсолютно лысая голова и узкие, острые глаза. Ему 41.

Рассказывает, что в Николаеве осталась его девушка. И у нее теперь ключи от квартиры

Кирилла. Обещает приехать к нему на Пасху.

Кирилла прерывают и зовут в другой конец кубрика – выпить. Повеселев, он идет к

солдатам.


С пяти до семи – выход в город. Салюты запускаются в небо. Оркестр играет туш. За

дверью КПП – воздух и солнце. Падаю в их объятия. Март. Свобода. С пяти до семи.

Нас - четверо офицеров. Ошалевших в предвкушении двухчасового увольнения. Но никто

не знает, куда идти и чем заняться. Скорей бы за ворота. Кто-то говорит, что ему надо в

магазин военной одежды. С энтузиазмом решаем, как будем добираться.

Ничего не купив, опаздываем на ужин. Очереди уже нет, берем еду.

Темно. Идем к казарме. Переходим огромный плац. Он пуст. Эхом звучат наши шаги.

Звезды грустно смотрят на нас свысока. Небо – тот же плац. Ровный, молчаливый.

Бесконечный.

Нас ждет вечер в казарме. О, великие поэты, знаете ли вы, как проводят досуг эти веселые

парни в тельняшках? Как странен, могуч, и бессмыслен вечер десантника?

Но сегодня еще спокойно. Тихо. Что-то будет на Пасху. Великий праздник воскрешения.

Несколько темных фигур сидят у телевизора. Издали напоминают тибетских монахов.

Они недвижимы, невозмутимы, неслышно внимают далекому телемиру. Если не знать, что показывают, подумаешь, что они слушают очередную проповедь. Что-то из Евангелие

от Матфея. Но в эфире - шоу, в котором известные люди рассказывают анекдоты.

Закадровый смех. И молчаливые зрители в тельняшках. Им не смешно. Отбой в 22.


Построения случались семь раз в день. Так надо, когда у вас в части четыре этажа, заполненных отчаянными людьми. Мало ли. Командиры знали, что делали. Одного я по

ошибке принял сразу за комбата. Он тоже был в голубом берете. Огромен. Но не комбат.

Начштаба. Рассказывал зычным голосом на построениях о вреде алкоголя. Однажды

утром вывел перед строем маленького сухонького старичка. «Оце Миколайович», -

представил его начштаба. Старичок стоял, опустив голову. «Учора він хотів побити

начальника штабу», - офицер медленно ходил вдоль строя, и когда проходил мимо

Миколайовича, дружески похлопывал его по плечу. Солдат не смел поднять голову. Я

присмотрелся. На лице его действительно были признаки вчерашнего желания сойтись в

поединке с боевым офицером-десантником.

Солдаты, стоявшие в первых рядах, оборачивались и шикали на тех, кто был сзади: «Та не

смійтеся, бачите, йому соромно».

«…в третій раз він зайшов до мене з криком: чого я тут сиджу, я снайпер, я воювати

хочу!..», - продолжал рассказ начштаба. «Все так було, Миколайовичу?», - вежливо

спрашивал он старичка, замирая в полуобороте к нему. Солдат молчал. «Бачите, людина

не пам’ятає. Ну, це буває». Безошибочно почуяв, что еще чуть-чуть и он может перегнуть

палку, офицер замолчал. Смешки прекратились. Было слышно, как проезжающие

грузовики громыхают на дороге рядом с частью. «Стати до строю», - негромко произнес

начштаба. Словно прибитый, солдат засеменил в строй.

Через две недели Миколайович с батальйоном уехал туда, куда и хотел. Хотел, ведь за

полгода до этого в бою был убит его сын.

Вернулся Миколайович через пару месяцев. В желтом микроавтобусе с тремя большими, наклеенными красным скотчем цифрами «200». Его застрелил сослуживец. Как оказалось, Миколайовичу было всего 40 лет.


«Шо, поїдеш з нами на Схід?» - проверяет меня командир роты, куда я определен.

«Поїду!», - отвечаю. Рота приехала с полигона. Расположилась там же, где и разведка.

Теперь по утрам на этаже очередь к умывальникам несколько длиннее.

За день до Пасхи большинство солдат отпускают домой. Предчувствие праздника витает в

казарме. Оно имеет ярко выраженный запах. И если поднести спичку, неплохо горит.

В части остаются лишь те, кого командиры не рискуют отпускать домой, ибо доехать

домой надо еще уметь. И остаются те, кто живет неблизко. «Ви дивіться, що в рапорті

пишете. За чотири години до Одеси… Це ви як, на космольоті додому будете їхать?».

Когда вам говорят, какая самая ценная валюта в армии – верьте одному. Самое ценное –

отпуск. «Шо це?» - замкомандира роты поднимает глаза на пожилого солдата с рапортом

в руке. «Ну, додому хочу, як і всі». «Всьо! Армія - тєпєрь твой дом!» - зло шутит офицер, но рапорт подписывает.

Человек спешит туда, где его любят. И солдат спешит разговеться в семье. Месяцами он

постится – не имея толковой еды, женщины. Его жизнь – жизнь монаха. Постричься в

монахи – это, в первую очередь, про солдат.

К концу дня на этаже остаются с десятка два рослых молодых людей в тельняшках. Они

громко разговаривают в конце коридора. Настолько громко, что кто-то уже размахивает

руками перед лицом напротив стоящего. Это та стадия, когда по-дружески показывают



друг на друге приемы из рукопашного боя. «От тыловика должно пахнуть колбасой, от

десантника водкой», - так тут говорят. Третий тост – не чокаясь. До дна. До упора. До

изнеможения. Чтобы завтра… На гражданке это состояние литературно называют - «как с

креста снятый». Именно так. С Пасхой вас, десантники. Христос воскресе.


Еще две улицы


Московская стартует с Адмиральской и мирно катится вниз к стадиону. Мимо кинотеатра, областной библиотеки, бара «Карат». Заходил в который я дважды. Последний раз занес

поэту Аркадию Сурову авторский экземпляр нашего журнала. Сидевший за барной

стойкой Аркадий спросил о гонораре. Я ответил, что его не будет. «Эх, вы,

бессовестные…». Я не заметил шутливой интонации. Ибо был слишком серьезен в то

милое время. Это только сейчас я понимаю, что быть несерьезным – верх крутизны.

Дальше по Московской - дом Димы Лысого, я был там лет десять назад. Квартира

готовилась к продаже, мебель и вещи вынесли. Я зашел с камерой в большую комнату, бывшую раньше залом. Из него предусмотрительно не стали выносить столик и стулья.

На них сидели люди. Поскольку стоял июль, люди сидели в одних трусах. Половина

стола и часть пола была занята пустыми бутылками. Я знал этих людей, они знали меня. Я

включил камеру. Интервью с хозяином дома мне так и не удалось записать –

обессиленный, он спал на полу в соседней комнате. Но много прекрасных и крепких

людей еще оставалось за столом. Музыканты, милиционеры, работники ЧСЗ – все они

что-то неторопливо рассказывали камере. Милый алкоголический рай, спонтанно

возникший в центре великого города. Я слушал их тихие молитвы. Был свидетелем их

странной службы. Радовался нетребовательности их робкого сообщества, где самой

страшной фразой могла быть только одна: «Пиво кончилось».

Московская завершается окнами дома Наташи Парасочко. Три подряд окна в старинном

николаевском доме. Через одно из них я смотрел на улицу, когда смиренно ждал

Наташиного вердикта. В ее руках лежали рукописные странички – мои первые корявые

текстики. Наташа – обычная повитуха. Я сам ее выбрал. Не выбирал лишь улицу.

Московская выплюнула меня людям. И я стал тем, кем стал.


На улице Пушкинской у памятника Пушкину я декламирую собравшимся отрывок из

«Евгения Онегина». В украинском переводе. В 93-м году. Преподаватель педина

Мирошниченко пообещал мне зачет по его предмету. Я алчен, расчетлив, как многие

первокурсники. Этим легко воспользоваться. Июнь. С реки дует ветерок, отчего челка моя

подрагивает. Людей немного, это больше дамы за пятьдесят с синими жилками на

незагорелых руках, кто-то даже с веером. Мое выступление встречают жидкими

аплодисментами, тут же заглушенными шумом проезжающего по Пушкинской КАМАЗа.

Мирошниченко доволен, он ходит позади всех, руки его сцеплены за спиной.

Дальше по улице – сквер. За ним здание гимназии. Спустя четыре года я сижу в кабинете

ее директора. Мы говорим обо мне. Вернее, о моем имени. Директор выражает

негодование указанному в паспорте: «Євгеній». Я солидарен. Но справделивости ради, добавляю, что здесь вариативная форма мужского имени, что кроме распространенного

«Євген», действительно существует «Євгеній». И, возможно, в паспортном столе не такие

уж и безграмотные. Дальше – профессиональный разговор о школе. И он совершенно

неважен. Я знаю, что не принят на работу. Ибо спорить с главным нельзя. Но на мне уже

лежит тень Пушкина, который позволял себе не соглашаться с царем. Я знаю, как кончил

поэт, но ничего поделать с собой не могу.

До круга по Пушкинской подниматься все труднее, потому что идти надо вгору. На

пересечении с Большой Морской - старое здание, на первом этаже которого небольшой

спортивный зал. Олег Бойченко и я несем в него бутылку дорого коньяка. Это взятка.

Здесь в свободное от преподавания время работает наша физрук. Веселая женщина за

сорок. Она улыбается Олегу так широко, что я начинаю подумывать о том, что, может, и

не прийдется отдавать ей коньяк. И вечерком мы с Олегом приговорим его где-то в

окрестностях яхт-клуба, под скудную закусочку и тихий плеск речной волны. Но твердой

рукой коньяк-таки принимается. В обмен на пару закорючек в наших красных зачетках.

От круга улица с горки легонько катится вниз. После пересечения с Буденного – двор, в

котором жил мой одноклассник Саша Короткий. У двора даже не было ворот. По центру

его проходила канавка для слива нечистот, которые вытекали на Пушкинскую. Это я

узнал еще в первом классе, когда пришел к Саше в гости. В советских школах была

традиция поручать брать шефство над слабыми учениками. Мои пятерки решили судьбу

за меня. Мы сидели за столом – Саша, его мама и я. «Ну, чего ты учиться не хочешь?» -

спрашивала мама сына. Сын сидел безответно. А я, я стеснялся еще больше, чем он. Лет

через двадцать я встречу в трамвае его товарища и соседа Мишу Назаренко. Он расскажет, что Сашу в драке зарезал на Центральном рынке какой-то прокурорский родственник.

Саша умрет, а родственника в тот же день отпустят.

Пушкинская не хранит в себе секретов. Они разбросаны то там, то сям. Ходи да собирай.

Но железный поэт сидит, отвернувшись от улицы. И чтобы посмотреть ему в глаза, надо

вернуться в самое ее начало.


Рамка


Были мы славными людьми

Еще каких-то тридцать лет назад

Похоти бесполезной не было

Врали родителям только про то

Что домашку не задали

Новостей не читали

И до хрипоты про политику

Не спорили

Славные были денечки

Смотрю на себя

Десятилетнего

Образца 1986-го

В рваных штанах коричневых

С монеткой двадцатикопеечной

Зажатой в кулачке

Стоящего в очереди за мороженым

Продавщица открывает стол-холодильник

Достает колдовство

В вафельной чашечке

Снимает квадратный листочек

С мороженого

Наваленного с горкой

Продавщица знает моих родителей

Она живет на той же улице

За мной стоят мои друзья

Им также выдают по мороженому

Взамен монетки

Мы бежим прочь

Машем мороженым в руке

Садимся на высокий гранитный бордюр

Солнышко светит в лица нам

Мороженое не успевает растаять

Вытираем руки о штаны

«Погнали на Рамку?»

Предлагает кто-то

Срываемся с места

Бежим в сторону вокзала

Где на огромной площади

Зелеными гробами

Застыли

израненные

Раскуроченные

бэтээры


Яхт-клуб


В детстве мы любили

Купаться в старинном яхт-клубе

Наступало лето

Мы прыгали на велосипеды

И ехали к воде

Узенькая полосочка пляжа

Мостики

С них мы с утра до вечера

Прыгали в теплый Буг

В тот день я был не на велосипеде

Накупавшись мы вышли на берег

И я не нашел своей одежды

Штанов футболки сандалий

Наступил вечер

Подул ветерок

Стало холодно

Друзья на велосипедах

Ехали где-то по дороге

И везли моим родителям весточку

От их сына

Пляж был почти пуст

Одинокие пенсионеры

Делали нехитрые упражнения

Стоя на песке

Потрясая дряблыми кожами

Я смотрел на реку

На заходящее красноватое солнце

Прошел наверное час

Рядом задребезжал велосипед

Я обернулся

Сосед Вадим

Улыбаясь держал в руке

Пакет

Из него я вынул одежду

Переданную мамой

Оделся

Сел на багажник к Вадиму

И мы тронулись

Украина-Черногория


Помню

Как испугался я

Когда Ваня

Сосед мой по дому

Сказал

Я сейчас уже ехать буду

Мне на Левый берег надо

А мы на стадионе

На Олимпийском

Матч Украина-Черногория

Уж полночь близится

А я так рассчитывал

Что на огромном Ванином джипе мы сразу после матча

Домой

В наш Вышгород умчимся

Теперь же я досматривал почти проигранный нами матч

И представлял

Как придется сейчас с тысячами болельщиков штурмовать метро

Станцию Дворец Спорта

Или Льва Толстого

Как из метро на Героев Днепра

Мне нужно будет стремглав выбегать и нестись

На конечную 397-й маршрутки

Единственную едущую в мой Вышгород

И не факт, что я застану последнюю

Брать такси

Идти пешком

Что делать было мне?

Но мы досмотрели матч

И Ваня сказал-таки спасительную фразу

Если хочешь поехали со мной

Но сначала мне надо на Левый берег заехать

О да Ванька!

И мы вышли из стадиона

Из огромной тарелки

С тысячами болельщиков

Прошли по ночному Киеву

По Рогнединской

По Шота Руставели

Я удивился сколько шикарных баров здесь

Сколько в них яркого и спокойного народу

Сколько красивых томных женщин

Никуда не спешащих в первом часу ночи

Какой-то пьяный

Вышел из очередного бара

Что-то проорал безадресное

Что-то проорал на этой залитой разного цвета огнями улице

На этой праздничной киевской улице

Мне на мгновенье показалось

Что это и есть настоящий Киев

Теплый тихий и шикарный

Мы прыгнули в Ванин Поджеро

И помчались

Ваня здорово водит и знает Киев еще лучше чем я

Хотя он и советовался со мной

Как нам лучше добраться до Левобережной

Всю дорогу мы ругали наших футболистов

Ваня повторял одну и ту же фразу семь раз

Нет рисунка игры!

На Русановском острове мы ждали его коллегу

Несколько компаний расположились у дороги

Все конечно пили

Конечно пиво

Никто не шумел

Подошел Ванин коллега

Они решили свои вопросы

Я сидел в большом джипе и чувствовал себя в безопасности

Я был спокоен

А как мы потом гнали!

Через Генерала Ватутина

Мимо ярких огней Скай Молла

По мосту Московскому

Как мы гнали

Я рассказывал Ване об украинской политике

То что знал разумеется

И оказалось что Ваня не знает элементарных вещей и

Я рад был ему кое-что объяснить

Мы въезжали в Вышгород

По совершенно пустой Набережной

Остановились возле моего подъезда

Я попрощался с Ваней

Поднялся в лифте

Вошел в свою квартиру

Сжимая в руке два использованных белых билетика

НСК Олимпийский


Оля Тенякова (перепев)


1


Ольга прекрасная

В 34-й школе учившаяся

Встань передо мной

Разговор есть


Помнишь как ты сказала

Что готова пропустить лекции

Я пришел к тебе и родителей не было

А со мной 0,7 портвейна


Фальшстарт так это назвали бы в спорте

Я не могу больно сказала ты

Да и куда там в атаку с моими

Глазами большими


Но ничего кое-что ты умела

И мы потушили пожар мой

А потом помнишь в кухню пошли

И ты обняла меня за талию на коленки встав.


2


Сладко сладко говорить мне о предательстве

Да вот беда тебе горько слушать

Но не говорю я а пою

Свою песнь песней


Вспоминай вторую попытку нашу

Стать взрослыми тебе в 18 мне в 16

Ты снова лекции пропустила а я не пришел

И напрасно ждала ты в тишине комнаты своей


А день славный следующий помнишь

Как назвала ты свиньей меня

Поделом поделом думал я

Кривенько усмехаясь


Мне мне ты доверила провести тебя в новый мир

Куда сладкая вести тебя

Я и сам в потемках руками шарю

Двери ища заветные.


3


А помнишь прекрасная

Девятиэтажку и подъезд полуночный

Снова снова танцуем мы в объятьях друг друга сжимая

Одежды тесные приспустив


Стучу в двери

Двери заветные

Но хоть и ключ в руке

А мало этого


А как прощались на перекрестке помнишь

Как не провел тебя домой

И в ночь ты молча ушла

Одна


4


А два года моих изумительных скитаний

Ты помнить не можешь

Так и не повезло мне

Мужчиной стать


И как мне не вспомнить было прекрасную Ольгу

Милую и послушную пожарницу

С уздечкой железной

Приветом от стоматолога


Спустя два года позвонил тебе

Ты в телефонную трубку вздохнула заходи

И с поджатым хвостом стоял я у дверей твоих

Покорно на кнопку звонка нажимая


Но что я мог спеть тебе прекрасная

Глядя на тебя похорошевшую

Без уздечки уже и

С попою спортивною


Нет не прогнала тогда

И напросился еще разок в гости

Кассету тебе отдать

Как бы


Помнишь как ты дверь открыла меня за порог не пуская

Услышал музыку я громкую и ботинки мужские увидел

Черные такие со шнуровкой высокой

Стояли они на месте том где всегда разувался я


Что ж горевать и плакать теперь

Когда Ольга моя распрекрасная

Другому открыла

Замочек свой новенький


Ванишко


Самый классный препод был конечно Ванишко

Он и пригласил меня с Олегом строить второй этаж его дачи

На дворе ноябрь

Воскресенье

И мы в семь утра на автовокзале

Усатый очкарик Ванишко

Олег и я

В наших небольших сумках еда и сменная одежда

Препод уже помог сдать нам несколько зачетов

Мы в ожидании новой помощи едем оказывать ему свою

О боги науки

выдели бы вы нас хитрых студентов

Дачей оказался недострой в котором были только стены первого этажа

«Вот думаю второй этаж выгнать и тогда окна ставить»

Говорил хозяин обводя рукой хоромы

Мы переоделись

Решили что Ванишко будет замешивать раствор в корыте

А мы с Олегом поднимать на второй этаж и лить опалубку

Дачный кооператив старый

И у всех соседей были уже построены уютные домики

Но в ноябре по такому холоду кто сюда приедет

Кроме нас

Мы замесили первое корыто

Утро было безветренным но холодным

Я понес ведро

Олег стоя наверху поднимал раствор на веревке

На втором корыте Олег спросил Ванишко

«Сергеич, по-моему зябковато?»

Тот согласился и предложил пообедать

Обед пришелся аккуратно на 9 утра

Закуска была простая

Вареная картошка жареное мясо лук и хлеб

Когда стол был накрыт

Ну как стол на улицу мы вытянули деревянные козлы и накрыли газетой

Так вот когда стол был накрыт

Из большой туристической сумки

Сергеич достал литровую бутылку водки

Да тогда много продавали литровых

«Но так – по чуть-чуть»

Строго напомнил он

Мы кивнули с самым серьезным видом

Первая пошла хорошо

Мы принялись за закуску

И осмотр деревьев на участке

«Че-то не согрело, да?»

Вопрос Олега не был обращен к кому-то конкретно

Он был брошен куда-то в небо

В какие-то вселенские дали

Но Вселенная услышала

Как ей и подобает

Вторая пошла еще лучше

И разговор перешел на коллег Сергеича по институту

Мы вскользь прошлись по его врагам

И перешли к его любимой теме

Кем бы он мог стать если бы не

Мы уверенно говорили

Что запросто он уже мог быть ректором

Сергеич смущался и пытался остановить полет нашей мысли

Где-то на уровне проректора

Он разлил по третьей

Теперь мы с Олегом предположили

что не будь у Сергеича столько врагов

он бы запросто мог быть министром образования

это была только третья

Ванишко такие дозы сломить не могли

поэтому он уже откровенно смеялся

Опрокинув третью нам вдруг захотелось поработать

Сергеич показался нам в тот момент самым лучшим преподом

И мы решили что Бог с ними с зачетами

Мы и так поможем

Просто как хорошему человеку

Стаканы из которых мы пили были самые обычные столовские

А Ванишко всегда наливал от души

Поэтому поднявшись на второй этаж

Мне вдруг захотелось лечь на бетонные блоки

И полежать под низким ноябрьским солнцем

Я лег

И посмотрел в небо

Я плыл в легкой лодке

Узенькой деревянной лодке

Лодку приятно покачивало

«Жека, вставай, а то я уже третье ведро сам поднимаю»

Олег не наседал

Он понимал что такое в 17 лет принять на грудь

«Или ты носить будешь?»

Спросил он

Мне уже ничего не хотелось

Так хорошо было на бетонном блоке

Так мило улыбалось мне солнце с близкого неба


Я проснулся наверное часа через два

Болела голова

Я слышал как у козлов

Душевно спорили Олег с Сергеичем

Бутылка была пуста

Работа стояла

Тот метр опалубки что успели залить мы с Олегом

Оказался последним в тот день

Я тихо подошел к столу

Увидев меня Сергеич и Олег улыбнулись

Как улыбаются сильно пьяные люди и одновременно попытались обнять меня

А Сергеич даже потянулся губами к моей щеке

Продолжить решили уже в городе

Маша Горикова

Девочку звали Маша Горикова

Да такая простая русская фамилия

Она жила в квартале от меня

На Фалеевской в большом и бедном частном дворе

С двухэтажными столетними домами

За день до нашей поездки на речку в Богдановку

Нита и я встретили Машу на улице

«Маша красивая девочка хочу с ней гулять»

Сказал Нита

Мы договорились втроем увидеться на следующий день

На перекрестке Буденного и Декабристов

И поехать покупаться

Нита не пришел

А я пришел

И Маша пришла

Она вообще была очень обязательной девочкой

Я подумал что она ради Ниты и пришла

И даже спросил

«Может ты не хочешь ехать?»

Но Маша завертела головой

Мы прыгнули в трамвай

Доехали до 1-й Слободской

Нужно было пробежать несколько кварталов

Чтобы успеть на катер

Мы бежали

В руках у нас были целлофановые пакетики с едой

«Женя, стой!»

Вдруг закричала Маша

«Сережка!»

И мы стали искать в придорожной пыли ее большую серебряную сережку

Маша была спокойна

На удивление спокойна

«Мы должны ее найти»

Сказала

Времени до отхода катера оставалось совсем немного

И тут я увидел сережку

«Молодец!»

Похвалила

Мы ринулись к причалу

В 16 лет всем хочется казаться взрослыми

Особенно перед красивыми девушками

В Богдановке на причале я сказал Маше

Что хочу купить самогона в селе

Она снова была спокойна

Мы взошли на гору

Богатый дом с открытыми воротами

Молодая хозяйка

Она вынесла грушевую водку

Я расплатился

На пляже Маша достала свои аккуратные и тоненькие бутерброды с сыром

«Женя, закусывай!»

Прикрикнула на меня она

Когда увидела как залихватски я выпил самогон из чашки

И не собирался закусывать

Чтобы произвести впечатление


Я съел все бутерброды

Выпил самогон

И побежал в реку



Долго плескался в прохладной воде

Хмель вышел

Пацаны спросят потом

«Ну, что? Как с Машей? Что было?»

Я понимал что должен делать что-то

Но боялся прикоснуться к девушке

Маша тоже наверное все понимала

Поэтому затихла когда я вышел из воды

И улегся рядом на покрывале

Она замерла

Я замер тоже

И так и не решился что-то предпринять

Помнится как бы в шутку

Пытался класть руку ей на плечо

Она легонько водила им

Как и полагается приличной девушке

И я отступал

Мы или молчали или вспоминали наших знакомых

А еще Маша

Рассказала про парня который признался ей в любви

Как он клал ей голову на колени

И что он ей не нравился

Мы ходили вместе купаться

Алкоголь совсем не придавал мне смелости

Так развязывался язык но не более

Потом мы стали собираться

И появилась вдруг на пустом берегу компания местных пацанов

Человек пять

Я сразу весь собрался разозлился

Это был повод проявить себя

И я впился дерзким взглядом в самого здорового

«Женя, я тебя прошу – не надо драки по поводу и без»

Да я запомнил это

По поводу и без

Сказал она тихо

На берегу никого не было

А компания вид имела самый похабный

Но они прошли мимо

И я чувствовал себя победителем

Маша с облегчением вздохнула

Потом мы пошли к причалу

Уставшие и загоревшие ехали домой

«Ну пока, увидимся»

Сказал я не придумав ничего лучше

Когда пришли к ее дому

Маша посмотрела на меня

И после паузы ответила

«Ну пока»

И такая же спокойная и серьезная пошла к себе домой

Я постоял еще немного

Посмотрел как она идет к калитке

Развернулся и тоже пошел

Первая


И первая девушка случилась у меня в 19

Общага педина самое место для таких событий

У Оксаны имелся шрам на лице

Отличный распознавательный знак

Лучше чем фамилия

Мы немного знали друг друга

Учились на одном факультете

А тут встретились на дискотеке

В яхт-клубе

Она с подругой

Я с товарищем

Провожания шутки

Подруга исчезла с моим товарищем

Где-то на перекрестке

Никольской и Потемкинской

И вот я в комнате на втором этаже

Туалет в конце коридора

Спящая общага

Четыре кровати

Окно и стол

Оксана пригласила выпить кофе

Кофе выпит

Мне 19 и я рвусь в бой

Бью копытом

Фыркаю от нетерпения

«Стоп. О сервисе мы не договаривались»

Девичьи руки выставлены вперед

Но выставлены мягко и картинно

Вдобавок я сильнее

Тогда я делаю свой ход

«Мне уйти?»

«Ладно. Хорошо»

Сил в тот вечер было так много что я переусердствовал

Порвал себе уздечку

Но даже не заметил этого

Только потом оказавшись в конце коридора в туалете

Увидел свое белье в крови

«Я такое первый раз вижу», -

Оксана показала на кровавое пятнышко

на ее белой простыне, -

«Это у тебя впервые?»

Домой я шел пешком

Большая Морская

Пушкинская

Город красив ночью

Город красив потому что безлюден

Я шел весело вразвалочку

Грудь вперед плечи расправлены

Красавчик

Если не сказать герой

Вздумавший использовать ключ

Для уже открытой двери


«Сны»

сборник миниатюр и верлибров

(2015-2016)


Сны

Еще две улицы

Рамка

Яхт-клуб

Украина-Черногория

Оля Тенякова (перепев)

Ванишко

Маша Горикова

Первая



home | my bookshelf | | Сны |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу