Book: Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы



Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

Новомученики и исповедники Российские пред лицом богоборческой власти

Да не утратим помалу, неприметно той свободы, которую даровал нам Кровию Своею Господь наш Иисус Христос, Освободитель всех человеков.

8-е правило III Вселенского Собора

СВЯЩЕННОМУЧЕНИКИ СЕРГИЙ, ЕПИСКОП НАРВСКИЙ ВАСИЛИЙ, ЕПИСКОП КАРГОПОЛЬСКИЙ ИЛАРИОН, ЕПИСКОП ПОРЕЧСКИЙ

ТАЙНОЕ СЛУЖЕНИЕ ИОСИФЛЯН

Ч¥/Жизнеописания и документы
Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы
Составитель Л. Е. Сикорская

Москва

Брдтонеж

УДК 27-36 ББК 86.374 С25

Редактор И. И. Осипова

С25 Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы / Сост. Л. Е. Сикорская. — М.: Братонеж, 2009. — 520 с. + [48] ил. — (Серия «НФвомученики и исповедники Российские пред лицом богоборческой власти»).

ISBN 978-5-7873-0420-6

Очередная книга серии продолжает повествование об иосифлянах Петроградской епархии. В книге представлены жизнеописания епископов: Сергия (Дружинина), Василия (Докторова), Илариона (Бельского), архимандрита Клавдия (Савинского), претерпевших мученическую кончину от богоборцев, а также священноисповедников иеромонаха Тихона (Зорина) и священника Михаила Рождественского, осуществлявших тайное служение до наших дней. Кроме того, в издании помещены архивные документы и подробные воспоминания очевидцев о многих других иосифлянских пастырях и их пастве.

УДК 27-36 ББК 86.374

© Л. Е. Сикорская, 2009

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

Предисловие


Продолжая серию «Новомученики и исповедники Российские пред лицом богоборческой власти», мы предлагаем читателям третью книгу, посвященную иосифлянам Петроградской епархии. Как уже неоднократно отмечалось, этой епархии принадлежит особое место в церковной истории прошлого века. Именно ее архипастыри и пастыри, вдохновленные примером Петроградского митрополита Вениамина (Казанского), претерпевшего мученическую кончину от богоборцев в 1922 году, одними из первых встали на защиту церковной свободы и, возглавляемые преемником священ-номученика Вениамина по Петроградской кафедре митрополитом Иосифом (Петровых), противостали той разрушительной политике, о которой предупреждал митрополит Вениамин в своем предсмертном письме1.

Действия иосифлян (как их стали называть, по имени митрополита Иосифа) вызвали неоднозначную реакцию в церковных кругах. За свою прямолинейность и строгость они подвергались порицаниям даже со стороны сочувствовавших и близких им по духу, не говоря уже о явных противниках, обвинявших иосифлян в расколе, гордыне и озлобленности.

Однако время расставило все на свои места, и вскоре правота петроградцев стала ясна для многих. Как писал спустя десять лет священномученик митрополит Казанский Кирилл (Смирнов):

«С митрополитом Иосифом я нахожусь в братском общении, благодарно оценивая то, что именно с его благословения был высказан от Петроградской епархии первый протест против затеи митрополита Сергия и дано было всем предостережение в грядущей опас-ности»2.

Это предостережение было выражено и в устных беседах, и в многочисленных обращениях и письмах, которые вместе с серьезным анализом церковной ситуации того времени содержали глубокие богословские и канонические выводы, не потерявшие актуальности и на сегодняшний день. Многие из этих документов уже опубликованы в различных изданиях, зарубежных и отечественных3, но, безусловно, это еще далеко не все иосифлянские документы. Их полное изучение и опубликование — дело будущего, надеемся, не отдаленного, поскольку сейчас как никогда важно услышать из первых уст свидетельства мучеников и исповедников о церковной правде. Донести до читателей их живые голоса — одна из основных целей и нашей серии.

В представленной книге таковых документов мало. И живые голоса мучеников-архиереев в основном доносят лишь протоколы следственных дел. Следует учитывать специфичность данного источника: безапелляционный стиль изложения, их заведомую тенденциозность, а порой и искажение показаний обвиняемых. И тем не менее даже такие советские источники не могли скрыть или заглушить мужественные голоса исповедников веры и нередко в точности фиксировали и сохраняли все ими сказанное, словно в обличение себе и в назидание потомкам. В этом плане особенно интересны протоколы допросов епископа Сергия (Дружинина)4 и иеромонахов Митрофана (Михайлова) и Филарета (Карзанова)5.

Помимо письменных документов существует еще один интереснейший источник, почти не представленный в двух предыдущих книгах по Петроградской епархии, — это рассказы доживших до наших дней иосифлян, лично знавших иосифлянских пастырей, мучеников и исповедников. Этот пробел восполняется подробными воспоминаниями петроградских иосифлян, приведенными в Части III.

В тексте книги цитаты из воспоминаний отделяются от основного текста отступом. Документы, за некоторыми исключениями, оговоренными особо, даются в современной орфографии. Купюры обозначены отточиями. Цитаты из следственных дел выделяются курсивом.

* * *

Работа над книгой осуществлялась в рамках программы Научно-Информационного и Просветительского Центра «Мемориал» — «Репрессии против духовенства и мирян в период 1918-1953 годов». Коллегам по НИПЦ «Мемориал» — самая искренняя признательность, особенно Игорю Васильевичу Ильичеву. Глубокая благодарность за прекрасные рассказы и сердечное участие в нашей работе — Лидии Павловне Семеновой и Вере Федоровне Сазоновой (Санкт-Петербург).

Особая признательность Фрэнсису Грину, без дружеского участия и постоянной поддержки которого была бы невозможна многолетняя работа в архивах и подготовка к изданию данной книги.

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

ЧАСТЬ I

Последние иосифлянские архиереи Петроградской епархии

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы
Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

ГЛАВА I

Епископ Сергий (Дружинин)


Начало

Будущий епископ Сергий родился в деревне Новое Село Бежецкого уезда Тверской губернии в крестьянской семье. По поводу даты его рождения следует отметить, что в следственных документах 1930-х годов сам владыка указывает 1858 год — это и в анкете арестованного от 7 декабря 1930 года, и в протоколе допроса от 7 марта 1931 года. Однако в копии свидетельства о его крещении, сохранившейся в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга6, указывается иная дата:

«Свидетельство.

В копии метрических книг, хранящихся при Троицкой церкви села Алабузина Бежецкого уезда, за тысяча восемьсот шестьдесят третий год в первой части о родившихся, под № 44 мужеского пола написано:

“<...>июня 20 дня родился, а 21 крещен Иван”. Родители его: казенного ведомства (ныне Новской волости) деревни Нового Села, крестьянин Прохор Иванов и законная его жена Пелагея Кузьмина, православного вероисповедания. Восприемником при таинстве крещения был: тоя же деревни Флор Кузьмин. Молитвовал и крестил того же села священник Алексей Ефремовский с пономарем Ахматовым.

В чем с приложением церковной печати и свидетельствуем: Бежецкого уезда, села Алабузина священник Иоанн Сперанский.

(Подписал) псаломщик Иаков Душкин того же села псаломщик Иван Ахматов. 1889 года июня дня (М. П.)»7.

Так же спокойно и обстоятельно, как составлялись подобные самые простые и необходимые документы, протекала и жизнь их составителей и получателей. Тяжелый, но благословенный крестьянский труд на земле, суровые будни, радостные праздники, конечно же, церковные. И хотя в пореформенной России уже начал рушиться прежний уклад, и нечто новое и чужеродное вторгалось в веками устоявшийся крестьянский быт, в целом же огромная страна, императорская православная держава, еще продолжала жить своей размеренной жизнью. Революционные толчки заставляли ее содрогаться, но, вопреки всей позднейшей пропаганде об «отсталости», она переживала необыкновенный подъем и расцвет во всех областях жизни, экономической, военной, культурной8. Конечно, разрушительные силы подспудно делали свое дело и, вероятно, поступательное движение страны происходило скорее по инерции. Но сила этой инерции (заложенного веками государственного быта) была еще так велика, что почти два поколения подданных Российской империи, этой «тюрьмы народов», как презрительно называли ее ненавистники-революционеры, смогли еще спокойно прожить свою жизнь «под гнетом царизма», а некоторые из них, дожившие до его ниспровержения, на своем опыте сравнить этот «гнет» с обещанной «свободой», ради которой было пролито столько крови и разрушена великая страна.

Эту «свободу» пришлось вкусить и владыке Сергию — с первых же дней революции 1917 года вместе со всей Церковью претерпевать гонения, быть свидетелем все нарастающего хаоса и, по его словам, «безвозвратной гибели прежней России». Затем подвергаться арестам, издевательствам, провести восьмой десяток своей жизни в тюрьмах и ссылках, в голоде и крайней нужде, и, наконец, быть расстрелянным по ложным обвинениям за одну лишь свою верность Православной Церкви.

Но это все предстояло епископу Сергию на склоне лет, а до той поры его детство и большая часть жизни (более шести десятилетий) протекали в православной стране, где во многих местах еще сохранялся исконный русский быт. Слово, кстати, с трудом поддающееся четкому определению и труднопереводимое, однако как нельзя лучше выражающее сущность жизни русского народа. Это не просто обыденное существование, скучная повседневность, а бытие, обладающее высшим смыслом, хотя и на грешной земле, но пронизанное светом Небесным.

Веками вся жизнь русского человека, от колыбели до гроба, во всех ее, даже самых мельчайших, обыденных, бытовых проявлениях была жизнью церковной. Церковь освящала всю жизнь своих чад. Недаром Россию называли Святой Русью. Это не значит, что все были святыми. Люди есть люди, бывали падения, и падения страшные. Однако было главное — осознание греха и идеала святости, к которому была устремлена вся жизнь. Все было подчинено высшей цели — спасению души и достижению святости. И соответственно выстраивалась вся жизнь, и частная, и государственная. Христианские нормы, уставы Церкви были высшим законом и обязательными для всех, от Царя до последнего простолюдина и нищего. Каждый нес свою службу — земледелец, воин, ремесленник, боярин и сам Царь — и свое дело в жизни воспринимали как обязанность, как своего рода послушание. И вся Россия, от царских палат в Москве до хижины бедняка на побережье Ледовитого океана («Святого моря», как в старину его называли), представляла собой своего рода монастырь, где все жили одной жизнью, по одним церковным законам и где миряне отличались от монахов только тем, что в честном браке воспитывали детей. «“Монастырь твой Россия!” Эти слова Гоголя были патетической фразой в его время, но они выражают природу московского быта»9.

Все это, увы, было в далеком прошлом. После петровских реформ в императорскую эпоху цельность русской жизни была нарушена и расцерковление, начавшееся с верхов, постепенно охватило все общество.

Однако среди простого народа еще долго держался прежний уклад, отдельные семьи строили свою жизнь по церковным уставам и детей воспитывали в истинной вере и благочестии. Так, очевидно, и был воспитан Иван, сын Прохора Иванова10. Он не учился в школах, «домашнее» — было записано в графе «образование» при заполнении анкеты арестованного. Очевидно, выучился читать сначала по-церковнославянски и читал молитвы и жития святых. Это было традиционное образование, когда веками «твердили грамоту по Часослову». Как вспоминал архиепископ Никон (Рождественский), знаменитый церковный деятель конца XIX - начала XX века:

«Мы, старики, учились именно по старине: букварь, Часослов, псалтырь Царя Давида. Что до того, что детский ум мало понимал смысл священных слов: ребенку довольно и того, что он обогащает запас памяти. С возрастом у него весь этот запас осветится и смыслом тех или иных выражений и слов. А пока важно и то, что в его душе закладывается прочный фундамент для тех церковных настроений, какими он будет жить потом в сознательной жизни. Помню себя на руках моего родителя, когда он, после долгих моих просьб, принес, наконец, из церкви Часослов: как же я рад был этой книге, как целовал ея кожаный переплет, ея красные строки!.. Тут же, сидя на руках у отца, я дал обещание становиться на клирос, учиться петь, а потом и читать в церкви... Сколько радости, сколько счастья — стать на клиросе, подпевать отцу, а когда усвоишь навык к чтению — прочитать “Ныне отпущаеши”, а потом и шестопсалмие... Знают ли нынешние дети это счастье?»11

Иван любил церковные богослужения; когда подрос, стал посещать монастыри. Подобные посещения или, вернее, паломничества по святым местам всегда были распространены в России и являлись своего рода излюбленным отдыхом православного человека. Путешествуя по святым местам, поклоняясь святыням (паломников так и называли — «поклонниками»), православный люд черпал духовные и телесные силы, обретал духовное руководство у опытных монастырских старцев.

Неизвестно, в каких монастырях бывал юный Иван, будущий епископ Сергий. На допросе в 1931 году он показал: «В семье нашей было много родных, ушедших в монастырь, и я сам с 12 лет стал бывать в мужских монастырях, в которых находились родственники моей матери». Очевидно, что эти паломничества имели большое влияние и определили его жизненный путь. Когда Ивану исполнилось восемнадцать лет, «по совету и настоянию своих двоюродных сестер — монахинь Воскресенского Новодевичьего монастыря» в Петербурге он поступил послушником в Валаамский Спасо-Преображенский монастырь. Этот монастырь располагался на одном из самых больших островов Ладожского озера — Валааме, природа здесь отличалась суровостью и диким, негостеприимным видом.

«И нужна была вся неутомимость, вся железная энергия многочисленных поколений Валаамских иноков, чтобы на диких гранитных скалах создать цветущий, кипящий жизнью центр монашества на севере, создать и вознести на недосягаемую высоту знаменитую обитель, которая с многочисленным рядом примыкающих к ней скитов по справедливости заслужила название “Северного Афона”»12.

Это была одна из самых прославленных северных обителей. Она, по преданию, основана была в конце IX века и за долгую свою историю неоднократно разорялась шведами. В 1611 году была сожжена до основания и на целое столетие пришла в полное запустение. В XVIII веке монастырская жизнь на Валааме была восстановлена, а трудами назначенного из Саровской пустыни игумена Назария была поднята на небывалую духовную высоту. В обители был введен строгий Саровский устав, старческое руководство. Богослужебное пение стало совершаться, как и в Сарове, старинным столповым распевом (знаменное древнерусское пение). На протяжении XIX века при достойных преемниках игумена Назария не оскудевала молитвенная духовная жизнь монастыря, возрастало и его материальное благосостояние13.

Иван Дружинин поступил в обитель в 1881 году и провел там, судя по документам, несколько лет. В то время там настоятельствовал игумен Ионафан. Молитвенник и опытный духовник, принявший монашество на Валааме и более сорока лет там подвизавшийся, отец Ионафан был ближайшим помощником знаменитого игумена Дамаскина, старца высокой духовной жизни и неутомимого строителя. За тридцать лет его настоятельства были возведены многочисленные храмовые и хозяйственные постройки не только Валаамского монастыря, но и около десятка скитов на окружающих островах. Исполняя должность казначея, отец Ионафан принимал самое непосредственное участие во всех начинаниях своего наставника и успешно продолжал их по вступлении в должность настоятеля. Его трудами были построены на Валааме водопровод, смолевой и кожевенные заводы, огромная монастырская ферма с различными механизированными приспособлениями, второй кирпичный завод, новое парусное судно; устроены подъемные краны на пристанях Валаама и других островов, не говоря уже о множестве мелких построек; проведены большие работы по осушению болот и освоению земель для посевов и покосов. Венцом строительной деятельности игумена Ионафана стал монастырский каменный двухэтажный собор с колокольней.

«Ворота монастыря были гостеприимно открыты для всякого; каждый приходящий к настоятелю с просьбой о благословении пожить в обители видел пред собою убеленного сединами, но еще крепкого и бодрого старца с простым, добродушно улыбающимся лицом и светлым, приветливым взором умных и проницательных глаз; во всей наружности и речи его чувствовалось что-то отеческое, что сразу располагало и влекло к нему, возбуждая полнейшую симпатию. Он обыкновенно предлагал желающему ряд коротких, но вполне ясных вопросов о его намерениях, предупреждал о строгости устава и вообще о трудности жизни на Валааме, а затем уже благословлял и посылал для испытания терпения на общие монастырские послушания. Для него, как для чадолюбивого отца, никто не был лишним: каждому он находил дело по мере сил и способностей, взамен чего им безусловно требовалось терпение, послушание и смирение; гордости, тщеславию, непослушанию и лености не было места в его семье»14.



Не осталось свидетельств о том, как протекала жизнь Ивана Дружинина на Валааме и на какие послушания он был послан. В 1931 году епископ Сергий вспоминал, что «условия послушания в этом монастыре были очень тяжелые» и ему по «слабому состоянию здоровья были не под силу».

«Не любил добрый настоятель15 отпускать возвращающихся в мир положивших начало в его обители послушников или переходящих в другие монастыри братий, вполне основательно сознавая в первом случае весь вред соблазнов мирской жизни, заглушающих благие стремления к иночеству, в последнем скорбя сердцем любящего отца о непостоянстве в немощи духа ищущих в другом месте больших и лучших удобств и опасаясь за их дальнейшую жизнь на тяжком пути ко спасению»16.

Однако Ивану, поскольку он не стал еще насельником общины и уходил не в мир, игумен сам посоветовал перейти в другой монастырь. «По совету настоятеля перешел я в Сергиеву пустынь около поселка Стрельна».

В Троице-Сергиевой пустыни


Троице-Сергиева17 Приморская пустынь располагалась в восемнадцати верстах от Петербурга, в девяти верстах от Петергофа и в двух верстах от станции Сергиево18, на возвышенном берегу Финского залива. В XVIII веке на этом месте находилась дача Великой княжны Екатерины Ивановны, дочери царя Иоанна Алексеевича, племянницы императора Петра I, впоследствии герцогини Мекленбург-Шверинской. После замужества княжны дача была заброшена, и в 1732 году императрица Анна Иоанновна подарила ее своему духовнику, архимандриту Троице-Сергиевой лавры Варлааму (Высоцкому). В 1734 году он перевез деревянную церковь Успения при загородном доме покойной императрицы Параскевы Федоровны и освятил ее как Сергиевскую. Затем построил несколько деревянных келий для монашествующих и каменные для настоятеля, приобрел пашенные, сенокосные и лесопро-секные земли у соседних владельцев. Богослужения совершали монашествующие из Троице-Сергиевой лавры, поскольку новая обитель была приписана к лавре и носила название Приморской дачи лавры.

В 1735 году обитель посетила императрица, причем до нее «4 версты шла пешком, изволила в обители кушать и пожаловала Богослужебные книги». В пустыни было оставлено два иеромонаха, иеродиакон, два поддьяка, дьячок и для работ и караулов «нижних служителей без излишества». В 1737 году архимандрит Варлаам отошел ко Господу и по желанию императрицы был похоронен в пустыни. Над его могилой впоследствии была сооружена часовня Тихвинской иконы Божией Матери.

После кончины Варлаама, по описи, в пустыне пребывало тринадцать насельников. Фактически они были оставлены без пастырского руководства и попечения и едва сводили концы с концами. Во второй половине XVIII века положение несколько улучшилось, архимандриты Троице-Сергиевой лавры стали уделять внимание Сергиевой пустыни. В ней была обновлена Сергиевская церковь и построен Троицкий собор, на освящение которого в 1763 году прибыли императрица Екатерина II с сыном Павлом. В 1764 году пустынь поступила в Санкт-Петербургское епархиальное ведомство и при учреждении штатов была отделена от Троице-Сергиевой лавры и возведена во второй класс.

На протяжении десятилетий пустынь продолжала пребывать в стабильном, но все же довольно запущенном состоянии. Ее настоятелями, как правило, назначались ректоры семинарии, ученые монахи, законоучители учебных заведений, для которых управление монастырем было своего рода дополнением к основным обязанностям, посему они и при всем желании не имели ни возможности, ни опыта, чтобы наладить настоящую монастырскую жизнь.

Ситуация изменилась с 1834 года, когда по воле императора Николая I, пожелавшего видеть обитель образцовым монастырем, настоятелем был назначен игумен Игнатий (Брянчанинов). Будучи сам пламенным молитвенником и глубоким мыслителем, отец Игнатий воспитывал монашествующих в подлинно святоотеческой аскетической традиции, и ему удалось создать в обители настоящее высокодуховное монастырское братство.

«Заботам Игнатия Брянчанинова Сергиева пустынь обязана как внешним, так и внутренним благоустройством. Он проводил строго внимательную жизнь, любил монашество и заботился об обители до такой степени, что, имея при вступлении в настоятели только 12 братий, умножил их при выходе на епископскую кафедру до 55. Из любви к монашеству оставил ему дорогое наследство, сочиненные им пять книг, из коих “Аскетические опыты” — два тома; третий — “Аскетические проповеди”; четвертый — “Приношение современному монашеству”, пятый — “Отечник, или избранные изречения святых иноков и повествования из жизни их”»19.

Следует добавить, что написанные великолепным слогом духовные труды отца Игнатия стали руководством не только для монашествующих, но и для всех ищущих спасения и стремящихся к высшей цели христианской жизни благочестивых мирян. Они получили широкое распространение в России, неоднократно переиздавались и переиздаются до настоящего времени, а их автор признан в Церкви достойным продолжателем святоотеческой традиции.

За годы настоятельства отцом Игнатием была проведена огромная работа по благоустроению Троице-Сергиевой пустыни: отреставрированы Троицкий собор и другие строения, возведены новые церкви, налажена хозяйственная жизнь монастыря — получен лесной участок, осушены болота и расчищены земли для пашни и сенокоса, куплены лошади и коровы, приведен в порядок монастырский сад. Монастырские земли, ранее сдававшиеся в аренду, стали обрабатываться своими силами и приносить хорошие урожаи, и в скором времени своим хозяйством братия монастыря полностью обеспечивала себя молочными продуктами, овощами и фруктами.

Возобновленная трудами духоносного пастыря обитель процветала20. Благолепное уставное богослужение и прекрасное пение монастырского хора, которое помог наладить знаменитый духовный композитор и гармонизатор древних напевов протоиерей Петр Турчанинов21, а также директор придворной певческой капеллы А. Ф. Львов, привлекало массу богомольцев, в том числе и из петербургской знати. Из певчих особенно выделялся друг и сомолитвенник отца Игнатия, схимонах Михаил (Чихачев). «При отличных музыкальных познаниях и превосходном октавистом голосе усердный певец и распорядитель церковного пения22, не оскудевавший в своем усердии и тогда, как тяжкая рана на ноге не давала ему по-коя»23. Происходил он из дворян Псковской губернии, вместе с будущим святителем Игнатием учился в Военно-инженерном училище, где и подружился с ним24. Оба юноши стремились к аскетической жизни и по окончании училища, несмотря на то, что перед ними открывалась блестящая карьера, оставили мир и приняли монашество. При поступлении в Троице-Сергиеву пустынь Чихачев пожертвовал в обитель пятьдесят тысяч рублей, все оставшееся ему от родителей состояние, и это во многом помогло отцу Игнатию осуществить необходимые хозяйственные преобразования монастыря.

Преемник святителя Игнатия, его келейник, прибывший с ним в пустынь в 1834 году и с первых же дней разделявший с ним все труды по возобновлению обители, архимандрит Игнатий (Малышев) продолжил традиции своего учителя. При нем сохранялся прежний устав и благочиние и продолжалось благоукрашение обители. В 1859 году была совершена перестройка Сергиевского храма по типу древних христианских базилик, а внутреннее убранство храма было сделано по типу знаменитого Свято-Преображен-ского храма VI века Синайского монастыря. В том числе знаменитый мозаичный пол, созданный по рисункам самого архимандрита Игнатия, принявшего непосредственное участие в его выкладывании. Кроме того, для храмов обители отец Игнатий написал целый ряд икон.

В 1862 году был построен новый каменный братский корпус с надвратной церковью Саввы Стратила-та. В 1884 году был завершен величественный собор Воскресения Христова, построенный в византийском стиле и вмещавший до 2500 человек (это был летний храм, богослужения в нем совершались от Пасхи до Покрова). В 1889 году была построена школа для певчих и детей прилегающей слободы, которая содержалась иждивением монастыря. На монастырском иждивении также был инвалидный дом с церковью для престарелых воинов, странноприимный дом. Позднее была построена больница с бесплатной аптекой, также содержавшиеся на средства монастыря. В справочнике 1908 года отмечалось, что Сергиева пустынь множеством храмов прекрасного зодчества и великолепными памятниками на кладбище25, а также образцовою стройностью богослужебного чина и «единственным в России по церковной художественности пением привлекает и массы богомольцев, и усердных жертвова-телей»26.

Вот в эту известную столичную и в каком-то роде привилегированную обитель прибыл Иван Дружинин. 9 сентября 1887 года он был принят и, согласно заведенному порядку, два года прожил в обители как мирянин, усердно посещая богослужения и исполняя различные монастырские послушания. Весной 1889 года Иван принял решение поступить в обитель послушником и просил об этом настоятеля, архимандрита Игнатия. Получив его официальное согласие, 6 апреля 1889 года он отправил в Новское волостное правление прошение следующего содержания:

«Имея от роду 26 лет, будучи холостым, не принадлежа ни к каким вредным и раскольническим сектам и не состоя под судом, следствием и штрафом, я в силу 724 ст. IX тома Свода Закона о сельских обывателях имею честь покорнейше просить волостное правление снабдить меня увольнительным от общества свидетельством на поступление в послушники Троице-Сергиевой пустыни Санкт-Петербургской епархии. Прилагаю при сем свидетельство настоятеля означенной пустыни от 28 марта за № 66 о согласии его на принятие меня в число послушников и свой годовой паспорт марта 28 дня 1889 года.

К сему прошению Иван Прохоров Дружинин руку приложил. Жительство имею в Сергиевой пустыни, Балтийская железнодорожная станция Сергиево».

Получив увольнительное свидетельство из сельского общества деревни Нового Села за подписью волостного старшины от 6 июня 1889 года, а также метрику о рождении и свидетельство о воинской повинности, Иван направляет прошение митрополиту Санкт-Петербургскому:

«Его Высокопреосвященству митрополиту Исидору крестьянина Тверской губернии Бежецкого уезда Ивана Прохорова Дружинина

Покорнейшее прошение

Прожив в первоклассной Троице-Сергиевой пустыни вверенной Вашему Высокопреосвященству епархии около двух лет в качестве богомольца, я по сердечной любви к монашеской жизни во весь период этого времени, по силе возможности, старался проходить по совести возлагаемые на меня монашеские послушания, как некоторые испытания своего призвания.

В настоящее время, призвав Бога на помощь, я решился поступить в число братства этой пустыни, а потому осмеливаюсь покорнейше просить Ваше Высокопреосвященство, благоволите, милостивейший Архипастырь, сделать распоряжение об определении меня послушником означенной пустыни.

При сем имею честь представить следующие документы:

1) Увольнительное свидетельство Тверской Казенной Палаты № 7430 от 11 августа 1889.

2) Метрическое о рождении и крещении меня от 6 июня 1889 за № 42.

3) Свидетельство о явке к исполнению мною воинской повинности от 25 ноября 1884 года за № 213527.

К этому прошению крестьянин Иван Прохоров Дружинин подписался».

К сему прошению приложено ходатайство настоятеля пустыни:

«Ваше Высокопреосвященство.

Проситель примерного поведения, со дня поступления своего в Сергиеву пустынь исполнял различные послушания, а ныне исполняет послушание помощника буфетчика при братской трапезе. Если благоугодно будет Вашему Высокопреосвященству определить его в послушники, то вакансия имеется.

Троице-Сергиева пустынь. Августа 28 дня 1889 г.

Вашего Высокопреосвященства нижайший послушник архимандрит Игнатий».

9 октября 1889 года Иван официально был принят в число послушников, когда был получен указ из Епархиальной консистории.

«Указ Его Императорского Величества Самодержца Всероссийского из I экспедиции Санкт-Петербургской консистории настоятелю Троице-Сергиевой пустыни архимандриту Игнатию.

По Указу Его Императорского Величества I экспедиции Санкт-Петербургской духовной консистории слушали прошение крестьянина Тверской губернии Бежецкого уезда Ивана Прохорова Дружинина об определении его послушником Троице-Сергиевой пустыни, на принятие коего ходатайствует и настоятель означенной пустыни, архимандрит

Игнатий, по вниманию к его хорошему поведению и способности к монастырским послушаниям.

Приказали: Ввиду беспрепятственности к принятию крестьянина Ивана Дружинина в число послушников Трои-це-Сергиевой пустыни, его, Дружинина, послушником пустыни определить, о чем с возвращением документов Дружинина и послать архимандриту Игнатию указ для должных с его стороны распоряжений.

Октября 4 дня 1889 г.

Подлинный подписали:

Феодор Быстров. А. Зуев.

Г. Горский. (Подписи)

Член Консистории протоиерей Секретарь Столоначальник С подлинным верно

Подлинный Указ читал послушник Иван Прохоров Дру

жинин»28.

Послушник Иван был определен под руководство опытного старца Герасима, в миру бывшего дворянина и богатого помещика, оставившего после окончания университета мирскую жизнь и ушедшего в монастырь. 24 сентября 1893 года Иван был пострижен в монашество с именем Сергий29, в честь преподобного Сергия Радонежского. 20 ноября 1894 года рукоположен в иеродиакона, а 24 апреля 1898 года — в иеромонаха. После кончины старца Герасима в 1899 году отец Сергий перешел под руководство архимандрита Варлаама, затем игумена Агафангела и, наконец, архимандрита Михаила (Горелышева). О его монашеской жизни в эти годы мало что известно. Но, очевидно, он имел хороших наставников, о которых спустя десятилетия твердо заявил на допросе: «Общение мое с перечисленными руководителями укрепило меня в истинном православии, монашеской жизни, послушании духовной власти».

Отец Сергий пользовался доверием игумена и после пострига был назначен помощником ризничего, а с 1902 года — ризничим. В его ведении находились все монастырские ценности, за исключением денег, хранящихся у казначея: «В монастырской ризнице хранились облачения, сосуды, митры, предметы богослужения и прочие ценности на общую сумму около двух миллионов рублей»30.

25 марта 1901 года иеромонах Сергий был награжден набедренником, а 13 января 1904 года архимандрит Михаил представил его к награждению наперсным крестом. В прошении об этом он писал, что иеромонах Сергий «прилагает попечение о благолепии и благоукрашении церковном необходимыми принадлежностями, неоднократно жертвуя на сие из получаемого им содержания денежные средства и других побуждая к тому. Вследствие этого при его содействии обитель обогатилась весьма ценными пожертвованиями и приобретениями церковных принадлежностей; между прочим в церквах пустыни на св. престолы и жертвенники устроены мраморные одеяния, для находящихся в обители частиц св. мощей мраморные ковчеги... В надлежащий порядок приведены описи церковно-ризничного имущества. В церквах всюду и во всем — образцовая чистота и опрятность».

Настоятель также отмечал, что иеромонах Сергий отличается «высокопримерным иноческим образцом жизни и усердием в служении» и потому ходатайствовал о награждении его «наперсным золотым крестом, от Св. Синода выдаваемым; дабы этим отличить понесенные труды и примерное усердие его ко храму

Божию и поощрить к дальнейшему прохождению возложенных на него обязанностей еще с большим усердием и пользой»31. В 1910 году король Сербский пожаловал сербские ордена: архимандриту Михаилу — орден Св. Саввы 2-й степени, а иеромонаху Сергию — орден Св. Саввы 3-й степени.

Кроме исполнения монастырских послушаний иеромонах Сергий принимал участие в работе Православного благотворительного общества ревнителей веры и милосердия. Это общество было основано в память о чудесном спасении государя Александра III и всей царской семьи при крушении поезда у станции Борки 17 октября 1888 года. Общество оказывало помощь попавшим в нужду, выплачивало пособия, помогало найти работу, учреждало приюты и убежища для сирот и престарелых, вело миссионерскую деятельность среди иноверцев. В 1890-х годах был построен Дом общества в слободе Александрово близ станции Сергиево32, «в границах Андреевской улицы, части Дмитриевской улицы, части Оболенского проспекта, против Владимирской площади».

На втором этаже Дома благотворительного общества был устроен храм Прмч. Андрея Критского, освященный 1 июня 1903 года. В Доме был организован приют для детей-подростков, открыты классы церковно-приходской школы, устроена богадельня для безродных старушек. Известно, что в 1904 году общество включало в себя 15 почетных членов, 145 пожизненных и 567 действительных. Иеромонах Сергий являлся председателем правления общества33.



Настоятель


Первая мировая война серьезно отразилась на благосостоянии Троице-Сергиевой пустыни, но, несмотря на долги и общий рост цен, в пустыни был открыт лазарет для раненых воинов на двадцать пять кроватей, содержавшийся на средства обители. Монастырская больница продолжала оказывать благотворительную врачебную помощь местному населению с бесплатной выдачей лекарств (доктор, фельдшер и служители больницы также содержались на монастырские средства). При пустыни продолжала работать церковно-приходская школа и при ней приют для пятнадцати мальчиков из бедных семей — опять-таки они были на иждивении пустыни. Кроме того, по-прежнему пустынь ежегодно выделяла из своих доходов по тысяче рублей на общие епархиальные нужды.

В 1915 году настоятель Троице-Сергиевой пустыни архимандрит Михаил (Горелышев) тяжело заболел и направил митрополиту Петроградскому Владимиру прошение уволить его от управления обителью и назначить настоятелем ризничего, иеромонаха Сергия (Дружинина). Митрополит Владимир ходатайствовал об этом перед Св. Синодом, «признавая также и со своей стороны иеромонаха Сергия способным и достойным занятия настоятельской должности в Сергиевой пустыни, где он принял иноческое пострижение и с примерным усердием много лет проходил возлагавшиеся на него послушания»34. Указом Св. Синода от 6 мая 1915 года иеромонах Сергий был назначен настоятелем Троице-Сергиевой пустыни с возведением в сан архимандрита.

К тому времени пустынь была одним из крупнейших монастырей. Два величественных собора, четыре храма, несколько часовень, каменная ограда, каменные настоятельские кельи, ризница, братские каменные и деревянные корпуса, инвалидный дом с церковью, братская больница, монастырская гостиница, школа, библиотека и дом привратника — все это содержалось в образцовом порядке. Число монашествующих, как сообщал архимандрит Сергий петроградскому губернатору в 1916 году, достигло ста человек, число вольнонаемных рабочих, обслуживающих обширное монастырское хозяйство, — семидесяти. Монастырские огороды на четырех десятинах земли полностью обеспечивали монастырь и его благотворительные учреждения овощами: капустой, картофелем, огурцами, морковью, репой, луком. Четырнадцать десятин засевались овсом и травой для монастырского скота: лошадей и коров. Ухоженный фруктовый сад приносил большой урожай яблок и вишен, а монастырский пчельник давал прекрасный мед. Содержался также и большой птичник.

Процветание обители достигалось чрезвычайными трудами настоятелей с насельниками и требовало известной внешней поддержки, о чем писал архимандрит Сергий: «Для постороннего зрителя она <обитель> кажется, действительно, благоустроенной и, так выразиться, “всем богата”, но благоустройство ее внутреннее далеко не отвечает действительности, т. е. источник ее доходов далеко не покрывает тех расходов, которые приходится затрачивать на ее содержание». Хотя при этом, отмечал архимандрит Сергий, обитель «вообще всегда и во всем приходит, хотя и в частности, на помощь бедному населению».

В начале 1916 года отец Сергий вынужден был написать о тяжелом положении монастыря, отказав при этом в гостеприимстве епископу Ямбургскому Анастасию, викарию Петроградской епархии, и пяти священнослужителям, которые намеревались провести в монастыре летний сезон. В докладной записке

отец Сергий подчеркнул, что продолжающаяся благотворительная деятельность обители вызвала ее огромную задолженность, ввиду высокой во всем дороговизны во время войны, и это вынудило его, как настоятеля, принять соответствующие меры:

«Так, например, существующую при монастыре странноприемную для престарелых мужчин и женщин вынужден был упразднить, братскую трапезу, хотя и без того довольно скудную, пришлось значительно сократить в пище, как в количестве ея, так и материале-провизии; наем рабочих для обслуживания огорода и сенокоса заменен монастырской братиею и вообще, где только есть возможность, стремимся к сокращению расходов обители, но при всем этом, при дороговизне во всем, расходы монастыря далеко превышают доходы. Дабы слишком много не переплачивать заимодавцам-торговцам, беря в долг товары, монастырь взял из Госбанка 250 000 рублей, имевшиеся в его распоряжении. Деньги эти уже использованы, и теперь приходится опять быть в задолженности, а другого источника в Банке для монастыря нет»35.

Для монастыря, как указывал архимандрит Сергий, вновь пришлось брать в долг товары, рискуя в любой момент получить от торговцев отказ. Вскоре пришлось уже с большим трудом доставать самые необходимые продукты, а в начале 1917 года, в связи с большим дефицитом, отец Сергий предложил братии монастыря назначить специального и способного человека для изыскания продуктов, что и было поручено иеромонаху Павлу с выдачей ему специального письменного свидетельства. К тому времени, как отмечалось на собрании, отец Павел «уже достал муки, крупы и сахара — всего до 200 пудов, за что братство обители искренне ему благодарно»36.

В трудное время выпало архимандриту Сергию управлять монастырем. Наряду с духовным руководством и окормлением многочисленной братии, он должен был заботиться и о земном, «телесном окорм ле-нии». При этом нужно было не только изыскивать средства для поддержания обители, но и всерьез думать об охране монастырской собственности. И уже недостаточно было, как прежде, просто нанимать сторожей, а приходилось их вооружать. В октябре 1916 года архимандрит Сергий обратился к петергофскому уездному исправнику с заявлением, в котором просил выдать «свидетельство на право приобретения пяти револьверов и одного дробного ружья для сторожей и огородников и свидетельство на право хранения этого оружия в монастыре». Очевидно, он не имел никакого понятия о порядке получения свидетельства и пользования оружием.

9 декабря 1916 года он вновь обратился с подобным заявлением, прося выдать свидетельство на три револьвера на имя казначея пустыни, иеромонаха Серафима, у которого они будут храниться, и писал, что не имеет возможности поименно указать сторожей, «так как они в монастыре меняются довольно часто». Получив и на эту просьбу отказ, он, наконец, в заявлении от 21 декабря того же года просил выдать свидетельство на один револьвер и одно охотничье ружье на имя одного крестьянина, служащего у них ночным сторожем. Для охраны монастырского леса, в котором незаконно осуществляли «порубку деревьев воинские нижние чины 2-го пулеметного полка», архимандрит Сергий заключил договор с Сергиевским Спортивным обществом.

Сколько еще разных хлопот было у настоятеля! Рачительный хозяин, он вникал во все, даже самые мелкие вопросы: обращался к железнодорожному начальству с просьбой продать списанные скамейки из вагонов III класса для оборудования нуждающегося в них монастыря; сообщал в Петергофскую земскую управу о том, что сгорел деревянный дом, принадлежащий пустыни37; просил снять его с обложения земским сбором и указывал на другие здания, сданные в аренду, которые не приносят дохода, поскольку арендаторы не вносят арендной платы. Не забывал позаботиться о времени проведения крестного хода, который ежегодно проводился Александро-Невским обществом трезвости. Так, 16 марта 1916 года в рапорте митрополиту Петроградскому он писал:

«В интересах сохранения от порчи деревьев, травы, овощей и посевов, как монастырских, так и землевладельцев, прилегающих к Петергофской шоссейной дороге и к монастырю, имею честь почтительнейше ходатайствовать пред Вашим Высокопреосвященством, Милостивейший Архипастырь и Владыко, о назначении совершением крестного хода из Петрограда в пустынь в воскресенье 24 апреля текущего года, так как к тому времени растения пока еще не успеют распуститься. К сему присовокупляю, что о таковом моем ходатайстве пред Вашим Высокопреосвященством мною было доложено Его Императорскому высочеству Великому князю Димитрию Константиновичу, и Его Высочество изволил отнестись к этому весьма сочувственно и одобрительно»38.

Как настоятель, архимандрит Сергий постоянно отвечал на запросы самого разного характера. Вот лишь несколько примеров: в январе 1916 года Петергофская земская управа прислала предложение о разведении овощей для обеспечения армии и населения, на что архимандрит Сергий отвечал, что «пустынь располагает площадью земли, приспособленной для разведения овощей лишь для нужд обители». В апреле 1917 года ему пришлось давать уже подробное описание в ответ на предписание вновь образованной Комиссии по огородам Северного областного Союза городов и объяснять, что обрабатываемой земли: четыре десятины — под огороды и четырнадцать — засеваются травой; необработанной земли — двенадцать десятин, и она неудобна из-за множества пней на ней, а в летнее время часто заливается водой со взморья; 147 десятин монастырской земли отданы в аренду Гаднеру, который их обрабатывает своими силами.

Городской судья Петергофа просил «за неимением в настоящее время вакансий в исправительных заведениях» принять в обитель тринадцатилетнего преступника, приговоренного к помещению в исправительно-воспитательный приют39. Архимандрит вынужден был отказать «его Высокородию господину судье, так как в монастыре нет свободного помещения». Петергофское отделение Петроградского Училищного Совета запрашивало объяснения в связи с жалобой на порядки в школе и соответственно на учителей и заведующего, коим являлся настоятель монастыря. Жалоба была подана неким Хрисанфом Ивановым, который поступил в пустынь в качестве певчего, а затем предложил свои услуги как школьного учителя.

По поводу этой жалобы архимандрит Сергий вынужден был давать подробные объяснения. Обыкновенно законоучителей и преподавателей назначали настоятели, но поскольку в этот раз не приехал ожидаемый учитель, с которым была уже договоренность, то архимандрит Сергий назначил Иванова, заинтересовавшись его программой, которую тот «блестяще развил на словах и бумаге». «Дальнейшее оказалось плачевным, — писал архимандрит Сергий. — Хри-санф Иванов, вследствие своего задорного, строптивого и жестокого характера, а также по причине своего невежества в знании элементарных понятий существа преподавания уроков старшему отделению и жалобы на жестокое обращение с детьми отстранен от должности учителя. Дети подтвердили, что он не занимался тем, что писал в журналах». Отстранив Иванова, архимандрит Сергий поставил его вновь певчим, но тогда же «оказалось нечто поразительное: за вечерней ко мне подошел благочинный и от лица всех певчих усердно просил уволить немедленно Х. Иванова из монастыря». После расспросов и расследования оказалось, что Х. Иванов «вселял раздор среди братии, всех перессорил, занимался сводничеством и непонятною беспричинною клеветою друг на друга».

В тот же день архимандрит Сергий исключил Х. Иванова из монастыря, а тот в ответ стал всячески ругать учителя иеромонаха Игнатия и настоятеля архимандрита Сергия: «Поносил, глумился, передразнивал, пересмеивал, сочинял такие клеветы, которые даже стыдно писать на бумаге». И в довершение подал жалобу на порядки в монастырской школе в Петроградский Училищный Совет, чем доставил немало неприятностей архимандриту Сергию. Кроме объяснения по поводу Иванова ему пришлось подробно отвечать на запрос Совета в отношении самой школы:

«Школа наша существует около 40 лет. Официально стала она именоваться церковно-приходской двухклассной с 1898 года. Впоследствии была взята под Высочайшее покровительство Великого князя Димитрия Константиновича. Школа наша как монастырская имела характер преподавания и воспитания в ней как семейный, т. е. учили и воспитывали в ней свои же учителя, выбираемые из своей же монастырской среды. Содержалась она на монастырские средства. Школа наша всегда была на высоте своего звания, о чем были лестные неофициальные отзывы. Эта школа дала много хороших людей — граждан Отечеству, а также и своих монастырских деятелей, например архимандрита Михаила, наместника иеромонаха Иоасафа, казначея иеромонаха Серафима и многих других. Так все и продолжало бы свое незаметное существование из года в год, если бы не этот кляузник и сутяга — Иванов, который сломал и исковеркал лучшие 1/2 года ученических занятий (с сентября по ноябрь включительно).

Мы не гнались за учеными педагогами, имеющими дипломы, а преподавание из года в год велось людьми, которые сами бы лишь знали тот курс преподавания, необходимый нашей школе.

За все время существования мы никогда не обращались ни за какой помощью в Училищный Совет или в попечительство, а содержали ее на свои средства. Я согласен принять предлагаемые мне Училищным Советом предписания, но и свои выставляю условия, а именно:

Пусть Училищный Совет назначает своих учителей, но я не могу дать им ничего на содержание. Помещения под квартиры учителям у нас тоже не имелось и не имеется, т. к. преподаватели наши — монашествующие — живут в своих келлиях и довольствуются назначенным им малым содержанием, исполняя в то же время и прочие возлагаемые на них обязанности и церковные службы».

Неизвестно, продолжал ли Училищный Совет настаивать на своих условиях, но это уже не имело значения. С февраля 1917 года все прежние проблемы отошли на задний план, а настоятель и обитель были поставлены пред лицом таких проблем, которые грозили уже самому существованию монастыря и жизни его насельников.

Как сообщал архимандрит Сергий в рапорте благочинному монастырей, 28 февраля 1917 года в восемь часов вечера иеромонах обители Мисаил, шедший в братскую трапезную, подвергся нападению: «Против Троицкого собора его нагнал неизвестный воинский нижний чин (солдат) и безо всякого объяснения и повода внезапно нанес ему, иеромонаху Ми-саилу, бритвой значительные поранения на голове, лице и шее». После чего скрылся, и никто не знал, кто это. По-видимому, это был сумасшедший. Иеромонаха положили в монастырскую больницу, потом перевезли в Петроградскую Обуховскую.

В конце апреля 1917 года в пустыни разместился 2-й запасной пулеметный полк. Им была занята монастырская гостиница и часть настоятельских келий. «Определить число лиц названных воинских частей невозможно, так как они часто выбывают и заменяются другими новоприбывшими», — писал благочинному архимандрит Сергий.

Монастырские здания командир полка присмотрел еще ранее. Показательно, что 23 февраля, когда в Петрограде начались уличные беспорядки, положившие начало «великой бескровной революции», он доносил начальнику стрелковой школы, что в монастыре ни одно помещение не занято. Архимандрит Сергий ответил на требование начальника, что в настоящее время у них нет свободных помещений, что «монастырь несет повинность по обстоятельствам военного времени более, чем каждый частный обыватель» и что когда в монастыре более полугода находилась 6-я Воздухобойная батарея Петроградской крепостной артиллерии, то были повреждены луговые и пахотные земли, для приведения которых в порядок теперь требуются огромные затраты. Но это не избавило пустынь от новых постояльцев, доставивших немало неприятностей и скорбей настоятелю и братии.

23 мая 1917 года архимандрит Сергий писал начальнику Старосергиевского Общества Самоуправле-ния40 о том, что воинские чины, несмотря на то, что им был безвозмездно предоставлен луг на берегу Финского залива, пасут лошадей на монастырском лугу, который был предназначен для сенокоса. Данную им бочку сломали и самовольно отобрали у монастыря другую, последнюю бочку, которая нужна для монастыря и особенно для лазарета и больницы. Гоняют на водопой лошадей во время богослужений, когда в монастыре бывают богомольцы с малыми детьми. В ограде монастыря купаются в пруду, раздеваясь донага вблизи часовни, которую посещают богомольцы. В завершение письма архимандрит Сергий просит «оградить монастырь от всевозможных недозволенных действий».

Об этом же просили в своем обращении и обыватели Сергиевской Слободы, отмечая, что воинские чины «с утра до поздней ночи и именно во время совершения в монастыре богослужений играют на гармониках, во всеуслышание произносят бранные “бесцензурные” выражения, ничего не стесняясь, купаются в пруду при проходе богомольцев, оскорбляют наши религиозные чувства, перетащили лодки со взморья и катаются на них по пруду с произношением оскорбительных слов для слуха, задевая прохожих гуляющих, не пускают рыбаков ловить рыбу на берегу Финского залива».

Архимандрит Сергий обращался с теми же жалобами и в Комитет полка, но безрезультатно. Монастырские луга были потравлены лошадьми, и монастырь остался без сена на зиму. Монастырская школа была приведена в безобразное состояние и нуждалась в ремонте. Архимандрит просил Комитет полка возместить убытки и предоставлял две сметы, но, очевидно, также безрезультатно. Более того, Комитет полка отказал ему даже в скромной просьбе отпустить в пустынь рядового 3-го взвода полка для производства починки по дереву и церковных работ, каковые он производил в течение нескольких лет до призыва в армию. Из-за опустошения солдатскими лошадьми лугов пришлось продать осенью большую часть монастырских коров, так как теперь сена не хватало, а ведь продажа молока была хорошим доходом. Можно было бы покупать корм для коров на зиму, но корм был очень дорог, и получалось, как пояснял архимандрит Сергий братии, что «каждая корова съест больше, чем даст молока». Посему он предложил большую часть коров продать, благо скот был в большой цене, и оставить лишь телят, необходимых для монастыря, которые за зиму съедят корма меньше.

10 июля 1917 года архимандрит Сергий отправил заявление главнокомандующему Петроградским Военным округом, привел перечисленные факты, добавив, что члены полка продолжают еще более хулиганить, «в ночное время врываются в помещения монастырских огородниц-девиц и творят над ними насилие, портят монастырские пасеки, крадут и ломают ульи с медом и пчелами, огороды портят, рвут плети огурцов и картофеля, а огородников, которые препятствуют им в этом, грозят убить» и что «при отъезде из помещений монастырской школы члены полка вывинтили и увезли все замки и ручки из дверей, медные краны и свинцовые трубы». Далее он писал, что «9 июля в начале 9 вечера двумя неизвестными воинскими чинами, по-видимому, того же полка (т. к. других воинских частей в нашей местности не состоит) зарезан в келлии иеромонах пустыни Паисий. Их видели, но не успели задержать». В завершение письма архимандрит Сергий просил оградить монастырь от такого произвола «хотя бы командированием в пустынь нескольких человек воинских чинов для наблюдения за порядком и предупреждения от подобной преступности».

Очевидно, опять не последовало никаких мер, так как в августе архимандрит Сергий вновь обратился с заявлением в Комитет полка и в Штаб Петроградского округа, повторяя, что «воинские чины полка в ночное время опустошают монастырский огород и в то же время портят овощи в самом зародыше», в связи с чем «монастырь рискует остаться без овощей на будущее время». В это же время отец Сергий предложил братии пустыни создать свою монастырскую милицию из послушников, прошедших воинскую службу, а в помощь им «назначить очередь из монастырского братства». По-видимому, это было осуществлено и монастырский огород стал успешно охраняться, а осенью был собран урожай, причем, по указанию настоятеля, на уборку урожая привлекалась вся братия монастыря (объявление с сообщением об этом было вывешено в братской трапезной, а на уклоняющихся от работ налагались взыскания).

«Ввиду возможной смуты в Петрограде после 20 октября» в обители было учреждено постоянное дежурство насельников в ночное время — «в ограждение монастыря и братии от возможных хищений и других безобразий со стороны разных злоумышленников». Дежурство распределялось с 9 вечера до 6 утра по три человека, в течение трех часов каждой тройкой, — один послушник из числа монастырской милиции и два человека из братии. Кроме того, договорились с местной пожарной дружиной, которая пообещала в случае чего прийти на помощь монастырю для защиты его от злоумышленников как днем, так и ночью. Однако вскоре уже никакие меры защиты не могли оградить монастырь. Злоумышленники стали орудовать не таясь, — настало их время, они были у власти. События того времени ярко запечатлены в архивных документах фонда Троице-Сергиевой пустыни — это своего рода печальная летопись последнего года настоятельства отца Сергия.

9 марта 1918 года архимандрит Сергий получил письмо из Сергиевского Спортивного общества, в котором сообщалось о невозможности выполнения прежнего договора между обществом и монастырем по охране монастырского леса:

«<...> с изданием декрета от 1 декабря 1917 года право частной собственности на землю отменяется навсегда, и вся земля переходит в пользование всех трудящихся на ней. Вся монастырская земля перешла к Стрельнинской волости, в том числе и роща, что по Монастырскому шоссе. В настоящее время в роще крестьянами Стрельнинской волости производится рубка леса, и Сергиевское Спортивное общество не в силах что-либо предпринять для прекращения, кроме заявления о сем случае Сергиевскому Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, что нами и сделано. Об изложенном Правление Общества имеет честь довести до Вашего сведения».

В апреле 1918 года архимандрит Сергий отправил отчет на запрос нового органа местной власти:

«В Исполком Стрельнинского волостного Совета крестьянских депутатов

В ответ на отношение Исполнительного комитета от 13 текущего апреля за № 666 настоящим имею честь уведомить Комитет: во вверенной мне Сергиевой пустыни церквей, находящихся в самом монастыре при Слободе Сергиево, — 3, служба совершается в летнее время во всех трех, а в зимнее — за неимением дров для отопления — лишь в одной; просфоры для нужды богослужения выпекает один иеромонах с послушником, приблизительный расход просфор в месяц — неопределенный, т. е. по мере поступления муки: так, например, в феврале месяце расхода просфор, кроме богослужебных, за неимением муки, совсем не было, а в марте израсходовано до 600 штук, полагаю, по 17—18 штук на фунт, стоимость в продаже по 10 коп. за штуку».

25 апреля архимандрит Сергий обратился в тот же исполком с просьбой отпустить для Троице-Сергиевой пустыни десять кулей овса для посева на десяти десятинах земли, которые, вероятно, были оставлены в пользование монастырю.

14 июня архимандрит ходатайствовал в Стрель-нинский совет о выдаче материи для ряс и платков и передников для коровниц. Из совета последовал отказ в выдаче материала для ряс.

15 (2)41 июня архимандрит Сергий в рапорте митрополиту Вениамину Петроградскому сообщил, что монастырь остался положительно без рабочих лошадей, все оставшиеся — старые и неспособные. Подробно происшедшее изложил в следующем документе:

«В Петроградский Съезд Советов Петергофского Уезда настоятеля Троице-Сергиева монастыря архимандрита Сергия с братией

Жалоба

14 июня 1918 года в управляемый мною монастырь явился некий Петр Матсон в сопровождении неизвестного мне человека и, предъявив отношение Стрельнинского Совета рабочих и солдатских депутатов от 14 июня 1918 года о выдаче двух выездных лошадей с упряжью, принадлежащих монастырю, отобрал не только одну лошадь с упряжью, но и коляску, о чем в отношении совершенно не было упомянуто.

При всем своем уважении и подчинении существующей власти я не могу не сказать, что действие Стрельнинского Совета является незаконным. Правда, ст. 19 № 1 Собрания Узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского Правительства гласит, что вся власть принадлежит Советам, но эта статья совершенно не имеет того смысла, чтобы Советам можно было действовать по своему произволу. Ст. 180 № 12 Собр<ания> Уз<аконений> за 1917 год гласит о правах и обязанностях отв<етчика>. Но эта статья именно менее всего и дает Советам права произвола, и если в этой статье и говорится, что Советы производят реквизиции и конфискации, то это надо понимать так, что местным Советам предоставляется право произвести реквизиции и конфискации только в том случае, если у кого-либо находятся предметы, подлежащие конфискации или реквизиции по постановлению высших властей <...> Никакого распоряжения Высшей Законной власти о производстве реквизиции или конфискации лошадей, упряжи и коляски у граждан на последовало, а посему такое отобрание является захватом чужой собственности.

По существу своему это отобрание необходимых монастырю предметов является несправедливым. Все лошади работают для нужд монастыря, возят дрова, воду и обрабатывают поля, и только три лица из всей монастырской братии (130 человек) пользуются правом проезда на лошади по делам службы от монастыря до вокзала и не всегда обратно.

Вся братия монастыря в настоящее время живет исключительно трудами своих рук: сами пашут, сеют, грузят и выгружают дрова, обрабатывают огороды и поля, не пользуясь никакими наемными услугами. Упорным физическим трудом занимаются все без исключения, начиная с отца архимандрита и кончая рядовыми монахами и послушниками. Вся братия по роду своей деятельности вполне должна быть приравнена к трудящемуся пролетариату, о котором в особенности призвана заботиться Советская власть.

Находя в силу всего вышеизложенного распоряжение Стрельнинского Совдепа с формальной стороны неправильным и по существу своему несправедливым, прошу произвести по настоящему делу надлежащее расследование указанного события, привлечь виновных к законной ответственности за превышение власти и предписать Стрельнинскому Совдепу немедленно возвратить незаконно забранную лошадь с упряжью и коляску»42.

8 июля 1918 года архимандрит Сергий обратился к «господину комиссару Духовных дел» с просьбой ходатайствовать пред высшей правительственной властью о возвращении отобранной у монастыря конной косилки, отобранной по предписанию Стрельнинского Совдепа, объяснив, что «монастырь рискует остаться без корма для скота на будущее зимнее время». В архиве сохранилась копия этого лаконичного документа (распоряжения на изъятие), адресованного на имя настоятеля Сергиевского монастыря:

«Предлагаю Вам выдать косильную машину представителю Земельного Комитета, командируемого для приема вышеуказанной машины.

Что удостоверяется подписью с приложением печати».

И далее:

«Косилку принял от казначея монастыря

Член Исполнительного комитета Стрельнинского Совета крестьянских рабочих и красноармейских депутатов, Заведующий Общественной охраной

Людвиг».

14 (1) июля 1918 года архимандрит Сергий направляет рапорт митрополиту Вениамину о том, что ходатайство к комиссару Духовных дел по поводу косилки не имело успеха. И в тот же день следующий рапорт:

«Стрельнинский Совет самовольно отобрал от монастыря почти весь сенокос в пользу местного сельского населения, оставив ему лишь ничтожное количество травы, так что на будущее зимнее время монастырь вынужден будет остаться совершенно без корма для скота, а покупка сена в продолжение всего зимнего времени при теперешней дороговизне очень тяжело отзовется на бюджете монастыря».

Разумеется, ни косилка, ни сено не были возвращены, а у настоятеля потребовали еще и монастырскую лошадь:

«5 сентября 1918 года.

Стрельнинский Волостной Комиссариат по Военным делам настоящим предписывает Вам немедленно по получении сего предоставить имеющуюся у вас лошадь в Комиссариат по Военным делам».

14 сентября 1918 года монастырь был подвергнут обыску, о чем архимандрит Сергий тотчас же сообщил митрополиту Вениамину в рапорте:

«Митрополиту Вениамину <от> настоятеля Троице-Сергиевой пустыни почтительнейший рапорт

Долг имею почтительнейше донести Вашему Высокопреосвященству, что 14 сентября (31 августа) сего 1918 года в 10 часов вечера во вверенную мне Троице-Сергиеву пустынь прибыл из Стрельны воинский отряд в числе более чем 100 человек и произвел обыск во всем монастыре, т. е. в помещениях моих, настоятеля, братии, кладовых и др. Обыск производился до двух часов пополуночи. Во время обыска продукты, какие только могли оказаться (для продовольствия братии монастыря и рабочих), были опечатаны и заперты в тех же помещениях. В настоятельских келлиях большая часть мебели, картины и прочее попорчены, двери келий отсутствующей братии взломаны, но в общем хищения большого произведено не было. Цель обыска мне неизвестна, но, по-видимому, искали причины к производству ареста кого-либо из монастыря, но так как ничего не было найдено, служившим причиной к аресту, то воинские чины в третьем часу ночи оставили монастырь, захватив с собою из канцелярии монастыря 2 дела, касающихся патриарших воззваний ко всем чадам Православной Церкви, напечатанных в № 2 журнала “Церковные Ведомости” за текущий год, и постановления Епархиального собрания об оживлении церковной жизни на местах и о разрешении разных вопросов по управлению монастырями; все номера журнала “Церковные Ведомости” за 1918 год и номера три журнала “Петроградский Церковный Вестник” за сей же год, а также прибавление к сему последнему журналу официальной части...

18/5 сентября 1918».

16 сентября 1918 года Волостной Комиссариат предписал настоятелю Троице-Сергиевой пустыни предоставить в его распоряжение пишущие машины системы «Ундервуд». 17 сентября архимандрит Сергий отвечал, что не может удовлетворить требование, так как у них нет этих машин, а лишь одна машина «Смис-Премьер». Комиссариат «принял» и эту машину, о чем вручил документ на своем бланке с печатью.

Последние документы из монастырской канцелярии были уже написаны от руки.

28 сентября архимандрит Сергий просил Стрель-нинский исполком разрешить взять из Госбанка деньги для уплаты штрафа за продажу быка. 30/17 сентября архимандрит послал рапорт митрополиту Вениамину о том, что за продажу монастырского быка наложили штраф в 6000 рублей, в уплату которого под угрозой ареста пришлось взять из монастырского неприкосновенного капитала, заключающегося в процентных бумагах.

15 октября 1918 года Комбед принял монастырскую больницу, о чем был составлен соответствующий акт.

29/16 октября 1918 года архимандрит Сергий отправил рапорт благочинному монастырей:

«28/15 октября 1918 года Старо-Сергиевским Комбедом произведена полная реквизиция и описано все монастырское казенное имущество, в чем бы оно ни заключалось как вообще в монастыре, так и в помещении настоятельских келлий и других зданий, а также всех монастырских овощей, сена, дров и т. п.

Монастырская больница принята на учет, и управление администрацией монастыря отозвано.

Вся братия монастыря, кроме 4 престарелых, вместе со мною, настоятелем, призвана Стрельнинским Комиссариатом на общественные работы, так что в монастыре почти никого не остается для исполнения необходимых богослужений и треб и других послушаний. Когда кончатся названные работы, мне неизвестно.

Исполнить какие-либо срочные донесения епархиального начальства для меня не представляется никакой возможности. Пишущая машинка от монастыря отобрана».

14/1 ноября 1918 года архимандрит Сергий отправил рапорт о том, что отобраны все дома, принадлежащие монастырю и сдаваемые в наем.

21/8 января 1919 года были отобраны все метрические книги, и монастырь лишился права распоряжаться на монастырском кладбище.

Поразительно, что в продолжение всего этого времени обитель продолжала откликаться на призыв епархиального начальства о сборе пожертвований. Так, в мае были произведены сборы на нужды кафедрального Исаакиевского собора; в августе и сентябре — на оказание помощи семьям духовенства, пострадавшего за веру и Церковь; с октября по февраль — на защиту веры и Православной Церкви. Отправляя пожертвования, настоятель на своих бланках указывал ежемесячную сумму, собранную за богослужениями. Примечательно, что на последнем отчете в феврале 1919 года уже стояла подпись «и. д. настоятеля». Это последний лист в деле фонда Троице-Сергиевой пустыни, на этом прервалась ее летопись43. И на этом же окончилось и настоятельство архимандрита Сергия. В начале 1919 года он был изгнан братией из обители, и, вероятно, одной из причин этого явилось его «контрреволюционное прошлое», а именно — на протяжении почти двадцати лет до революции отец Сергий был духовником Великих князей Константиновичей.

Духовник Великих князей


С Великими князьями44 Константиновичами отец Сергий познакомился в конце 1890-х годов. Как вспоминал он позднее:

«Великие князья летом обычно жили в Стрельне и со своими семьями часто бывали в Сергиевой пустыни на богослужениях. После служб гости иногда заходили к настоятелю, и мне приходилось их принимать, угощать чаем и “монастырским хлебом”. По выбору и приглашению Великих князей Дмитрия Константиновича и Константина Константиновича я был назначен совершать богослужения во внутренней дворцовой церкви Стрельнинского дворца в течение лета, а с 15 августа по 21 мая — в Павловском дворце. Кроме этой церкви имелись еще церкви при дворцах как в Стрельне, так и в Павловске с отдельными настоятелями. Моя же церковь, которую я обслуживал, помещалась во внутренних апартаментах, и ее посещали только высочайшие особы и ближайшие их служащие».

Очевидно, сколь великая честь была оказана скромному иеромонаху, бывшему деревенскому пареньку. Но мало того, он не только удостоился служить в великолепных дворцах, но и стал духовником Великих князей.

«В течение первых двух лет я совершал только богослужения, переезжая со своей “походной” церковью из дворца во дворец, но по желанию Великого князя Константина Константиновича был назначен духовником всей семьи Константиновичей. Состоялось это в Павловском дворце, перед Пасхой. Ко мне был прислан адъютант Константина Константиновича, генерал Ярмолинский45, с предложением принять положение духовника. Я отказался, ссылаясь на свою богословскую неподготовленность, но через полчаса был вызван в церковь, где застал всю семью Великих князей и королевы эллинов с их семьями в парадных платьях и форме. Константин Константинович от лица всех обратился ко мне с просьбой согласиться быть их духовником. Все старшие стали меня также упрашивать дать свое согласие. Я согласился и в течение 18 лет состоял духовником Великих князей Константина Константиновича, Дмитрия Константиновича и королевы эллинов Ольги Константиновны с их семьями»46.

Великие князья Константиновичи, о которых идет речь, являлись внуками императора Николая I, детьми его сына Константина Николаевича47. Королева эллинов Ольга Константиновна была старшей дочерью Константина Николаевича. Она часто приезжала ео своими детьми в Россию, а после кончины супруга жила постоянно. Во время Первой мировой войны работала в устроенном ею госпитале в Павловске48.

Великий князь Константин Константинович49 — второй сын Великого князя Константина Николаевича, незаурядный, разносторонний человек, один из самых талантливых в династии Романовых. Он был женат на принцессе Саксен-Альтенбургской Елизавете Маврикиевне50. Ко времени знакомства с отцом Сергием у них было уже шесть детей51 — это была самая многочисленная из всех Великокняжеских семей. В своих воспоминаниях второй сын Великого князя, Гавриил Константинович, писал:

«Светлый образ отца стоит перед моими глазами. Надо сказать прямо — жизнь его выходила далеко за пределы семьи, основное в его жизни было вне ее. Он принадлежал России.

Строевой начальник, отечески заботившийся до мелочей о своих солдатах, знавший всех унтер-офицеров сперва Измайловского, а затем Преображенского полка по фамилиям; главный начальник, а затем генерал-инспектор военно-учебных заведений, много раз исколесивший Россию в поездках по корпусам и военным училищам; энергичный работник в Комитете трезвости, старавшийся оздоровить Россию; основатель и фактический руководитель Женского педагогического института в Петербурге; долголетний президент Академии наук, связавший свое имя со многими в ней важными начинаниями; создатель при ней Разряда изящной словесности и сам первый свободно избранный почетный академик; организатор известных в свое время “Измайловских досугов”52; председатель Русского музыкального общества53, поддерживавший со многими, в частности с Чайковским, деятельную переписку; наконец, видный литературный деятель, нелицемерно признанный всеми поэт К. Р., оставивший, кроме богатого литературного наследства в виде оригинальных произведений, переводы гётевской “Исфигении в Тавриде”, шиллеровской “Мессинской невесты”, шекспировского “Гамлета”, сам воплощавший на сцене их великие образы; оставивший ценнейшие комментарии к этим мировым сокровищам и в конце жизни создавший “Царя Иудейского”, в котором, по общему признанию, глубочайше религиозное чувство соединилось с утонченным изобразительным даром. И во всей этой многосторонней деятельности — кипучая энергия, желание всегда довести до конца начатое».

Однако прежде всего Великий князь Константин Константинович оставался поэтом-лириком54: «Призвание поэта для меня высшая и святейшая из обязанностей», — записал он как-то в дневнике, будучи уже зрелым человеком, командующим главным гвардейским Преображенским полком. Гавриил Константинович вспоминал:

«Он не говорил с нами, детьми, о своих литературных работах. С нами он вообще мало говорил, никогда не делился своими литературными впечатлениями. Конечно, в этом была наша вина, так как никто из нас, кроме павшего смертью храбрых в 1914 году брата Олега, литературой не интересовался. С ним отец, пожалуй, был более близок, они больше понимали друг друга.

Когда на отца находило поэтическое настроение, он думал только о стихах и забывал об окружающем. Бывало, приедет в Академию наук, президентом которой он был, или в Главное управление Военно-учебных заведений и, подъехав, не выходит из экипажа. Мысли его витают вне окружающего, в мире поэзии. Кучер Фома говорит ему: “Ваше императорское высочество, приехали!” Отец возвратится к действительности и выйдет из экипажа»55.

Стихи Великого князя открывают возвышенность его души, устремленной к Богу56. При всем том не стоит идеализировать Великого князя. Темные стороны его души и грехопадения, которым он подвергался, отражают и некоторые стихи, а в особенности дневники57, которые Великий князь вел ежедневно с 1870 года до самой кончины в 1915 году, и в которые с присущей ему честностью заносил все свои поступки и самые сокровенные помыслы58. Вместе с тем дневники Константина Константиновича свидетельствуют и о его покаянии. Осознавая свою немощь, он не отчаивался и продолжал духовную брань со своими страстями и порочными наклонностями, из которой к концу жизни с Божьей помощью вышел победителем, и, обретя столь вожделенный душевный мир, отошел в мир иной с чистой совестью, исполненный любви и благодарения ко Господу59.

Младший брат Константина Константиновича, Великий князь Дмитрий Константинович60, при жизни своей был мало кому известен в России. Человек редких душевных качеств, он был «пожалуй, одним из самых непритязательных из всех Великих князей и жил спокойно и скромно, без скандалов и вражды»61. По воспоминаниям хорошо знавших его людей, при всей своей скромности Великий князь был всесторонне образованным человеком и интересным собеседником. Великолепный наездник, Дмитрий Константинович служил в Конной гвардии, получил звание генерал-майора и шефа конно-гренадеров. Он прекрасно знал коневодство, в Полтавской губернии основал знаменитый Дубровский конный завод, который завещал государственному коннозаводству, после того как завод стал не только окупаемым, но и начал давать доход. Будучи глубоко верующим христианином, Дмитрий Константинович щедро жертвовал на церкви и благотворительные учреждения. Характерный эпизод приведен в воспоминаниях генерала А. А. Мосолова:

«Однажды Великий князь поручил мне передать довольно значительную сумму на поддержание бедной церкви в деревне, через которую мы проезжали. Я ему заметил:

— При таких щедрых дарах Вам, пожалуй, не хватит Ваших удельных доходов.

— Удельные деньги нам дают не для того, чтобы мы на них сибаритствовали, а для поддержания престижа широкой помощью и добрыми делами, — ответил Великий князь»62.

Дмитрий Константинович, не имея своей семьи, проживал часто с семьей брата, который его очень любил и почитал. «Хотелось бы брать пример с Мити, который постоянно ведет один и тот же образ жизни, несмотря ни на какие обстоятельства, всегда ровен и верен самому себе», — записал как-то в дневнике Константин Константинович. Тепло вспоминает «дяденьку», как ласково называли его племянники, князь Гавриил Константинович.

«Каждый день перед тем, как нас укладывали спать, к нам приходил дядя Дмитрий Константинович, младший брат отца. Он тоже жил в Мраморном дворце и служил в то время в Конной гвардии. Мы очень любили дяденьку, бежали к нему навстречу и бросались на шею».

Дмитрий Константинович принимал деятельное участие в воспитании племянников63, он был их наставником не только в военном искусстве, но и в ставником не только в военном искусстве, но и в вере и благочестии.

Понятно, что отличавшиеся религиозностью и строгостью нравов Великие князья Константиновичи весьма серьезно должны были относиться к выбору духовника. По-видимому, иеромонах Сергий, скромный и ревностный, произвел на них благоприятное впечатление. А за время его двухлетнего служения они еще более смогли к нему присмотреться и принять столь ответственное решение — ведь они доверяли ему свои души. Прежний их духовник, протоиерей Арсений Двукраев, к тому времени, очевидно, скончался (в начале 1890-х он уже был в преклонных годах). О нем упоминает в своих воспоминаниях князь Гавриил Константинович. В 1892 году, когда родился его брат Олег, они с братом Иоанном надели игрушечные шашки и побежали вниз к родителям:

«В большой гостиной мы застали духовника нашего отца, священника Арсения Двукраева, приехавшего дать молитву Олегу. Это был седой старик в золотых очках, выглядел он очень строгим, и я его побаивался. Когда мы входили в гостиную, он стоял перед большой картиной Распятия испанской школы и внимательно ее разглядывал. Увидя нас, он нас благословил и велел нам почаще смотреть на эту картину. Перед тем как войти к матушке, нам приказали снять шашки. Мы вошли в спальню вместе с отцом Арсением. Как сейчас, я вижу матушку, лежащую в постели, и отца Арсения с Олегом на руках, читающего молитву перед киотом, освещенным лампадой».

Над младшими детьми Великого князя Константина Константиновича64 читал молитву уже отец Сергий. Дети в семье Великого князя воспитывались в строгости и благочестии. Как вспоминал князь Гавриил Константинович:

«По вечерам, когда мы, дети, ложились спать, отец с матушкой приходили к нам, чтобы присутствовать при нашей молитве. Сперва мой старший брат, Иоаннчик, а за ним и я становились на колени перед киотом с образами в нашей спальне и читали положенные молитвы, между прочим и молитву Ангелу Хранителю, которую, по семейному преданию, читал ребенком Император Александр II. Отец требовал, чтобы мы знали наизусть тропари двунадесятых праздников и читали их в положенные дни»65

«Позднее, когда мы подросли и уже самостоятельно приходили к отцу здороваться, дежурный камердинер нам говорил, что нельзя войти, потому что “папа молится”».

В воспоминаниях Гавриила Константиновича есть еще одна интересная деталь. Он описывает зиму 1905-1906 года, которую они с братом Иоанном, уже будучи кадетами, провели в Павловске, где жила тогда вся семья:

«Завтракали мы с родителями, дяденькой, сестрой и братьями, и нас садилось за стол человек пятнадцать. Прежде чем сесть за стол, мы пели молитву “Отче всех на Тя, Господи, уповают”, а встав из-за стола — “Благодарим Тя, Христе Боже наш”».

Подобное исполнение элементарных правил благочестия в то время становилось большой редкостью

даже среди простолюдинов, а уж тем паче в великосветских кругах, и тем более в великокняжеской среде. Тем не менее в семье Константина Константиновича это было естественно. С колыбели дети были окружены атмосферой православной церковности. Это тот самый православный быт, который с младенчества закладывает прочный фундамент веры и благочестия. Трогательный пример благочестия младших Константиновичей приводится в справочном издании 1908 года при описании Троице-Сергиевой пустыни:

«В братской трапезной находится письмо августейших детей Его императорского высочества Великого князя Константина Константиновича настоятелю пустыни. “Петербург 6 мая 1903. Дорогой Батюшка! Узнав от дяденьки, что Вы хотите сделать в трапезной каменный пол, мы собрали сколько смогли из наших карманных денег и просим Вас принять эту лепту и помолиться о болящих Гаврииле и Олеге. Просят Вашего благословения Иоанн, Татиана, Константин, Олег и Игорь”. Письмо это помещено в золоченой металлической раме и хранится пустынью как драгоценность, доказывая ту искреннюю отзывчивость, которую проявили августейшие дети к нуждам пустыни»66.

Вероятно, инициатива исходила от старшего брата, Иоанна, который особенно отличался религиозностью. Братья даже по-доброму шутили над ним и говорили, что его сын родится с кадилом в руке. Они специально заказали маленькое кадило, и когда у Иоанна Константиновича родился первенец, Всеволод, они ему вложили кадило в ручку. Так что, по свидетельству князя Гавриила Константиновича, «Иоанн-чик впервые увидел своего сына с кадилом в руке».

Перед отъездом на войну в 1914 году именно Иоанн предложил братьям причаститься. Как вспоминал князь Гавриил: «Он заказал в Павловской дворцовой церкви раннюю обедню. Служил наш духовник архи-

мандрит Сергий. Перед обедней он сделал нам общую исповедь. Церковь была совсем пуста, пришли только Елена Петровна (супруга князя Иоанна), А. Р. и какая-то простая женщина, которая, когда мы причащались, громко плакала и причитала»66. В последующие годы, приезжая с фронта, князь Иоанн постоянно посещал богослужения и исповедовался у отца Сергия.

Воспитанные в православном духе, дети Константина Константиновича стали глубоко верующими православными христианами и верными слугами царя и Отечества. Во время Первой мировой войны все пятеро взрослых сыновей Великого князя воевали на фронте. Один из них, князь Олег, пал смертью храбрых. Он был смертельно ранен в бою и умер в страданиях, но со счастливым осознанием исполненного долга. Три его брата — Иоанн, Константин и Игорь — приняли мученическую кончину спустя четыре года и вместе с умученными тогда же Великой княгиней Елизаветой Федоровной, инокиней Варварой Яковлевой, князем Владимиром Палеем и Великим князем Сергеем Михайловичем были причислены к лику святых Русской Православной Церковью за границей67.

Их дядя, «дяденька» Великий князь Дмитрий Константинович, также без суда и следствия был убит большевиками. Он был расстрелян в Петропавловской крепости 11/24 января 1919 года. Будучи перед расстрелом в тюрьме на Шпалерной, Великий князь Дмитрий сохранял бодрость духа и всячески старался поддерживать находившегося там же в тюрьме племянника, князя Гавриила Константиновича:

«Дяденька ободрял меня, как мог, и как-то написал для меня на клочке бумаги псалом “Живый в помощи Вышнего”, который я и выучил наизусть. Заботы обо мне дяденьки трогали меня, он никогда не забывал передать мне слова бодрости и утешения, даже через сторожа...

Я сильно волновался. Дяденька меня утешал.

— Не будь на то Господня воля, — говорил он, цитируя “Бородино”, — не отдали б Москвы! А что наша жизнь в сравнении с Россией, нашей родиной?

Он был религиозным и верующим человеком, и мне впоследствии рассказывали, что умер он с молитвой на устах. Тюремные сторожа говорили, что когда он шел на расстрел, то повторял слова Христа: “Прости им, Господи, не ведают бо, что творят”»68.

Князь Гавриил Константинович чудом избежал расстрела. Благодаря неустанным ходатайствам его жены балерины А. Р. Нестеровской, главным образом через Максима Горького, князь был выпущен из тюрьмы по болезни и вскоре вместе с женой выехал в

Финляндию, оттуда во Францию69. Он помнил о духовнике семьи и спустя десять лет, по свидетельству епископа Сергия (Дружинина), передал ему поклон «через певчего церкви Воскресения на Крови, который ездил за границу вместе с капеллой».

В свою очередь епископ Сергий помнил о своих духовных детях и, по его словам, «питал себя уверенностью. что с гибелью Советской власти я буду опять духовником оставшихся в живых Константиновичей». Об этом он прямо заявил на допросе в 1931 году (понятно, какую реакцию вызвала эта фраза у следователя, поспешившего жирно подчеркнуть ее в протоколе).

А владыка и не скрывал, что сблизился с Великими князьями и пользовался их расположением. Он не преминул отметить, что семья Константина Константиновича «была очень строгих моральных правил», и не побоялся сказать: «Будучи 20 лет духовником Великих князей, я был целиком предан им». Более того, владыка не стал скрывать и своего знакомства с Государем Николаем II:

«В семье Константиновичей мне пришлось встречаться с самим царем, бывавшим на семейных торжествах у Великого князя... От облика царя у меня осталось впечатление, что это был человек кроткий, смиренный, удивительно скромный, напоминавший скорее простого офицерика, а не самодержца, человек в обращении больше чем деликатный, с приятным взглядом»70.

С государем владыка Сергий встречался и на официальных приемах придворного духовенства на праздники Рождества и Пасхи. На Пасху с царем христосовались. Это был особый церемониал, который происходил во дворце в продолжение трех дней. Князь Гавриил Константинович описывает христосование на второй день Пасхи, когда в Большой дворец прибывали депутации военных:

«Они подходили к Государю, останавливались и кланялись. Государь протягивал им руку со словами “Христос Воскресе!” Они отвечали “Воистину Воскресе!” — и Государь христосовался с ними. Они опять отвешивали поклон и шли дальше к Государыне, которая стояла позади Государя, в некотором отдалении, и раздавала им яйца, каменные или фарфоровые. При этом ей целовали руку... Христосование продолжалось несколько часов подряд. Я все время был подле Государя и, сознаюсь, порядком устал, хотя и не христосовался. Как мог он выдержать христосование с таким количеством людей! Это было на второй день Пасхи, накануне он также христосовался со множеством народа, и кажется и на третий»71.

Прием духовенства осуществлялся на третий день Пасхи. Как вспоминал епископ Сергий на следствии: «Согласно правилам, монашеское духовенство, даже сам митрополит, с царем не христосовались, но это право было дано настоятелю Сергиевской пустыни, которым я в то время являлся. Последнюю свою встречу с царем я имел на Рождество в 1916 году, когда Государь со мною беседовал довольно продолжительное время».

Отношение отца Сергия к царю не изменилось и в то время, когда кампания клеветы, связанная с именем Григория Распутина, достигла своего апогея. «Распутинская» тема стала предметом оживленных обсуждений в светских салонах Петербурга с 1909 года, в 1912 году была озвучена с трибуны Госдумы и, наконец, проникла в печать. Гнусные инсинуации о взаимоотношениях царской семьи с Распутиным широко распространялись в обществе и проникали в массы, подрывая авторитет царя и царицы у самых преданных престолу патриотов. Даже близкие родственники царя, если и не верили чудовищным вымыслам о поведении царя и царицы, тем не менее поддались всеобщей истерии в отношении Распутина и его вмешательства в дела государства.

На самом деле никакого влияния на политику Распутин не имел, а вся шумиха вокруг него была создана и умело направлялась антимонархическими и антироссийскими силами и явилась одним из действенных политических инструментов ниспровержения монархии. Не будь Распутина, враги царского престола использовали бы другого человека, близкого царю и царской семье. Епископ Сергий на следствии о Распутине твердо заявил:

«В распутиниаду я не верил. Я имел случай проверить правдоподобность тех слухов и сплетен, какие распространялись вокруг имени Распутина и царицы. Моим духовным сыном был камердинер самого царя, прослуживший у него 24 года, некий Иван Васильевич. Однажды на исповеди я задал ему вопрос, верно ли, что говорят о пьянстве царя, Распутина и царицы. Камердинер мне поклялся, что все это ложь. Этого мне было достаточно»72.

Владыка Сергий не стал более распространяться на эту тему на допросе. Между тем это его заявление

на следствии свидетельствовало не только о его преданности царю, но и о рассудительности и здравомыслии. Очевидно, он не верил чудовищным и нелепым слухам, но тем не менее при случае «проверил их правдоподобность». А ведь у многих высокопоставленных лиц была возможность не просто «проверить», а установить подлинные факты в отношении всех остальных слухов. Однако люди предпочитали верить нелепицам. Это странное явление, этот всеобщий психоз, охвативший Россию в предреволюционные годы, объясняется целым рядом причин, но прежде всего — необратимым процессом упадка монархического сознания в обществе, в результате которого был подорван авторитет царя и царской власти в целом.

«В том-то и была русская трагедия, что гражданский расцвет России покупался ценой отхода русского человека от царя и от Церкви. Свободная Великая Россия не хотела оставаться Святой Русью! Разумная свобода превращалась и в мозгу, и в душе русского человека в высвобождение от духовной дисциплины, в охлаждение к Церкви, в неуважение к царю...

Царь становился с гражданским расцветом России духовно-психологически лишним. Свободной России он становился ненужным. Внутренней потребности в нем, внутренней связи с ним, должного пиетета к его власти уже не было. И чем ближе к престолу, чем выше по лестнице культуры, благосостояния, умственного развития — тем разительнее становилась духовная пропасть, раскрывавшаяся между царем и его подданными. Только этим можно, вообще, объяснить факт той устрашающей пустоты, которая образовалась вокруг царя с момента революции»73.

«Каждый действовал по своей логике и имел свое понимание того, что нужно для спасения и благоденствия России. Тут могло быть много и ума, и даже государственной мудрости. Но того мистического трепета перед царской властью и той религиозной уверенности, что царь-помазанник несет с собою благодать Божию, от которой нельзя отпихиваться, заменяя ее своими домыслами, — уже не было. Это исчезло. Как иначе объяснить еще ранее возникшее дружное сопротивление, которое вызвано было решением царя возглавить лично армию? Все думали сделать все лучше сами, чем это способно делать царское правительство! Это надо сказать не только о земцах, которые тяготились относительно очень скромной опекой Министерства внутренних дел, не только о кадетах, мечтавших о министерских портфелях, но и о тех относительно очень правых общественных деятелях, которые входили в прогрессивный блок. Это можно было сказать даже и о царских министрах, которые уж очень легко заключали, что они все могут сделать лучше царя»74.

Однако что смогли без царя сделать все эти «гениальные политики» и «радетели о счастье народном», показали дальнейшие печальные события. Как заметил владыка Сергий на допросе: «Взявшее власть Временное правительство оказалось неспособным управлять таким государством, хотя в его составе были все люди с высшим образованием. Точно так же, как и Государственная Дума, которая 10 лет шумела, кричала, а ничего не сделала»75.

А как ликовали 2 марта 1917 года! С каким восторгом вещали о начале новой эры, о великих переменах, великой свободе и будущем всеобщем народном счастье! В этом всеобщем умопомрачении лишь немногие не потеряли головы и, подобно малограмотному (по светским понятиям) архимандриту Сергию, понимали или чувствовали, в какую бездну катится Россия. «Факт отречения Государя от престола я встретил с огромным сожалением, скорбя за помазанника Божьего», — сказал владыка Сергий на допросе. Свои взгляды он не скрывал и открыто заявлял, что без царя, помазанника Божьего, Россия не может существовать, «только он один может восстановить мир и любовь, только монархический строй может восстановить порядок в разоренной России».

Изгнанник


Революция 1917 года не могла не задеть человека подобного умонастроения, как архимандрит Сергий. 13 марта 1917 года в Троице-Сергиеву пустынь прибыл некий господин Мещерский и, объявив себя местным комиссаром, заявил отцу Сергию, что местные обыватели и монастырская братия недовольны его управлением, и потребовал от него прекратить управление монастырем. Он показал бумагу за подписью некоторых лиц из числа местных обывателей Сергиевской слободы, которую собирался предоставить в надлежащее учреждение. На настоятельское место предполагалось поставить иеромонаха Павла, по инициативе которого и была затеяна вся эта история. В случае неподчинения Мещерский грозил арестовать архимандрита Сергия как государственного преступника.

Большинство насельников монастыря встали на защиту своего настоятеля. 15 марта 1917 года они отправили на имя епископа Вениамина, временно управляющего Петроградской епархией, рапорт, в котором с негодованием сообщили о возмутительном требовании Мещерского, в завершение заявив:

«Мы, вся нижеподписавшаяся братия пустыни, единогласно имеем честь почтительнейше донести Вашему Преосвященству следующее:

1) Настоятель пустыни архимандрит Сергий назначен Св. Синодом, и увольнение его, если то найдено будет нужным, должно исходить от Св. Синода, а никак от произвола частного лица, действие же г. Мещерского является самопроизвольно и незаконно, и в дела монастыря он вмешиваться права не имеет.

2) Монастырь не приходская церковь, так что местные обыватели, требуя увольнения от должности настоятеля пустыни, хотя и побуждаемые к тому, поступают, на наш взгляд, незаконно и неосновательно.

3) Архимандрита Сергия мы, вся братия, знаем очень хорошо и вместо него настоятелем пустыни иеромонаха Павла иметь не желаем, вследствие чего мы все единодушно почтительнейше просим Ваше Преосвященство: во-первых, оградить нас на будущее время своею архипастырскою властью от поползновения каких-либо мелких чиновников, не имеющих никаких законных прав <...>; во-вторых, оставить, как было и до сего, архимандрита Сергия настоятелем пустыни, так как мы все им довольны во всем».

Далее следовали подписи: первая — архимандрита Михаила, прежнего настоятеля на покое, затем игумена Иоасафа, наместника, иеромонаха Серафима, казначея, иеромонаха Иоанна, духовника обители, и целого ряда иеромонахов и иеродиаконов.

В то же время несколько монахов подали на имя епископа Вениамина прошение об устранении архимандрита Сергия с настоятельской должности. Однако после обсуждения с остальной братией они раскаялись в этом и обратились к епископу Вениамину с новым прошением, в котором подтвердили, что «при полном примирении нашем с архимандритом Сергием и с сознанием своей вины пред ним в данном нашем поступке» единогласно постановили почтительнейше просить — «вышеназванную нашу просьбу оставить без последствий и возвратить ее нам обратно для предоставления оной архимандриту Сергию в удостоверение того, что мы против него как настоятеля ничего не имеем».

Однако на этом история не окончилась. Еще одна жалоба на архимандрита Сергия была подана обер-прокурору Св. Синода с приложением обвинительных пунктов как причины увольнения его от должности настоятеля. Первый же из этих пунктов, объявлявший архимандрита Сергия «ставленником бывшего Великого князя Димитрия Константиновича, митрополита Питирима и Распутина», был достаточен не только для отстранения от должности настоятеля, но и для тюремного заключения. Братия монастыря вновь заступилась за своего настоятеля, передав в газету опровержение и направив в июне 1917 года обер-прокурору следующее письмо:

«Архимандрит Сергий проживает в названной пустыни с 9 сентября 1887 года, проходя в обители разные послушания. И как честный человек, заслуживающий доверия, 9 января 1902 года по представлению монастырского начальства утвержден епархиальной властью в должности ризничего обители. В этой должности он находился по 5 мая 1915 года, т. е. по день назначения его на должность настоятеля. Личность архимандрита Сергия нам, всей братии, хорошо известна как человека хорошего и безукоризненного поведения. А будучи ризничим, благодаря его неусыпным заботам об обители, им сделано очень много хорошего, как-то: при его содействии была выстроена монастырская каменная больница, произведена реставрация братской трапезной, церкви монастыря украсились разными ценными пополнениями в украшении, а также и Св. Престолы; ризница обогатилась весьма ценными богослужебными принадлежностями. Словом, архимандрит Сергий своими трудами и заботами сделал для управляемой им обители очень много хорошего и полезного.

В настоящее время, как нам известно, над ним, архимандритом Сергием, Св. Синодом предполагается назначить следствие, как над виновным, тогда как мы, братия, живя с ним совместно много лет, ничего преступного за ним не замечали. И нам весьма прискорбно видеть нашего настоятеля невинно осуждаемого, так как мы хорошо знаем, что возводимые на него обвинения не отвечают действительности, вследствие чего мы, братия Троице-Сергиевой пустыни, в интересах сохранения в обители полного мира и неизменно прежнего порядка, до нас введенного <...> единогласно постановили почтительнейше просить Ваше Высокопревосходительство о снятии подсудности с архимандрита Сергия и оставить дело, против него в Св. Синоде возбужденное, без последствий»76.

Все разрешилось благополучно, и архимандрит Сергий остался настоятелем. Для управления обителью был создан так называемый Духовный Собор, избираемый из числа братии. Теперь всякие предложения и объявления, касающиеся жизни братии, должны были исходить не от одного из должностных лиц — настоятеля, наместника, казначея — а от Духовного Собора. Тем не менее основное бремя управления обителью по-прежнему лежало на настоятеле. Несмотря на скорби и нужду, в целом жизнь ее протекала в прежнем русле, и в документах не отмечено каких-либо конфликтов между настоятелем и братией.

В июне 1917 года архимандрит Сергий был командирован на съезд представителей мужских монастырей в Сергиев Посад. 29 июля 1917 года архимандрит огласил в братской трапезной в присутствии монашества, послушников и мирян послание Св. Синода о предстоящем открытии Поместного Собора Всероссийской Православной Церкви в Москве 15 августа 1917 года. Были произведены выборы лиц из братства, которые должны были принять участие в избирательном благочинническом собрании, и избраны трое монахов.

Какие-то неприятности могли возникать в обители из-за уклонения монахов от работ на огороде и покосе. Еще в июне 1917 года братии монастыря было предложено трудиться на сенокосе в связи с трудностью изыскания рабочих людей и дороговизны. При этом подчеркнуто, что братии «предложено идти добровольно, а не принудительно» и во внецерковное время. В августе Духовным Собором обители вся братия призывалась на рубку капусты и уборку овощей с огорода. 17 сентября настоятель докладывал Собору, что «большинство братии пустыни уклоняются от работ как на огороде по уборке овощей, так и по доставке дров со станции для уборки их в сарай». В связи с этим было принято постановление о привлечении к обязательному хождению на работы, о чем в братской трапезной вывешено объявление, а на уклоняющихся было решено налагать взыскания

В мае 1918 года указом Петроградской духовной консистории, утвержденным митрополитом Вениамином, все монашествующие привлекались к обязательному физическом труду77. Братия Троице-Сергиевой пустыни была извещена следующим объявлением:

«На основании указа Петроградской Духовной Консистории от 10/23 мая сего 1918 г. за № 1552, утвержденного митрополитом Петроградским и Гдовским Вениамином и подтвержденного такового благочинным монастырей архимандритом Макарием

Настоятель пустыни приглашает братию оной потрудиться на огороде, покосе и на других монастырских работах по нижеследующим пунктам:

1) На работу выходить свободным от церковных послушаний братий, не ожидая назначения, в 9 часов утра до 12 часов дня, следует обед. Потом — с 2-х часов дня до 61/2 часов вечера. Причем в 4 часа чай при помещении огородников с выдачей при этом порции хлеба и одного куска сахара, а по окончании работ по одной селедке каждому.

Примечание: если кто-либо не полное время будет находиться на работе по своим личным делам, то таковой лишается получения хлеба, сахара и селедки.

2) Очередные священнослужители и певчие обязаны выходить на работы с 2-х часов дня до 4-х, причем пользуются чаем, сахаром и порцией хлеба, таковой же порядок для служащих заказных обеден.

3) Панихиды и молебны служит один и тот же иеромонах с певчими и от работы освобождаются, а свободные от сего обязаны ходить на работы.

4) Без уважительных причин уклонение от общих работ будет считаться как непослушание, и администрация монастыря вынуждена против таких принимать меры по своему усмотрению.

Примечание: повар-иеромонах обязан выходить на работы с 2-х до 4-х часов после обеда, а секретарь канцелярии — с 9 часов утра до 6 1 /2 часов вечера. Если окажется какое неотложное дело, то от работы освобождается, но с сохранением всего положенного довольствия.

Настоятель пустыни».

В рапорте благочинному в июле 1918 года архимандрит Сергий сообщал об уклонении от полевых работ некоторых иеромонахов (в том числе Павла, который был инициатором первого февральского бунта). На что последовала следующая резолюция митрополита Вениамина от 25 июля:

«В настоящее тяжелое время братия св. обители должна усугубить молитву и свой труд, а особенно хранить единение в союзе мира и являть свое послушание к распоряжениям духовной власти и своему настоятелю. Речи о. Павла не монашеские. О поведении указанных в рапорте лиц, как они исполняют монашеское послушание, о. благочинный по истечении каждого месяца должен мне докла-

79

дывать» .

Что произошло в Троице-Сергиевой пустыни на рубеже 1918-1919 годов, неизвестно. По-видимому, революционные настроения возобладали и архимандрит Сергий был изгнан из обители. Можно представить его положение — в 65 лет оказаться буквально на улице, и это во время разрухи и гражданской войны. После тридцати лет, проведенных в монастыре, быть изгнанным своей же монастырской братией, которую незадолго перед этим он не пожелал покинуть, хотя имел возможность эмигрировать. Как позднее показал владыка Сергий на допросе: «Королева эллинов Ольга Константиновна обращалась ко мне и предлагала уехать с ней в Грецию. Я от ее предложения отказался и заявил, что желаю оставаться со 78 своей братией и в годину смуты, а не только в то время, когда мне приходилось ездить на великокняжеских автомобилях»80. 17 февраля 1919 года архимандрит Сергий обратился к митрополиту Вениамину:

«Вследствие насильственного отстранения моего от должности настоятеля Троице-Сергиевой пустыни с запрещением проживания в оной я остался в самом тяжелом и затруднительном положении. Не имея, где голову преклонить, и надеясь на любвеобильное сердце Вашего Высокопреосвященства, со дерзновением прибегаю к стопам Вашим, Всеблагостный наш Владыко, и смиренно прошу зачислить меня для временного проживания в Александро-Невскую лавру»79 80.

Архимандриту Сергию было разрешено проживать в лавре и совершать богослужения. В апреле он подал прошение о зачислении в число священнослужителей лавры. В начале 1920 года, после официального увольнения от настоятельства в Троице-Сергиевой пустыни, архимандрит Сергий был зачислен в число братии Александро-Невской лавры. Тогда же он был приглашен служить в церковь Прмч. Андрея Критского на станции Сергиево — бывший домовый храм Православного благотворительного Общества веры и милосердия, в деятельности которого он принимал активное участие с начала 1900-х годов.

После революции само Общество уже прекратило свое существование, и храм действовал как приходской. Прихожане, жители слободы и станции Сергиево, помнили архимандрита Сергия и относились к нему с большим уважением. Поселился отец Сергий в доме Мельникова на станции Сергиево (к тому времени переименованной в Володарскую). Несмотря на заботы прихожан, ему все-таки приходилось нелегко.

Протоиерей Михаил Чельцов, познакомившийся с архимандритом Сергием в 1920 году, позднее писал:

«Он мне показался скромным, тихим, обиженным, забитым. Я возымел к нему большую симпатию и жалость. Во время его постоянных сетований на тяжесть для него приходской работы, на униженность его положения, опозоренного изгнанием из Сергиевой пустыни, на возможность неприятностей — даже до ареста, от его прежних подчиненных из монастырской братии, — я постоянно всячески старался утешать его. Как-то незаметно для себя сблизился с ним и решился помочь ему. Помощь моя в то время могла состоять только в том, что я старался расположить в его пользу покойного митр. Вениамина в целях возможного возвращения его снова к настоятельству в Сергиевой пустыни»81.

Во время событий 1922 года, осужденный по делу об изъятии церковных ценностей, протоиерей Михаил потерял связь с архимандритом Сергием. А когда в 1924 году, после выхода из тюрьмы, был приглашен послужить в церкви Андрея Критского, то нашел архимандрита Сергия уже более спокойным и уверенным. Не признав обновленцев, архимандрит вместе со своим приходом остался верен патриарху Тихону, о чем позднее подтвердил на допросе: «В момент изъятия церковных ценностей я стоял на позициях патриарха Тихона и считал, что достояние церковное должно быть нерушимо и изъятие церковных ценностей явилось актом грубого насилия и произвола со стороны Советской власти».

По просьбе отца Михаила, оставшегося по выходе из тюрьмы без прихода, архимандрит Сергий возбудил ходатайство о его регистрации при церкви Андрея Критского, за что отец Михаил ему был благодарен,

ведь в то время ходили упорные слухи, что советская власть будет высылать всех безработных из Петрограда. Этот факт имел решающее значение в ходе дальнейших событий. Во время служения в церкви Андрея Критского протоиерей Михаил познакомился с инженером Морозовым, глубоко верующим человеком. В мае-июне 1924 года Морозов пришел к нему со следующим предложением: поскольку архимандрит Сергий должен был праздновать какой-то юбилей, возможно, тридцатилетие монашества, то его прихожане и почитатели решили испросить ему награду.

«Я весьма сочувственно отнесся к этой миссии. Но какую награду можно было бы исходатайствовать Сергию? Он все имел. Тут-то Морозов и сообщил мне, что прихожане думают, почему бы не быть архим. Сергию епископом. Эта как бы мельком высказанная мысль Морозова сначала весьма поразила меня своею несбыточностию и странностью: Сергию — человеку без всякого, а не только что без богословского образования, не умеющему совершенно публично говорить, а поэтому и проповедовать, никому не известному и проявившему себя лишь фактом изгнания из монастыря, — и вдруг ему быть епископом... Я это все высказал Морозову и отказался поддержать его мысль. Но Морозов — человек с характером. Дня через два он является ко мне с близким мне по Володарке Константином Николаевичем Цолингером, и оба вместе убедительно и настойчиво начинают упрашивать меня помочь им в хлопотах, наградить архим. Сергия саном епископа. Их неотвязчивость — людей, близких мне и коим я себя считал до некоторой степени обязанным (в моем зарегистри-ровании меня при церкви в Володарке они оба сильно хлопотали), — меня поколебала, и я перешел на их сторону. Не буду подробно описывать всех хлопот и ходатайств, они были очень длинны и велики; мне хотелось только изложить мотивы и побуждения, заставившие меня стать на сторону ходатаев за архиерейство Сергию»83.

Епископский совет не поддержал этого ходатайства, но протоиерей Михаил повел его дальше, не раз писал Патриарху Тихону, лично ездил к нему в октябре 1924 года и, наконец, убедил его назначить Сергия епископом.

Архиерей


10/23 ноября 1924 года архимандрит Сергий был рукоположен во епископа Нарвского, викария Петроградской епархии. Хиротония была совершена в Москве, и возглавлял ее сам Патриарх Тихон. Очевидно, ходатайства протоиерея Михаила и прихожан архимандрита, собравших несколько тысяч подписей, возымели свое действие. Против хиротонии возражал лишь Епископский совет Петроградской епархии, возглавляемый епископом Кронштадтским Венедиктом (Плотниковым), который считал, что «нужды в епископе не имеет» и что кандидат «не соответствует своему назначению». Об этом же он направлял специальный доклад Патриарху.

Когда хиротония все-таки состоялась, епископ Венедикт стал вежливо игнорировать нового епископа. Так же вели себя и остальные петроградские архиереи (все они были викарными, епархия оставалась без правящего митрополита после расстрела митрополита Вениамина в 1922 году). Епископа Сергия никуда не приглашали и с ним не сослужили. Так, после его возвращения из Москвы его даже не позвали на праздник св. кн. Александра Невского в лавру 23 но-ября/6 декабря 1924 года.

Владыка Сергий продолжал служить в своем храме Прмч. Андрея Критского на станции Сергиево (Володарская). В январе 1925 года настоятелем храма стал священник Василий Вишневский, а владыка Сергий на приходском собрании был избран почетным членом Приходского совета. С конца 1925 года владыка стал служить и в других храмах епархии. К тому времени Епископский совет епархии прекратил свое существование — трое епископов были арестованы: Венедикт (Плотников), Иннокентий (Тихонов) и Серафим (Протопопов). Остался один епископ Шлис-сельбургский Григорий (Лебедев), он-то и стал направлять епископа Сергия на служение. Это отметил в своих воспоминаниях отец Михаил Чельцов:

«Под видом своего благоволения и нужды в епископах он поспешил реабилитировать Сергия, епископа Нарвского. Доселе он не только не признавал его, но ни разу не принял с визитом, лукаво избегая его и до дерзости грубо отзываясь о нем. Теперь, чтобы себя скрыть, затенить, он особым в деликатных фразах составленным письмом предложил ему служить, где он пожелает и куда его будут просить».

В это же время по рекомендации епископа Григория был рукоположен епископ Димитрий (Любимов). Вместе с ним Григорий как бы делил дела, предоставив последнему бракоразводные неприятности и отдаленные — Гдовский и Ладожский — уезды.

«Епископ Сергий также по-прежнему оставался лишь с правом священнодействовать, только теперь это право расширено было: Сергий служил всюду, где его приглашали, нередко командировался Григорием, куда последнему не хотелось или почему-либо казалось неудобным ехать»84.

Владыка Сергий стал служить во многих храмах епархии. В своих показаниях на следствии он отмечал: «Совершал я службы в Синодальном подворье, в церкви на Боровой улице и в целом ряде других храмов». Владыка также не скрывал и даже особо подчеркнул, что «служил в полковом соборе лейб-гвардии

Измайловского полка, шефом которого был в свое время Великий князь Константин Константинович, а в последние годы в этом же полку служил офицером его сын, Константин».

Вскоре в епархии возникли новые проблемы. Весной 1926 года вернулись из ссылок два викарных петроградских архиерея Николай (Ярушевич) и Алексий (Симанский). С самого начала сложились довольно напряженные отношения между ними и епископом Григорием. Алексий как старший по хиротонии претендовал на первенство и управление епархией. Отправившись в Москву к митрополиту Сергию (Старогородскому), Николай и Алексий вернулись от того с резолюцией о назначении Алексия правящим. Однако большинство священнослужителей стало противиться ему, по свидетельству протоиерея Михаила Чельцова, который первый «определенно и категорически высказался против него (Алексия), не имея сил и права признать его за его величайшую вину против Церкви и митрополита Вениамина и за его громаднейшую услугу обновлению»82.

Еще более возбудило недовольство сближение епископа Алексия (Симанского) с группой духовенства во главе с протоиереем Николаем Чуковым, которую все считали сочувствующей «обновлению» и готовой «объединиться с ним на самых льготных для него условиях». Переговоры о легализации Епархиального управления, которые эта группа повела с ОГПУ по благословению епископа Алексия, еще более оттолкнули от него духовенство и мирян. Ничего доброго для Церкви от советской власти не ждали, а тем более от переговоров с такими лицами. Тем не менее:

«Алексий, ведомый группой о. Чукова и К°, дело по сношению с советской властью о легализации решил провести при общем участии всех епископов и даже через решение его только одними епископами. Для этого он пригласил к себе на квартиру всех епископов. Григорий на приглашение не дал никакого ответа и не приехал. Димитрий сначала предполагал ехать, и Григорий ему советовал ехать. Сергий Нарвский, польщенный таким для него неожиданным привлечением в среду епископов, побывал у меня и у еп. Димитрия и с нашего общего совета был на собрании. Три епископа собрания не дали. Алексий и Николай, оба сочувствующие этой легализации и ее сильно желавшие, не могли считать Сергия себе равнополномочным, а поэтому без тех двух считали совещание не состоявшимся. Сергий тоже говорил о необходимости собрания всех епископов, но привнес пожелание привлечь в это совещание и некоторых из городских протоиереев. Собрание кончилось ничем. Но для обоих епископов — Алексия и Николая — ясно было, что Григорий и Димитрий не с ними, против них».

«Ярко обозначились два кружка: Алексий с Николаем и Григорий с Димитрием. Сергий, в силу его близости к Верюжскому и ко мне, также более примыкал к кружку Григория, хотя лично имел большие основания враждовать с Григорием и тянуться к Николаю с Алексием. Григорий долгое время не признавал епископства Сергия, не принимал его лично, откровенно называл архиереем-мужиком, невеждой. С Николаем же, в бытность его в ссылке, Сергий был в переписке, иногда посылал ему кое-что туда и пользовался от него заметной ответной благосклонностью. Казалось, и теперь в этом епископском раздвоении Сергий должен был быть на стороне Николая, но практическая смекалка и близость к кружку лиц, не признающих Алексия, поставила Сергия в ряды Григория»86.

На первый взгляд эта борьба между двумя группами петроградского духовенства представляется обычными конфликтами на почве личных симпатий и

антипатий к тем или иным архиереям. Но на самом деле она имела более глубокие причины, о которых позднее на следствии показал протоиерей Василий Верюжский:

«Алексия Симанского и Николая Ярушевича считали склонными к обновленчеству и чуть ли не агентами власти. Вот в этой боязни проникновения безбожной власти в Церковь, в особенности через Алексия Симанского, сделавшегося правящим епископом, и крылась причина борьбы, поднятой против него»83.

Таким образом, возникновение двух групп архиереев — Григорий/Димитрий и Алексий/Николай — и размежевание между ними были связаны не с взаимоотношениями личного характера, а с принципиальными церковными вопросами. И в «ряды» первой группы архиереев поставила епископа Сергия, вопреки личным симпатиям, не столько «практическая смекалка», сколько верность истинному православию, что и подтвердили все последующие события, которые также ясно показали, что разделение петроградского духовенства на упомянутые группы и их противостояние явилось разделением и противостоянием двух церковных направлений: строго церковного, бескомпромиссного — и полуобновленческого, соглашательского.

В августе 1926 года по ходатайству лиц первой группы, и прежде всего настоятеля кафедрального собора Воскресения на Крови, протоиерея Василия Ве-рюжского, епископ Алексий был перемещен на правах управляющего Новгородской епархией, а митрополитом Петроградским был назначен Ростовский архиепископ Иосиф (Петровых). Его назначение, по словам отца Михаила Чельцова, было встречено «с большой, даже восторженной радостью». Надеялись,

что умный и авторитетный архиерей, горячий молитвенник, истинный монах, добрый человек, отзывчивый к нуждам и горестям людским, будет настоящим владыкой для епархии, наведет порядок и наладит епархиальную жизнь.

«Так мы думали, и наивно думали, мы забывали ужасного нашего врага: советскую власть, которая не могла нас оставить хотя бы при малом благополучии»88.

После первой службы митрополит Иосиф выехал за вещами в Новгород, но обратно его власти уже не пустили. Владыка был вызван в Москву к Тучкову, где ему было отказано во въезде в Ленинград и предписано выехать в Ростов. На время своего отсутствия митрополит Иосиф назначил временным управляющим Петроградской епархией епископа Гавриила (Воеводина), мало кому известного, жившего на положении частного лица у родных и до той поры не служившего.

В это время епископ Алексий (Симанский), переведенный в Новгород, добился себе права остаться жить в Ленинграде. Поддерживаемый группой Чуко-ва, он стал служить в церквях своих друзей, а потом и пассивно-безразличных настоятелей. Архиереи Григорий и Димитрий противились этому служению и получили от митрополита Иосифа письмо с запрещением иноепархиальным архиереям (т. е. Алексию) совершать богослужения без разрешения епископа Гавриила. Однако Алексий на это не обращал внимания и продолжал служить. Духовенство волновалось. Пошли слухи, что владыка Иосиф больше не вернется и что епископ Алексий будет назначен митрополитом.

В начале Великого поста 1927 года был арестован и посажен в тюрьму епископ Григорий (Лебедев), а в конце поста и сам Гавриил (Воеводин). Митрополит

Иосиф уже был в ссылке в Устюжне, но его имя как правящего произносилось за богослужением. И как вспоминал протоиерей Михаил Чельцов:

«Произношению его имени за богослужением все мы придавали большое значение, — значило оно, что у нас все-таки есть правящий епископ, а поэтому все поползновения друзей Алексия и Ко провести Алексия к нам в митрополиты должны были оставаться в области лишь мечтаний: назначить на место удаленного нельзя и удалить митр. Иосифа тоже нельзя»89.

Временным управляющим епархии должен был стать старший по хиротонии епископ, каковым в тот момент являлся Николай (Ярушевич). В апреле 1927 года он поехал в Москву и получил от митрополита Сергия право управлять епархией на время отсутствия митрополита Иосифа. Епископы Димитрий Гдов-ский и Сергий Нарвский держались от него в стороне, памятуя прошлогоднюю его дружбу с Алексием (Си-манским). Вернувшийся с Соловков епископ Серафим (Протопопов) также держался в отдалении от Николая. А тот в свою очередь особенно и не старался сблизиться и, напротив, действовал по отношению к своим собратьям архиереям властно и бесцеремонно.

Желая подкрепить себя епископом, близким к нему, епископ Николай попытался добиться рукоположения во епископа Детскосельского архимандрита Сергия (Зенкевича), но этому активно воспротивились епископы и многие священнослужители. Тогда Николай добился, чтобы был уволен за штат, на покой епископ Сергий Нарвский. Несмотря на ходатайство других епископов об оставлении епископа Сергия в его первом звании, Указом заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородско-го) в августе 1927 года епископ Сергий был уволен на покой и лишен кафедры. С тех пор он именовался в документах епископом Копорским.

Тогда же, в августе, стало известно пресловутое послание митрополита Сергия от 16/29 июля (в дальнейшем известное как Декларация). Оно всколыхнуло жизнь епархии, о чем подробно рассказал позднее протоиерей Михаил Чельцов:

«Вышедшее послание поразило громадное большинство верующих. Против трех основных мыслей его — о необходимости легализации церковного управления, о естественности для нашего заграничного духовенства отказаться от резких выступлений против советской власти и о желательности созыва Поместного Всероссийского Собора — возражать было нечего, это все принималось почти всеми. Но тон послания — какой-то угоднический и нецерковный, его многие слова и даже целые выражения не столько резали ухо, сколько возмущали ум и чувства.

Виделось, что церковная власть снова связала себя со светским правительством, подчинила себя ему, теряя свою свободу. И за что же? Пока только за учреждение и легализацию митрополита Сергия и при нем состоящего Синода. Но что это за Синод? Имена членов его никому из нас ничего доброго не предвозвещали: все это имена викариев или неизвестных епископов. А нахождение среди них имени Алексия, бывшего нашего викария, а теперь архиепископа Хутынского, настраивало громадное большинство из нас против Синода».

«Не знаем, с каким препроводительным наказом было передано из Москвы нашему Николаю (Ярушевичу) послание, будто бы — как потом сам Николай говорил у нас на празднике в сентябре — на усмотрение настоятелей храмов: хотят — читают, не хотят — не читают. Хорош наказ! Настоятель — к ответу, а митрополит Сергий — в стороне. Николай также молчаливо распространял по церквам это послание; он его без письма и без слов пересылал с благочинным: как хотят, так и поступают. Так, наш благочинный, придя на квартиру, увидал у себя на столе это послание — по количеству церквей его округа, — принесенное и оставленное какой-то женщиной.

Благочинные приняли и разослали — опять без всяких слов — на усмотрение и ответственность настоятелей. Надлежащий порядок вещей — настоятель руководствуется и наставляется от епископа, а здесь епископ — в стороне, лишь наблюдает, что сотворит настоятель и что потом с ним сотворят прихожане или власть.

Один из благочинных — о. Сергий Тихомиров с Петроградской стороны — послание отослал назад к Николаю и отказался от благочиния. Первым обнародователем этого послания явился о. Николай Чуков. После всенощной он повел беседу на тему обстоятельств церковной жизни, вызвавших это послание, и, Боже мой, какой шум и гвалт поднялся в церкви! Громадное большинство было против чтения и по существу против послания. Досталось и бедному Чукову... С таким же раздражением приняли послание во Владимирском соборе.

Такой прием посланию, естественно, заставил многих из нас быть более осторожными в обнародовании его. Его или не стали совсем читать, или с большими выпусками, или передавали на рассказ своими словами. И это стали делать после распоряжения Николая о необходимости прочтения его по церквам. Такое распоряжение было вызвано инсинуациями со стороны обновленцев — и против митр. Сергия, выпустившего-де послание с целью замазать рот большевикам, и против питерского духовенства, в своем контрреволюционерстве доходящего-де до ослушания своего митрополита.

Читали ли послание или не читали его где-либо, настроение против митрополита Сергия и в значительной степени против нашего Николая у питерцев было резко отрицательное. Православие их, особенно первого, было взято под сильное подозрение, доверие к ним было подорвано. Духовенство наше, если и читало послание, все было против него. Викарии также не сочувствовали ему»90.

О послании-декларации митрополита Сергия епископ Сергий узнал от священника Сергия Тихомирова, который был его духовным сыном. Как заявил

владыка Сергий на допросе: «Сергий Тихомиров приехал ко мне на исповедь на ст. Володарскую и рассказал про действия Сергия, заявляя, что с митрополитом Сергием никакого общения иметь нельзя, так как он предатель Церкви и Иуда, который продал Христа»91. Неизвестно, когда это было сказано, сразу же по выходе Декларации или позднее, когда стало очевидным, что она является основанием церковной политики, которая разрушительна для Церкви, и митрополит Сергий не желает от нее отказываться.

Хотя Декларация сразу повлекла за собой протесты, но причиной дальнейшего их усиления, вплоть до отделения от митрополита Сергия целого ряда архиереев, послужила не столько она сама, сколько церковная политика, на ней основанная. Сначала многие надеялись, что Декларация останется только бумагой, что написана она, как в свое время и покаянные заявления Патриарха Тихона в 1923 году, «не для нас, Церкви, а для них — властей». Старались даже не замечать ключевых слов Декларации или истолковывать их в ином смысле. Однако в скором времени действия митрополита Сергия убедили в их самом однозначном толковании и подтвердили изначальные опасения, что митрополит «капитулировал перед ГПУ, принял все условия “легализации” и ныне последовательно проводит их в жизнь»84 85.

«Первые месяцы существования “легализованного” Церковного Управления протекали под знаком колоссального перемещения личного состава иерархии. При этом митрополит Сергий осуществлял совершенно ясно принцип Тучкова: ссыльные епископы в большинстве увольнялись на покой, возвращающиеся из ссылок за отбытием срока или вообще “малонадежные”, с точки зрения Соввласти, — назначались на кафедры на далекие окраины. Что же касается наиболее влиятельных и центральных кафедр, то туда назначались либо новые люди, либо те, кто во всеуслышание выражал свою готовность на принятие всех условий и на верность принципам Декларации митрополита Сергия, т. е. принципам услужения Советской власти»86.

Это же случилось и с Петроградской кафедрой. Митрополита Иосифа власти не пускали в епархию с осени 1926 года. 12 сентября 1927 года указом Синода митрополита Сергия владыка Иосиф был перемещен в Одессу и удален от своей паствы. Он не принял этого перевода, считая его незаконным, и слух об этом встревожил Петроградскую епархию. Когда епископ Николай (Ярушевич) сделал в конце сентября распоряжение о прекращении поминать имя митрополита Иосифа, а возносить имя его, Николая, как правящего, это вызвало сильное волнение.

«Взволновались и духовные, и миряне. Прежде всего, стали обсуждать то, почему Иосифа не хотят пускать в Питер и кто не хочет? Сошлись на одном казавшемся бесспорным утверждении, что Иосифа не пускает советская власть совместно с Сергием и его Синодом. Причина: общее желание ввести у нас обновление. Советской власти-де во что бы то ни стало хочется насадить у нас обновление. Сергий с Синодом, сами не без сочувствия этому делу, не могут противиться советской власти после их послания»87.

Епископы Димитрий, Сергий и Серафим встали на сторону митрополита Иосифа. Выпущенные из тюрьмы епископы Григорий и Гавриил также поддержали митрополита Иосифа. Более того, епископ Григорий, по словам протоиерея Михаила Чельцова, «в тиши своей кельи стал настоящим объединителем всех недовольных еп. Николаем, митр. Сергием и его Синодом». Епископ Николай в свою очередь обострял ситуацию: он не считался с мнениями других епископов, о всяких слухах старался доносить митрополиту Сергию, «как бы нарочно желая их выставить противниками его, возмутителями церковного настроения».

Разделение


«Образовались в Питере два церковных центра: Николая и Григория. У Григория не раз собирались епископы Гавриил, Димитрий, Серафим и Сергий, с ними нередко бывали и некоторые из видных протоиереев. Все их суждения сводились к одному: стоять за возвращение митр. Иосифа, не поминать Николая, в свою очередь о том, что им не нравилось в делах Николая, докладывать митр. Сергию»88.

Епископ Николай, как временный управляющий Петроградской епархией, отправил доклад митрополиту Сергию о нестроениях в епархии. На заседании Синода 12 октября перемещение митрополита Иосифа на Одесскую кафедру с предписанием немедленного прекращения возношения его имени в Петроградской епархии было подтверждено. Постановление об этом направлено 19 октября митрополиту Иосифу, епископу Иннокентию (назначенному в Ростов) и епископу Николаю — в Ленинград.

21 октября 1927 года митрополит Сергий издал Указ о поминовении за богослужением советской власти и об отмене поминовения всех епархиальных архиереев, находящихся в тюрьмах, лагерях и ссылках, что вызвало еще большую волну возмущения среди духовенства и прихожан по всей России.

30 октября митрополит Иосиф направил в адрес митрополита Сергия второе письмо, в котором указал, что не он виноват в тех нестроениях, которые возникли в Ленинграде и Ростове. Он подчеркнул, что «его связь с петроградской паствой не искусственная, о чем свидетельствует горячая любовь к нему пасомых». Когда митрополит Киевский Михаил (Ермаков) запросил митрополита Иосифа телеграммой, намерен ли он прибыть на свою кафедру в Одессу, тот ответил: «Перемещение противоканоническое, недобросовестное, угождающее злой интриге, мною отвергнуто»89.

Нестроения в Петроградской епархии увеличивались. Митрополит Сергий, полагаясь на свой авторитет, решил взять на себя управление епархией, о чем было объявлено в конце ноября 1927 года. До послания (Декларации) его авторитет у петроградцев действительно стоял высоко и, по свидетельству отца Михаила Чельцова, «имя его произносилось с почтительностью и уважением, он был чист от всяких подозрений». Теперь былого авторитета в Ленинграде митрополит Сергий не имел, но все же «приезда его ждали к Александрову дню с большими надеждами». Когда же он, вопреки ожиданиям и обещаниям, не при-

ехал — власти не выпустили его из Москвы, — авторитет его совершенно пал в глазах большинства:

«Какое же ждать улучшение в церковных делах и успокоение в общецерковной и епархиальной смуте, коли он по рукам и ногам связан советской властью, коли она его держит как пленника или заложника?! И пошли о митрополите Сергии большие разговоры. Вот тут, копаясь повсюду и во всем, вспомнили о почти что забытом послании июльском его. Его стали читать и растолковывать, находить всякие отступления от чистоты Православия, угодничество пред советской властию, скрытую дверь в обновление и т. п. Вокруг послания образовался большой разговор людей ответственных и энергичных, чего не было в августе, когда был лишь бабий шум... В связи с этим старались многие все дальше и дальше отойти от митр. Сергия и все более резко и требовательно говорить о возвращении митр. Иосифа»97.

«Церковная атмосфера все больше и больше накалялась. Отдельные приходы как в самом городе, так и в окрестностях, смущаемые разными церковными распоряжениями митр. Сергия и Синода, отказались совершенно выдавать денежные средства на содержание Епархиального Управления, прекратили приглашать на богослужения епископа Петергофского Николая, как сторонника сергиевской политики, а многие верующие в знак протеста перестали посещать те храмы, где возносилось имя Заместителя за богослужением. Волна недовольства все увеличивалась, причем коснулась она не только простых верующих, но и низшего духовенства.

Многие из тех пастырей, которые в годы борьбы с обновленчеством показали себя стойкими борцами за чистоту Православия, выступили теперь против митр. Сергия. Они не согласны были с той политикой, которую проводил в жизнь Заместитель Патриаршего Местоблюстителя. В ней они видели прямое искажение чистоты Православия и подчинение Божьего кесареви. До времени они как-то еще мирились с новой политикой митр. Сергия и ожидали печальных ее плодов. Теперь же, когда, по их мнению, отрицательные плоды новой политики Церковной Власти были как бы налицо, эти пастыри возвысили свой голос протеста. Раскол приближался. На фоне народного недовольства видны были самые очертания его величины и широты»98.

Группа духовенства и мирян, желая предотвратить неминуемо надвигавшийся раскол, решила, если возможно, убедить митрополита Сергия изменить намеченный курс церковной политики. Протоиерей Василий Верюжский написал от имени духовенства и мирян специальное обращение к митрополиту Сергию, в котором указал основные пункты, являвшиеся причиной разделения, и просил его для предотвращения раскола и установления мира в епархии немедленно предпринять следующие меры:

«1) Отказаться от намеченного курса порабощения Церкви государством;

2) Отказаться от перемещений и назначений епископов помимо согласия на то паствы и самих перемещаемых и назначаемых епископов;

3) Поставить временный Патриарший Синод на то место, которое было определено ему при самом его утверждении в смысле совещательного органа, чтобы распоряжения исходили только от имени заместителя Местоблюстителя;

4) Удалить из состава Синода пререкаемых лиц;

5) При организации епархиальных Управлений должны быть всемерно охраняемы устои Православной церкви, каноны, постановления Поместного Собора 1917—1918 гг. и авторитет епископата;

6) Возвратить на Ленинградскую кафедру митрополита Иосифа (Петровых);

7) Отменить возношение имени заместителя Патриаршего Местоблюстителя;

8) Отменить распоряжение об исключении из богослужения молений о ссыльных епископах и о возношении молений за гражданскую власть.

Содержание обращения важно в том отношении, что оно яркими красками рисует нам не только моральнорелигиозное состояние церковного общества, и особенно в Ленинградской епархии, но и с достаточным основанием вскрывает главные причины, породившие иосифлянский раскол. Судя по обращению профессора Верюжского, церковная смута в Ленинграде была вызвана не митрополитом Иосифом, а политикой, проводимой в жизнь митрополитом Сергием»90.

Общецерковная и епархиальная ситуация горячо обсуждалась на собраниях духовенства. Епископ Сергий (Дружинин) принимал участие в некоторых из них, хотя и не играл решающей роли. В начале декабря 1927 года на одном из собраний было принято решение, не дожидаясь ответа митрополита Сергия на обращение протоиерея Василия Верюжского, отправить в Москву делегацию в составе представителей от епископата, духовенства, ученых кругов Ленинграда и простых мирян. Были избраны соответственно епископ Димитрий (Любимов), отец Викторин Добронравов, профессор Иван Михайлович Андреевский и Сергей Алексеев91.

Встреча петроградской делегации с митрополитом Сергием состоялась 12 декабря 1927 года. На встрече митрополиту Сергию были вручены: обращение, подписанное шестью архиереями Петроградской епархии, обращение духовенства и мирян и письмо от верующих ученых Академии наук и профессуры ленинградских институтов, составленное профессором Военно-юридической академии С. С. Абрамовичем-Барановским92. Под обращением епископов стояла и подпись епископа Сергия (Дружинина). Встреча делегации с митрополитом Сергием имела решающее значение и явилась поворотным пунктом в дальнейшем развитии событий93.

О результатах поездки делегации епископ Сергий узнал от священника Сергия Тихомирова, который рассказал, что «архиепископ Димитрий Любимов ездил к митр. Сергию, пытался его уговорить взять обратно свою декларацию», что митрополит Сергий «отказался пойти на уступки Димитрию Любимову и его группе мирян и заявил: “Вы исповедники, а я политик”». Отец Сергий Тихомиров, занимавший непримиримую позицию по отношению к безбожной власти и политике митрополита Сергия, горячо убеждал епископа Сергия «стоять на такой же непримиримой позиции». Присоединиться к оппозиции убеждали также Сергия и беседовавшие с ним владыка Димитрий, протоиереи Феодор Андреев и Василий Верюж-ский. Позднее на допросе владыка Сергий покажет:

«Я считал, что Церковь Советская власть стремится уничтожить, разрушает и издевается над святынями, что Православная Церковь не может оставаться безучастным зрителем всех этих мероприятий со стороны Советской власти, а скорбит и должна бороться за свое существование».

«Митрополит Сергий в своей декларации поддержал Советскую власть и повел Церковь Христову по ложному пути на погибель. Нужно было как-то спасать Православную Церковь, и я после нескольких бесед с архиепископом Димитрием Любимовым, священником Никитиным, Верюжским и умершим Андреевым сознательно перешел к этой группе духовенства, чтобы вместе с ними встать на защиту истинного православия и, если потребуется — умереть»94.

После возвращения делегации Петроградской епархии из Москвы и обсуждения результатов беседы с митрополитом Сергием было принято решение об официальном отложении от него и Синода.

«Инициативу руководства в этом деле взяли на себя оба викария: епископ Димитрий (Любимов) и епископ Сергий (Дружинин). Был составлен письменный акт отхода, предназначенный для вручения его представителю Московской патриархии.

Когда все уже было подготовлено, тогда епископ Димитрий пригласил к себе на квартиру епископа Сергия, епископа Серафима (Протопопова), двух протоиереев: В. Верюжского и Ф. Андреева — своих единомышленников, и епископа Петергофского Николая (Ярушевича) — заместителя временно управляющего Ленинградской епархией митрополита Сергия.

В присутствии указанных лиц оба епископа — Димитрий и Сергий — заявили епископу Николаю, что они и их единомышленники порывают молитвенное общение с митрополитом Сергием, Заместителем Патриаршего Местоблюстителя, и, как доказательство всему этому, вручили ему заранее приготовленный и подписанный акт отхода, в котором говорилось:

Во имя Отца и Сына и Святого Духа,

Сие есть свидетельство совести нашея (2 Кор. 1,12), непозволительно нам долее, не погрешая против уставов

Святой Православной Церкви, пребывать в церковном единении с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя Сергием, митрополитом Нижегородским, и его Синодом и со всеми, кто единомыслен с ним.

Не по гордости, да не будет сего, но ради мира совести, отрицаемся мы лица и дел бывшего нашего предстоятеля, незаконно и безмерно превысившего свои права и внесшего великое смущение (“и дымное надмение мира в Церковь Христову, которая желающим зрети Бога приносит свет простоты и день смиренномудрия” — из послания Африканского Собора к папе Келестину). И решаемся мы на сие лишь после того, как из собственных рук митр. Сергия приняли свидетельство, что новое направление и устроение русской церковной жизни, им принятое, ни отмене, ни изменению не подлежит.

Посему, оставаясь, по милости Божией, во всем послушными чадами Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви, сохраняя Апостольское преемство чрез Патриаршего Местоблюстителя Петра, митрополита Крутицкого, и имея благословение нашего законного Епархиального митрополита, мы прекращаем каноническое общение с митрополитом Сергием и со всеми, кого он возглавляет, и впредь до суда, “совершенного собором местности”, то есть с участием всех православных епископов, или до открытого и полного покаяния пред Святой Церковью самого митрополита Сергия сохраняем молитвенное общение лишь с теми, кто блюдет “да не преступаются правила отец”... и да не утратим помалу неприметно тоя свободы, которую даровал нам кровию Своею Господь наш Иисус Христос, Освободитель всех человеков (из 8-го правила III Вселенского Собора). Аминь.

Подписи: Епископ Сергий

Епископ Димитрий

Декабря 13/26 дня 1927 г.»104.

Подпись владыки Сергия стоит первой, как старшего по хиротонии.

17/30 декабря на внеочередной сессии Временного Синода митрополита Сергия был заслушан письмен-

ный доклад епископа Петергофского Николая (Яру-шевича) «о церковных нестроениях в г. Ленинграде» и единогласно принято Определение № 208:

«1) потребовать в трехдневный срок по получении сего от преосвященных епископов Димитрия и Сергия в письменной форме точный и определенный ответ: считают ли они себя пребывающими в молитвенно-каноническом общении с митрополитом Сергием как Заместителем Патриаршего Местоблюстителя и Временным Патриаршим Священным Синодом или нет, и подчиняются ли они всем распоряжениям законной Высшей Церковной Власти. Впредь до получения от них и обсуждения означенного ответа преосвященных Гдовского Димитрия и Копорского Сергия на основании 13—15 правила Двукратного Собора запретить в священнослужении.

2) Предоставить преосвященному Петергофскому Николаю на протоиереев Василия Верюжского, Никифора Стрельникова и других клириков, порвавших молитвенноканоническое общение с митрополитом Сергием и Временным при нем Патриаршим Священным Синодом, наложить запрещения в священнослужении впредь до их раскаяния.

3) Ввиду того, что невозношение за богослужениями в Александро-Невской лавре имени митрополита Сергия производит смущение среди верующих, давая повод считать ее участницей в движении против законной высшей Церковной Власти, предписать преосвященному Шлиссель-бургскому Григорию, наместнику Александро-Невской лавры, по получении сего немедленно ввести с возношением имени Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра поминовения митрополита Сергия»95.

После этого определения епископ Сергий поколебался и, как было сказано в следующем постановлении Синода митрополита Сергия от 12/25 января 1928 года, дал «обещание отмежеваться от раздорни-ков и быть верным и послушным сыном Православ-

ной Церкви и высшей церковной иерархии»96. Возможно, именно к этому эпизоду относятся показания владыки Сергия впоследствии на допросе о том, что он «сначала смалодушествовал», а потом, после бесед с протоиереями Феодором Андреевым, Василием Ве-рюжским и владыкой Димитрием, примкнул к «истинно-православным».

Однако вскоре было получено письмо или резолюция митрополита Иосифа от 25 декабря/7 января 1928 года следующего содержания:

«Для осуждения и обезврежения последних действий митр. Сергия, противных духу и благу Св. Христовой Церкви, у нас, по нынешним обстоятельствам, не имеется других средств, кроме как решительный отход от него и игнорирование его распоряжений. Пусть эти распоряжения приемлет одна всетерпящая бумага да всевмещающий бесчувственный воздух, а не живые души чад Церкви Христовой.

Отмежевываясь от митр. Сергия и его деяний, мы не отмежевываемся от нашего законного первосвятителя митр. Петра и когда-нибудь да имеющего собраться Собора оставшихся верных Православию святителей. Да не поставит нам тогда в вину этот желанный Собор, единый наш православный судия, нашего дерзновения. Пусть он судит нас не как презрителей священных канонов святоотеческих, а только лишь как боязливых за их нарушение.

Если бы мы даже и заблуждались, то заблуждались честно, ревнуя о чистоте Православия в нынешнее лукавое время. И если бы оказались виновными, то пусть окажемся и особо заслуживающими снисхождения, а не отвержения. Итак, если бы нас оставили даже все пастыри, да не оставит нас Небесный Пастырь по неложному Своему обещанию пребывать в Церкви Своей до скончания веков»97.

Одобрение митрополита Иосифа укрепило епископа Сергия, он не подчинился постановлению митрополита Сергия и продолжил священнодействовать.

12/25 января 1928 года митрополит Сергий собрал новую внеочередную сессию своего Синода, на которой было принято упомянутое выше постановление, в котором объявлялось об увольнении с кафедры епископа Димитрия (Любимова), запрете его в священно-служении и предании каноническому суду. А в отношении епископа Сергия было решено лишить его титула Копорского, оставив на покое под запрещением, и предать его каноническому суду. От епископов Григория Шлиссельбургского и Серафима Колпинского, не поминавших митрополита Сергия, было потребовано незамедлительно ввести поминовение и заявить всенародно об осуждении епископов Димитрия и Сергия. Епископ Серафим подчинился постановлению, а епископ Григорий по-прежнему не поминал Сергия, однако и к отделившимся не присоединился.

Так во главе оппозиции, которая стала именоваться по имени митрополита Иосифа «иосифлянской», в Петрограде осталось два епископа — Димитрий (Любимов) и Сергий (Дружинин).

В иосифлянской оппозиции


Владыка Сергий продолжал служить в своем приходе церкви Прмч. Андрея Критского на станции Володарской. Однако после отхода от митрополита Сергия (Страгородского) ему пришлось выдержать борьбу. Как он показал позднее на следствии:

«В церкви Андрея Критского до перехода ее к группе истинно-православных служил Вишневский Василий вместе со мной. С моим переходом к истинноправославным я предложил Василию Вишневскому переходить к нам или уходить. Вишневский сначала выразил согласие, но вскоре, укрепив свое положение в приходе, переходить в группу истинно-православных отказался. Приход разделился: часть была за Вишневского и часть за меня. Было назначено собрание прихода, я боялся, что верх возьмет Вишневский со своими прихожанами, а чтобы это не случилось, я на это собрание пригласил первого тогда выступившего на защиту истинного православия священника Измаила Рождественского, который пришел на это собрание не один, а с прихожанами Стрельнинской церкви. Таким образом, мне удалось церковь Андрея Критского оставить в истинном православии»98 99.

Приглашенный епископом Сергием настоятель Спасо-Преображенской церкви на станции Стрельна, отец Измаил Рождественский — замечательный пастырь, вдохновенный проповедник, был одним из самых ревностных иосифлян. Недаром в чекистских документах того времени он именуется «наиболее фанатичным представителем оппозиции», а в следственном деле 1930-1931 годов характеризуется как «человек, враждебно настроенный к Советской власти и монархист по убеждениям», и как яркий проповедник «привлекал в свою церковь массу посетителей из простонародья, главным образом пришлого из города». Влияние протоиерея Измаила было огромным, недаром он был арестован одним из первых еще в феврале 1928 года.

После ухода священника Василия Вишневского настоятелем храма Прмч. Андрея Критского стал протоиерей Феодор Романюк, который, по-видимому, разделял взгляды епископа Сергия или, по крайней мере, не высказывал возражений . Владыку Сергия полностью поддерживало большинство прихожан храма (даже перед закрытием храма в конце 1931 года в приходе было зарегистрировано 1400 верующих)100. В материалах следствия отмечалось, что церковь Андрея Критского «служила кафедрой епископа Сергия, при ней жившего, с которым и была непосредственно связана; вела пропаганду “истинного православия” среди местного населения, составляя противовес сергианской Сергиевой пустыни».

Владыка Сергий продолжал также по праздникам служить в кафедральном соборе Петроградской епархии — храме Воскресения на Крови на Екатерининском канале. (В достоинство кафедрального храм был возведен Патриархом Тихоном в 1924 году за твердую исповедническую позицию его духовенства в борьбе с обновленчеством.) Этот храм рассматривался властями как опасный «контрреволюционный центр», вокруг которого группировалось «наиболее реакционное духовенство». В 1925-1927 годах, по определению чекистов, «храм Воскресения стал центром самого крайнего, реакционного направления среди духовенства “тихоновской” ориентации», а после опубликования Декларации митрополита Сергия — «центром контрреволюционной организации церковников»101 102.

По версии следствия, когда храм Воскресения на Крови был зарегистрирован «в районном административном отделе за группой, последовавшей за митрополитом Иосифом», началась «открытая контрреволюционная деятельность иосифлян»112. Храм был зарегистрирован за иосифлянами 20 января 1928 года, и этому предшествовала напряженная борьба, поскольку часть духовенства и «двадцатки» храма отказались последовать за своим настоятелем, протоиереем Василием Верюжским, прервавшим общение с митрополитом Сергием. Как об этом подробно сообщалось в секретном донесении из Ленинграда в Москву 24 января 1928 года:

«Церковная оппозиция в Ленинграде растет, причем с ее стороны был допущен захват тихоновского кафедрального собора в свои руки — церковь Воскресения на Крови. В этой церкви до создания оппозиции состоял настоятелем священник Верюжский; после того как Верюжский выявил себя ярым оппозиционером, двадцатка потребовала от него признать Сергия или оставить настоятельство церкви. Верюжский признать Сергия отказался, а для того, чтобы остаться в церкви, в один день ввел 60 новых членов в “двадцатку", преимущественно женщин, и в результате — старая двадцатка, стоявшая за Сергия, осталась в меньшинстве, а Верюжский — настоятелем. Это торжество оппозиция отпраздновала торжественным богослужением при двух оппозиционных епископах103 и девяти священниках. После этого колебавшиеся церкви в Лесном, Полюстрове и на станции Володарская всецело примкнули к оппозиции»104.

В дальнейшем чекисты вели пристальное наблюдение за храмом, который постепенно приобрел «всесоюзное значение»:

«Так как митр. Иосиф считался ленинградским митрополитом, то церковно-административный центр в Ленинграде превратился во всесоюзный, руководящий всей практической к.-р. деятельностью филиалов организации, раскиданной по всей территории Союза ССР»105.

«В этот образовавшийся в Ленинграде церковноадминистративный центр организации тайком потянулись со всего Союза самые реакционные, изуверские, черносотенные элементы, видевшие в этой вновь возникшей организации возможность оказать сопротивление победоносному социалистическому наступлению в стране. Контрреволюционно настроенные монахи и монашки из закрытых и разгромленных монастырей, бродячие, безместные попы, юродивые и бесноватые, руководители кулацких — церковных, черносотенных группировок — весь этот темный к/р. элемент, заслышав о существовании центра “Истинно-православия", устремлялся в Ленинград к храму "Воскресения"»106.

Духовенство храма Воскресения во главе с архиепископом Димитрием (Любимовым) рассматривалось как «руководящее ядро центра контрреволюционной организации». В числе лиц, входящих в это «ядро», в материалах следственных дел непременно назывался и епископ Сергий (Дружинин). Примечательно, что в начале «Обвинительного заключения» по первому делу архиепископа Димитрия и других иосифлян имя епископа Сергия стоит первым:

«В центр организации вошли следующие лица, преимущественно состоящие из профессоров Духовной академии и придворного духовенства: епископ Сергий Дружинин, свящ. Феодор Андреев, свящ. Василий Ве-рюжский, архиепископ Димитрий Любимов, священники — Прозоров Николай, Тихомиров Сергий, Тихомиров Александр и Белавский Петр»107.

Однако об активной роли епископа Сергия ничего не говорится в показаниях обвиняемых, и в дальнейшем его имя в «Обвинительном заключении» не упоминается. Судя по всему, он сначала не играл ведущей роли в иосифлянском движении, непосредственное руководство которым осуществлял заместитель митрополита Иосифа епископ Гдовский Димитрий (с декабря 1928 архиепископ)108. Основными помощниками владыки Димитрия были упомянутые в «Обвинительном заключении» священники. Протоиерей Феодор Андреев являлся главным советником и секретарем, о нем высоко отзывались и сам владыка, и многие иосифляне. «Первым лицом в организации» назвал протоиерея Феодора ключарь храма Воскресения протоиерей Никифор (Стрельников). Отмечая также и «центральную» роль протоиерея Василия Ве-рюжского, он подчеркивал: «Вместе с Андреевым они влияли на еп. Димитрия Любимова, подчиняя своему влиянию епископа Сергия Дружинина и других членов организации». Это подтвердил на допросе и сам владыка Сергий:

«Помню, что священник Феодор Андреев, отличавшийся большими познаниями в богословских науках и своим непримиримым отношением к Сов. власти, говорил, что “Сов. власть является властью безбожной, разрушающей храмы и оскверняющей святыни, что Церковь не может стоять в стороне от политики, а должна бороться с Сов. властью”. Законной же властью, по словам Ф. Андреева, является та власть, которая стояла на защите православия, т. е. царская власть. Преосв. Димитрий (Любимов) внушал мне мысль “стоять в правоте Православной Церкви”, отвергал Сов. власть, как власть безбожную, сатанинскую, с которой необходимо Православной Церкви бороться, и придерживался тех же взглядов, что и священник Андреев в вопросе о законной власти, т. е. считал, что понятия “Православие” и “Русь” неотделимы и законной властью может быть только царская власть. Аналогичных взглядов придерживался и священник В. Верюжский, который со мной еще беседовал о “неканоничности” поведения митрополита Сергия»109.

Как бы ни была незначительна роль епископа Сергия, тем не менее он часто принимал участие в совещаниях духовенства. По свидетельству настоятеля храма Воскресения на Крови, протоиерея Василия Ве-рюжского, оба епископа (Димитрий Гдовский и Сергий Нарвский) служили в его храме в воскресные и праздничные дни, а после литургии по обыкновению приглашались на чай в его квартиру. Присутствовали и священники, причем непременно приглашались протоиереи Феодор Андреев, Иоанн Никитин и Никифор Стрельников. Эти чаепития особенно отмечены в следственных документах и представлены не иначе как «собрания руководителей ядра контрреволюционной организации». Примечательно, что сам протоиерей Василий фактически свидетельствовал об этом в своих показаниях (очевидно, в соответствии со сценарием следователя). Показывая, что чаепития он стал устраивать у себя еще с весны 1926 года, когда переехал на жительство к храму, отец Василий подчеркивал, что помимо служивших в храме священников и архиереев Димитрия Гдовского и Сергия Нарвского на них приглашались и наиболее надежные и проверенные из мирян:

«За чаепитием говорили не только по деловым церковным вопросам, но прежде всего по вопросам современности, в антисоветском, враждебном современности духе».

«Моя квартира была местом нелегальных сборищ, штабом всей руководящей верхушки наиболее реакционной части так называемой Тихоновской церкви».

А после отхода от митрополита Сергия:

«Под видом “чаепитий" это были тайные собрания руководящего актива нашей организации “истинноправославных". За “чаем" советовались по делам нашего движения и нашей организации. Темы разговоров были разные. Например, из области практической — об увеличении кадров духовенства храма через воздействие на влиятельных членов “двадцатки", о привлечении епископов и т. п., из области идеологической — о принципиальных обоснованиях “немоления за власть", о большевизме и т. п.»110.

Собрания духовенства происходили также и на квартире епископа Димитрия, в одном из таких собраний в феврале 1928 года принимал участие и епископ Сергий. Тогда же присутствовало двенадцать священников111 112 и трое мирян, в том числе известный церковный деятель из Москвы Михаил Александрович Новоселов. Он часто бывал в Петрограде и принимал активное участие в собраниях иосифлян, где ему, по свидетельству протоиерея Василия Верюжско-го, «принадлежала в общем ведущая роль». В целом влияние М. А. Новоселова, как и его друга, отца Феодора Андреева, на развитие антисергианского движения было значительно. Недаром в следственных документах они именуются «идеологами иосифлянства» и «организаторами движения “истинно-православных”»122. На упомянутом собрании епископ Димитрий предложил М. А. Новоселову принять епископский сан. Судя по свидетельствам очевидцев, это было не первое предложение, но М. А. Новоселов, как и прежде, его отклонил.

На этом же собрании владыка Димитрий объявил всем о получении официального согласия митрополита Иосифа «о возглавлении им всех отошедших от митрополита Сергия», а также и о снятии «запрещений, наложенных на духовных лиц митрополитом Сергием» и зачитал текст, написанный митрополитом

Иосифом, очевидно, на рапорте петроградского духовенства:

«Митрополит Ярославский Агафангел с прочими епископами Ярославской области отделились также от митрополита Сергия и объявили себя самостоятельными в управлении вверенными им паствами, к чему я присоединил свой голос. По сему благому примеру нахожу благовременным открыто благословить подобное же правильное отделение части ленинградского духовенства со своими паствами. Согласен на просьбу возглавить это движение своим духовным руководством и молитвенным общением и попечением; готов не отказать в том же другим, желающим последовать доброму решению ревнителей Христовой истины. Молю Господа, да сохранит всех нас в единомыслии и святой твердости духа в переживаемом Церковью новом испыта-

123

нии» .

Все участники собрания были воодушевлены и надеялись, что теперь за митрополитом Иосифом пойдет большая часть духовенства и создастся серьезное противодействие «сергианству». Вскоре владыка Иосиф еще раз подтвердил свое благословение, и об этом стало известно властям. 29 февраля 1928 года в Москву было передано секретное сообщение: «По сведениям нашего осведомителя, митрополит Иосиф проездом в Устюжну заезжал в Ленинград, где убеждал всех крепко стоять за него, ни в коем случае не каяться перед митрополитом Сергием (наоборот, говорил Иосиф, митрополит Сергий должен перед нами каяться). “Пусть я буду сослан, казнен, — говорил Иосиф, — но не покину тех, кто идет за мной”»113 114.

По свидетельству протоиерея Никифора Стрельникова, после того как митрополит Иосиф официально возглавил «организацию иосифлян», у «руководителей» ее являлись предположения и надежды о массовом присоединении епископата и духовенства.

«Однако эти предположения не сбылись. Даже ленинградские епископы — архиепископ Гавриил (Воеводин), еп. Григорий Лебедев, еп. Серафим (Протопопов) не присоединились к митр. Иосифу, несмотря на то, что когда ездила делегация к митр. Сергию, они обещались отойти от него, в случае неисполнения митр. Сергием их просьбы повернуть церковную жизнь на старый контрреволюционный в отношении власти, “Тихоновский” путь».

Далее протоиерей Никифор показал, что владыка Димитрий в алтаре храма говорил с протоиереями Василием Верюжским и Феодором Андреевым о необходимости создания тайного епископата.

«В дальнейшем, однако, оказалось, что этот проект о тайном епископате не осуществился. Как я впоследствии услышал от прот. Верюжского, что состоялся лишь один случай тайного посвящения во епископа — Максима. Тайное посвящение его совершилось, как я узнал от Верюжского, в загородной маленькой церкви, в отсутствии народа, в будний день в Пантелеймо-новской Пискаревской церкви».

О тайной архиерейской хиротонии Максима Жи-жиленко осенью 1928 года в своих показаниях указывает протоиерей Василий Верюжский:

«Посвящение было произведено епископами Димитрием Любимовым и Сергием Дружининым в Пискаревской церкви. Я участвовал в служении при этом посвящении. “Тайным” епископ Максим оставался недолго. Вскоре он был назначен епископом Димитрием уже в качестве явного епископа в Серпухов, в противовес сергианскому серпуховскому епископу Мануилу Леме-шевскому»115.

В мае или июне 1928 года епископ Сергий предложил рукоположить в архиерейский сан священника Алексея Шишкина, старого знакомого и ученика протоиерея Феодора Андреева по Московской духовной академии, прибывшего с юга. Это происходило на собрании в квартире протоиерея Никифора Стрельникова, также проживавшего неподалеку от храма Воскре-сения116. По словам отца Никифора, конечно же в изложении следователя:

«Епископ Димитрий и протоиерей Феодор Андреев привели, помнится, после службы в соборе священника Алексея Шишкина, “ярого контрреволюционера”, и епископ Димитрий поручил ему “быть главным вождем и организатором контрреволюционных ячеек (приходов) в Харьковской губернии”».

«Присутствовал тогда, помнится, на собрании и епископ Сергий Дружинин, который поднял вопрос, что Шишкина, так как он не женатый, можно бы поставить в епископы, на что Шишкин отвечал, что ему неоднократно и много архиереев предлагали быть епископом, но что он от этого отказывается, т. к. считает, что его деятельность должна быть тайной от Власти и что жить открыто на одном месте легально он не желает, а предпочитает скрываться».

Позднее у епископа Сергия был разговор с архимандритом Никоном (Катанским) о необходимости архиерейских хиротоний:

«Для того чтобы не остаться без епископов, ввиду последних арестов нужно производить тайных епископов. В кандидаты в епископы были назначены архимандрит Никон, как окончивший два высших учебных заведения, архимандрит Александро-Невской лавры Тере-шихин Алексей, архимандрит Клавдий Савинский. Архимандрит Макарий в епископские кандидаты был назначен митрополитом Иосифом».

Неизвестно, были ли осуществлены эти хиротонии, хотя в исторической литературе упомянутые лица порой именуются архиереями, но убедительных документальных подтверждений об их рукоположении пока не найдено. В различных следственных делах они все проходят как архимандриты, нет указания на их епископство и в воспоминаниях иосифлян. Возможно, как тайные епископы, они не разглашали о своем епископстве даже среди близких и, тем более, не стали говорить об этом врагам. Тайные хиротонии рассматривались властями как «увеличение кадров контрреволюционной организации», то же отмечалось и в отношении тайных монашеских постригов:

«Политические мотивы введения тайного монашества заключались в стремлении увеличить кадры надежных для Церкви лиц, которые были ценны уже тем, что не могли изменить ей; и, во-вторых — они с большей безопасностью и более незаметно могли распространять “истинное православие" и работать в духе контрреволюционных установок организации, в духе борьбы с безбожной властью.

Происхождение тайного монашества объяснялось отчасти и эсхатологическими взглядами на современность, свойственными организации. В последние времена, близость которых предполагали, должно прекратиться видимое священство и совершение служб, отсюда возникала мысль о тайном священстве, о тайном епископстве и монашестве»117.

Постриги проходили на квартирах и иногда, во внебогослужебное время, без прихожан — в храмах. Игумен Клавдий (Савинский), которому епископом Димитрием было поручено духовное окормление монашествующих закрытых монастырей, в течение двух лет постриг тридцать четыре монахини. Тайные постриги совершал и епископ Сергий, причем владыка и ранее уже постригал тайно. Так, он посвятил в тайное монашество Ольгу Ивановну Репину, духовную дочь протоиерея Сергия Тихомирова, который, очевидно, ее благословил и направил к владыке. Позднее на допросе Ольга Ивановна показала:

«Тайное монашество я приняла в 1925 году, посвящал меня епископ Сергий у себя на квартире на ст. Володарская. Имя было дано “Ия"... Посвящение происходило так: перед посвящением епископ Сергий говорил, что ты принимаешь малый образ, т. е. быть тайной монахиней — нужно отойти от мирской жизни; помни, что тебя ждет смерть, и чтобы предстать перед Христом, нужно быть чистой, все муки и невзгоды придется нести. Кроме этих напутственных слов епископ Сергий читал выдержку из Евангелия, где говорилось, что человек должен защищать истинную веру какими бы ни было трудными путями. Потом отрезал маленькую прядь волос с головы, надел крест, прочел молитву, дал кушак, апостольник, свечу зажженную, крест в руки. Потом прочел благодарственный молебен, дал имя тайной монахини Ия».

На этом же допросе монахиня Ия не побоялась заявить:

«Принадлежу к группе иосифлян, т. к. иосифляне стоят на правильном и православном пути. Не могу радоваться разрушению церквей и гонению, а также преследованию веры Христовой, как радуется митр.

Сергий, не могу допустить, чтобы дом молитвы закрывали» 118.

Монашество в документах следствия характеризовалось как наиболее «фанатичный» и «крайне контрреволюционный элемент», которому руководители иосифлян уделяли особое внимание, считая его «опорой иосифлянской организации».

«К контрреволюционной организации истинно-православных вскоре же после зарегистрирования за ней собора Воскресения стали быстро притекать в качестве посетителей богомольцев монашествующие из разных закрытых и разогнанных больших монастырей. Они уже приносили с собою готовое, контрреволюционное настроение, представляя недовольный, антисоветский элемент вследствие того, что лишились обеспеченного ранее положения. При атмосфере, создаваемой ядром организации, это настроение у них подогревалось разговорами и шептанием с посетителями храма. Они распространяли иногда самые нелепые антисоветские сплетни, нанося моральный подрыв Соввласти и сея недовольство среди масс населения».

«Кроме этих бывших монашествующих, которые вели в разных местах антисоветскую работу в массах, организация истинно-православных имела на услугах и лиц из тайного монашества»119.

Монашествующие становились «своеобразными миссионерами истинного православия», например новгородский иеромонах Гавриил (Владимиров) «посредством бесед и листовок распространял “истинное православие” в пределах Новгородского и Псковского края». Принимавшие тайные постриги порой продолжали оставаться на своей светской работе и там, по мнению следователя, «распространяли антисоветские идеи и выполняли задание руководителей». Так, например, тайная монахиня Анна Васильевна Перфильева работала машинисткой в секретном отделении административного отдела при Ленинградском областном исполкоме, была арестована одной из первых в конце 1929 года и проходила по одному делу с владыкой Димитрием (Любимовым). В «Обвинительном заключении» отмечалось, что Анна Васильевна, используя служебное положение, «информировала организацию (иосифлян) о всех мероприятиях Соввласти, участвовала с Тихомировым в распространении заграничных к./р. документов, вербовала в организацию новых членов, одновременно ведя антисоветскую агитацию»130. Таким образом, работая в секретном отделе, Анна Васильевна вела беседы с сотрудниками о вере и Церкви, а также, вероятно, печатала церковные документы! Недаром ее приговорили к десяти годам концлагеря, наравне с руководителями «иосифлян-ской организации»131. Точно неизвестно, кто постригал Анну Васильевну, но вполне вероятно, что владыка Сергий, также по рекомендации протоиерея Сергия Тихомирова.

К сожалению, о других монашеских постригах, совершенных епископом Сергием, нет сведений. На допросах он лишь признал факт совершения постригов и хиротоний, но отказался называть имена посвященных им, ссылаясь на свою «забывчивость»: «Сколько и кого посвящал, не помню». 120 121

Во главе иосифлян


В конце ноября 1929 года начались массовые аресты в Ленинграде по первому групповому делу иосифлян. Были арестованы архиепископ Димитрий (Любимов) и целый ряд священнослужителей, в том числе настоятель храма Воскресения на Крови отец Василий Верюжский, священники Иоанн Никитин, Сергий и Александр Тихомировы, Петр Белавский, Николай Прозоров. Владыка Сергий оставался на свободе еще чуть более года, и ему пришлось взять на себя общее руководство иосифлянами. Об этом он позднее дал показания на допросе, записанные в соответствующем стиле:

«После ареста епископа Любимова Димитрия я вступил в управление и стал продолжать руководить организацией т. н. “иосифлян” совместно с епископом Докторовым Василием. В управление руководителя я вступил по указанию митрополита Иосифа Петровых. От митрополита Петровых я получал все указания и инструкции. Ко мне со всего СССР приезжали члены нашей организации с просьбой посвящения их в сан священника или архимандрита для того, чтобы они на месте могли, будучи священниками, создать и укреплять наши церковные ячейки»122.

Епископ Каргопольский Василий (Докторов), приехавший в 1928 году в Ленинград, руководил по благословению митрополита Иосифа духовенством Каргопольского уезда Архангельской губернии, а в Петрограде совершал монашеские постриги.

С петроградскими иосифлянами были в непосредственном контакте прервавшие общение с митрополитом Сергием следующие архиереи: Глазовский Виктор (Островидов), Яранский Нектарий (Трез-

105

127

132

винский), Козловский Алексий (Буй), Никольский Иерофей (Афонин), Майкопский Варлаам (Лазаренко), Старобельский Павел (Кратиров), Бахмутский Иоасаф (Попов).

В июле 1930 года к иосифлянам присоединился и епископ Ижевский Синезий (Зарубин), отошедший от митрополита Сергия после известного интервью митрополита об отсутствии гонений на Церковь в СССР. Епископ Синезий приехал в Ленинград, виделся с епископом Сергием за воскресным богослужением в храме Воскресения на Крови, а также и с епископом Василием (Докторовым) в храме Михаила Архангела. Позднее он выехал к митрополиту Иосифу в Моденский монастырь. Вернувшись в Ижевск, владыка Си-незий собрал священников и членов приходских советов местных церквей и, как показали позднее на следствии арестованные, убедил их «подписаться об отделении от митрополита Сергия и присоединении к митрополиту Иосифу». Вскоре епископ Синезий возглавил около ста приходов Нижегородской, Вятской и Оренбургской областей.

Связь с петроградским «центром» «периферийные» антисергианские общины и приходы продолжали сохранять и после арестов своих архиереев. В целом у петроградских иосифлян были установлены обширные связи с большим количеством приходов и общин из разных областей страны. В самой Петроградской епархии было шестьдесят семь иосифлян-ских приходов, в том числе двадцать один приход в самом городе. К иосифлянам присоединились также Старо-Ладожский женский монастырь, Свято-Троицкий Зеленецкий, Макарьевская пустынь под Люба-нью, Перекомский монастырь под Новгородом. Общее число иосифлянских, вернее, антисергианских приходов по стране могло достигать 2400-2700133.

Епископ Глазовский Виктор (Островидов), прервавший общение с митрополитом Сергием еще в декабре

1927 года, одним из первых установил связь с петроградцами. За ним последовала часть духовенства Вятки, Ижевска, Иранского, Котельнического, Слободского районов. К епископу Виктору также перешли несколько приходов и Усть-Клюкинский монастырь Пермской епархии. В следственных протоколах «вик-торовцы» неизменно назывались в числе первых лиц, состоящих в контрреволюционной организации «истинно-православных» или «иосифлян», непосредственно связанных с петроградским центром. Весной

1928 года, после ареста епископа Виктора, его вятские приходы перешли под управление епископа Димитрия, как и «викторовцы» Иранского, Кикнурско-го, Котельнического и целого ряда районов Нижегородской области.

«Связь с епископом Ленинградским Сергием и Димитрием была письменная. В 1929 году я писал епископу Димитрию о священнике села Гостева, которого община удаляла с прихода за нетвердость в ориентации, на мое письмо епископ предложил Фролову искать другой приход» (из показаний И. А. Попова).

«Постоянным епископом нашего округа является епископ Глазовский Виктор. После его ареста нашим округом руководили епископы Димитрий Гдовский, Сергий Нарвский. В настоящее время руководит благочинием свящ. Галицкий» (из показаний Н. С. Прахова123).

По свидетельству протоиерея Никифора Стрельникова, к епископу Сергию (Дружинину) «приезжали преимущественно из Вятской губернии, из приходов лица, находившиеся под руководством своих благочинных» и от них привозили просьбу о посвящении.

Владыка Сергий совершал постриги и рукоположения посланцев разных общин. В июне 1930 года он рукоположил во священника присланного из Углича протодиакона Михаила Зеленцовского. Регент Нико-ло-Песоцкой церкви Иван Мельников подтвердил позднее на следствии, что он 15 мая 1930 года «писал прошение от имени общины о посвящении протодиакона Зеленцовского в иереи и назначении его в Нико-ло-Песоцкую церковь». При аресте в 1931 году у священника Михаила Зеленцовского и архимандрита Власия (Щербакова), настоятеля Угличского Покровского монастыря, с 1928 года управлявшего Угличским викариатством по благословению высланного архиепископа Серафима (Самойловича), была изъята переписка с епископом Сергием (Дружининым).

Владыка Сергий рукоположил во иеромонаха еще одного угличского посланца, монаха Геннадия Крылова. Рукоположение было произведено летом 1930 года в храме Воскресения на Крови. Во время следствия иеромонах на вопрос, почему он поехал посвящаться в Ленинград, ответил: «Потому что я принадлежу к Истинно-Православной Церкви, епископ которой живет в Ленинграде. К Истинно-Православной Церкви принадлежит все духовенство г. Углича и района, и кроме ленинградского епископа и высланного епископа Угличского Серафима мы никого не признаем. Рукополагаться в Ленинград меня направила община Алексеевского монастыря»124.

Из Костромской области епископ Сергий рукоположил монаха Серафима (Борисова). Восемнадцатилетним юношей тот в 1924 году поступил в Железно-Боровский монастырь Буйского района, существовавший тайно под видом местной Железно-Боровской общины, духовником насельников был иеромонах Ио-асаф (Сазонов). В 1929 году монастырь был разорен, монахи арестованы и высланы из пределов губернии. Иеромонах Иоасаф из ссылки скрылся и перешел на нелегальное положение. Монах Серафим после закрытия монастыря поехал в Ленинград и поступил псаломщиком в Свято-Троицкую церковь в Лесном. В 1930 году епископ Сергий рукоположил его в сан иеродиакона. В ноябре 1931 года иеродиакон Серафим привез иеромонаха Иоасафа в Лесной, и тот после беседы с отцами присоединился к иосифлянам125 126. В 1932 году иеродиакон Серафим на допросах подтвердил:

«О задачах Истинно-Православной Церкви я узнал из личных бесед с Димитрием Гдовским, с коим меня познакомил архимандрит Макарий (тоже находится в ссылке), от коего я и узнал о существовании так называемой “ИПЦ"».

«Я лично слышал от Димитрия Гдовского и еп. Сергея Дружинина, что к ИПЦ примыкает Вятская епархия, где имеется до ста приходов нашей ориентации, об этом мне также рассказывал иеромонах Варсоно-фий из Вятки. В Костромской епархии наших приходов как будто бы нет, но отдельные последователи имеются. За Иоасафом, по его словам, шло до 300 человек»'31.

Обращались к епископу Сергию и московские иосифляне после ареста епископа Серпуховского Максима (Жижиленко). По рекомендации настоятеля церкви Никола Большой Крест в Москве, иерея Измаила Сверчкова, к владыке Сергию приезжал иерей Александр Поспелов из поселка Сходня, когда там был закрыт храм. Владыка благословил отца Александра перейти на служение в московский иосифлян-ский храм. Летом 1930 года владыка Сергий рукоположил во священника тверского диакона Василия Шишканова и направил его в Троицкий собор Серпухова.

В это же время из Харькова епископ Павел (Кра-тиров) присылал к епископу Сергию двух кандидатов на рукоположение в священство. Вполне вероятно, что одним из них был иеродиакон Назарий (Конюхов), который впоследствии после неоднократных арестов продолжал тайное служение на протяжении нескольких десятилетий вплоть до 1975 года127. Сохранилась ставленническая грамота о рукоположении иеродиакона Назария от 23 июня 1930 года, подписанная епископом Сергием: «Известного ради свидетельства яко он на степень иеромонашества рукоположен и нами благословлен, дадеся сия наша архиерейская грамота, рукою нашею подписанная и печатью нашею утвержденная».

Владыка Сергий также назначал священников на приходы. Так, архимандрит Никон был послан им в Красное Село на место арестованного священника Николая Телятникова. В Тайцы владыка направил иеромонаха Варсиса на место арестованного в ноябре

1929 года священника Петра Белавского. В село Уторгоши Лужского уезда послал иеромонаха Варсо-нофия. Сельским приходам владыка Сергий уделял особое внимание. По его словам, положение в деревне у них неоднократно обсуждалось с архиепископом Димитрием и священниками Василием Верюжским, Николаем Прозоровым, Иоанном Никитиным, и они скорбели, что там очень мало иосифлянских приходов. Решено было как можно больше вести работу в деревенских церквях «для объединения вокруг них и воспитания крестьянства в нашем истинно-православном духе», поскольку «почва для этой работы есть, т. к. проводимые в деревне раскулачивание и коллективизация, закрытие церквей, непосильные налоги породили среди крестьян озлобленное отношение к Советской власти». Для этого решили «посылать стойких пастырей, главным образом монахов, которые бы своей праведной жизнью, не щадя себя, могли бы объединить вокруг церкви преданных Церкви людей».

Однако, по словам владыки Сергия, на такую работу «охотников было мало, боялись арестов». Так, рукоположенный владыкой для Вологодской губернии иеромонах Нил отказался туда поехать. Случалось всякое, например «за получением прихода» приехал к владыке Сергию некий иеромонах Василий, «тип “юродивого” странника, родом из крестьян Пензенской губернии»:

«Посвятил его в иеромонахи проживающий в Казани в высылке епископ Нектарий, который тоже вошел в общение с митр. Иосифом. Я, по указанию епископа Сергия Дружинина, обучал его службам, также и Сергий Боголюбов летом 1930 года, но ввиду полной его умственной неспособности для какой-либо роли в контрреволюционной организации — ему было отказано в приходе епископом Сергием, и этот "иеромонах" Василий уехал к себе на родину, насколько помню, в город Козлов Пензенской губ.» (из показаний протоиерея Никифора Стрельникова»)128.

Совершал владыка Сергий и хиротонии священников для тайного служения. Так, в сентябре 1930 года в Стрельнинской церкви Спаса Преображения был посвящен в сан «негласного» священника Никифор Стефанов. Служил он, по его словам, «один раз в пятидневку, т. е. в выходной день от службы на Октябрьской железной дороге при стройконторе 3-го класса в качестве сторожа». На службе не знали, что он священник, так как свой сан иерей Никифор «тщательно скрывал».

Тогда же, осенью 1930 года, епископ Сергий рукоположил в иеромонаха Иоанна Шустина, уроженца Петербурга, принявшего монашество еще до революции, в Оптиной пустыни. В своих показаниях на допросе Иоанн Шустин подтвердил: «После рукоположения определенного места не получил, а был предназначен служить тайно. Совершал тайные богослужения, молебствия, приобщал больных и т. д. у граждан в разных местах города и его окрестностей. Ни одного адреса и лиц не помню... В общем, не скажу, т. к. это наша тайна... Одним словом, куда меня звали, туда я и шел выполнять свой долг служителя Церкви истинного православия»129.

И все же, несмотря на все эти рукоположения и назначения, при епископе Сергии, как показал на следствии протоиерей Никифор Стрельников, не было уже такой «рьяной деятельности» иосифлянской организации, как «во времена епископа Димитрия»:

«Контрреволюционные кадры организации пополнялись, но не увеличивались. Новых воссоединений отдельных контрреволюционных приходов или отдельных лиц при епископе Сергии и через него не было, кто воссоединялся, те ехали к самому митрополиту Иосифу. За разрешением каких-либо вопросов из других мест обращались уже не в Ленинград, а к самому митрополиту Иосифу, иногда к его доверенному лицу протоиерею Советову».

Так, представитель киевских священников Андрей Бойчук в марте 1930 года ездил к митрополиту Иосифу, а в Питере только «мельком заходил в собор, не оставшись в нем служить с еп. Сергием, считая его “красным”». Так же себя повел иеромонах Фотий (Солодов) из Твери. Такое положение объясняется отчасти тем, что не признавала епископа Сергия часть петроградских иосифлян. Это был серьезный конфликт, возникший сразу же после ареста архиепископа Димитрия. Вот что рассказал об этом Никифор Стрельников на допросе в 1931 году:

«Крайние элементы организации потянули ее в подполье. Как среди посетителей храма, так и в среде духовенства произошло расслоение на настоящих “истинных” и на готовых к измене и отхождению. Сразу же в соборе Воскресения послышалась агитация, что теперь все православие погибло, что собор теперь уже “красный”, что епископ Сергий Дружинин “предатель”, что с ним оставшееся служить духовенство собора — я, прот. Сергий Боголюбов, прот. Василий Тулин, прот. Александр Советов, архимандрит Клавдий — “красные”, что в соборе благодати теперь нет, что молиться надо только на домах, что теперь “истинных” в церквах уже нет, т. к. все оставшиеся служить открыто “предались” и соединились с безбожниками. Такая агитация велась главным образом некоторыми монашками, приверженцами и почитательницами группы духовенства, отошедшей от епископа Сергия Дружинина и состоящей из прот. Викторина Добронравова, священника Николая Ушакова, прот. Алексея Вознесенского, священника Георгия Сафонова, священника Николая Васильева. Проводниками такой агитации являлись близкие к епископу Димитрию лица — Павел Морозов, Сергий Федоров (сапожник), которые сразу же прекратили ходить в собор, также служивший сторожем в соборе бывший иподиакон епископа Димитрия Петр Сазонов. Агитация на эту антисоветскую — под видом церковной — тему поддерживалась и президиумом членов “двадцатки" собора из сторонников и близких к епископу Димитрию лиц Колобкова, Сазонова, Ру-гина и Шенца. В этом отношении крайне антисоветски настроенные люди в организации стремились повлиять и на митрополита Иосифа, чтобы он поддержал тенденцию их уйти в подполье и своим духовным авторитетом одобрил этот конспиративный путь организации, отвлек массы от храмов, где они могут все-таки подвергаться действию советского наблюдения»130.

Следует с большой осторожностью относиться к этим показаниям протоиерея Никифора Стрельникова. И тем более к его показаниям в отношении протоиерея Александра Советова, назначенного настоятелем храма Воскресения вместо арестованного протоиерея Василия Верюжского. По словам Стрельникова, отец Александр якобы поддался вначале крайним тенденциям и в переписке с митрополитом Иосифом настроил владыку «дать позволение крайним элементам отходить от епископа Сергия Дружинина». Протоиерей Никифор также утверждал, что митрополит Иосиф епископа Сергия десятью «особыми заповедями-запрещениями лишил церковного управления».

На самом деле, судя по приобщенным к материалам следственного дела письмам, митрополит Иосиф действительно написал десять заповедей, которыми, однако, не «лишил», а ограничил епископа Сергия в церковном управлении131. Правда, в первых же «заповедях» было указано: «1. Не управляйте епархией и не создавайте никакого в ней управления. 2. Только служите и молитесь, а сверх сего — ничесоже». Очевидно, здесь было разное понимание самого «управления». Так, в десятой заповеди митрополит указал: «Если будут обращаться к Вам благословить то или другое намерение, решение духовенства или верующих, благословляйте — не как управитель, а как Святитель и молитвенник о спасении всех пастырей и верующих». Вероятно, владыка Сергий, в силу ли своего характера или по каким-то иным причинам, допускал не «святительские» методы управления132, кроме того, он вызывал много нареканий награждениями, какими-то обещаниями и угрозами запрещений133.

Как видно, заповеди, при исполнении которых, по мнению митрополита Иосифа, должно было все уладиться между епископом Сергием и недовольными им, относятся лишь к личным качествам владыки и не касаются никаких других принципиальных вопросов. Что касается «позволения отходить от епископа Сергия», которое, по словам Никифора Стрельникова, митрополит Иосиф «сначала дал крайним элементам», то это явно не соответствовало действительности. 16 июля 1930 года в официальном ответе пастве владыка Иосиф писал134:

«Исконный враг рода человеческого, ищущий нашей погибели, посеял среди нашего малого стада злое семя смуты и разделения.

К утверждению и наставлению сомневающихся, колеблющихся и не могущих разобраться в потёмках посеянного раздора, отвечая на вопросы, ко мне обращенные, сообщаю ясно и определенно:

1. Никого я не благословлял, не благословляю и не могу благословлять ни на какие раздоры и разделения, обособленные от наших храмов Богослужения.

2. Ни в малейшей степени не следует считать достойнейших моих собратий Еп. Сергия (Нарвского) и Василия (Каргопольского) отступившими в чем-либо от чистоты православия. Я — с ними, и они — со мною. Значит: те, кто не с ними, те и не со мною.

3. Храм Воскресения на Крови и другие ему единомысленные считаю единственно достаточными и благодатно действенными для сообщения со Христом Спасителем нашим, в Котором единственная в мире сем сладость, мир, радость и утешение».

А в личном письме кому-то из протоиереев еще весной 1930 года, сообщив о передаче епископу Сергию десяти заповедей, митрополит Иосиф подчеркнул:

«Мой совет и смиреннейшая просьба ко всем Вам: после принятия Владыкой Сергием этих заповедей прекратите всякую травлю на него. Служите и молитесь с ним, простив его погрешности и за свои испросив у него прощения».

Владыка Сергий в ответном письме митрополиту писал:

«Ваше Высокопреосвященство, Высокопреосвященнейший Владыко Митрополит Иосиф,

Получил сегодня Ваше письмо. Подчиняюсь Вам во всем. Свой долг пред св. Церковью исполнил до конца. Со спокойной совестью, согласно Вашего повеления и благословения, отхожу теперь в сторону от всех церковных дел... Дай Господи, чтобы это только послужило на пользу. Если же смута церковная не уляжется, то я пред Богом чист, а за всю разруху пред св. Церковью и народом ответят те, кому Вы вверились.

Испрашивая Ваших святых молитв, с глубоким моим высокопочитанием имею честь пребывать Вашего Высокопреосвященства милостивого Архипастыря нижайший послушник

Сергий Дружинин Епископ Нарвский»135 136.

Однако очевидно, что не только личные качества владыки Сергия были основной причиной отхода от него той части духовенства и мирян, о которых говорил протоиерей Никифор Стрельников. Митрополит Иосиф в своих показаниях 23 сентября 1930 года упоминает о приезде к нему вдовы протоиерея Феодора Андреева, Натальи Николаевны, которая была удручена последним расколом, происшедшим в связи с регистрацией «двадцаток», «вследствие чего духовенство в лице Викторина Добронравова, Алексея Вознесенского, Николая Ушакова, Николая Васильева и других отошли от епископа Сергия Дружинина и Василия Докторова и прекратили служение в церквах, принявших регистрацию»147. Протоиереи Викторин, Алексей и Николай сами приезжали к митрополиту Иосифу по этому вопросу и, как показал владыка, «получили упрек за излишнюю ревность не по разуму и совет — не упорствовать в своем самочинии, останавливать своих духовных чад от распространения слухов о храме Воскресения, который будто бы нельзя посещать, как зарегистрированный, и самим не удаляться от него и служащих в нем». Далее он продолжал:

«В своих разговорах они хотели меня убедить осудить перерегистрацию “двадцаток", но я был против их предложения и говорил, что раз эту регистрацию требует гражданская власть, то ее нужно производить, и был более согласен с предложением Марии Петровны Березовской, которая, приехав ко мне по этому же делу, в пункты регистрации внесла оговорки, и я тогда же эти оговорки одобрил. Отказ от благотворительности Церкви может быть допущен только в противоречии с нашими церковными правилами»148.

Мария Березовская, председательница «двадцатки» храма Воскресения, дважды — в марте и июле 1930 года — ездила к владыке Иосифу в Моденский монастырь, привозила и письмо Никифора Стрельникова. 15 июля 1930 года епископ Сергий поручил протоиерею Никифору Стрельникову отправить протоиерею Викторину копию приведенного выше письма митрополита Иосифа с ответами на вопросы. Отправляя письмо отцу Викторину, протоиерей Никифор написал следующее:

«Ваше Высокопреподобие,

Глубокоуважаемый Дорогой Батюшка Викторин!

Получено письмо от владыки митрополита Иосифа, касающееся Вашего отношения к православным храмам, единомысленным с Кафедральным собором Воскресения Христова на Крови, их клирам и двум преосвященным нашей ориентации, Сергию (Нарвскому) и Василию (Каргопольскому).

Содержание письма владыки митрополита Иосифа обязывает как лично Вас, так и Вашу группу дать определенный и окончательный ответ относительно дальнейшего Вашего отношения как к самому владыке митрополиту Иосифу, так и всем единомысленным с ним и им окормляемым.

По благословению преосвященного епископа Сергия (Нарвского) содержание письма владыки митр. Иосифа, <неразб.> чьи копии при сем и прилагаются. При сем также по его просьбе я присовокупляю, что нежелание Вашего примирения с ним и евхаристического общения в святой молитве с ним (еп. Сергием) и со всеми, не порывающими с еп. Сергием канонической общности, а также — молчание Ваше и игнорирование последнего слова самого владыки митрополита Иосифа (письма его при сем прилагаются в копии) будет после сего последнего предупреждения понято как полное и окончательное нежелание иметь с Вашей стороны единомысленного во Христе братства, любовного о Господе единства как с главою нашим владыкою митрополитом Иосифом, так и со всеми нами, кои им окормляются.

Ближайшим сроком Вашего отношения к письму владыки митр. Иосифа преосв. Сергий благословляет определить недельный срок со дня получения сего письма, после коего, в случае Вашего игнорирования воли владыки ми-троп. Иосифа о прекращении церковного раздора пред православными верующими христианами нашей ориентации будет открыто отношение к Вам владыки митрополита Иосифа на основе его сего письма».

«* * *

Дорогой Батюшка Викторин!

С глубокою скорбью писал я Вам вышеизложенные строки официального делового письма.

А теперь по-братски, от всей души, преданной Вам глубоко и духовно, уважающий Вас и постоянно в убогих молитвах пред Господом благодарно воспоминающий Вас и желающий впредь всегда и всегда навеки духовно не расторгаться, а еще проникновеннее родниться и единиться во Господе и Спасителе нашем Сладчайшем, хочется от всего существа убогой любящей Вас души попросить погасить раздор, примириться и не делать распрей.

Да поможет Вам Господь в этом.

Любящий Вас о Господе

Протоиерей Никифор Стрельников.

1930 г. июля 15 дня»149.

Неизвестно, достигло ли своей цели это письмо, и ответил ли на него протоиерей Викторин, так как 19 сентября 1930 года он был уже арестован. На допросах он подтвердил, что после того, как была закрыта его Никольская церковь на Петровском острове, он служил в церкви на Пискаревке. Но в апреле 1930 года он ушел из нее, так как «“двадцатка” не слушала своего настоятеля Николая Ушакова в деле перерегистрации прихода».

«Я был против того, чтобы “двадцатки" регистрацию проводили без оговорок, изданного на этот счет Советской властью узаконения. Пискаревская церковь, в которой я служил после закрытия церкви на Петровском, слишком поспешно приняла регистрацию без всяких оговорок изданного узаконения. Я и другое духовенство поэтому и прекратили в ней служение»137.

«В подполье уходить не собирался. До сего дня жду и буду ждать впредь, что ходатайство прихожан нашего храма на Петровском будет удовлетворено в положительном для них смысле (обещано ВЦИК’ом в конце сентября или в начале октября сего года пересмотреть ходатайство об открытии церкви)»138.

Вопрос о перерегистрации встал еще при архиепископе Димитрии и незадолго до его ареста был предметом обсуждения на последнем собрании духовенства в конце сентября или начале октября 1929 года. На этом собрании, состоявшемся на квартире владыки Димитрия, присутствовали: священники Василий Ве-рюжский, Иоанн Никитин, Алексей Кибардин, Сергий Тихомиров, Никифор Стрельников, Михаил Рождественский, Сергий Баташев, Филофей Поляков, Димитрий Кратиров, Викторин Добронравов, Николай Прозоров. Позднее к собравшимся присоединились члены президиума «двадцатки» храма Воскресения на Крови Михаил Иванович Сазонов, Николай Александрович Колобков и Иван Дмитриевич Ругин. После прочтения текста закона большинство присутствующих высказалось за перерегистрацию. Возможно, протоиерей Викторин и тогда не вошел в это «большинство», а возможно, потом изменил свое мнение.

Интересно отметить, что на том же последнем собрании у архиепископа Димитрия обсуждался вопрос о конфликте в среде иосифлян. Владыка Димитрий прочитал тогда письмо митрополита Иосифа, который, по свидетельству протоиерея Никифора Стрельникова, «призывал всех членов организации объединиться и прекратить всякие раздоры... Конкретной мерой к объединению и прекращению ссор внутри... иосифлянской организации протоиереем Верюжским было указано на необходимость примирения членов президиума «двадцатки» с епископом Сергием (Дружининым), которого указанные члены «двадцатки», почитатели архиепископа Димитрия, лишали возможности служить в соборе Воскресения». Протоиерей Иоанн Никитин также говорил о необходимости прекращения конфликтов, и все присутствующие согласились с ним.

Таким образом, уже тогда были какие-то серьезные разногласия у владыки Сергия с частью иосифлян. Из-за чего они возникли, непонятно. Серьезное столкновение членов «двадцатки» с епископом Сергием вновь произошло после ареста архиепископа Димитрия. Об этом они сообщили митрополиту Иосифу в письме, которое отвезла ему Наталия Андреева, вдова протоиерея Феодора Андреева. На допросе председатель Приходского совета Михаил Сазонов показал:

«Я писал, что епископ Сергий Дружинин нарушает каноны, что он перестает сохранять истинное православие и намерен служить в тех церквях, в которых нарушили правила нашей группы, т. е. выбрали патент на продажу свечей. Наша же группа от выборки патента отказалась, т. к. считает, что выборкой требуемого Сов. властью патента церковь превращается в дом торговли139. О предполагаемой поездке епископа Сергия служить в одной из таких церквей, а именно на Охте в Грузинской церкви, я и Колобков, узнав об этом, потребовали от епископа Сергия, чтобы он продолжал вести линию, взятую епископом Димитрием, и ни в коем случае не нарушал взятого епископом Димитрием направления. Епископ Сергий был с нами груб, вследствие чего я вместе с Шенец и Колобковым составили письмо, собрали денег и послали к митрополиту Иосифу Наталию Николаевну Андрееву»140.

Вероятно, вопрос о патентах на продажу свечей был принципиальным. Интересно, как ответил на него митрополит Иосиф на допросе 5 октября 1930 года:

«Распоряжения Советской власти и ее мероприятия в отношении церковной политики (налоги на духовенство, выборка патентов и т. п.) считаю для себя обязательными, как гражданский долг, поскольку они не простираются на существо веры. Если в вопросе о выборке патентов у меня одно время были колебания, то они объяснялись большими смущениями среди верующих, эти смущения вызывали у меня опасения увеличить их и произвести большой соблазн в народе. Долгое время я держался в стороне от этого

вопроса, предоставляя его решать самим верующим. И тогда, когда эти верующие без соблазна среди себя приходили к решению выбирать патенты, я не возражал и не считал их за это нарушившими чистоту веры»154.

Однако при этом же митрополит написал письмо священнику Николаю Ушакову, который ушел из своей церкви Грузинской иконы Божией Матери на Охте, отказавшись служить именно из-за того, что Приходский совет выбрал патент на свечи. На допросе по поводу письма, в котором владыка Иосиф благодарил отца Николая «за твердую и решительную борьбу со всякими “уклонами” и “покраснениями”», митрополит объяснил: «“Покраснение” — это нарушение устоев Церкви, и обновленцев, и сергиевцев я считаю “красными”».

Тем не менее позиция митрополита Иосифа была чужда крайностям. Он проявлял рассудительность и индивидуальный подход в каждом отдельном вопросе. Вероятно, неимоверно трудно было найти правильное решение во множестве самых разнообразных ситуаций, которые возникали у иосифлян. И сколько нужно было мудрости, чтобы, с одной стороны, не отступить и сохранить истинное православное исповедание пред лицом наступающего безбожия, а с другой — не поддаться неразумной ревности, не скатиться к сектантству и не подавать повод для обвинений в контрреволюции со стороны богоборческих властей. Митрополиту удавалось разрешать возникавшие между иосифлянами разногласия, улаживать конфликты, грозившие серьезными разделениями и расколами. Вероятно, причиной разногласий были не только личные столкновения, но и до конца не разрешенный вопрос о взаимоотношении Церкви и советского государства.

Между двумя крайними позициями — всецелого одобрения и благословения безбожной власти и полного ее неприятия, как власти антихристовой, — были разные степени «политической лояльности», из-за которых и могли возникать разногласия и распри. Иосифляне, занимавшие крайнюю позицию категорического «неприятия», вызывали неодобрение у тех из них, кто не был согласен с этой позицией. А в свою очередь эти «крайне категоричные иосифляне», по определению протоиерея Никифора Стрельникова, «поклонники» архиепископа Димитрия, подозревали несогласных «в недостатке твердости». И хотя эти подозрения впоследствии подтвердились в отношении некоторых из клириков, но в целом разногласия возникали в большей степени по недоразумению.

Так было и с владыкой Сергием (Дружининым). Как показал на допросе диакон Кирилл Иванов: «После ареста архиепископа Димитрия все были удивлены, что аресту не подвергся епископ Сергий Дружинин, считали, что он продался ГПУ. Поведение еп. Сергия еще больше усиливало это подозрение. Однажды, будучи у нас на Петровском Острове, он сказал, что он несколько раз был вызываем в ГПУ, и тут же стал настойчиво просить Добронравова быть его помощником. Все стали подозревать, что это он делает по подсказке ГПУ, и его стали бояться»155. Таким образом, владыку Сергия не просто подозревали «в недостатке твердости», но даже считали «предателем», а некоторые называли его «красным» и не пускали служить. Однако вскоре все недоразумения рассеялись. После ареста, в тюрьме, владыка проявил такое мужество, что смелостью и откровенностью на допросах превзошел самых рьяных своих бывших противников. 141

В тюрьме под следствием


Епископ Сергий был арестован 7 декабря 1930 года по стандартным обвинениям «в контрреволюционных преступлениях»142. Несомненно, владыка ждал ареста. К тому времени гонения все нарастали, многие храмы, в том числе и храм Воскресения на Крови, были закрыты, аресты иосифлянского духовенства и мирян производились по всей стране. Арестовали владыку в доме Мельникова на станции Володарской, где он проживал последние годы, и доставили в Дом предварительного заключения на Шпалерной улице (ДПЗ). Обстоятельства ареста и дальнейшего пребывания владыки в тюрьме неизвестны. Но представление об этом можно составить по воспоминаниям других арестованных. Вот яркое свидетельство молодой ио-сифлянки Валентины Ждан, арестованной и осужденной по тому же делу. В течение последних месяцев 1930 года, узнавая о новых арестах, она понимала, что дни ее сочтены. Ощущая свою обреченность, Валентина дорожила каждой возможностью побывать на службе в оставшихся незакрытыми последних иосиф-лянских храмах. Так и тем декабрьским вечером:

«Возвращаясь после всенощной и еще поднимаясь по лестнице, я вдруг остро ощутила, что и мой час настал. Я спешно поставила греть воду, чтобы помыть голову, но было уже поздно. Звонок в дверь, обыск, “черный ворон” — и меня увезли... внутренняя тюрьма при ГПУ на

Шпалерной улице (теперь улица Воинова). Там принимала меня казавшаяся очень сердитой и крикливой надзирательница, прозванная “бабкой”. Когда она дежурила, ее крик раздавался во всех коридорах. Последовал обычный при приеме тщательный обыск, во время которого раздевают догола. “Снимай крест”, — скомандовала она. Я взмолилась: “Оставьте крест”. “Снимать, не разговаривать”, — сердито закричала она. Кончив записи, бабка повела меня, как будто забыв про крест, и я вошла в ворота тюрьмы, ликуя, что крест остался на мне.

Привели меня в общую камеру, рассчитанную на 15— 17 человек, в которой находилось 45 арестантов. В камере была своя староста, и соблюдалась строгая дисциплина при размещении людей. Новички укладывались на небольшом свободном участке возле унитаза и потом, по мере освобождения мест, продвигались дальше, старожилы достигали кровати. Я добралась до кровати, вернее, доски, положенной на выступы между двумя кроватями, через два с половиной месяца, перед переводом в одиночку. Но не это было страшным. Страшным было горе и страдание невинных людей, матерей, оставивших дома грудных детей, людей, виновных только в том, что они родились у неподходящих родителей. Сидели в камере и уголовницы, но их было меньшинство, а в основном там томилась петроградская интеллигенция, люди большой культуры духа, в присутствии которых, несмотря на их обычную сдержанность и непритязательность, уголовники и малокультурные обитатели не смели ни выругаться, ни хамить, чувствуя их духовное превосходство и невольно подчиняясь ему»15'.

Через два с половиной месяца Валентину перевели в одиночную камеру, и после этого начались допросы. Судя по материалам следственного дела, и епископа Сергия после первого допроса в день ареста также почти два месяца не допрашивали. Лишь 13 января 1931 года ему было объявлено постановление «О мере 143 пресечения». В качестве «меры пресечения способов уклонения от следствия и суда» указывалось «содержание под стражей в ДПЗ по I категории», то есть владыка содержался в одиночной камере144. То же самое было принято в отношении епископа Василия (Докторова), который также был арестован 7 декабря 1930 года, правда, допрошен на следующий день и еще 9 декабря. Но затем и его допросы возобновились лишь в феврале 1931 года.

В это время раскручивалось следствие по новому групповому делу иосифлян. В «Обвинительном заключении» оно значилось как «дело по обвинению Дружинина Ивана (Сергия) Прохоровича, Докторова Владимира (Василия) Ивановича и др. в числе 75 человек». Вместе с владыками Сергием и Василием по этому делу было арестовано 89 человек, из них более сорока клириков и двенадцать монашествующих, осуждено 74 человека, в отношении одиннадцати человек дело было прекращено за отсутствием состава преступления159, в отношении двоих — за их смертью во время следствия, в отношении еще двоих — материалы дела были выделены в особое производство.

Первыми были арестованы еще в августе 1930 года — настоятель единоверческого Никольского храма Алексей Шеляпин и в сентябре — протоиерей Викторин Добронравов. Основные аресты духовенства Петроградской епархии были произведены 27-28 декабря. Как значилось в «Обвинительном заключении»: «Полномочным Представительством ОГПУ в ЛВО был вскрыт и 27-го декабря 1930 года ликвидирован существовавший с 1928 года в Ленинграде церковноадминистративный центр Всесоюзной монархической организации церковников “Истинно-православных”»160 — и отмечено, что «частичная ликвидация» этого центра была проведена в 1929-30 годах. Имелось в виду первое групповое дело, по которому были арестованы архиепископ Димитрий (Любимов) и другие клирики и миряне.

В январе 1931 года к следствию по делу были привлечены клирики церкви села Лебяжье, иерей Иван Лебедев и диакон Андрей Драгунов, клирики со станции Вырица — Пафнутий Акиншин и Георгий Преображенский, клирики из Стрельнинской церкви: Варсис Виноградов и Никифор Стефанов, а также служивший в разных иосифлянских храмах архимандрит Александр (Пляшкевич), прибывший из Ростова 145 146 по приглашению епископа Сергия. 22 апреля 1931 года проведены последние аресты — в ДПЗ на Шпалерную были доставлены настоятель Александро-Невской церкви в Тайцах иеромонах Никодим (Лаврешов) и еще большая группа иосифлянских, по выражению чекистов, «бесприходных и бродячих попов», а также монахов и мирян из разных социальных слоев. Все они обвинялись как «участники контрреволюционной монархической церковной организации “Истинноправославные”». Целью этой организации, как утверждало следствие, было следующее:

«Организация, состоящая из светских и церковных лиц, ставила своей задачей решительную борьбу с Сов. властью с целью ее свержения и восстановления монархического строя».

История организации излагалась по стандартному образцу. Приведем выдержки из «Обвинительного заключения»:

«Борьба против Соввласти со стороны Православной Церкви с начала Октябрьской революции нашла прежде всего свое отражение на деятельности церковного Собора 1917—18 годов. Контрреволюционные силы пытались еще на Поместном Соборе использовать Церковь в борьбе с пролетарской революцией.

На избранного на Соборе Патриарха к.-р. церковники смотрели не только как на главу Церкви, как на церковный центр, но и как на главу нации, пытаясь под знаменем патриаршества объединить к.-р. силы.

Эта борьба сказалась в первый период деятельности Патриарха Тихона и особенно в период изъятия церковных ценностей в 1921—22 годах.

Внутри так называемой “Тихоновской" Церкви сохранились наиболее непримиримо настроенные к Сов-власти круги мирян, духовенства и иерархов, монархистов по убеждениям и связанных с к.-р. монархическими организациями, которые пытались и после покаяния и осуждения Патриархом Тихоном своей к.-р. деятельности сохранить прежнее к.-р. направление церковной политики, не мирились с происшедшей социальной революцией и пытались толкнуть Церковь на путь борьбы с Соввластью.

Одной из таких влиятельных церковно-монархических групп являлась часть ленинградского духовенства и мирян, объединенных вокруг собора Воскресения на Крови, который в период времени 1923 —27 годов приобретает в Ленинграде значение центра самого крайнего, реакционного направления среди духовенства “Тихоновской” ориентации.

Еще до возникновения организации “Истинно-православных” группа пыталась сдвиги в настроении части духовенства Ленинграда в духе идей, выраженных митр. Сергием в его Декларации 1927 года, возвратить на контрреволюционную “Тихоновскую” платформу. Один из видных впоследствии деятелей организации священник ВЕРЮЖСКИЙ, занимавший в группировке руководящее положение, пытался единоличной поездкой в 1926 году к митр. Сергию добиться назначения в Ленинград митр. Иосифа (ПЕТРОВЫХ), как одного из реакционнейших иерархов. Предполагалось, что митр. Иосиф в Ленинграде сыграет роль преграды прогрессивным настроениям духовенства.

Выступление митр. Сергия с его Декларацией (1927 г.) послужило только толчком к отколу от него и от возглавляемой им Церкви этой наиболее непримиримой, агрессивно-антисоветски настроенной части иерархов, духовенства и мирян и к ее последующему оформлению в виде к.-р. монархической организации церковников “Истинно-православных”.

Из упоминаемой выше группы ленинградского духовенства сложился вскоре церковно-административный центр организации, так как в Ленинграде, в кафедральном соборе Воскресения на Крови имели место своего пребывания временно митр. Иосиф и постоянно архиепископ Димитрий ЛЮБИМОВ, епископы Сергий ДРУЖИНИН и Василий ДОКТОРОВ — церковные вожди к.-р. организации “Истинного православия”».

Интересно отметить, что «история возникновения организации» почти дословно совпадает с текстом «Обвинительного заключения» по центральному делу «Всесоюзной контрреволюционной монархической организации “Истинно-православная Церковь”», которое в это же время разрабатывалось в Москве. По этому центральному делу были привлечены к следствию митрополит Иосиф (Петровых), архиепископ Димитрий (Любимов), епископ Алексий (Буй), киевский священник-иосифлянин Анатолий Жураковский, ряд московских священников и активных мирян из научной интеллигенции. Одну из ведущих ролей в этой организации чекисты отводили М. А. Новоселову, являвшемуся, по их определению, «одним из идеологов и организаторов движения “истинно-православных”» и создателем политического центра организации в Москве, а затем и церковно-административного центра в Ленинграде:

«В Ленинграде НОВОСЕЛОВ вступает в тесную связь с группировкой “Тихоновцев", объединяемых храмом Воскресения на Крови”, подчиняет своему влиянию наиболее агрессивно-антисоветски настроенных представителей этой группировки, убеждает их встать на путь нового к.-р. выступления под флагом Церкви и “духовного" возглавления к.-р. монархической организации церковников “истинно-православных”».

Приводимая далее в «Обвинительном заключении» по Ленинградскому делу характеристика основных руководителей церковно-административного центра также дословно повторяется позднее в материалах центрального дела:

«Руководители московского политического центра создали в Ленинграде влиятельный, спаянный общей ненавистью к Соввласти и готовый к борьбе за восстановление самодержавия церковно-административный центр организации “Истинно-православных”.

Вставшие во главе этого церковного центра иерархи являлись махровыми монархистами: митроп. Иосиф (ПЕТРОВЫХ), чьи церковно-политические взгляды ярко выражены в изданном им дневнике “В объятиях отчих”, напоминающем творения Иоанна Кронштадтского, церковного апологета монархизма; ар-хиеп. Димитрий (ЛЮБИМОВ), по показаниям самих обвиняемых, чтитель Иоанна Кронштадтского и его идеалов “Св. Руси”, православия и самодержавия; епископ Сергий (ДРУЖИНИН), бывший настоятель Сергиевой, придворной пустыни, бывший духовник в течение восемнадцати лет семьи Великого князя Константина Константиновича и королевы эллинов Ольги Константиновны — человек, преданный престолу и ненавидящий большевиков за расстрел царской семьи, и епископ Василий (ДОКТОРОВ), такой же монархист по убеждениям.

Остальной руководящий состав церковно-административного центра состоял из бывшего петербургского духовенства, приверженцев славянофильских идей и заложенных в их основах — самодержавия и православия».

Очевидно, что при составлении «Обвинительного заключения» следствие использовало главным образом рукописные признания протоиереев Василия Ве-рюжского и Никифора Стрельникова. Причем, помимо того, что их показания постоянно цитировались дословно, некоторые фразы из показаний протоиерея Василия приводились без кавычек в основном тексте документа. По свидетельству Валентины Ждан, следователь как-то сказал ей во время допроса: «Из всего привлекаемого по вашему делу духовенства только один Василий Верюжский еще может быть полезен»161. А о методах работы следствия заметил: «В каждом групповом процессе следователи ОГПУ сначала изучают всех привлекаемых по данному делу, нащупывая слабое звено, потом ударяют по этому звену, и тогда вся цепь рассыпается»162.

Валентина предполагала, что из всех привлекавшихся по делу сочли таким слабым звеном ее, и потому первый удар на нее и направили. Молодая двадцатипятилетняя девушка окончила экономический институт, изучала Маркса, жила в «главном штабе», как называлась у следователей квартира протоиерея Феодора Андреева, в Ленинград приехала из Киева, где у нее были связи с общиной протоиерея Анатолия Жураковского. Но, очевидно, не только она была «слабым звеном».

Следствию нужны были показания, подтверждающие основные обвинения в антисоветской контрреволюционной деятельности организации, и от обвиняемых требовали написать «роман» под названием «Монархическая контрреволюционная организация “Иосифляне”».

«Надо было написать, как собирались представители духовенства и интеллигенции, планировавшие реставрировать монархию, как готовились они пригласить из-за границы членов или родственников бывшей царской семьи. Следователь поучал меня: “Представьте себе, что на белом коне, под звон колоколов въезжает в Ленинград какой-нибудь Кириллович или Владимирович. Так вот, я не говорю о тех, кто будет организовывать их приезд или встречать их, — это явная контрреволюция; ни о тех, кто побоится встречать, но будет радоваться их появлению, сидя дома, — это тоже контрреволюция; но даже тех, кто не будет ни радоваться, ни встречать, но не выйдет, чтобы не допустить такого въезда, — политически грамотно в данный момент назвать контрреволюционерами”.

Исходя из таких соображений, создавались искусственные процессы с целью уничтожения духовенства, аристократии, интеллигенции — истинных носителей духовной культуры русского народа...».

«На все мои отказы от написания требуемого “романа”, следователь грозил: “Мы вас штурмом возьмем”. И начался штурм. Вызывали каждую ночь, иногда по несколько раз. Требовали подтверждения диктуемых показаний. Тяжело вспоминать. Хочу только сказать, что нельзя осуждать людей, которые выдают друзей, клевещут на себя. В застенке меняется психика. А ведь я была “молодежь”, к которой, по словам следователя, у нас “чуткое отношение”.

В то время уже арестовали моих отца и мать; шантажируя, чекисты говорили, что арестован и брат, грозя “изничтожить” его на торфяных работах. Убеждали, что судьба всех моих родных зависит от меня, и это было самое страшное. Я чувствовала, что, если они будут на этом играть, я не выдержу, но нельзя было показать, как это для меня страшно. И в один из таких моментов, когда мне говорили: “Пожалейте своих родных, они погибнут из-за вас”, я собрала все свои силы и цинично ответила: “Что мне их жалеть? Вы их взяли, вы их и жалейте”, и они отступили с родными. На себя я была готова принять все, что угодно, и говорила: “Спрашивайте обо мне, я вам все расскажу”, а мне отвечали: “О вас мы будем спрашивать у других, а вы должны дать сведения о ваших знакомых. У нас такой метод”. Требовали отказа от моих религиозных убеждений.

Я помню, в одну из таких ночей меня вели на допрос по каким-то подвалам. В здании шел ремонт. Бегали крысы. А я думала: лучше бы были пытки, тогда в физических страданиях можно было бы забыть о моральных муках, вызванных угрозами родным и чтением убийственных показаний друзей. Возвращаясь в камеру, я не в силах была добраться до кровати и падала на каменный пол. Моя соседка Ольга Степановна163 всегда дожидалась меня и нежно уговаривала: “Ушат крови тех людей, которых вы защищаете или не хотите назвать, не стоит одной вашей слезы”. Вот ее любимая присказка: “Апостол Петр отрекся, а потом покаялся и был принят. Вы можете уступить им, отказаться от своих убеждений, а потом покаяться. Вы что, считаете себя сильнее апостола Петра? Где же ваше христианское смирение?”».

На одном из допросов следователь сказал Валентине:

«Если бы вы знали, как хорошо ваше дело улеглось в наши планы, мы сами не ожидали такого успеха. Мы не верим ни в Бога, ни в черта, и нам не нужно, чтобы за нас молились, но нам надо было изъять “лучшую”, с вашей точки зрения, и наиболее опасную для нас часть духовенства. Мы понимали, что это опасное для нас духовенство не согласится с Декларацией митрополита Сергия. Результаты превзошли все наши ожидания. Мы выполнили план на 300 процентов. Мы изъяли почти все тело Церкви, оставили только костяк. Подождем, когда он обрастет, и изымем опять».

«Во время одной из ночных бесед следователь сказал: “Мы умеем уважать врагов. Вот епископ Сергий Дружинин прямо говорит: “Я не верю вам. Счастливой жизни на земле вы без Бога не построите”. Вот таких врагов мы уважа-ем”»164.

Показания владыки Сергия действительно поразительны. Следует отметить, что на первом допросе он повел себя более чем осторожно. Сразу заявил, что «не сочувствовал» тому, что «иосифо-дмитриевская организация» превратилась в антисоветскую, и что не отходил от нее только в силу «своей личной привязанности к епископу Димитрию и митрополиту Иосифу» и по каноническим причинам. При этом признал, что вначале все входящие в организацию говорили о расхождении с митрополитом Сергием по каноническим причинам, а впоследствии «уже обвинения шли в том, что он, Сергий, приспосабливается к Советской власти, власти безбожной, с которой надо всячески бороться, а не приспосабливаться к ней».

Однако спустя полтора месяца епископ Сергий не стал скрывать, что и сам разделяет подобные умонастроения. На допросе 17 февраля 1931 года владыка прямо заявил:

«Причинами, побудившими меня примкнуть к организации “истинно-православных”, возглавляемых ми-троп. Иосифом Петровых, явились мои взгляды в оценке политики Сов. власти по церковному вопросу. Оговариваюсь, что “истинно-православными” или защитниками истинного православия называли сами себя лица, примкнувшие к этой наиболее непримиримой церковной группировке. Я считал, что Церковь Советская власть стремится уничтожить, разрушает и издевается над святынями и что сама Православная Церковь не может оставаться безучастным зрителем всех этих мероприятий со стороны Сов. власти, а скорбит и должна бороться за свое существование. Однако сразу же после выступления группы иерархов Церкви против митрополита Сергия Нижегородского я не примкнул к ним, т. к. смалодушествовал».

Здесь, вероятно, владыка Сергий имел в виду свое колебание после запрета его в священнослужении Синодом митрополита Сергия 17/30 декабря 1927 года.

«После этого некоторые лица, как, например, св. Феодор Андреев, св. Василий Верюжский, архиепископ Димитрий Любимов, зная мое прошлое, мои взгляды, твердость в вере и православии, уговорили меня примкнуть к этой новой оппозиции. В этих беседах со мной означенные лица высказывали мне точку зрения “истинно-православных” на положение Церкви, взаимоотношение Церкви и Сов. власти и перспективы развития православия. Помню, что св. Феодор Андреев, отличавшийся большими познаниями в богословских науках и своим непримиримым отношением к Сов. власти, говорил, что Сов. власть является властью безбожной, разрушающей храмы и оскверняющей святыни, что Церковь не может стоять в

стороне от политики, а должна бороться с Сов. властью. Законной же властью, по словам Ф. Андреева, является та власть, которая стояла на защите православия, т. е. царская власть. Преосв. Димитрий (Любимов) внушал мне мысль “стоять в правоте Православной Церкви", отвергал Сов. власть как власть безбожную, сатанинскую, с которой необходимо Православной Церкви бороться, и придерживался тех же взглядов, что и св. Андреев в вопросе о законной власти, т. е. считал понятия “Православие и Русь" неотделимы, и законной властью может быть только царская власть. Аналогичных взглядов придерживался и св. В. Верюжский, который со мной еще беседовал о “неканоничности" поведения ми-троп. Сергия. В результате этих уговоров и по собственному убеждению я примкнул к организации “истинно-православных" в конце 1927 года»147.

На другом допросе спустя неделю владыка Сергий добавил:

«К “истинно-православным" я примкнул сознательно и вот почему: Советская власть безбожная, а раз она безбожная, она недолго просуществует. Поддерживать безбожную власть — это стать самому безбожником. Митрополит Сергий в своей декларации поддерживал Советскую власть и повел Церковь Христову по ложному пути на погибель. Нужно было как-то спасать Православную Церковь, и я после нескольких бесед с архиепископом Димитрием (Любимовым), священниками Никитиным, Верюжским, умершим Андреевым сознательно перешел к этой группе духовенства, чтобы вместе с ними встать на защиту истинного православия и, если потребуется, — умереть.

Истинное православие может существовать только при монархе. Только он один может восстановить мир и любовь, только монархический строй может

восстановить порядок в разоренной России и возможность Церкви процветать на погибель всех гонителей Православной Церкви. Своих убеждений я не скрывал и старался в этом духе воспитывать верующих».

Можно представить, как удивляли и вместе с тем радовали следователей подобные откровенные заявления. Владыка не писал «роман», а просто высказывал свои убеждения, но они как нельзя лучше укладывались в чекистский сюжет «контрреволюционной монархической организации». Недаром в «Обвинительном заключении» подчеркивалось, что «о политическом лице организации достаточно исчерпывающе говорят сами обвиняемые», и далее дословно приводились показания епископа Сергия. Более того, владыка как будто специально давал повод для обвинений. Так, на упомянутом допросе 23 февраля 1931 года он добавляет:

«Будучи несколько лет духовником Великих князей (Константиновичей), я питал себя уверенностью, что с гибелью Советской власти я буду опять духовником оставшихся в живых Константиновичей. Года три тому назад я получил от Гавриила Константиновича из-за границы поклон. Поклон он передал через одного певчего церкви Воскресения на Крови, который ездил за границу вместе с капеллой. Не отрицаю того, что, говоря о скорой гибели Советской власти, я говорил своим духовным чадам: “Терпеть осталось недолго, вернется время, когда мы вновь будем разъезжать на царских автомобилях".

Листки о пришествии антихриста я действительно давал читать, раздавая, я говорил, что настали времена гонений на веру православную, что переживаемое нами время — время гонений и антихриста. Листки эти сохранились старого дореволюционного издания у меня среди книг».

Казалось бы, к чему так откровенничать с заклятыми врагами? Не лучше ли было скрыть свои взгляды и тем самым избежать обвинения в политических преступлениях? Но владыка Сергий, вероятно, понимал, что бесполезно доказывать свою аполитичность или лояльность к безбожной власти, для которой само существование верующих людей, и тем более священнослужителей, уже являлось ярой контрреволюцией, то есть политическим преступлением. Возможно, в преодоление своей осторожности на первом допросе, которую владыка мог расценивать как проявление «малодушия» пред богоборцами, он решил не кривить душой и говорить им все, что он о них думает. Особенно примечателен допрос владыки 3 марта 1931 года148.

«Будучи 20 лет духовником Великих князей, я был целиком предан им. Государя я считал и считаю помазанником Божиим, который всегда был с нами, с нами молился и вместе с нами вел борьбу с хулителями Церкви.

За его убийство, за убийство наследника я ненавижу большевиков и считаю их извергами рода человеческого. За кровь помазанника Божьего большевики ответят.

За все то, что большевики совершили и продолжают совершать, за расстрелы духовенства и преданных Церкви Христовой, за разрушение Церкви, за тысячи погубленных сынов Отечества большевики ответят, и русский православный народ им не простит. Я считаю, что у власти в настоящее время собрались со всего мира гонители веры Христовой.

Русский православный народ изнывает под тяжестью и гонениями этой власти.

Стремление Советской власти посредством коллективизации, устройства колхозов спасти свое положение не пройдет. Крестьянство политикой Совласти недовольно. О настроениях крестьянства я знал от приезжающего в Ленинград духовенства для посвящений.

В наши задачи входила обязанность разъяснять верующим, что Советская власть, как власть безбожная, недолго просуществует. Я и мои единомышленники считали, что истинное православие чрез Церковь приведет разоряемую большевиками < Росси ю> к нашей победе, к победе над врагами и гонителями веры православной».

На последних допросах владыка Сергий подробно рассказывал свою биографию, также не скрывая свои симпатии к Великим князьям и императору Николаю II. Он подчеркивал, что «факт отречения государя встретил с огромным сожалениям, скорбя за помазанника Божьего». Также и в отношении Октябрьской революции он прямо заявил:

«Я воспринял ее как тягчайшее бедствие для страны, означающее безвозвратную гибель прежней России. Со всеми антисоветскими выступлениями Поместного Церковного Собора 17— 18 гг. и Московской патриархии я был солидарен. В момент изъятия церковных ценностей я стал на позиции Патриарха Тихона и считал, что достояние церковное должно быть нерушимо и изъятие церковных ценностей явилось актом грубого насилия и произвола со стороны Соввласти.

Мне жаль было Тихона за его раскаяние пред Сов-властью, и я считал, что Тихон проявил больше уступчивости, чем полагалось. Я считаю, что если бы после смерти Тихона был созван второй Поместный Собор в целях избрания нового Патриарха, то этот собор, как и собор 1917—18 гг., должен был бы заявить во всеуслышание, что Церковь Православная Советскую власть не намерена признавать, как власть безбожную».

Подобное неприятие безбожной власти, конечно же, ею расценивалось как тягчайшее преступление. И хотя по законам (даже советским) наказывались не настроения, а конкретные практические действия, тем не менее епископ Сергий был обвинен как опасный политический преступник, а «конкретные действия» были по обыкновению выдуманы и приписаны. Из церковных общин и приходов чекисты умело создавали «повстанческие контрреволюционные организации».

В «Обвинительном заключении» по делу епископ Сергий охарактеризован как один из основных руководителей организации «истинно-православных» (конечно же, его имя следует первым по списку). Он и епископ Василий Докторов, а также протоиереи Никифор Стрельников и Викторин Добронравов обвинялись в том, что, «являясь членами к.-р. монархической церковной организации “Истинных”, под руководством политического центра создали в Ленинграде церковно-административный центр, группируя вокруг себя все реакционные силы духовенства и враждебно настроенный к Соввласти элемент города и деревни, и руководили деятельностью отделений и ячеек на территории Союза ССР». Причем следствием особо отмечалось, что они «формировали ячейки-приходы из погромно-черносотенного монархического элемента с целью подготовки к открытому выступлению против Соввласти, свержения ее и восстановления монархии».

8 октября 1931 года всем обвиняемым был вынесен приговор. Епископы Сергий и Василий были приговорены к пяти годам тюремного заключения, протоиереи Никифор и Викторин — к десяти годам концлагеря, тринадцать священников149 вместе с монахом Алексием (Карцевым) и двумя активными членами «двадцатки» — к пяти годам концлагеря, тридцать семь человек — к трем годам концлагеря, остальные семнадцать — к 3-5 годам высылки в Северный край. Владыка Сергий вместе с епископом Василием были отправлены в Ярославский политический изолятор, куда прибыли 7 декабря 1931 года.

В каких условиях содержался владыка в этой тюрьме, неизвестно. Не сохранилось никаких свидетельств, кроме приобщенных к материалам следственного дела кратких служебных записок и запроса гражданки Матрены Ивановны Степановой от 11 апреля 1932 года, в котором она «покорнейше просит дать справочку о местонахождении епископа Сергия». Еще ранее, 3 мая 1931 года, Матрена Ивановна обращалась за помощью в Политический Красный Крест к Екатерине Павловне Пешковой и просила сообщить о местонахождении владыки, который содержался ранее в тюремном лазарете и был выслан из Ленинграда 29 ноября 1931 года. Матрена Ивановна писала:

«Сказали, что владыку в Ярославль отправили, куда я немедленно и поехала, но там его не оказалось, потом посоветовали поехать мне в Свердловск, но туда не было возможности ехать, да еще, наверное, неизвестно, там ли он? И вот до сих пор, к моему великому прискорбию, я ничего не знаю про него, даже возможно, что он, бедный, уже не жив, так как он все время тяжело болел. Как я была бы благодарна Вам, если бы Вы навели насчет него справочку и немедленно мне сообщили, жив ли он и что с ним, бедным, случилось? Даже если бы Вы сообщили мне очень грустную весть про него, я была бы Вам за все очень признательна, очень тяжело находиться в полной неизвестности насчет него. Простите, что я осмелилась Вас беспокоить своей просьбой (нас много, а вы одна). Вся надежда на Вас. Буду с нетерпением ожидать ответа по адресу: Ленинград, улица 3 июля, д. 8, кв. 21. Матрене Ивановне Степановой.

По неграмотности Матрены Ивановны Степановой расписалась А. Федорова»150.

20 июня 1932 года Матрене Ивановне ответили, что епископ Сергий Дружинин содержится в Ярославском политизоляторе. Самоотверженная женщина, вероятно, сразу же выехала туда в надежде свидеться с владыкой, а потом отправляла ему посылки, за что и сама вскоре пострадала: ее арестовали и выслали на три года в Казахстан151. Получал ли владыка посылки после этого, неизвестно. Возможно, что еще оставались на свободе его духовные чада, которые продолжали ему помогать, подвергаясь риску в любой момент быть арестованными.

В январе 1935 года епископ Сергий был отправлен в Москву в Бутырский изолятор для помещения в больницу. В приобщенной к делу справке из санчасти Бутырского изолятора НКВД указано, что владыка поступил в больницу 22 января 1935 года с жалобами на головные боли и головокружение. По поставленному медкомиссией диагнозу было принято заключение: «По состоянию здоровья нуждается в больничном лечении в течение месяца». В апреле 1935 года владыка

Сергий был возвращен в Ярославский политизолятор. 7 декабря 1935 года кончался его пятилетний срок тюремного заключения. Примечательна характеристика владыки, подписанная начальником политизолятора 15 сентября 1935 года:

«За время пребывания Дружинина в Ярославском политизоляторе, за таковым ничего предосудительного установлено не было, его поведение было в политизоляторе удовлетворительное, это объясняется весьма возможно тем, что Дружинин слаб здоровьем».

Однако немощного, больного старика не отпустили на свободу. 7 октября 1935 года Особое Совещание при НКВД СССР постановило отправить епископа Сергия в ссылку в Марийскую автономную область.

Последние годы


Владыку отправили с первым отходящим этапом в город Йошкар-Олу в распоряжение Управления НКВД Марийской автономной области. Можно представить, что значило это для сердечника после пятилетнего тюремного заключения. Этап — часть наказания. Толпа заключенных под строгим конвоем либо пешком гонится к поезду, либо доставляется в «воронках», битком набитых, где люди стоят, плотно прижатые друг к другу152. Потом их грузят в так называемые “столыпинские” вагоны с зарешеченными окнами, типа купейных, только без дверей, вместо них решетки. Людей набивают плотно, так что они сидят или лежат впритык друг к другу153. И здесь все вместе, и уголовники, и политические. Духота, грязь, долгий путь с бесконечными остановками и стоянками на путях, пересыльные тюрьмы, в которых заключенных перегоняют с поезда, — как правило, выгрузив из вагонов, велят во избежание побегов опуститься на землю в грязь, пересчитывают, ведут к тюрьме. Так до места назначения доставляли неделями. Конечно, от Ярославля до Йошкар-Олы расстояние было невелико (все-таки не в Сибирь везли). Но и здесь этап должен был следовать не один день.

По прибытии на место приговоренных к ссылке оставляли на произвол судьбы, притом под строгим надзором властей — им объявляли, что они свободны, только обязаны еженедельно являться в местный НКВД для регистрации. Но устраиваться высланные должны были сами — искать жилье и средства к существованию. Понятно, что это было сделать нелегко, так как ссыльных боялись и не хотели принимать ни на постой, ни на работу. Так и епископ Сергий был «выгружен» в Йошкар-Оле в декабре 1935 года. Позднее он сообщал в письме в Политический Красный Крест, как ему удалось устроиться там:

«Прислали меня сюда на три года, но, видно, еще Господь ко мне милостив. Дала мне уголок одна бедная монашенка, и вот за мной она ухаживает. Я сам ничего не могу, руки мои мне служат плохо. На дороге меня всего обобрали, и я чуть не замерз без одежды теплой. Спасибо, нашлись добрые люди и проводили меня до церкви. А случайно я встретил в Казани епископа Авраамия154, который ехал в Архангельск в ссылку из этого города, и он мне дал адресат. Вот потому я и добрался, а то бы валялся где-нибудь, как замерзлый чурбан. Ну, будь на все Господня Воля»155.

В конце письма владыка Сергий просил Е. П. Пешкову о помощи. Это было его второе письмо, первое он отправил в августе 1936 года. Оно также сохранилось в архиве ПКК — небольшой тетрадный листочек с неровными карандашными строками, с трудом выведенными дрожащей старческой рукой:

«Глубокоуважаемая Екатерина Павловна, не забыл вашу доброту. Екатерина Павловна, к вам с просьбой, не будет ли милости вашей к безродному болящему старику.

Помню вашу доброту, когда я лежал в вашей больнице, меня вы очень успокаивали, как родного сына тогда держали. Я теперь очень нуждаюсь во всем. Не будет ли милости, помогите мне,

нищий Е. Сергий Дружинин.

Помогите, если можете, пожалуйста. Просит вас нищий, все меня забыли.

г. Йошкар-Ола, ул. Волкова 94 а.

Камелиной Анне Михайловне»156.

Сотрудники ПКК ответили кратко, что за неимением средств не могут оказать материальную помощь, но сразу же сообщили Матрене Степановой в Ленинград о положении епископа. 27 августа 1936 года она ответила, что «очень огорчилась, узнав, в каком состоянии находится С. П. Дружинин», но ничего не может сделать, так как сама выслана на три года в Среднюю Азию за то, что «ему посылала посылки и ездила». Срок ее еще не окончился, но она уже находится на 101-й версте от Ленинграда, без паспорта, нигде не прописана и, по ее словам, «скитается между небом и землей». Тем не менее Матрена просила Е. П. Пешкову «ради беззащитного старика переговорить с тов. Андреевой, так как она была у него и знает его состояние» и походатайствовать перед властями, чтобы той разрешили посылать владыке Сергию посылки и деньги.

Неизвестно, получено ли было разрешение, но очевидно, что осенью 1936 года владыка продолжал пребывать в крайне тяжелом положении и потому в ноябре посылает следующее письмо Е. П. Пешковой, которое под его диктовку написал один из ссыльных стариков:

«Глубокоуважаемая Екатерина Павловна,

Будьте здоровы.

Шлю Вам свой сердечный привет и добрые пожелания, и главное, от Бога доброго здоровья и душевного спасения!

Помня Вашу неописуемую добродетель, оказанную мне в гор. Москве в больнице и в Ярославле в тюрьме, я вновь решил прибегнуть к Вам с просьбой о помощи и в нескольких словах сообщаю Вам о своем несчастном положении. Нахожусь в гор. Йошкар-Оле, как административно ссыльный, живу в бедном домике двух старых монашек. Питаюсь исключительно подаянием добрых людей и при таких неблагоприятных условиях жизни все время болею; нервы расшатаны, ноги и руки болят, и плохо владею, голова от ломоты разваливается на части. Долгое время от болезни ног не мог ходить один без посторонней помощи, но теперь благодарю Бога, с палкой в руках могу по комнате пройти один.

Затем с прискорбием на душе обращаюсь к Вам как к благодетельнице с просьбой о помощи. У меня не имеется подушечки и простыни. И нуждаюсь в белье и теплой одежде. Если есть возможность, помогите мне болящему, чем премного обяжете.

Остаюсь болящий Сергий Дружинин

Ноябрь 10 дня 1936 г.

Адрес мой: Йошкар-Ола, Марийская обл. ул. Волкова, д. 94. Анне Михайловне Камелиной с передачей мне»157.

Не дождавшись ответа, владыка Сергий в декабре написал еще одно письмо, на которое уже получил почтовую карточку из ПКК от 17 декабря 1936 года:

«В ответ на В<аше> обращение сообщаем, что оказать материальную помощь, к сожалению, мы не имеем возможности за отсутствием средств.

Е. Пешкова»158.

Несмотря на отрицательный ответ, сотрудники ПКК, очевидно, связались с кем-то из духовных чад владыки, и помощь ему была оказана. В феврале 1937 года из Йошкар-Олы пришло письмо от владыки Сергия:

«Уважаемая Екатерина Павловна!

Денежный перевод на тридцать рублей, посланный от 2 февраля 1937 г. за № 706, получил.

Приношу искреннюю благодарность за оказанную помощь.

Остаюсь благосклонный

Е. Сергий Прохорович Дружинин.

1937, 10 февраля»158 159.

Лишенные всех прав и самого необходимого в повседневной жизни, ссыльные не теряли присутствия духа, молились и, уповая на помощь Божию, сами становились опорой и поддержкой для окружающих. Так и немощный, едва передвигавшийся старец-епископ, доведенный властью до предела нищенского существования, продолжал свое архипастырское служение, совершал богослужения и духовно окормлял православных христиан. Это, естественно, не ускользало от «всевидящих» и «всеслышащих» органов НКВД и было тщательно зафиксировано, а затем отражено в материалах следственных дел, бережно хранимых в ведомственном архиве. Ведь предназначались они ни много ни мало, а для... «вечности»! На многих папках следственных дел в графе «хранить» так и написано — «вечно»160.

Так и следственное дело № 566161, начатое в Йошкар-Оле 28 июля 1937 года и законченное в рекордный срок, спустя полтора месяца, сохранило свидетельства о последних годах жизни епископа Сергия. Владыка совершал богослужения, конечно же, тайные, в доме монахини Анны Комелиной162, у которой проживал. В июле 1934 года она была арестована, но позднее была освобождена под подписку о невыезде. Приведем выдержки из ее показаний на допросах 1934 года:

«Живу я сейчас в одной квартире с бывшей игуменьей монастыря Магдалиной Большаковой163, кроме меня с ней живут монашки Стефанида Сметанина, Антонина Шахматова»; «Магдалина живет очень плохо и питается исключительно милостыней, живет очень грязно, одежды никакой не имеет, так как, что было, продала и проела».

Судьбы игуменьи Магдалины и монахини Стефа-ниды неизвестны, что касается Антонины Шахматовой, то в 1937 году она проживала в том же доме и была арестована вместе с монахиней Анной, и также проходила по делу владыки Сергия, как одна из активнейших участниц его «к.-р. группы». Кроме Анны и Антонины в богослужениях принимали участие и другие монахини, проживавшие в Йошкар-Оле, а также и крестьяне из ближних деревень. Конечно же, эти богослужения рассматривались властями как собрания «контрреволюционеров». Подробные сведения о них в соответствующем стиле изложены в свидетельских показаниях священника Семеновской церкви:

«Дружинин Сергий с первого времени нахождения в политической ссылке в г. Йошкар-Ола окружил себя наиболее реакционной частью духовенства и монашествующих — церковно-сектантским элементом и, начиная с 1935 года по настоящее время, ведет активную к.-р. организационно-практическую работу по сколачиванию и объединению к.-р. групп церковников, последователей ИПЦ, используя для этого свой прошлый "авторитет" епископа, духовника дома Романовых... Проживая в гор. Йошкар-Ола у монахини Комелиной Анны Мих<айловны>, Дружинин Сергий систематически в ее доме по улице Волкова, 94 собирает и проводит к.-р. нелегальные сборища».

Далее свидетель перечислял участников «нелегальных молитвенных сборищ», состоявшихся 14 и 19 января 1937 года: епископ Сергий, монахини Анна Ко-мелина и Антонина Шахматова, жившие по соседст-ву164 монахини Вера Бахтина и Устиния Бажнина, верующие Мария Портных165, Ирина Зиновьева, Анна Ямщикова, Екатерина Шарикова, крестьянка Мария Булыгина.

«На этих обоих к.-р. сборищах проводились богослужения, т. е. “всенощная”, после богослужения среди участников велся к.-р. разговор о непримиримости к Сов. власти. И особенно к этому призывал Сергий Дружинин, который ставил вопрос перед присутствующими о необходимости разъяснять это среди верующих».

Свидетель подробно рассказал и о связях епископа Сергия с другими «контрреволюционными» группами:

«Дружинин Сергий связался со всеми периферийными к.-р. группами ИПЦ на территории МАССР и Кировской области и, используя свой сан епископа и ссыльного “мученика” от Сов. власти, взял периферийные к.-р. группы под свое руководство и примерно с начала 1936 года руководит ими чрез бродячее духовенство попов, монахов и других служителей культа».

Далее свидетель перечисляет эти «периферийные к.р. группы “ИПЦ”» и называет их руководителей:

Табашинская и Макманурская группа в Оршанском районе — священники Николай Виноградов и Харитон Пойдо;

Шабашинская и Гаринская группа в Ронгинском районе — священник-нелегал Владимир Попов;

Козьмодемьянская группа — епископ Иларион (Бельский);

Цибикнурская группа — мирянин Осип Петров;

Ежовская группа — иеромонах Малх;

Кучкинская группа в Кировской области — иеромонах Иннокентий.

А затем свидетель дает очень важные для следствия показания против владыки Сергия:

«Перечисленные выше к.-р. группы, начиная с 1935 года, систематически вплоть до последнего времени имеют связь с Дружининым Сергием, и при мне лично неоднократно им инструктировались в к.-р. духе, в духе непримиримой борьбы с Сов. властью, как властью “сатаны и антихриста”.

Всем своим приближенным Сергий Дружинин дает прямые установки не ходить в колхоз, не платить государственные налоги, отказываться от всякой помощи “антихристовой” Сов. власти и при этом всячески оскорблял т. Ленина и других руководителей партии и правительства».

«Для более широкой популяризации своей “святости” Дружинин Сергий часто фотографируется и эти свои фотографии рассылает по знакомым в Ленинград, Кировскую обл., в Ижевск и здесь в МАССР».

Переписка, изъятая при обыске у епископа Сергия, действительно свидетельствовала о его связях и с петроградской паствой, и с другими общинами. В числе первых в следственном деле — письмо бывшего старосты Федоровского собора в Царском Селе Ивана Кирилловича Корнилова. Будучи сосланным в Архангельск, он пишет владыке, что узнал о его положении случайно от епископа Авраамия, и просит владыку сообщить свой точный адрес его жене в Детское Село и написать, что нужно ему выслать. Письмо это Иван Кириллович передал с иеромонахом Малхом, с которым они жили на одной квартире в Архангельске.

В апреле 1936 года к владыке приезжала Екатерина Киселева166, она была задержана во время обыска 27 апреля и на допросе показала:

«Я прибыла из г. Ленинграда в г. Йошкар-Ола 16 апреля 1936 года для того, чтобы навестить ссыльного епископа Сергия Прокопьевича167 Дружинина, последний проживает на квартире у Комелиной Анны по ул. Волкова 94, поэтому я у нее и остановилась. Сегодня хотела уехать, но по случаю обыска в квартире Комели-ной я от поездки отказалась».

«Считая Сергия Дружинина своим духовным отцом, и, <так как> он находился в заключении в г. Ярославле, то я поддерживала с ним письменную связь, потом в конце 1935 года из г. Ярославля его, Сергия, выслали, но куда, я не знала, поэтому была вынуждена обратиться в г. Москву в Красный Крест, откуда некая Пешкова, руководительница Красного Креста, известила, что Сергий Дружинин выслан в гор. Йошкар-Ола, где проживает. Зная, что еп. Сергий имеет престарелый возраст, я решила его посетить в г. Йошкар-Ола. К Сергию меня никто не делегировал, я приехала по своему желанию».

Очевидно, в это же время из Ленинграда некая Евдокия прислала владыке антиминс и облачение. В письме она просила: «Как-нибудь сохраните, чтобы не попало в руки врагов». Она посылала материал на ватные штаны и на подкладку и писала, что не знала размер, что если некому будет сшить, «то пошлите с мерками материал обратно, здесь сошью».

К епископу Сергию приезжали священники и монашествующие из разных районов Марийской АССР и Кировской области. Они обращались за благословением и руководством, присылали помощь. Вот, например, конверт с короткой запиской:

«Его Преосвященству Преосвященнейшему Сергию

Прошу Вашего благословения,

греш. Иннокентий

Посылаю 10 р. и 2 просфоры

Помолитесь

Иннокентий».

Из поселка Беляевское Кикнурского района Кировского края владыке пишет Михаил Яковлевич Демаков, который подписывается как «любящий духовный сын». Он передает владыке приветствия от некоего батюшки Филарета, схимонахини Серафимы и ее послушницы Наталии, которые посылают владыке пять рублей, а также сообщает, что «батюшка устроился и просит Вас, если можно, пошлите, о чем он Вас просил, а когда кто от Вас пойдет к нам, то сначала зайдет ко мне».

Иерей Александр Тумбасов в письме спрашивает владыку, может ли он совершить литургию и отпевание своей матери с согласия местного священника в «сергиевском» храме, при этом не допуская этого священника до службы с ним:

«Если Вы благословите так, то прошу Вас, Ваше Преосвященство, на этом же письме написать только “благословляется”. Я об этом никому не скажу, как будто сам так выдумал, но все же я тогда буду спокоен, что совершил все сам. Земно Вам кланяюсь, Ваш нижайший послушник иерей Александр Тумбасов».

Владыка ставит свою резолюцию: «Благословение Божие посылаю на Вас».

С владыкой Сергием общался и епископ Иларион (Бельский), проживавший в ссылке в Козьмодемьян-ске. Это был один из непримиримых противников Декларации митрополита Сергия. Во время пребывания в Соловецком лагере в 1928-1931 годах он участвовал в тайных богослужениях с иосифлянскими архиереями. После освобождения из лагеря в конце 1933 года поселился в Козьмодемьянске. В следственных показаниях арестованных по групповому делу есть упоминание о том, что епископ Иларион приезжал к епископу Сергию летом 1937 года. 24 августа 1937 года владыка Иларион был арестован в Козьмодемьянске и через четыре дня приговорен к расстрелу. 31 августа 1937 года приговор был приведен в исполнение168.

Упомянутый выше свидетель, священник Семеновской церкви, давший нужные следствию показания, привел также слова одного христианина Митрофана Нестерова187: «У нас в Козьмодемьянске и Йошкар-Оле есть епископы Сергий Дружинин и Иларион Бельский, они нами руководят, они ставят новых священников». А также и слова Марии Булыгиной188: «У нас есть хорошие люди, это Дружинин Сергий, ссыльный, Харитон Пойдо и епископ Иларион Бельский, которые не советуют идти в колхоз, говорят, что он создан антихристом, и я верю, что идти в колхоз, это значит соединиться с сатаной». В показаниях от 21 августа 1937 года свидетель показал:

«Квартира Булыгиной за последние годы превратилась в штаб-квартиру для беглого, скрывающегося от репрессий духовенства. У нее часто бывают беглые попы Харитон Пойдо и Владимир Попов, которые, бывая у Булыгиной, проводят нелегально в ее доме молитвенные сборища, на которых собираются монашки города Йошкар-Ола, названные мною в предыдущих показаниях, и на этих собраниях ведутся к.-р. разговоры».

Очевидно, за домом Булыгиной была установлена слежка, и 28 августа 1937 года здесь были арестованы сама хозяйка и священник Харитон Пойдо189, которого разыскивали давно. Еще в конце 1936 года были арестованы его прихожане в Горно-Марийском районе, которые не скрывали своей принадлежности к 169 170 171 истинно-православным и отрицательного отношения к безбожной власти. Так, например, один из арестованных, Егор Стенькин172, заявил:

«Отказывался и отказываюсь от выполнения всех законов Советской власти, потому что я истинноправославный христианин, а Советская власть создана не Богом, а сатаной, является безбожной властью, продажной антихристу. Такую власть мы, “истинноправославные христиане”, по своему религиозному убеждению поддерживать не можем, наоборот, всеми путями стремимся как не признавать Советскую власть неисполнением законов, неуплатой налогов, отказом от всех услуг Советской власти, так и ослабить ее мощь и ожидать падения».

Или мирянин Федор Яшпатров173 показал:

«Советская власть является безбожной, грабительской властью, созданная не Богом, и такую власть я поддерживать отказываюсь, налоги не платил и платить в дальнейшем не буду. От выполнения законов Советской власти отказываюсь, детей своих пускать в советскую школу не буду, потому что там учат безбожию. Никакие государственные работы, как лесозаготовки, дорожное строительство, выполнять не буду, на советских документах расписываться где-либо не буду».

При этом арестованные утверждали, что никаких активных действий они не предпринимали, никаких политических вопросов не обсуждали, а лишь вели разговоры о религии. Так, Кузьма Мидяшкин174 показал на допросе:

«Никаких активных действий против Сов. власти мы не намечали, например, оружия нам, истинноправославным христианам, брать нельзя. Все наши действия против Советской власти заключаются в неподчинении ей, непризнании и неуплате налогов, т. е. в экономическом и материальном ослаблении. Безбожная Советская власть на Христа и на христианскую веру устраивает гонения, и мы, православные христиане, по своему религиозному убеждению считаем, что власть, созданная не Богом, долго существовать не будет. А мы ожидаем такую власть, которая бы поощряла религию, например, раньше царская власть для нас была приемлема, но какая будет в дальнейшем власть, сказать не могу».

Арестованные признали, что их группа образовалась в 1932 году, когда был арестован их священник, настоятель Мало-Сундырской церкви, Александр Иг-ноносов:

«С момента ареста нашего православного священника все мы в церковь не ходим, молимся дома, потому что Мало-Сундырская церковь перешла в “сергиевскую" ориентацию, которую, по своему убеждению, мы считаем отошедшей от православия, продажной Советской власти».

«Никакой договоренности среди нашей группы не было, нас, “истинно-православных христиан”, не подчиняться законам власти, не признавать ее, как безбожную власть, и не поддерживать материально учит закон Божий, которому мы, “истинно-православные христиане", верим и его выполняем».

С 1934 года эта группа верующих имела письменную связь с архиепископом Угличским Серафимом (Самойловичем), сосланным в Архангельск, и священником Харитоном Пойдо. Отец Харитон с 1927 года находился в ссылке в Марийской АССР, а в 1930 году был там арестован и отправлен на 3 года в лагерь. Впоследствии он еще не раз подвергался арестам и в анкете арестованного в 1937 году написал: «Как православный христианин живу в безбожном Советском Союзе, как пленник по вере православной».

В мае 1934 года отец Харитон побывал в Козьмо-демьянске у епископа Илариона (Бельского) и получил благословение на служение во Всехсвятской церкви города Тюмени. Неизвестно, как протекало его служение, очевидно, там ему недолго довелось служить, если вообще довелось. В 1935 году отец Харитон вернулся в Марийскую область и совершал тайные богослужения по домам: так, в августе он был в доме Егора Стенькина и причащал его семью; осенью служил в доме Федора Яшпатрова в деревне Томил-кино; служил, очевидно, и в других деревнях. В показаниях арестованных называются имена жителей из четырех деревень Малосундырского сельсовета и отмечается, что истинно-православные церковники имеются и в соседних сельсоветах — Кузнецовском, Виловатовском, Красноволжском, Кожволжском.

После ареста отец Харитон был допрошен 2 сентября 1937 года. Протокол допроса краток, в своих ответах отец Харитон был предельно лаконичен:

«Являясь православным христианином, верующим в Бога и Его Соборную апостольскую Церковь, я был и есть противник Сов. власти. Являясь идейным врагом Сов. власти, я в течение более десяти лет вплоть до последнего времени вел и веду борьбу с Сов. властью путем учения и защиты Православной Церкви и учения Христова. Учил христиан, чтобы христиане не входили в колхозы, не верили в учение Сов. власти и не подчинялись бы ей. Я разъяснял крестьянам, что колхозы и Сов. власть являются “безбожными, антихристовыми". Учил крестьян, чтобы они не верили советским законам и оказывали бы сопротивление в их выполнении, т. к. советские законы я считаю безбожными, несовпадающими с духом Православной Церкви».

На два вопроса следователя: «о совместной к.-р. работе с еп. Сергием» и «о встречах с ним в доме Ко-мелиной» — отец Харитон отвечать отказался. На повторном допросе на вопрос: «Признаете себя виновным в предъявленном Вам обвинении по ст. 58-10

ч. II» — он также отвечать отказался по религиозным убеждениям, заявив: «Я уже сказал, что я верю только Богу, а Советской власти я не верю и ее не признаю. Я как православный христианин боролся с безбожной Советской властью и бороться буду и в дальнейшем».

В «Обвинительном заключении» отец Харитон был назван «руководителем к.-р. организации “ИПЦ”»175, а также единомышленником, близким соратником и сподвижником епископа Сергия. Они оба обвинялись в том, что вели «активную борьбу с Советской властью за восстановление монархического строя», используя «контрреволюционные кадры монашек». Епископу Сергию вменялась организация в Йошкар-Оле группы этих монашек, которые «среди населения города и окружающих деревень вели к.-р. пораженческую агитацию, распространяли слухи о скорой войне и гибели Советской власти, систематически агитировали отсталую среду колхозников за выход из колхоза и роспуск последних». Видимо, эта деятельность была успешной и потому вызвала беспокойство властей — колхозники отказывались работать и стремились выйти из колхозов.

Монахини были арестованы, очевидно, в течение августа 1937 года. Все они, бывшие насельницы Бого-родице-Сергиева монастыря, проживали в Йошкар-Оле, некоторые из них — по соседству с Анной Коме-линой. Все были довольно пожилыми: Ирина Зиновьева, пятидесяти двух лет, Марфа Кожевникова, пятидесяти шести, Вера Бахтина, пятидесяти восьми лет, остальные — от шестидесяти четырех до семидесяти двух лет. Анна Комелина, пятидесяти лет, была самой молодой из всех арестованных.

Как «участницам к.-р. группы», монахиням было предъявлено стандартное обвинение в том, что, «являясь враждебно настроенными к Советской власти», они вели «совместно (или под руководством) Дружинина Сергия и Харитона Пойдо борьбу против Советской власти», «главным образом, против колхозного строительства». Некоторых из монахинь обвиняли, как Анну Комелину, «в пораженческой агитации путем запугивания верующих колхозников Страшным Судом и антихристом», других, как Анну Шахматову, «в активной к.-р. монархической агитации, направленной к срыву весеннего сева и уборочной кампании в колхозах». Анастасию Задворову обвиняли в том, что она, показывая картинки в религиозной книге, «доказывала скорую гибель Сов. власти, запугивая колхозников Страшным Судом и вечными мучениями». А Евдокии Стародубцевой добавили обвинение и в том, что она «одновременно хранила портреты Николая и всего Романовского двора, показывая его колхозникам, как защитника крестьянства».

Епископ Сергий был арестован 7 сентября 1937 года. В материалах дела содержится написанный на скорую руку протокол единственного его допроса, произведенного в день ареста:

«Вопрос: Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности, проводимой Вами в городе Йошкар-Ола. Признаете ли Вы это?

Ответ: Виновным себя не признаю.

Вопрос: Вы лжете, следствию известно, что Вы организовали вокруг себя монашек и с ними вели активную борьбу против Советской власти за восстановление монархии в Советском Союзе.

Ответ: Нет, не признаю.

Вопрос: Вы признаете себя виновным в предъявленном Вам обвинении от 24 августа 1937 года по ст. ст. 58-10, 58-11 УК РСФСР?

Ответ: В предъявленном мне обвинении виновным себя не признаю.

Записано с моих слов верно, мне прочитано, в чем и росписуюсь».

Тем же числом, 7 сентября 1937 года, датировано «Обвинительное заключение». Несмотря на то, что все обвиняемые, как и епископ Сергий, не признали себя виновными, следствием утверждалось, что они «изобличаются свидетельскими показаниями и документами, имеющимися в деле», посему дело их считается законченным, «виновность проходящих по нему доказанной», поэтому дело передавалось «на рассмотрение Тройки НКВД МАССР».

Через три дня, 11 сентября 1937 года, был вынесен приговор. Тринадцать монахинь176 приговорили к 10 годам концлагерей; мирянку Марию Булыгину — к 8 годам; епископа Сергия, священника Харитона и монахинь Анну, Евдокию и Анастасию177 — к расстрелу. Согласно выпискам, находящимся в материалах дела, расстреляны они были 17 сентября.

Стандартный машинописный текст на полоске бумаги с неровно оторванными краями, время и имя заполнены от руки:

«ВЫПИСКА ИЗ АКТА

Постановление Тройки НКВД МАССР от 11...IX... 37 о расстреле Дружинина Ивана Прохоровича — епископа Сергия приведено в исполнение 17 сентября 1937 года в 19 часов.

подпись

подпись

подпись».

Нач. УНКВД Комендант НКВД Ст. Пом. Прокурора по спец. Делам

Такие же выписки — на каждого расстрелянного. Расстрелы производились во внутреннем дворе НКВД (на углу улиц Коммунистическая и Советская), в одноэтажном каменном здании. Отец Харитон был расстрелян, очевидно, одновременно с владыкой Сергием в 19 часов, все монахини — в 20 часов. Точное место их погребения неизвестно, вероятнее всего на «Мен-дурском полигоне смерти».

Расстрелянных в Йошкар-Оле закапывали в общих ямах на Березовском и на Марковском кладбищах, но во второй половине 1937 года места там уже не хватало, и тела стали вывозить за город. Там, в нескольких верстах от города по старому Кокшайскому тракту, в светлом сосновом бору, неподалеку от чистого лесного озера, в 1937 году было заранее вырыто несколько десятков стандартных ям178, куда по ночам свозили тела убитых, сваливали в эти ямы и наспех засыпали землей. Позднее местные жители как-то узнали об этих местах, и в последующие годы верующие, в том числе из катакомбной паствы владыки Сергия и других пастырей, приходили туда, у могильных холмов поминали усопших и молились мученикам.

На протяжении последних двух десятилетий силами энтузиастов местного отделения Международного «Мемориала» удалось сохранить эти места, предназначенные для военного полигона. И теперь там установлены кресты, мемориальные доски и ведутся исследовательские работы. Одна из общих могил в начале 1990-х была вскрыта, и по чудом сохранившейся справке на имя одного из расстрелянных удалось идентифицировать останки через много лет. Было выяснено, что в этой могиле захоронены приговоренные к расстрелу 164 человека, осужденные по одному групповому делу в августе 1937 года, среди них было три священника и двое монашествующих. Вполне возможно, что и жертвы сентябрьских расстрелов 1937 года захоронены где-то поблизости. И, если будет на то Божья воля, они еще могут дать о себе знать, и здесь будут обретены их святые мощи.

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

174

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

ГЛАВА II

Епископ Василий (Докторов)


Епископ Каргопольский Василий (Докторов) вместе с епископом Сергием (Дружининым) оставался во главе иосифлян после ареста архиепископа Димитрия (Любимова). Чуть больше года прослужил владыка Василий в Петроградской епархии и в декабре 1930 года был арестован вместе с епископом Сергием и другими иосифлянами.

Епископ Василий — наименее известен из иосиф-лянских архиереев. Материалы следственного дела содержат весьма краткие сведения из его биографии. Мирское имя — Владимир Иванович. Родился в 1872 году в селе Губачево Кондаковской волости Угличского уезда Ярославской губернии. О семье его ничего не известно, кроме того что «отец имел крестьянское хозяйство»191. В анкете арестованного за 1930 год в графе «о составе семьи» владыкой Василием ничего не сообщено, возможно, что к тому времени из его родных никого в живых не осталось.

Архив УФСБ СПб. ЛО. Д. П-83017. Т. 1. Л. 48 об. Далее цитаты, кроме оговоренных особо, из данного дела.

«В 14 лет я ушел от отца в Никандрову пустынь», — показал владыка на допросе. Очевидно, ушел тайком, а чтобы не нашли и не вернули, отправился довольно далеко от дома — за несколько сот верст. Вероятно, будучи много наслышан о чудесах преподобного Никандра198, юный Владимир захотел попасть в монастырь, основанный на месте его подвигов. А возможно, Владимир уже бывал в Никандровой пустыни на праздниках с отцом, поскольку эта обитель пользовалась широкой известностью на всем Северо-Западе. Правда, в справочнике монастырей Российской Православной Церкви за 1910 год описание пустыни предельно кратко:

«Никандрова Благовещенская пустынь в Порховском уезде. Расположена она в 10 верстах от уездного города Порхова, в довольно живописной местности на берегу реки Демянки. Основана в XVI веке преп. Никандром, постри-женником Крыпецкого монастыря. Он здесь скончался, и мощи его, по освидетельствовании, положены в церковной стене 29 июня 1687 года. Этот день доселе празднуется в обители и привлекает в нее множество богомольцев. 15 мая здесь бывает крестный ход в город Порхов. Монастырь малолюден. Управляет архимандрит»199.

Известно, что в Никандровой пустыни к концу XIX века подвизалось более тридцати монахов и око- 179 180 ло тридцати послушников. В монастыре были пятиглавый собор Благовещения Пресвятой Богородицы и церковь Св. Геннадия, патриарха Константинопольского, колокольня со знаменитыми боевыми часами над св. вратами. У стен монастыря располагался проезжий двор с гостиницей, избами, конюшней, близ него находился ярмарочный гостиный двор с большим количеством купеческих лавок. На ярмарки, приуроченные к праздничным дням монастыря 29 июня и 24 сентября, приезжало много народа. Как отмечалось в местной газете за 1874 год:

«Монастырь год от года приходит все в более цветущее состояние. Болота, окружающие монастырь, деятельно осушаются и превращаются в сенокосные луга; скотный двор и пашня находятся в отличном состоянии; на месте ветхих братских келий воздвигнуты громадные каменные здания. Ярмарочные лавки, представлявшие когда-то вид никуда не годных лабазов, превратились в соответствующие торговому назначению места; временный ярмарочный трактир вновь перестроен со всеми удобствами; пролегающее по монастырским землям шоссе находится в отличном состоянии»181.

Однако, конечно, не ярмарки главным образом привлекали народ в Никандрову пустынь. Скорее именно из-за того, что в пустынь приходило много народу, предприимчивые купцы и стали проводить ярмарки у ее стен. А народ шел к св. мощам преподобного Никандра, находя утешение в скорбях и исцеление в болезнях. Доброй славой пользовались несколько святых источников, целебные воды которых по вере приходящих избавляли от разных недугов. Богомольцы получали духовное руководство у монастырских старцев, которые славились аскетической жизнью и духовной мудростью. Считалось, что сам преподобный Никандр помогает им, дает советы и наставления, не оставляя и по смерти место своих подвигов и незримо присутствуя в пустыни, являясь небесным покровителем всех ее насельников и усердных богомольцев. В окрестных селениях веками хранились и передавались рассказы о чудесах и явлениях преподобного. В память о чудесном спасении Порхова и окрестностей от эпидемии холеры, благодаря пред-стательству преп. Никандра, с середины XIX века ежегодно 15/28 мая совершался торжественный крестный ход с иконой преподобного.

К сожалению, никаких более подробных сведений о жизни пустыни и ее насельниках не осталось. После революции все было уничтожено: храмы обители взорваны, стены разрушены, св. мощи преподобного Ни-кандра, вероятно, увезены182, а территория заросла густым лесом. Вся четырехвековая история обители погрузилась во мрак забвения, который не рассеян и до сих пор, даже после ее восстановления и возведения в ней храмов в начале XXI века.

Ничего мы не можем сказать и о жизни в пустыни юного послушника Владимира. По его словам, «на 30-м году меня отправили в Казанскую духовную академию», то есть в 1901 году. Кто отправил? Старцы пустыни? Весьма необычное дело, чтобы простой крестьянский мальчик попал в академию, да еще из послушников. Конечно, в академию принимались лица из любых сословий, но они должны были выдержать вступительный экзамен и обязательно окончить семинарию или гимназию. В семинариях обучались шесть лет, принимались в них мальчики с четырнадцати лет, окончившие духовное училище (четыре года обучения). Получившие домашнее образование должны были перед приемом в семинарию сдавать экзамен.

Очевидно, Владимир перед поступлением в академию должен был пройти первые ступени духовного образования и, по крайней мере, обязательно окончить семинарский курс. Вероятно, он проявлял выдающиеся способности, если из послушников скромного монастыря его отправили учиться. И возможно, у него сразу проявилась склонность к миссионерской деятельности, посему и направили его в Казанскую духовную академию, где помимо богословского и церковно-исторического отделений были организованы два миссионерских — для подготовки священников-миссионеров среди восточных народов: татарское и монгольское.

В программу обязательных учебных дисциплин духовных академий входили: введение в богословие, Священное Писание и библейская история, догматика, нравственное богословие, гомилетика, пастырское богословие и педагогика, церковное право, история Вселенской Церкви, патристика, церковная археология и литургика, философия. Предметы, которые студенты могли изучать по выбору, делились на две группы: в первую входили теория языка и история зарубежной литературы, русский и церковнославянский язык с палеографией и историей русской литературы, древнееврейский язык и библейская археология, один древний и один новый язык; во вторую группу — история и анализ западных исповеданий, история и критика русского раскола, всеобщая светская история, история России, один древний и один новый язык.

Студенты Казанской академии на миссионерских отделениях соответственно освобождались от дополнительных предметов по выбору, за исключением одного древнего и одного нового языков, но в дополнение к основным предметам на татарском отделении изучали:

1) историю и критику ислама; 2) этнографию татар, киргизов, башкир, чувашей, черемисов, вотяков и мордвы; 3) историю распространения христианства среди этих народов; 4) арабский и татарский языки с общим филологическим обзором языков и наречий названных народов. В программу монгольского отделения входили: 1) история и критика ламаизма;

2) этнографии монголов, бурят, маньчжур, корейцев, гольдов, гиляков и др.; 3) история распространения христианства среди названных народов; 4) монгольский язык с диалектами и общий филологический обзор языков и диалектов.

Очевидно, Владимир Докторов учился на татарском отделении, поскольку впоследствии служил в Киргизской миссии, но никаких сведений о его учебе в Казанской духовной академии опять-таки нет. В показаниях на допросе он упоминает, что окончил академию «на 33-м году». Образование в академиях было четырехгодичное, хотя по Уставу 1869 года учебный курс был рассчитан на три года, по его окончании студенту присваивалась степень кандидата богословия. На четвертый курс допускались лишь студенты, получившие отличные отметки на заключительном экзамене, и в течение года они писали магистерскую диссертацию. По уставу 1884 года учебная программа была уже рассчитана на четыре года, и последний курс не имел прежних особых задач.

Скорее всего, владыка ошибся и ему уже исполнилось тридцать три года, когда он окончил академию, и учился он соответственно с 1901 по 1905 год. Хотя он и не застал там епископа Антония (Храповицкого)183, который за годы своего ректорства в Московской духовной академии184 и впоследствии — в Казанской академии185 сумел воспитать целую плеяду блестящих учеников, ставших потом замечательными архиереями, священниками-миссионерами, преподавателями. Но в академии еще живы были традиции, заложенные вдохновенным ректором, и студенты старших курсов хранили добрую память о своем великом учителе. Для понимания духовного облика будущего пастыря важно осознать ту основу этих традиций, о которой позднее владыка Антоний писал своим выпускникам:

«Мое учебное делание не было системой по строго определенным принципам. Это была самая внутренняя жизнь моя, это было самое дыхание моей духовной жизни; это не было человеческим добрым отношением, каковы взаимные отношения ближайших родственников, нет, это было мое хождение перед Богом, низведение и созерцание Его всесильной благодати, которая и была действующей силой в том нравственном возрождении и одушевлении юношества, о котором вы упоминаете в своем прощальном слове... Люди везде жаждут братской любви, но любовь бежит от них, когда они тщатся ее создать на человеческих отношениях, и вот взамен любви и доверия возникают или бешеная злоба неудовлетворенных и соревнующих самолюбий, или лживая угодливость и взаимная потачка страстям, лесть и общение в пороках. Но там, где наши отношения основываются на вере в благодать Божию и на устранении своей славы, там любовь Божия богатно изливается в сердца наши Духом Святым, а где любовь, там и взаимное доверие, там и свободное послушание, там и общая готовность к подвигу. Любя вас не обычной человеческой любовью, но прозирая каждого из вас в борьбе с грехом и порождаемыми грехом сомнениями, в его постепенном восхождении к совершенству, я вдохновлялся не только надеждою вашего собственного спасения, но через вас, как благовестников Евангелия, чувствовал свое единение со всею Кафолическою церковью, со всею вселенною, ибо для верующего сердца она вся предназначена к при-

205

ятию проповеди спасения многими в каждом народе» . 186

Владыка Антоний вдохновлял молодых людей к церковному служению, многие, по его примеру, принимали монашество, всей душой отдавались пастырской и миссионерской деятельности. Очевидно, и Владимир Докторов не мог не испытать на себе влияние такого великого архипастыря и гениального педагога, если и не напрямую, то через его ближайших учеников, в частности, архимандрита Андрея (Ухтомского), который был духовным чадом и постриженником владыки Антония. С 1899 года архимандрит Андрей являлся наместником Спасского миссионерского монастыря в Казани, и будущий епископ Василий (Докторов) какое-то время служил под его началом иеродиаконом, о чем позднее показал на допросе 7 марта 1931 года: «В революцию 1905 года я был в Казани диаконом187 в Спасском монастыре».

Назвав эту революцию «бунтом против царя небольшой кучки людей, забывших Бога», владыка Василий вспомнил довольно примечательный факт того времени: «В Казани был погром евреев, и духовенство по распоряжению епископа Андрея Ухтомского ходило по Казани с иконами и портретами государя и старалось, где это было возможно, предотвратить погром. Я также ходил по Казани с иконами, будучи диаконом». Следует уточнить, что, скорее всего, это было не распоряжение, а инициатива владыки Андрея, ведь будучи третьим викарием Казанской епархии, едва ли он мог «распоряжаться». Кроме того, если указанное событие относится к 1905 году, то в это время он еще и не был в архиерейском сане. Но то, что именно архимандрит Андрей это делал и был инициатором, — несомненно. В Казани и в Казанской епархии он имел огромный авторитет как искренний пастырь и миссионер.

Будучи назначен наблюдателем Миссионерских курсов при Казанской академии, архимандрит Андрей состоял членом совета Братства Святителя Гурия. В 1907 году он был возведен в сан епископа Мама-дышского, викария Казанской епархии188. Владыка пользовался уважением среди крещеных татар, чувашей и других народов. По его инициативе печатались книги на инородческих языках, открывались школы, были основаны монастыри. Подобно своему духовнику и учителю, владыка Андрей горел пламенной верой и был исполнен духом истинной пастырской любви. Он воспламенял сердца своих пасомых, и его пример ревностного, бескорыстного служения привлекал к миссионерскому поприщу и других искренних пастырей и их помощников. Сколько продолжалось служение иеродиакона Василия под руководством архимандрита Андрея, неизвестно. После служения в Спасском монастыре он был назначен миссионером в Семипалатинск в Киргизии, где, по его словам, «состоял при центральной миссии монахом»189.

Киргизская миссия была образована в составе Алтайской. История этих миссий восходит к началу XIX века, когда в 1828 году Святейший Синод принял решение создать специальные миссии в составе Тобольской епархии для просвещения туземцев Сибири и обратился с призывом к миссионерам поехать на Восток. Первым откликнулся архимандрит Глинской пустыни Макарий (Глухарев). Примечательно, что изначально отец Макарий хотел проповедовать киргизам190 Кокчетавского округа, однако по каким-то причинам генерал-губернатор Западной Сибири отказал ему в пропуске за Петровскую линию.

Тогда архимандрит Макарий поехал в район Алтайских гор и начал проповедь среди алтайских народов — так было положено начало Алтайской миссии. За время ее существования с 1830 по 1919 год были крещены тысячи алтайцев, построено тридцать миссионерских станов, сорок церквей и девяносто школ с библиотеками. Миссионеры проповедовали христианскую веру, обучали местное население грамоте, ремеслам и огородничеству. Они всячески помогали своим подопечным, защищали от произвола чиновников, оказывали врачебную помощь. В целом самоотверженные труды архимандрита Макария, а также его сподвижников и последователей, справедливо названных «апостолами Алтая», имели великое значение для алтайских народов. Ими была создана алтайская письменность, осуществлен перевод Священного Писания, богослужебных книг. Благодаря бережному отношению миссионеров к языку и национальной культуре местных народов сформировался литературный алтайский язык, что способствовало становлению национальной культуры (они не только осуществляли переводы, но и записывали народные сказания, легенды). Все представители первого поколения алтайской интеллигенции были исключительно воспитанниками миссионерских школ.

Алтайские миссионеры обращали внимание и на живших по соседству казахов. Так, в составе Алтайской миссии было учреждено Черно-Ануйское отделение, которое главным образом имело дело с перекочевавшими в район села Черный Ануй казахами. С 1875 года это отделение миссии возглавлял иеромонах Филарет (Синьковский), он перевел на казахский язык основы православной веры, молитвы, Евангелие от Матфея. В 1880 году начальник Алтайской миссии архимандрит Владимир (Петров) объехал район Семипалатинска и доложил Св. Синоду о необходимости миссионерства среди казахов. В 1882 году была открыта Киргизская (Казахская) миссия как часть Алтайской, и постепенно действие миссии распространилось с Алтая в юго-восточную часть Казахстана.

В 1894 году встал вопрос о самостоятельности Киргизской миссии и переносе ее центра в Семипала-тинск191. К тому времени Семипалатинск был уездным городом и довольно крупным для тех мест торговым центром, куда съезжались киргизы (казахи) со всех концов необъятной степи. На левом берегу Иртыша располагались две слободки, из которых образовалась так называемая Заречная слобода. В 1879 году там проживало 2749 человек, из них 2702 — мусульмане и 47 — православные. Именно здесь было решено построить здания для центрального миссионерского стана. Местное население проявило сочувствие, и казахи трудились на добыче бутового камня, который предназначался для строительства. Необходимые средства были собраны главным образом от пожертвований отдельных лиц, причем одним из первых жертвователей стал обер-прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев, приславший на строительство храма три тысячи рублей из своих личных денег.

31 января 1895 года Киргизская миссия была объявлена самостоятельной и подчинена Омской епархии192, начальником миссии был назначен архимандрит Сергей (Петров)193. 12 июня состоялась закладка миссионерской Благовещенской церкви. Кроме этой церкви был построен также дом начальника миссии с домовой церковью во имя святых апостолов Петра и Павла. Деятельность Киргизской миссии протекала по примеру Алтайской: строились отдельные миссионерские станы с церквями и школами; на казахский язык переводились богослужения; дети и взрослые обучались основам православия и серьезно готовились к крещению. В школах миссии ученики обучались грамоте, Закону Божию и основным предметам.

Однако в целом о Киргизской миссии известно очень мало, ее история, в отличие от истории Алтайской миссии, фактически совершенно не изучена, а после революции память о ней словно канула в Лету. Посему, как протекала жизнь отца Василия в миссии, трудно что-либо сказать. Поскольку он был назначен в центральный стан, то, вероятно, служил в Семипалатинске и преподавал в церковно-приходской школе. Известно, что будущий епископ Мануил (Лемешев-ский) служил в этой миссии с 1912 по 1916 год, сначала законоучителем и заведующим церковно-приходской школой, затем помощником начальника. Прибыл он иеродиаконом, в миссии был рукоположен во иеромонаха епископом Семипалатинским Киприаном (Комаровским)194, который возглавлял Киргизскую миссию с 1906 года195, и, очевидно, оставался ее начальником до самого закрытия.

Миссия была закрыта в первые же годы после ре-волюции196. Где находился в то время отец Василий, неизвестно, из его показаний на первом допросе явствует, что он до 1923 года пребывал в Семипалатинске, в том же году выехал к Патриарху Тихону, который в 1924 году хиротонисал его во епископа. Правда, на другом допросе владыка Василий упомянул, что во время Февральской революции 1917 года он был в Москве в Донском монастыре и «один раз говорил проповедь». Но в Москве отец Василий мог бывать неоднократно по делам миссии, и если имел знакомых в Донском монастыре, то после закрытия миссии как раз и мог туда приехать в 1923 году. О доверительном отношении к иеромонаху Василию настоятеля Донского монастыря можно судить по следующим показаниям отца Василия:

«Патриарх Тихон, который, будучи арестован домашним арестом в Донском монастыре, с террасы своей кельи кричал епископу Андрею Ухтомскому: “Владыко, посвящай больше архиереев". Также впоследствии и всем епископам, приходящим к нему и хиротонисующим им, говорил, что “большевики хотят всех архиереев, священников перестрелять", чтобы Церковь не осталась без епископата, а также епископы чтобы посвящали и постригали в священство и монашество. Это говорил мне в 1924 году настоятель архимандрит Донского монастыря»197.

Епископ Василий не скрывал своей церковной позиции и заявил на следствии, что Поместный Собор Русской Церкви 1917-1918 годов он рассматривал как «собрание лучших пастырей и мирян, которые стремились спасти Церковь, анафематствование большевиков одобрял и считал, что все, которые шли и идут против Бога и Церкви, должны быть преданы анафеме». Владыка также полностью разделял позицию патриарха в вопросе об изъятии церковных ценностей в 1922 году: «Церковные ценности являются неотъемлемым имуществом Церкви, изъятие их на нужды государства, которое разорено большевиками, допускать не следовало бы. Противостоять этому нужно было и необходимо, и действия Патриарха Тихона в этом отношении я оправдываю». Соответственно в 1922 году отец Василий активно не поддержал бывшего начальника Киргизской миссии епископа Семипалатинского Киприана, уклонившегося в обновленчество, и сохранил верность Патриарху Тихону, что подтвердил позднее на допросе: «Все время находился в общении с патриаршей Церковью, в 1924 году я был посвящен Патриархом Тихоном в епископы и назначен епископом Каргопольским».

Согласно дневниковым записям иподиакона Николая Кирьянова, хиротония во епископа Каргопольского архимандрита Василия была совершена 16 (29) августа 1924 года Святейшим Патриархом Тихоном с прочими архиереями в московском храме Св. Иоанна Предтечи у Крестовской заставы217. Однако в тех же записях Николая Кирьянова есть свидетельство о том, что спустя полтора месяца Патриарх рукоположил в епископа Каргопольского архимандрита Илариона (Бельского):

«1924. Октябрь. 1-ое. Покров Пр. Богородицы. Святейший совершал в сослужении архиереев литургию в храме Покровского монастыря. Хиротония во епископа Каргопольского архимандрита Илариона»218.

Об этом же говорил в своих показаниях на допросах и сам епископ Иларион219. Кроме того, в списке канонических архиереев, также составленном Н. Кирья- 198 199 200 новым на октябрь 1924 года, с поправками самого Патриарха Тихона, отсутствует епископ «Василий Каргопольский», зато есть внесенный рукой Патриарха епископ «Иларион Каргопольский», а в числе трех епископов с именем Василий имеется «епископ ГорноАлтайский», причем титул опять-таки исправлен рукой Патриарха. Очевидно, это и был титул епископа Василия (Докторова), поскольку Патриарх решил направить его на Алтай в качестве викария митрополита Алтайского Макария (Невского).

Дело в том, что еще в 1920 году святителю Макарию в честь пятидесятилетия его миссионерских трудов был присвоен почтенный титул митрополита Алтайского. Поскольку старенький митрополит, которому шел уже восемьдесят девятый год, был очень болен и не мог поехать к своей пастве, то в сентябре 1924 года было образовано Горно-Алтайское викари-атство, а только что рукоположенный епископ Василий (Докторов) назначен викарием и наместником Алтайского митрополита. Что было дальше, не совсем понятно: в некоторых публикациях упоминается, что «по обстоятельствам времени» владыка Василий не смог прибыть на Алтай; а в одном документе, напротив, указано, что с 1925 по 1927 год он находился в ссылке в Барнауле201. Однако об этом нет упоминаний в его анкете арестованного 1930 года, и в графе — «привлекался ли к ответственности по суду или в административном порядке» — стоит прочерк.

По данным Губонина М. Е. и митрополита Мануи-ла (Лемешевского), после Горно-Алтайской кафедры епископ Василий получал назначения: в 1925 году — на Пинежскую кафедру (Архангельское викариатст-во), затем в том же году — на Яранскую (Вятское ви-кариатство), а в 1926 — на Вытегорскую (Вологодское викариатство) и, наконец, вновь на Каргопольскую с 1927 по 06/19 февраля 1928 года. Откуда эти сведения, непонятно. В своих показаниях на допросах епископ Василий ничего об этом не сказал. На первом допросе он просто упомянул, что был назначен Каргопольским епископом, «каковым и пробыл до 1928 года», а на одном из последующих допросов показал, что проживал в Каргополе и Петрозаводске.

В то время в Каргополье действовало еще много церквей. Население этого удаленного от промышленных центров края главным образом составляли крестьяне, живущие традиционным укладом, причем в некоторых волостях они даже не отходили на промыслы и продолжали по старинке заниматься подсечным земледелием. Однако постепенно и сюда проникало растлевающее безбожие. Советская власть неуклонно вела наступление на Церковь. Так, в 1919 году была отобрана собственность Спасо-Преображенского монастыря в Каргополе и принято решение «проживающим в монастыре монахам предложить переселиться в Оше-венский монастырь»202. Спасо-Преображенский монастырь с 1911 года был местом проживания Каргопольского епископа после учреждения Каргопольской кафедры в составе Петрозаводской и Олонецкой епархии. С 1913 года епископом Каргопольским был назначен Варсонофий (Вихвелин)203. По-видимому, невыносимые условия после закрытия последних монастырей (в скором времени и Ошевенский монастырь был закрыт) заставили владыку просить о переводе. В сентябре 1921 года по указу Патриарха Тихона он был назначен епископом Никольским, викарием Вологодским, а в сентябре 1923 года — временным управляющим Архангельской епархии204.

Таким образом, Каргопольская кафедра ко времени назначения епископа Василия (Докторова) пустовала уже несколько лет, Петрозаводская и Олонецкая епархия также оставалась без правящего архиерея с 1924 года, а с 1926 по 1928 год она не имела даже временного управляющего. Поэтому понятно, что владыка Василий окормлял многие приходы Петрозаводской епархии: «Будучи Каргопольским епископом, я ездил по приходам совершать службы». Для Каргопольских и Петрозаводских приходов из присылаемых общинами кандидатов он рукополагал священнослужителей, о чем позднее упоминал на допросах:

«Присылали с приходов своих избранников, иногда почти малограмотных; чтобы заместить приходы, мне приходилось этих малограмотных ставить, иначе приходы и церкви закрывались. Например, в 1925 году прислали старика около 70 лет, полуглухого диакона с села Ошевенского Каргопольского уезда, посвящаться в священника: или в 1926 году из села Ольховца того же уезда прислали парня лет 30-ти, только умевшего читать по-славянски; или в 1927 году прислали диакона, старика 60 лет из села в 30 верстах от Ошевенска; или в 1928 году прислали матерого старика посвящаться во священники из села, от города Петрозаводска в верстах около 80».

Владыка Василий, проживая в Каргополе и посещая Петрозаводск, поддерживал постоянную переписку с Иваном Евграфовичем Большаковым, прихожанином и активным членом Приходского совета церкви Грузинской иконы Божией Матери на Большой Охте, получая от того подробную информацию о церковных событиях в Питере205. После выхода Декларации митрополита Сергия Иван Евграфович писал владыке Василию, что «митрополит Сергий продался большевикам, выпустил воззвание и указ о молении за власть».

Первое известие об отделении митрополита Иосифа и возглавлении им истинно-православных в Ленинграде епископ Василий получил от архимандрита Трифона206, настоятеля Кирилло-Челмогорской пустыни Каргопольского уезда207. И. Е. Большаков также

подробно писал ему об этом и присылал документы, «написанные в защиту отхода от митрополита Сергия многих епископов и духовенства», предупреждал владыку не входить в общение с митрополитом Сергием и присоединиться к митрополиту Иосифу. Хотя владыка Василий не мог сразу во всем разобраться, но все же прекратил поминовение митрополита Сергия:

«Я, не зная сущности отхода, все же по присланным документам и письмам Большакова прекратил поминовение за службой митрополита Сергия и поминал только Петра Крутицкого».

Опасение лишиться за это кафедры привело владыку к решению «создать автокефалию с подчинением только Петру Крутицкому, то есть фактически перейти на сторону истинно-православных». О таких его действиях стало известно митрополиту Сергию, и тот, по показаниям владыки Василия, «указом от Управления епархии меня отстранил и прислал на мое место епископа Артемия»221. За поддержкой епископ Василий выехал в Ленинград, остановился там у И. Е. Большакова и по его совету отправился к протоиерею Василию Верюжскому, настоятелю церкви Воскресения на Крови.

Во время долгой беседы протоиерей Василий разъяснил владыке Василию «относительно разделения между митрополитом Сергием и Иосифом, упирая на нарушение митр. Сергием канонов». Далее протоиерей утверждал, что именно они, иосифляне, «стоят на защите истинного православия, идут за Церковь в тюрьмы и готовы за веру православную пострадать». 208

Вероятно, владыка Василий неоднократно бывал у отца Верюжского, во время одной из встреч виделся с приехавшим из Москвы профессором М. А. Новоселовым, который рассказал ему, что и в Москве «есть люди, которые идут против Сергия», и они уверены, что «правда на стороне истинно-православных», поэтому они «будут нас поддерживать», и утверждал, что «за истинное православие эти люди готовы умереть».

Епископ Василий не сразу был принят иосифлянами, в течение года не служил, по его словам, «целый год ходил только в церковь и, стоя в алтаре, молился». В этом сыграли роль, во-первых, непримиримость епископа Димитрия (Любимова), а во-вторых, неуступчивость самого епископа Василия. Причина была в том, что по приезде в Ленинград епископ Василий посетил Александро-Невскую лавру, где у него были знакомые, и там с ними вместе участвовал в богослужении — «служил в лавре вместе с сергиевцами». Об этом узнал епископ Димитрий, и, когда И. Е. Большаков представил ему епископа Василия, тот, по словам владыки Василия, «предложил мне перед народом сказать, что я заблудился, и истина здесь только в вашем храме». Епископ Василий еще был «мало посвящен и, не зная за собой вины, спросил епископа Димитрия, в чем же каяться». Владыка Димитрий направил его для подробного разъяснения их позиции к Е. И. Большакову, при этом заявил, как показал епископ Василий, так:

«Мы не поминаем Соввласть, потому что она безбожная, а раз она безбожная, мы хотим ее какими-нибудь средствами уничтожить. Нас должно быть как можно больше, и мы всемерно стараемся агитировать среди верующих свои идеи против власти».

Понятно, что показания владыки Василия изложены следователем, тем не менее протокол им подписан, так же как и протоколы других допросов с подобными же «антисоветскими показаниями». Судя по всему, владыка Василий полностью разделял мнение архиепископа Димитрия и других руководителей иосифлян и не стал скрывать этого на допросах. Но почему они не смогли найти взаимопонимания с владыкой Димитрием при первой встрече — непонятно. Покаяния владыка Василий, судя по его словам, так и не принес и остался в Питере без служения, в неопределенном положении. Служить его никто не приглашал, так как он при владыке Димитрии, по его словам, «находился на проверке», и ему даже «не доверяли работу по его Каргопольской епархии», куда, помимо него, «посылали всевозможную литературу, которая в то время распространялась организацией». Лишь арест архиепископа Димитрия и большой группы священнослужителей изменил положение епископа Василия, и по разрешению митрополита Иосифа он «был допущен до совершения богослужения». Владыка Василий сам ездил к митрополиту, который благословил его «на управление Каргопольской епархией».

После этого епископ Василий служил вместе с епископом Сергием (Дружининым), который ему полностью доверял, он же передал в ведение епископа Василия каргопольское духовенство, которое, судя по его показаниям, «приезжало в Ленинград за инструкциями, литературой и указаниями».

«Сначала оно, приехав в Ленинград, шло в церковь “Воскресения на Крови" к епископу Сергию Дружинину или настоятелю Советову, откуда последним направлялось ко мне, как бывшему Каргопольскому епископу».

Владыка Василий посвятил в игумены приехавшего с Лекшмозерского прихода Каргопольского уезда монаха Иоанна, «а епископ Сергий Дружинин тогда же в архимандрита». Очевидно, речь шла о иеромонахе Иоанне, настоятеле церкви Петра и Павла в селе Лекшмозеро, о судьбе его ничего не известно, церковь же, где он служил, сохранилась, хотя и в запущенном состоянии209. С некоторыми представителями каргопольского духовенства епископ Василий состоял в переписке. Так, например, благодаря письмам владыки примкнул к иосифлянам протоиерей Ольский, летом 1930 года он приезжал в Ленинград и владыка Василий наградил его митрой.

Писал владыка и Петру Вихвелину, стороннику митрополита Сергия, призывая его «перейти на нашу сторону», но тот ответил, что «переходить к нам подождет». Примечательно, что владыка Василий называет брата Петра Вихвелина — епископа Варсоно-фия — «одним из епископов нашей организации». Это единственное свидетельство о принадлежности епископа Варсонофия (Вихвелина) к иосифлянам, в показаниях других арестованных его имя не упоминалось. Вероятно, епископ Варсонофий, хотя и сочувствовал иосифлянам, но от активной деятельности устранился и вел уединенный образ жизни. Причем сведения о его жизни после сибирской ссылки противоречивы. В справочных изданиях обыкновенно указывается, что с марта 1929 года он был на поселении в Вологодской области, а осенью переехал в Ленинград. В 1930 году он был там арестован и выслан на три года в Северный край, где и скончался в 1934 году. Однако, по другим сведениям, с 1928 по 1932 год владыка Варсо-нофий проживал в Каргополье у Кирилло-Челмогор-ского монастыря, в доме крестьянина Макария Егоровича Пономарева, и принимал участие в тайных богослужениях. В 1928 году он возвел в сан архимандрита настоятеля монастыря, иеромонаха Трифона (Пилю-гу), и постриг его в схиму с именем Кирилл210.

В сентябре 1932 года епископ Варсонофий, схиар-химандрит Кирилл и последние насельники обители211 были арестованы как «участники контрреволюционной группировки духовенства иосифлянского толка под руководством Вихвелина, занимавшегося антисоветской агитацией». Все они проходили по одному делу с владыкой Варсонофием и получили лагерные сроки212. Очевидно, владыка Варсонофий и последние насельники Кирилло-Челмогорской обители были единомысленны и поддерживали постоянную связь с петроградскими иосифлянами, в том числе и с епископом Василием (Докторовым).

По поручению епископа Сергия владыка Василий также посвящал в монашество. Судя по его показаниям на допросах, он успел посвятить около двадцати человек. Очевидно, он был согласен с мнением архиепископа Димитрия о монашестве как опоре иосифлян, о чем дал показания на следствии, изложенные в протоколе допроса в стандартном чекистском стиле:

«Епископ Димитрий Любимов в разговоре со мной о делах нашей организации говорил: “Нужно особо обратить внимание на старое кадровое монашество. Монашество — это наша опора, т. к., будучи враждебно настроенными против Соввласти за разоренные монастыри и подворья, они не меньше нашего ненавидят Соввласть и ждут ее погибели. Будучи религиозно озлобленными против Соввласти, они помогают нам разъяснять верующим, что только мы стоим на защите истинного православия. Нужно обращающихся к нам за новыми пострижениями не отталкивать, а постригать, научать их и закреплять их в борьбе с антихристовой властью”».

Важно отметить, что владыка Василий был сначала «противником того, чтобы монашки вместо молитвы в церкви распространяли брошюры, мешая православным молиться». Но после разговора с протоиереем Феодором Андреевым, который на его протесты заявил: «Монашки являются верными нашими помощницами в распространении наших идей», очевидно, изменил свое мнение. Ближайшими советницами владыки Димитрия, по словам епископа Василия, были монахини Анастасия (Куликова) и игуменья Вероника213, а также жена умершего отца Феодора, Наталья Андреева, и «все важные поручения, переписка писем проходила через этих лиц». На монахиню Веронику была возложена обязанность «производить новые пострижения, посещать монашеские общежития и укреплять их в идейной борьбе с нарастающим безверием». Впоследствии владыка Василий с монахиней Вероникой однажды провел пострижение в монашество в церкви Моисея на Пороховых, при этом «пострижено было две монашки и две приведены в рясофор». Из них одна монахиня была пострижена для церкви Моисея, а вторая была послана Вероникой для работы в деревне; «одна рясофорная была послана в церковь в Полюстрово, а вторая в церковь на Пискаревку». Последующие пострижения владыка «производил с монахиней Димитрией из Шестаковского подворья, проживающей при подворье на Кирилловской улице»214.

После постригов обыкновенно устраивались чаепития, представленные следствием как сборища, где «вновь посвященные монашки получали информацию о целях и задачах истинного православия», и где их убеждали, что с этого момента они должны, «не страшась смерти, всячески помогать делать одно общее дело — уничтожать безбожную власть как власть антихриста». О посвящениях в монашество епископом Василием упоминал в своих показаниях и протоиерей Никифор Стрельников, при этом он отметил, что им были пострижены молодые люди из семей интеллигентов.

Совершались и тайные хиротонии, так, монах Иннокентий «был посвящен во иеромонаха в скрытой обстановке в будний день без народа епископом Василием и служил в единоверческом храме в Ленинграде на улице Марата». Предполагались также тайные посвящения не только монашествующих и иереев, но и архиереев (об этом свидетельствовал в своих показаниях епископ Сергий (Дружинин)). Владыка Василий не сомневался в важности таких посвящений, в чем был совершенно согласен с архиепископом Димитрием, и привел на допросе его слова о том, что «для сохранения истинного православия придется уйти в подполье», и для этого нужно создать «новые кадры служителей», а чтобы они не подвергались арестам, «нужно производить тайные посвящения».

Примечательно свидетельство владыки Василия о хиротониях иоаннитов. По его словам, одно время у духовенства иосифлян вызывало немалое смущение, что владыка Димитрий (Любимов) благоволил иоан-нитам, против их причащения особенно был протоиерей Феодор Андреев, он «отталкивал их от чаши, считая их не православными за то, что они, иоан-ниты, Иоанна Кронштадтского считают за Бога. Епископ Димитрий отрицал возводимое на иоанни-тов такое обвинение и говорил, что они являются стойкими борцами за истинное православие, ведут праведную жизнь и так, же как и мы, ненавидят Соввласть, и отталкивать их от себя не следует».

Епископ Василий и сам не раз убеждался, что ио-анниты «своей преданностью Церкви, своей горячей верой в Бога помогали нам вести борьбу с врагами Церкви Христовой», активно распространяя через своих книгоношей религиозно-нравственные брошюры и книги, а также все письма и брошюры иосифлян. И на следствии владыка подтвердил: «Я считал и считаю, что из их среды могут быть стойкие православию пастыри и обращающихся ко мне с просьбой посвятить их в иеромонахи посвящал тайно у себя на квартире». Из иоаннитов были, очевидно, и диакон Павел Морозов, и мирянин, сапожник Сергий Федоров, впоследствии посвященные архиепископом Димитрием в священники. Епископ Василий подтвердил на допросе, что считал их «верными преданными советниками» владыки Димитрия215.

После ареста архиепископа Димитрия и расстрела священников Сергия Тихомирова и Николая Прозорова «среди верующих стали распространяться слухи, что Соввласть будет арестовывать всех верующих, что молиться и ходить в церковь в обычные для служб положенные часы небезопасно». С этого времени «стали производиться тайные ночные службы по квартирам и церквам», одну такую службу владыка Василий сам совершил в единоверческой церкви на улице Марата. Богослужение прошло с двенадцати часов ночи до пяти утра при закрытых дверях. Как показал позднее владыка: «Присутствовали на этой службе неизвестные мне, исключительно женщины в белых платочках, они же и пели». С епископом Василием служил тогда иеромонах Игнатий (Астанин), затем они пили чай в доме присутствовавшей на этом тайном богослужении жены Алексия Шеляпина, к тому времени арестованного настоятеля церкви.

В заключение своих показаний епископ Василий прямо заявил, что коллективизацию иосифляне рассматривали как «общее бедствие для крестьян и Православной Церкви», поэтому старались убедить крестьян в колхозы не вступать. Они разъясняли им, что «через коллективизацию будут уничтожены в деревне церкви и верующие крестьяне будут лишены возможности молиться, церкви будут заняты под клубы, в которых вместо службы будут производить дьявольские пляски». Крестьянам разъясняли это главным образом монахини и иоанниты, что и подтвердил владыка: «Об этом я знал и никаких мер против этого не принимал потому, что как монашки, так и иоанниты скорбели за гибель Церкви вместе с нами, и задачи их были нашими задачами — вести борьбу с врагами Церкви». Об этих «задачах» владыка Василий показывал откровенно и подробно:

«Цели и задачи организации, чтобы бороться с безбожием и насаждать истинно-православную веру среди безбожного мира и колеблющихся христиан, а главное — против безбожной власти, которая уничтожает и разрушает св. храмы и оскверняет их, делая из них публичные увеселительные места. Причины, побудившие меня вступить в организацию: видя и слыша попрание Св. веры Христовой богоотступниками, решил твердо и согласен страдать с людьми Божьими. Даже до крови, готов ради Христа на смерть».

После таких откровений епископ Василий (Докторов) наряду с епископом Сергием (Дружининым) был признан в «Обвинительном заключении» одним из основных руководителей иосифлян. 8 октября 1931 года он был приговорен к пяти годам тюремного заключения и 29 ноября вместе с епископом Сергием был отправлен в Ярославский политизолятор.

Верующие не оставляли владыку без помощи и так же, как епископу Сергию, отправляли ему посылки и навещали в тюрьме. Так, в фонде ПКК сохранилось заявление Ольги Дмитриевны Суворовой с просьбой разрешить «свидание с братом Докторовым Василием (он же Владимир) Ивановичем, арестованным 7 декабря 1930 г. в Ленинграде и высланным 29 ноября 1931 г. в гор. Ярославль, политизолятор, камера № 15»235. Ольга Дмитриевна не была родственницей владыки и выдавала себя за сестру, так как разрешение на свидание могли получить только близкие родственники. Она и ее муж, Василий Павлович Суворов, будучи горячо верующими людьми, помогали многим заключенным. А в их квартире по адресу: Лиговская улица, дом 167, квартира 6, была устроена тайная домовая церковь, где хранились облачения и церковная утварь владыки Василия и еще нескольких арестованных иосифлянских священнослужителей. Осенью 1933 года сами супруги Суворовы были арестованы, привлечены к следствию по групповому делу иосифлян и осуждены236.

В сентябре 1933 года епископ Василий был переведен в восьмое Соловецкое отделение БеломорскоБалтийского комбината (Белбалтлага) и там, в соответствии со специальным указанием ОГПУ, содержался на тюремном режиме в специзоляторе, не привле-каясь на работы. В сентябре 1934 года из Управления Белбалтлага был послан запрос в Москву «о порядке освобождения з/к ДОКТОРОВА Василия Ивановича». Позднее в характеристике, сопровождавшей повторный запрос, отмечалось, что заключенный — хорошего поведения, «дисциплинирован, внутренний распо- 216 217 рядок соблюдает». Однако большего не сообщала, вследствие того, что по нему «не имелось осведомления». Заметим, что отсутствие более подробных сведений о заключенном объяснялось тем, что «агентурной проработки по изолятору, согласно указаниям 3-го Отделения ГУЛАГа, не требовалось». Из Москвы последовало разрешение на освобождение заключенного по окончании срока наказания218. 7 декабря 1935 года владыка Василий был освобожден и, согласно справке из Управления Белбалтлага, убыл в город Мариуполь Донецкой области.

О последних годах жизни владыки Василия ничего не известно. На запрос о его судьбе получен ответ из Министерства внутренних дел Украины, что «в учетных документах МВД и ГУМВД Украины в Донецкой области нет сведений об осуждении и применении репрессий к Докторову Владимиру (Василию) Ивановичу, 1872 г. р.». В Главном Информационном Центре МВД РФ есть сведения о репрессированном Докторове Василии Ивановиче, но 1870 года рождения и уроженце Ленинграда. Он был арестован 2 января 1940 года в Виннице с паспортом на чужое имя — Ефимов Василий Иванович — и привлечен к следствию по групповому делу. 30 июля 1940 года Докторов Василий Иванович по постановлению Винницкого областного суда был приговорен к высшей мере наказа-ния219 и 19 ноября 1940 года расстрелян.

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы
Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

ГЛАВА III


Епископ Иларион (Бельский)


В материалах следственного дела 1937 года епископа Сергия (Дружинина) неоднократно упоминается имя епископа Илариона (Бельского), как единомышленника и «соратника» владыки Сергия в «активной контрреволюционной борьбе против Советской власти». Епископ Иларион с 1933 года проживал в ссылке в Марийском городе Козьмодемьянске. Родом из Петербурга, он, однако, с владыкой Сергием не был знаком и там не встречался. Их пути пересеклись в последние годы жизни, и они оба приняли мученическую кончину в Йошкар-Оле в 1937 году.

Жизненный путь владыки Илариона


1. Архиерейская хиротония и первый арест


Сведения о жизни епископа Илариона довольно скудны. По материалам следственного дела известно, что он родился в Петербурге 20 марта 1893 года в семье священника Владимирской церкви на Владимирской улице, Иоанна Иаковлевича Бельского. В крещении был наречен Иваном. В 1927 году отец епископа Илариона еще был жив220, видимо, с ним же проживала и сорокалетняя сестра владыки, Елена Ивановна. Спустя семь лет, при заполнении анкеты 1934 года, на вопрос о наличии родственников владыкой Иларионом был дан отрицательный ответ, так что следователем в этой графе был поставлен замысловатый знак «Ζ».

Иван окончил Олонецкую семинарию и с 1917 года работал воспитателем в Петрозаводском духовном училище. Затем приехал в Петроград и поступил в Александро-Невскую лавру, где 12 августа 1919 года был пострижен в монашество с именем Иларион. В 1922 году он был рукоположен в священнический сан и направлен для служения в Борисоглебскую церковь на Калашниковской набережной Петрограда, при этом он также исполнял и обязанности правителя дел Духовного Собора лавры.

После ареста митрополита Вениамина (Казанского) отец Иларион был арестован по делу иеромонаха Алек-сандро-Невской лавры Льва (Егорова), возглавлявшего православное братство. Власти были недовольны деятельностью братств и различных православных обществ, которые стихийно возникали повсюду. Еще 22 апреля 1922 года в «Известиях» появилась хлесткая статья, в которой с негодованием отмечалось: «В Петрограде свирепствует какая-то эпидемия братств, духовных кружков, подготовительных религиозносхоластических школ. Духовенство обрабатывает этим путем молодежь».

Ранним утром 1 июня 1922 года несколько насельников лавры были арестованы и подвергнуты усиленным допросам. 3 июня в четыре часа утра в лавру вновь явились чекисты и предъявили ордер на обыск и арест отца Льва, но найти его не смогли. Это же повторилось и на следующую ночь. По подозрению в укрывательстве задержали иеромонаха Илариона (Бельского) и в течение двух месяцев допрашивали, а затем освободили без предъявления обвинения, дело было прекращено.

Осенью 1924 года отец Иларион был вызван в Москву Святейшим Патриархом Тихоном и 1 октября хиротонисан во епископа Каргопольского, викария Олонецкой епархии, причем его хиротонию возглавил сам Патриарх. В 1925 году Патриарший Местоблюститель митрополит Петр Крутицкий перевел владыку Илариона в Смоленск с назначением епископом Поречским, управляющим Смоленской епархией221.

19 июня владыка Иларион прибыл в Смоленск и в течение трех лет, до своего ареста, успешно управлял епархией. Он активно боролся с обновленческим расколом, способствуя укреплению православия, о чем позднее на следствии показал так: «По прибытии в гор. Смоленск я по приглашению церковных советов служил по церквям гор. Смоленска, рукополагал в сан диакона и священника по просьбе общин, по добровольному желанию некоторого духовенства принимал таковых в общение с Православной Церковью из обновленческого раскола»222.

По просьбе общин владыка награждал священнослужителей соответствующими наградами — так, он возвел в игумена иеромонаха Троицкого монастыря Смоленска, а 13 июня 1926 года наградил саном игуменьи монахиню Серафимовского монастыря Раису (Синкевич) из города Сычевки223 224. Последнее сыграло для него роковую роль. 5 февраля 1927 года епископ Иларион был арестован по обвинению в связях «с активными членами Сычевской монархической группировки», оказывавшими «содействие лицам, выдававшим себя за членов семьи быв. царского дома Романовых».

На допросе владыка Иларион подтвердил, что возвел монахиню Раису (Синкевич) в сан игуменьи, причем с письменного разрешения митрополита Сергия (Страгородского), но категорически отрицал какие-либо разговоры с ней на политические темы, а относительно слухов о царских детях заявил, что «вообще ни от кого и никогда об этом не слыхал». На самом деле, монахиня Раиса, действительно, по своей простоте доверилась авантюристам, выдававшим себя за членов царского дома, Великих князей. Познакомилась она с ними еще в августе 1925 года во время поездки в Великий Устюг к епископу Иринарху. Судя по ее показаниям, на станции Вятка к ней подошла незнакомая гражданка и спросила, живо ли духовенство в Москве, затем, разузнав у матушки, кто она и куда едет, спросила адрес и дала свой: «г. Свердловск, монастырский собор, игуменье Феонии»243. В ноябре 1925 встреченная матушкой гражданка приехала в Сычевку с молодым человеком. Представлялись они как Мария Николаевна, царская дочь, или Муся225, и

Андрей Владимирович — Великий князь226, позднее прибыл якобы спасшийся царевич Алексей227.

Монахиня Раиса довольно быстро поверила «Великим князьям» и вскоре рассказала о них игумену Кириллу (Сычеву), Василию Костылеву228 и другим надежным людям. Игумен Кирилл позднее на следствии показал, что когда Раиса Синкевич представила ему Ковшикова и Чеснокову как Великих князей, то он, «дабы удостовериться в подлинности их княжеского происхождения, совместно с Синкевич и монашкой Федоровой Натальей сличал личности “князей” с портретами царских фамилий в календаре, причем убедились, что действительно есть большое сходство».

А Василий Костылев, хотя и сомневался с первой же встречи в подлинности «Великого князя Андрея Владимировича», который говорил «слишком грубо, а не как интеллигент», однако все-таки принимал их всех у себя, предоставлял им квартиру и деньги, устраивал встречи с ними229. Позднее на следствии он показал, что «принимал их из жалости, как детей, оставленных и оказавшихся после революции на произвол судьбы», при этом не мог скрыть своих сомнений и разочарования, ведь так хотелось ему «видеть их, как детей царского дома, чистыми и нравственными».

Подобные случаи появления якобы спасшихся членов царской семьи происходили нередко в послереволюционные годы в разных областях бывшей Российской империи и за границей230. Независимо от того, чем руководствовались самозванцы, власти жестоко репрессировали их и всех, кто им верил и помогал. Так случилось и на сей раз. Доверчивость и наивность монахини Раисы, желавшей помочь мнимым князьям, погубили не только ее, но и многих людей, с которыми она общалась.

Осенью 1925 года, когда из Великого Устюга прибыл епископ Иринарх231, Раиса рассказала ему, что у них «появилась “княжеская семья”», на что владыка заявил: «Этого не может быть, так как царской семьи нет в живых, а это шарлатаны, и гоните их вон». К сожалению, Раиса не послушала этого мудрого совета и продолжала до самого ареста всячески помогать «Великим князьям»: через знакомого из церковного совета достала для них, не имевших документов, но желавших выехать за границу, четыре паспортных бланка с печатями, а у диакона — метрические выписки. Вместе с «царевичем» Алексеем Шитовым и «княжной» Евдокией Чесноковой посетила бывший Казанский монастырь возле Сычевки, где представила их игумену Серафиму (Себекину) и он, по ее словам, «из-за сожаления и бедности в настоящее время “Марии Николаевны”, купил ей ботинки с галошами»251. По ее инициативе монахини среди крестьян деревни Ходыкино собирали материальную помощь для бывших «князей и княжон».

Игуменья Раиса, как ей казалось, «хранила тайну», тем не менее с весны 1926 года по Сычевке стали циркулировать слухи о темных личностях, которых она опекает. Тогда Раиса отправила Ковшикова и Чеснокову во Ржев, где они также нашли приют у верующих и священнослужителей, даже были тайно обвенчаны священником Покровской церкви и затем уехали на родину Ковшикова, в деревню Новое Село Бежецкого уезда под Тверью.

С июля 1926 года по делу «алтайских самозванцев» начались аресты: сначала в Барнауле были арестованы Алексей Шитов и его покровители; в Сычевке аресты были произведены в январе 1927 года и продолжались до июня 1927 года232 233; в феврале 1927 года в Тверской области были арестованы Ковшиков и Чеснокова; тогда же произведены аресты во Ржеве, — всего к следствию по делу было привлечено сорок два человека. Обвинения были очень серьезные, и все, кто хоть каким-то образом принимал участие в судьбе злополучных «Великих князей», рассматривались как опасные политические преступники.

Достаточно было игуменье Раисе упомянуть на допросах о епископах Смоленском Иларионе и Вяземском Венедикте, чтобы оба владыки были арестованы и привлечены к следствию. Причем в своих показаниях игуменья Раиса ничего не говорила о том, что владыка Иларион знал о проживавших у нее «Великих князьях». Сопровождавшая Раису монахиня Наталья Федорова также отрицала разговоры с епископом Иларионом на эту тему. Раиса лишь задавала владыке вопрос: «Ваше Преосвященство, правда ли говорят, что дети бывшей царской семьи живы и в настоящее время?» Жесткий ответ, который она получила от епископа Илариона: «Это меня не касается», не имел для следствия никакого значения.

Кроме того, при аресте у игуменьи Раисы были изъяты и приобщены к делу следующие документы: удостоверение Синкевич, выданное Иларионом, грамота епископа Илариона о награждении Синкевич, отношение епископа Илариона от 31 мая/13 июня 1926 года. Это, естественно, привлекло особое внимание следствия к владыке: посвящение в сан игуменьи было расценено как «награда за прием Великих князей», и, несмотря ни на какие протесты и заявления епископа Илариона, в дальнейшем это определение появится и в материалах «Обвинительного заключения».

Епископ Венедикт (Алентов) показал, что слышал от верующих, что игуменья Раиса принимает темных лиц, о которых идет молва, что они Великие князья. У него был разговор с игуменьей Раисой на эту тему, и он предупредил ее, что не следует принимать подозрительных лиц: «После этого я ей разъяснил, что по периодической печати и по прочитанной мной книге Последние дни Романовых было документально доказано, что вся семья Романовых была казнена в г. Екатеринбурге. После этого я ей добавил, что все обращающиеся за помощью с этими именами есть проходимцы и их личности надлежит выяснять в милиции».

Несмотря на подобные заявления, следствием было отмечено, что епископы Иларион и Венедикт «в достаточной степени изобличаются в том, что, находясь в тесной связи с активными членами Сычев-ской монархической группировки, оказывали совместно с таковыми содействие лицам, выдававшим себя за членов семьи бывшего царского дома Романовых», и постановлено допросить их в качестве обвиняемых и мерою пресечения избрать «содержание под стражей в ДПЗ по 2-категории». На допросе 18 февраля владыка Иларион заявил:

«Свои прежние показания подтверждаю полностью и виновным себя в участии и связях с Сычевской монархической группировкой не считаю, так как из Сычевки никого не знаю и знаком лишь с игуменьей Синкевич Раисой, каковая приезжала ко мне для возведения в сан игуменьи и приезжала ко мне в гор. Смоленск раз или два. Других каких-либо связей я с Сычевкой не имел».

4 марта 1927 года епископ Иларион написал заявление на имя уполномоченного ОГПУ города Смоленска:

«Заявление

Предъявленное Вами обвинение 18 февраля 1928 г. по ст. 58 п. 5 и 58 п. 12, я считаю себя невиновным. С целью правосудия и справедливости и чтобы не было невинной жертвы, я убедительно прошу Вас допросить городское духовенство и церковные советы г. Смоленска, а также благочинных I-го и III-го округа Смоленска <...> о том, говорил ли я когда-нибудь на политические темы и делал ли какие-нибудь распоряжения, направленные против Советской власти. И тогда Вы сами воочию удостоверитесь, что нет. Врагом Советской власти я никогда не был, против власти не шел и идти не желаю, в чем Вы можете убедиться из бумаги, извлеченной Вами при обыске и аресте меня в феврале сего года. Достаточно взять мой ответ, написанный мною к Духо-Николаевской общине города Рославля (этот ответ находится в ОГПУ). О принятии под свое духовное руководство религиозной жизни и удостоверения, выдаваемого священникам и диаконам после рукоположения в священные степени, и прочее, чтобы убедиться, что я всегда просил духовенство политикой не заниматься, никогда ничего не говорить против существующей гражданской власти, а руководствоваться Декретом об отделении Церкви от государства. Гражданскую власть я признавал и признаю. К партии никакой не принадлежу. Вообще я стою вне политики. Во время пребывания в гор. Смоленске я не произносил проповедей в церквах, кроме вступительной речи при приезде в гор. Смоленск (которая в данное время находится в ОГПУ). Проповедей я не говорил из опасения, чтобы мои слова не были неверно истолкованы. Никаким тайным организациям не принадлежу и не принадлежал, и не желаю принадлежать. Но если почему-либо доведено ОГПУ в заблуждение путем ложных доносов и неточных сведений, то прошу дать возможность объясниться путем очной ставки. Зная лично Вас с хорошей стороны в течение одного года и восьми месяцев, т. е. во время пребывания в гор. Смоленске, я убедился, что Вы справедливейший и гуманнейший человек и потому не допустите невинных жертв, и надеюсь, что мою просьбу исполните. Ни про какие дома Романовых не выслушивал, которые якобы находились в гор. Сычевке, и не говорил и ничего общего не имею с этой наглой, глупой авантюрой, которая могла только пустить свои корни в глухой провинции, где могут поверить разным небылицам.

Ввиду всего вышеизложенного прошу отменить меру пресечения, ускорить следствие, дабы снять с меня незаслуженное обвинение.

Иларион Бельский 4 марта 1927 г. Смоленск ДПЗ № 2, камера 36».

Однако и это заявление ничего не изменило в судьбе владыки Илариона, и следствием он был включен в монархическую группировку, которая «внедряла в умы окружающего крестьянства идеи монархизма». 8 марта 1927 года было вынесено постановление о возбуждении ходатайства перед ВЦИК о продлении на два месяца срока лишения свободы обвиняемых — «для производства следственных действий по делу в связи с тем, что аналогичные группировки выявлены в гор. Барнауле и Тверской губернии» .

«Обвинительное заключение» по делу было предъявлено обвиняемым 17 июля 1927 года. В отношении «Великих князей» Шитова и Ковшиковой-Чесноковой в нем говорилось: «<...>в целях подрыва и ослабления, а в конечном итоге свержения власти рабочекрестьянских Советов и реставрации в СССР монархического строя, выдавая себя первый — за спасшегося от революционной расправы члена царствовавшего до революции дома Романовых наследника российского престола Алексея, а вторая за Великую княжну Марию Николаевну, совместно с Ковшиковым и Шангиной234<...> сгруппировали вокруг себя бывших членов монархических организаций и монархически настроенный элемент, надеющийся на скорое свержение Соввласти».

Остальные тридцать четыре арестованных обвинялись в том, что «по уговору между собой заведомо сознательно составили преступную контрреволюционную организацию, имевшую целью подрыв и ослабление власти рабоче-крестьянских Советов, путем провозглашения и популяризации в массах населения подставных лиц якобы “членов царствовавшего до революции дома Романовых, спасшихся от революционной расправы”, для каковой цели, укрывая “князей и княжон”, развозили таковых по деревням, собирали среди крестьянства и своих приближенных деньги в их пользу, советовали собирать и беречь царские деньги, так как “вся бывшая семья не расстреляна, а в не далеком будущем при помощи англичан свергнет иго большевиков, и деньги пойдут в ход” — ставя своим участием в организации в конечном итоге цель — свержение рабоче-крестьянских Советов и реставрацию в СССР монархического строя и “былых времен”».

Епископ Иларион и еще трое обвиняемых были выделены в отдельную «контрреволюционную группу». Они хотя и не входили в монархическую группу и не были осведомлены о конечных ее целях, но тем не менее, «находясь в приятельских отношениях с ее членами, оказывали содействие в укрывательстве не только выдававшим себя за князей, но и другим участникам группировки». И хотя в начале «Обвинительного заключения» в отношении владыки Иларио-на было отмечено: «Бельский Иларион Иванович виновным себя в предъявленном ему обвинении не признал и показал, что “никаких разговоров с игуменьей Синкевич Раисой о князьях у него не было. Синкевич Раису возвел в сан игуменьи среди лета 1926 г. по представлению архимандрита Сычева Кирилла за долголетнюю службу, но не за прием, оказанный князьям”», тем не менее в заключительной части он обвинялся в том, что «зная от Синкевич Раисы и Федоровой о проживании мнимых Великих князей и княжон в г. Сычевке и при обращении к нему за советом Синкевич — какого придерживаться поведения с “князьями” - давал лаконические уклончивые ответы. За оказанный прием и приют “князьям” по представлению архимандрита Сычева монахиню Синке-вич возвел в сан игуменьи под видом “за усердную церковную службу”».

29 августа 1927 года был вынесен приговор. Восемь обвиняемых, в их числе игуменья Раиса Синкевич и священник Феодор Топорков, а также выдававшие себя за Великих князей Шитов, Ковшиков235 и Чесноко-ва-Ковшикова, были приговорены к расстрелу. Большая часть обвиняемых (26 человек) — к различным срокам концлагеря, и лишь 9 человек — к высылке.

Во всей этой истории, как и во всех историях, связанных с самозванцами, удивляет, с одной стороны, дерзость и наглость самозванцев, а с другой — какая-то наивность и слепота поверивших им. И если эта доверчивость со стороны малограмотных, простых экзальтированных женщин, к каковым можно отнести и монахиню Раису Синкевич236, вполне объяснима, то непонятно, как могли поверить им серьезные люди и даже священники. Например, пятидесятилетний Феодор Топорков, бывший царский чиновник и мировой судья, имевший высшее юридическое образование и, вероятно, немалую судебную практику? Неужели мнимые князья так искусно себя представляли, что их трудно было распознать? Едва ли бывший комсомолец Шитов и Ковшиковы были столь великими актерами. Тем более что и вели они себя далеко не по «великокняжески», и это видели сами их почитатели. Вероятно, мнимые князья вообще имели смутное представление не только о светских манерах, но и вообще о правилах хорошего тона, а уж их речь должна была бы сразу выдать их истинное происхождение.

И тем не менее им верят. Так и усомнившийся сначала Василий Костылев потом принимает их и всячески им помогает, хотя и сожалеет об их поведении, но объясняет «опрощение князей» десятилетним пребыванием в СССР в скитаниях и т. д. То же самое, вероятно, происходит и с другими «поверившими». Вероятно, так была сильна надежда на то, что царская семья спаслась, что не все и не всё погибло, и что будет еще возрождение России... Более того, порой сами «поверившие» уверяют «Великих князей» в их происхождении. И здесь еще неизвестно, кто на самом деле был инициатором мифа — мнимые князья или их поклонники. Потому и не совсем корректно называть их «самозванцами». Вообще, в этой истории много странного и нелепого, на грани фантазии или даже болезни.237.

Очевидно, что епископ Иларион не мог принимать участия в подобной авантюре и не имел никакого отношения к алтайско-сычевским самозванцам. Тем не менее то ли по случайности, то ли намеренно он был пристегнут к этому опасному делу и, просидев почти целый год в смоленской тюрьме, ни за что ни про что был приговорен к десяти годам концлагеря.

2. В Соловецком лагере


В конце 1927 года владыка Иларион был отправлен на Соловки, со 2 января 1928 года исчисляется срок его пребывания в Соловецком лагере особого назначения. Известно, что зимой непосредственно на сам архипелаг заключенных отправлять не могли, и до начала навигации они содержались в пересыльном лагпункте в Кеми. Вероятно, владыке пришлось пробыть там всю зиму, и что он там пережил, можно представить по воспоминаниям очевидцев, летописцев Соловецкой каторги:

«Кемперпункт, или пересыльно-распределительный пункт Соловецкого концлагеря на Поповом острове вблизи Кеми, — это его чистилище, первые круги Дантова ада. Тюремная обстановка позади, впереди — лагерная, или, как образно до весны 1930 года втолковывали всем новичкам: “Тут кончилась власть советская и началась власть соловецкая”.

Хуже всего угодить на перпункт зимой, когда море замерзло, а этапы из тюрем хотя и реже, но продолжают поступать. Бараки переполнены, шпана бесчинствует, начальство звереет; холодно, голодно, страшно, и вши с клопами заедают. А и того хуже попасть в это время прямо с пер-пункта или этапа, да на лесозаготовки или прокладку трактов.

По всем советским тюрьмам и подвалам ГПУ в сотнях вариаций, действительных или присочиненных, путешествовали рассказы о соловецком мучителе на Поповом острове в Кемперпункте, ротном Курилке, кто с 1928 по 1929 год и в начале 30-го “крестил” всех новых соловчан, проходивших через его карантинную роту»238.

Как это происходило, подробно описал Никонов-Смородин, попавший на Соловки как раз в 1928 году:

«Партию нашу окружили конвоиры. Полчаса ходьбы, и мы у проволочного ограждения. Из барака вышел рослый человек в военном обмундировании и с места обдал нас потоком грязной брани. Это и был Курилка, человек крикливый, с жестоким нервным тиком лица.

— Что вы их сюда привели? — орал он на конвоиров, гримасничая, будто от острой боли. — Промуштровать их, да хорошенько!

Нас погнали дальше, к самому морю, на довольно широкий дощатый мол. Красноармейцы сдали нас Курилке с его командой. Начался опять, как неизбежный ритуал, нудный личный обыск, ощупывали самих, одежду. Но вот обыск окончен и раздалась команда:

— Стройся по четыре в ряд!

Низенький, но коренастый крепыш отделился от начальства и резким голосом, кипятясь непонятной злобой, принялся обучать нашу пеструю ораву военному строю, пересыпая команду потоками ругани шпанского образца. Дико было видеть, как епископы и священники в рясах и престарелые монахи, почтенные люди науки повертывались в строю сотни раз направо и налево под команду горлопана-изувера, не устававшего при том же ругаться под угрожающее щелкание затворов винтовок прочих охранников. Наконец, после трех-четырех часов муштры и обучения идиотскому “здра!” этап повели внутрь ограды. Натискали нас в барак так, как не приходилось видеть ни в тюрьмах, ни в подвалах. Но только мы разместились, как новая команда выгнала нас вон. Началось заполнение анкет. Двадцать пять “имяславцев” в нашем этапе отказались назвать свои имена, и их поставили на валуны. Почти целые сутки выстояли они под дождем и холодным ветром с моря, но имен так и не открыли “Антихристу”. Впрочем, и нам было не легче. После анкет сразу погнали на пристань и под крики десятника, по здешнему — “гавкало” — начали погрузку бревен из штабеля. Здоровые и больные, старые и молодые — тут различий нет, работай до изнеможения. В одурелой голове ни единой мысли... Все шатаются от усталости... Проработали всю ночь и утро и к полудню вернулись в барак. На валунах по-прежнему безмолвно стоят “имяславцы”. На обед и “отдых” нам дали два часа... И снова усталых, полусонных отмаршировали на новую работу — очищать какую-то площадь под непрерывную брань надзирателей. Не дав закончить очистку, конвоир повел нас обратно и с угрозами и ругательствами через минуту приказал бежать.

Сам бежал сбоку, поминутно щелкая затвором, и орал: “Не отставать! Убью!”

Кому и зачем нужен был этот бессмысленный и беспощадный бег, я и посейчас не знаю239.

...Добрели до проволоки. И едва глазам верим: “имя-славцы” все еще стоят на своих местах... Из барака выходит ротный Курилка и, злорадно оглядев нас, полумертвых, стал вызывать по списку. Отсчитав полтораста человек, нас спешно погрузили на пароход и повезли на Соловки»240.

Этим заключенным, как пишет Розанов И., «посчастливилось — быстро распрощались с Курилкой». А вот зимним этапам, в которые, вероятно, угодил и епископ Иларион, тем доставалось полной мерой...

О пребывании владыки Илариона в Соловецком концлагере также можно составить представление по воспоминаниям очевидцев. В то время на Соловках содержалось много священнослужителей241, среди них немало архиереев, причем таких выдающихся, как архиепископ Иларион (Троицкий)242 и архиепископ

Петр (Зверев). Первое время существования концлагеря духовенство использовалось на самых трудных общих работах, но позднее оно было собрано в шестой сторожевой роте в силу необходимости:

«До того времени на кухни и продовольственные склады назначались каторжане разных категорий, но все неизбежно проворовывались: голод — не тетка. Это надоело Эйхмансу (начальнику лагеря), и практичный латыш решил сдать все дело внутреннего снабжения лагерей корпоративно духовенству, до того рассеянному по самым тяжелым уголовным ротам и не допускавшемуся к сравнительно легким работам. Духовенство приняло предложение, епископы стали к весам, за складские прилавки, диаконы пошли месить тесто, престарелые в сторожа. Кражи прекратились»243.

До 1929 года духовенству в лагере не стригли волос и разрешали носить рясы. Иногда заключенным священнослужителям разрешали ходить на службу в Онуфриевскую церковь при монастырском кладбище. Это была единственная действующая церковь, оставленная тем соловецким монахам, которые после закрытия монастыря оставались на острове в качестве вольнонаемных рабочих (в 1931 году последние монахи были увезены, церковь закрыта и позднее взорвана). В воспоминаниях заключенных соловчан есть описания трогательных богослужений, особенно пасхальных. Позднее заключенным было строго запрещено совершать и посещать богослужения, и о последней пасхальной службе 1928 года Никонову-Смородину рассказал один из заключенных:

«— В последний раз в этом году они244 совершили пасхальную заутреню. На литургию им не разрешили остаться.

— Вы были на этой утрени? — спросил я Серебрякова245, зная его как человека, попавшего на Соловки главным образом за свою религиозность.

— Был. Служил митрополит Петр246 в сослужении двенадцати других иерархов. Торжественная была служба. Запас риз в ризнице церкви был небольшой, и пришлось монахам несколько риз сшить из мешков. Незабываемой была служба. Трудно о ней и рассказать обычными людскими словами. В церкви небольшая кучка монахов, два-три серых бушлата. Крестный ход вокруг церкви без колокольного звона и соловецкое особое пение на древний образец вызвали у всех слезы. Еще бы, пятисотлетние традиции. И заметьте, — иерархи отправляют службу так же — именно на этот старинный лад. Помните поговорку “Со своим уставом в чужой монастырь не суйся”. Это, оказывается, не пустые слова. И вот от этого особого лада соловецкая служба получается особая, проникновенная»247.

В Соловецком лагере заключенные архиереи, несмотря на то что были удалены от своих епархий, продолжали сохранять связь со своей паствой и следили за церковными событиями. В июне 1926 года семнадцатью архиереями, вероятно по инициативе архиепископа Илариона (Троицкого) и под председательством архиепископа Благовещенского Евгения (Зернова), была составлена знаменитая «Памятная записка Соловецких епископов, представленная на усмотрение правительства».

«Она представляла мнение наиболее многочисленной группы епископата, собранной вместе местом заключения и представлявшей собою малый собор многих епархий России, и отражала общие условия жизни Церкви и общий ее исповеднический дух. Дух этого документа преисполнен непоколебимой твердости во всем, что касается собственно церковной жизни, совершенно чужд и малой тени соглашательства, совершенно безбоязнен в свидетельстве правды и свободен в своем мнении среди уз. Документ отвечает высочайшему достоинству Церкви и ее вечному значению, указывая ее истинный путь. Это слава и радость Русской Церкви»248.

Понятно, что июльская 1927 года Декларация митрополита Сергия, по духу совершенно противоположная «Памятной записке», должна была быть негативно воспринята соловецким епископатом. Об этом свидетельствуют два послания архиереев с Соловков в ответ на Декларацию. Однако в дальнейшем мнения несогласных с Декларацией разделились, часть архиереев не прерывала общения с митрополитом Сергием, стремясь, по словам архиепископа Илариона (Троицкого), во что бы то ни стало сохранить единство Церкви. Как рассказал Никонову-Смородину упомянутый заключенный Серебряков А. Э.:

« — Раскол в Православной Церкви велик. Представьте себе, даже здесь иерархи раскололись на две партии. Одна партия группируется вокруг митрополита Петра Крутицкого, а другая, сергиевцы, признает митрополита Сергия и его политику правильной. Политика митрополита Петра, как вы знаете, характеризуется непримиримостью к советской власти, к ее насилиям над Церковью.

— Насколько я знаю, большинство высших иерархов изолировано на острове Анзер?

— Да, — с грустью сказал Серебряков, — первоначально думали, что изоляция митрополита Петра249 и его

202

203

204

сторонников на острове Анзер являлась обычной лагерной мерой, но теперь убедились, что это мера не административная. Очевидно, об изоляции есть приказ из Москвы»269.

И. М. Андреевский, попавший на Соловки в конце 1928 года, также подчеркивает, что среди заключенного духовенства произошел раскол. При этом «если среди заключенных, попавших в Соловки до издания Декларации митрополита Сергия, первое время большинство было “сергианами”, то среди новых заключенных, прибывших после Декларации, наоборот, преобладали “иосифляне”». Среди иосифлянских епископов на Соловках И. М. Андреевский называет и епископа Илариона (Бельского).

Осенью 1929 года на Соловки привезли епископа Максима (Жижиленко). Он был тайно рукоположен иосифлянскими архиереями Димитрием (Любимовым) и Сергием (Дружининым) в Петрограде, затем послан в Серпухов. 24 мая 1929 года епископ Максим был арестован и 5 июля приговорен к 5 годам концлагеря. Прибытие его на Соловки, по словам И. М. Андреевского, чрезвычайно усилило и до того преобладавшее влияние «иосифлян». Владыка Максим содержался вместе с И. М. Андреевским в десятой роте в камере врачей и работал с ним в санитарной части, так что режим их содержания был относительно свободный. Епископ Виктор (Островидов), работавший бухгалтером на Канатной фабрике и живший в доме бухгалтерии в полуверсте от кремля, также имел пропуск и мог свободно и часто приходить к ним. Вместе с единомышленным духовенством они совершали тайные богослужения, по воспоминаниям И. М. Андреевского: «Господь хранил наши катакомбы, и за все время с 1928 по 1930 г. включительно мы не были замечены».

Епископ Иларион в лагере был на общих работах — плел сети, не имел соответствующего пропуска

и, естественно, разрешения на свободное передвижение по острову. Но в тайных богослужениях он принимал участие. Как вспоминает И. М. Андреевский:

«Несмотря на чрезвычайные строгости режима Соловецкого лагеря, рискуя быть запытанными и расстрелянными, Владыки Виктор, Иларион, Нектарий250 и Максим не только часто служили в тайных катакомбных богослужениях в лесах острова, но и совершали тайные хиротонии нескольких новых епископов. Совершалось это в строжайшей тайне даже от самых близких, чтобы в случае ареста и пыток они не могли выдать ГПУ воистину тайных епископов. Только накануне моего отъезда из Соловков я узнал от своего близкого друга, одного целибатного священника, что он уже не священник, а тайный епископ.

Тайных катакомбных “храмов” у нас в Соловках было несколько, но самыми “любимыми” были два: “Кафедральный Собор” во имя Пресв. Троицы и храм во имя Св. Николая Чудотворца. Первый представлял собою небольшую поляну среди густого леса в направлении на командировку “Савватьево”. Куполом этого храма было небо. Стены представляли собою березовый лес... Храм же Св. Николая находился в глухом лесу в направлении на командировку “Муксольма”. Он представлял собою кущу, естественно созданную семью большими елями. Чаще всего тайные богослужения совершались именно здесь, в церкви Св. Николая. В “Троицком же кафедральном Соборе” — богослужения совершались только летом в большие праздники и, особенно торжественно, в день Св. Пятидесятницы. Но иногда, в зависимости от обстоятельств, совершались сугубо тайные богослужения и в других местах.

Так, например, в Великий Четверг 1929 г. служба с чтением 12 Евангелий была совершена в нашей камере врачей, в 10-й роте. К нам пришли, якобы по делу дезинфекции, владыка Виктор и о. Николай (Пискановский). Потом отслужили церковную службу, закрыв на задвижку и дверь. В Великую же Пятницу был прочитан по всем ротам приказ, в котором сообщалось, что в течение трех дней выход из рот после 8 часов вечера разрешается только в исключительных случаях, по особым письменным пропускам коменданта лагеря.

В 7 часов вечера в пятницу, когда мы, врачи, только что вернулись в свои камеры после 12-часового рабочего дня, к нам пришел о. Николай и сообщил следующее: плащаница, в ладонь величиной, написана художником Р... Богослужение — чин погребения — состоится и начнется через час. “Где?” — спросил владыка Максим. “В большом ящике для сушки рыбы, который находится около леса вблизи от № роты. Условный стук 3 и 2 раза. Приходить лучше по одному.”

Через полчаса владыка Максим и я вышли из нашей роты и направились по указанному “адресу”. Дважды у нас спросили патрули пропуска. Мы, врачи, их имели. Но как же другие: вл. Виктор, вл. Иларион, вл. Нектарий и о. Николай. Владыка Виктор служил бухгалтером на канатной фабрике, вл. Нектарий — рыбачил, остальные — плели сети.

Вот и опушка леса. Вот ящик, длиной сажени 4. Без окон. Дверь едва заметна. Светлые сумерки. Небо в темных тучах. Стучим 3 и потом 2 раза. Открывает о. Николай. Вл. Виктор и вл. Иларион уже здесь. Через несколько минут приходит и вл. Нектарий. Внутренность ящика превратилась в церковь. На полу, на стенах еловые ветки. Теплятся несколько свечей. Маленькие бумажные иконки. Маленькая, в ладонь величиной, плащаница утопает в зелени веток. Молящихся человек 10. Позднее пришли еще 4— 5, из них два монаха. Началось богослужение. Шепотом. Казалось, тел у нас не было, а были одни уши. Ничто не развлекало и не мешало молиться. Я не помню — как мы шли “домой” т. е. в свои роты. Господь покрыл.

Светлая заутреня была назначена в нашей камере врачей. К 12 часам ночи, под разными срочными предлогами по медицинской части, без всяких письменных разрешений, собрались все, кто собирался прийти, человек около 15. После заутрени и обедни — сели разговляться. На столе были куличи, пасха, крашеные яйца, закуски, вино (жидкие дрожжи с клюквенным экстрактом и сахаром). Около трех часов разошлись. Контрольные обходы нашей роты комендантом лагеря были до и после богослужения, в 11 час. вечера и в 4 часа утра. Застав нас, четырех врачей во главе с Владыкой Максимом, при последнем обходе не спящими, комендант сказал: “Что, врачи, не спите? — и тотчас добавил: Ночь-то какая... И спать не хочется”. И ушел.

“Господи Иисусе Христе, благодарим Тебя за чудо твоей милости и силы”, — проникновенно произнес владыка Максим, выражая наши общие чувства. Белая соловецкая ночь была на исходе. Нежное розовое соловецкое пасхальное утро играющим от радости солнцем встречало монастырь-концлагерь, превращая его в невидимый град Китеж и наполняя наши свободные души тихой нездешней радостью»251.

Интересное свидетельство о епископе Иларионе приводит в одном из своих писем к пастве епископ Нектарий (Трезвинский). Высоко отзываясь о владыке Иларионе как строго православном архиерее, владыка Нектарий далее о нем пишет:

«Этот епископ сперва в Соловках с января и по октябрь 1928 года находился вне церковного общения с митр. Сергием, но потом под давлением сергиевских епископов 1 октября 1928 года послужил в Соловецком кладбищенском храме и помянул митрополита Сергия. А незадолго пред этим виден был весьма тревожный сон, будто бы он ногами растоптал образ Богоматери, Смоленской Одигитрии. И что же? После служения литургии с сергиевскими епископами он вместо духовного утешения и радости стал испытывать ужасное угрызение совести и угнетение духа. И мне стало ясно, говорил он мне, сергиевское отступничество, и я оказался как бы соучастником сергиевских преступлений против Православной Церкви. И что же — он тотчас заявил сергиевским епископам, что он от них отходит на прежнюю свою церковную позицию к епископу Виктору, Нектарию, и Димитрию и другим»252.

Вероятно, в конце 1930 года епископ Иларион был отправлен с главного Соловецкого острова на остров Анзер. По воспоминаниям отца Петра Белавского, осужденного в августе 1930 года по первому групповому делу иосифлян и прибывшего на Соловки в конце сентября, епископ Иларион находился с ним на Анзере в одном бараке. У отца Петра была епитрахиль, которую он как-то сумел припрятать, а у владыки Илариона сохранилась даже архиерейская мантия, были также и кое-какие богослужебные книги, — при совместной молитве приходилось строго соблюдать конспирацию. В Крещенский сочельник 1931 года епископ Иларион благословил отца Петра тайно совершить чин Великого освящения воды. Была сильная метель, неподалеку от барака находилась сторожевая вышка с будкой. Поднявшись туда с водой, отец Петр совершил освящение и принес Крещенскую воду в барак для собратьев.

В сентябре 1931 года владыку Илариона перевели с Соловков на материк, в одно из отделений Беломоро-Балтийского лагеря253. В это время с ним и встретился Алексей Ростов, работавший на строительстве Беломоро-Балтийского канала на командировке «Новая Биржа» в районе села Надвоицы и Май-Губы. В сентябре 1931 года он принимал этап с Соловков, где среди заключенных были отец Петр Белавский (знакомый ему по Ленинградскому ДПЗ, где они содержались в одной камере в августе 1930 года), архиепископ Угличский Серафим (Самойлович), архиепископ Черниговский Пахомий и епископ Смоленский Иларион (Бельский). Вот что писал Алексей Ростов в своих воспоминаниях:

«Вскоре меня разлучили с Высокопреосвященным Пахомием и отцом Петром, но несколько раз мне довелось беседовать с изможденным лишениями и терзаниями, тяжело больным архиепископом Серафимом, что было для меня поучительно, ибо он был последним из заместителей Местоблюстителей Патриаршего Престола и на всем пространстве беломорско-карельских лагерей возглавлял все непризнавшее Декларации духовенство и нас, смиренных мирян, твердо уверенных в нашей правоте перед Богом и собственной совестью. В это время в концлагерях уже состоялись первые тайные хиротонии и рукоположения будущего потаенного духовенства. Прошу читателей, которым дорог образ этого исповедника, ознакомиться со второй главой вышеупомянутого второго тома труда о. Польского (стр. 12—18). Здесь же хочу поведать о владыке Иларионе, которого в Соловках, а затем в наших карельских лагерях называли мы за глаза “Иларион Малый” в отличие от архиепископа Илариона (Троицкого)...

Несмотря на свой небольшой рост, владыка отличался физическим здоровьем и на Соловках сразу попал на общие работы. Теперь, по прибытии этапом на командировку “Новая Биржа” поблизости от командировки Май-Губа, владыка через отца Петра познакомился со мной. Для принятия этапа туда прибыл вольнонаемный начальник санитарной части гуманный доктор Синай в сопровождении заключенных врачей: киевского психиатра Абр. Моис. Виноградова, терапевта из Казани Закии Хасановны Ерзиной и хирурга-москвича молодого Влад. Петр. Дёмина, которых я сопровождал в качестве лекпома-секретаря ПВТК (Постоянной врачебно-трудовой комиссии). Их задача состояла в проверке санитарного состояния этапа, организации его санобработки, которую проводили два других лекпома и парикмахеры, и установления категории трудоспособности. Оба архиепископа, Серафим и Пахомий, легко получили “инвалидную категорию”, но владыка Иларион получил первую, т. е. признан пригодным к тяжелому физическому труду. При осмотре его документа для занесения данных в протокол комиссии я увидел, что он “запретник”, т. е., как особо опасный заключенный, не может быть послан в лес на работы по подготовке трассы будущего Беломорканала, а должен содержаться всегда “за проволокой”, т. е. на работах внутри самого концлагеря, обнесенного высоким частоколом с вышками на углах и единственным выходом через ворота при контрольном пункте.

Чтоб устроить его на более легкую работу внутри лагеря, я решил поговорить не с начальником санчасти или врачами, которые могли побояться помочь епископу, известному своей непримиримостью, а с зубным врачом милой Екатериной Александровной Ордынской (ей тогда было 60 лет, а теперь было бы 95, а потому могу смело ее назвать), которая имела зубоврачебный кабинет внутри лагеря. Хочется вспомнить и поведать читателям об этой женщине, всегда старавшейся помочь духовенству, хотя бы зубными протезами после вызванного цингой выпадения зубов. Ее муж, известный московский присяжный поверенный, после революции с успехом, где это было возможно, выступавший по политическим делам защитником, был после Шахтинского процесса сам арестован вместе с женой, одонтологом. Он скончался от сердечного припадка во время свирепого допроса, а вдова получила пять лет концлагеря, чтоб не смогла в Москве поведать о судьбе супруга. В разных лагерях она всегда брала санитаркой при зубоврачебном кабинете монахиню, которая в нем ночевала якобы для охраны и тем избегала общего барака, творя свои молитвы в этом уединенном помещении.

После беседы со мной Екатерина Александровна предложила начальнику санчасти взять интеллигентного и сильного заключенного для работы в качестве протезиста под ее наблюдением. Прежний протезист уже отбыл свой срок, а потому надо было найти ему подходящего преемника, и она предложила прибывшего с этапом “запретни-ка” Бельского. Начальник санчасти стал хлопотать, но ИСО (Информационно-Секретный Отдел) не допустил владыку работать протезистом, а дал ему работу привратника. Пешеходы входили в лагерь через калитку и предъявляли свои пропуска дежурному по комендатуре, то же имело место при выходе партий заключенных на работы. Но если приезжал воз или телега, то владыка Иларион выбегал открывать и закрывать потом за ними ворота.

В продолжение двух месяцев имел я случай беседовать с владыкой Иларионом, который отличался наибольшим осуждением духовенства, склонившегося перед митрополитом Сергием, которого он в разговоре никогда не титуловал, а называл Страгородским, как и Алексия называл по фамилии — Симанским. В своем рассказе в труде прот. Польского привожу случай, когда архиепископ Серафим просил меня устроить ему в амбулатории встречу с работавшим разъездным кассиром Финотдела Управления архимандритом Гурием, теперь скончавшимся 12-го июля 1965 года на Симферопольской кафедре Московской Патриархии. Не знаю содержания их разговора, но отмечу, что владыка Иларион на такой разговор бы не пошел, ибо считал грехом всякое бытовое общение с иерархами и духовенством, признавшим митрополита Сергия и не порвавшим с ним молитвенного общения после Декларации 1927 года.

Через два месяца меня перебросили в другой концлагерь, на Медвежью Гору. Лишь шесть лет спустя в 1937 г. я узнал от одного из потаенных епископов, коего не смею назвать, что владыка Иларион вышел из заключения и проживает в Чебоксарах, где собрал небольшую общину. Этот собеседник мне и говорил, что не одобряет владыку Илариона за то, что, принимая в лик своей паствы, он перекрещивает детей, которые были крещены в церкви после 1927 года, считая крещение последователями “Стра-городского” безблагодатным, с чем мой собеседник не был согласен. Прошел еще год, и мой духовный отец был арестован снова, а я быстро сменил местожительство, переехав в другой город, где с трудом нашел работу. Но от верных людей узнал намеками в одном письме, что в эти жуткие месяцы ежовщины владыка Иларион восприял мученический венец в Чебоксарах»254.

Все так и было, единственно, автор ошибается в отношении города. После освобождения из лагеря владыка Иларион проживал не в Чебоксарах, а в соседнем Козьмодемьянске.

3. В Козьмодемьянске


В концлагере епископ Иларион пробыл до сентября 1933 года, когда по амнистии был освобожден с правом свободного проживания. По какой-то причине владыка избрал марийский город Козьмодемьянск. Возможно, это связано с тем, что с начала 1932 года там жил архиепископ Серафим (Самойлович), освобожденный из лагеря ранее. Правда, в декабре 1932 года архиепископ Серафим был арестован и в июне 1933 года выслан в Архангельск, но возможно в Козьмодемьянске оставались его пасомые, к которым и приехал владыка Ила-рион. Он поселился у московских ссыльных, Матфея Никитича Васина и его жены, которые снимали нижний этаж в доме у Любови Ивановны Замятиной255. Когда в ноябре 1933 года они вернулись домой, в Московскую область, хозяйка предложила владыке найти другое жилище, и ему пришлось снять комнату у Зо-тея Терентьевича Калугина256.

24 мая 1934 года епископ Иларион был арестован и привлечен к следствию по групповому делу церковников. В то время чекисты приступили к ликвидации ячеек Истинно-Православной Церкви по Горьковскому краю и арестовали много священнослужителей и активных мирян в разных районах, при этом особое внимание уделяя выявлению их связей с ссыльными архиереями: епископами Виктором и Нектарием, митрополитом Кириллом. В материалах следственных дел особенно подчеркивалось наличие «тайных убежищ» — пещер, келий, землянок, где проходили нелегальные богослужения.

Уже на следующий день, 25 мая, епископу Ила-риону было предъявлено обвинение в том, что он, «будучи антисоветски настроенным, совместно с другими лицами состоял в контрреволюционной организации, действующей против проводимых мероприятий партии и правительства Советского Союза, тем самым подрывал авторитет и мощь Советского Союза». На «Постановлении о предъявлении обвинения» владыка написал:

«Вышеуказанное предъявленное обвинение не признаю за собой, так как я против советской власти ничего никогда не говорил и держался вне политики. Постоянно помнил 8 апостольское правило: “Ни епископ, ни пресвитер не должен вмешиваться в народные управления, но неупустительно быть при делах церковных". Отношения к советской власти враждебного никогда не был и постоянно подчинялся, и считал долгом и обязанностью, и никогда не принадлежал ни к какой политической партии, всегда отметал ее.

Бельский Иларион. 25 мая 1934 г.» 227.

На первом же допросе епископ Иларион заявил:

«Никогда антисоветски настроенным не был и быть не хочу. Никогда связи с гражданами с а./с. настроениями не имел и не желаю иметь»; 257

«По приезде на жительство в г. Козьмодемьянск я свой сан Епископа никому не объявлял и жил спокойно, и не желал вмешиваться в никакие гражданские дела < ...> держал себя в секрете, дабы меня не беспокоили разными вопросами и просьбами. Всем гражданам, обращающимся ко мне, я отвечал, что являюсь служителем культа, монахом».

Владыка также показал, что на жизнь зарабатывал черной работой у частных лиц: распилкой дров, уборкой и другими хозяйственными работами. Хозяину квартиры, где проживал, он платил ежемесячно десять рублей. Позднее хозяин покажет, как свидетель, что квартирант «Бельский ничем не занимался, а постоянно жил дома и читал газеты и книги», «жил скрытно, никого к себе не допускал», что разговоров о религии у них не было, так как «он всегда старался от этих разговоров отныкиваться». Кроме того, хозяин отметил на допросе, что квартирант питался плохо и почти каждый день уходил из квартиры, говоря ему: «Иду на почту». А жена хозяина квартиры добавила, что Бельский в церковь «почему-то не ходил», а когда она спрашивала его об этом, он не отвечал ей и «старался от этого вопроса отныки-ваться».

26 мая владыка Иларион был направлен со спецконвоем в Горький и заключен в спецкорпус Горьковской фабрично-заводской трудовой колонии. На допросе 31 мая владыка перестал осторожничать и на вопрос о его политических убеждениях и отношении к политике советской власти ответил:

«Политика Соввласти проводится на основе коммунистического учения и ставит своей конечной целью создание коммунистического общества. Коммунизм же наряду с преобразованием всего человеческого общества ставит также задачей уничтожение христианского учения и религии вообще, как “дурмана и опиума для народа”. Следовательно, я, как истинный христианин и епископ, не могу признавать и разделять политику и учение, направленное к уничтожению религии, и считаю, что разделение и признание такого антихристианского учения и примиренчество к нему со стороны христианина означало бы явный отказ от веры в Бога и поставило бы его вне Церкви. Принадлежать к такому числу людей я не желаю. Считаю своим христианским долгом нести посильную для меня борьбу за защиту христианства от безбожного учения»;

«Признать Соввласть и проводимые ею мероприятия это значит то же, что признать христианину антихристианское коммунистическое учение. Такое признание будет грешным делом и отступлением от веры в Бога и Православной Церкви»;

«Эти вышеприведенные убеждения по отношению коммунистического учения выработались у меня в 1927 году под впечатлением появления в свет декларации митроп. Сергия, в которой я усматриваю прямой отказ от защиты идей христианства и борьбы с враждебным христианству учением. Пропаганду за непризнание коммунистического учения и необходимость борьбы с ним я стал вести в народе в сентябре прошлого года, т. е. после своего освобождения из концлагеря и прибытия в г. Козьмодемьянск Марийской Автономной области, Горькрая. Данную деятельность я вел устно и письменно, стремясь к созданию групп последователей “ИПЦ” с признанием митрополита Петра Крутицкого».

На вопрос, кто именно стоит во главе ИПЦ и кого он признает последователем этого течения, владыка Иларион ответил, что главой является митрополит Петр Крутицкий, с которым он не виделся с 1925 года. Из последователей ИПЦ он никого не назвал, кроме иеромонаха Михаила (Иванова), находящегося в ссылке в Тюмени, которому не раз посылал письма, высказывая в них свои убеждения, и «просил его их переписать и рассылать среди знакомых ему и мне церковников с целью пропаганды идей ИПЦ». На допросе 2 июня владыка Иларион признал и подписал по предъявленному ему обвинению следующее:

«Виновным себя признаю в том, что, будучи идейным противником коммунизма, я действительно в устной и письменной форме призывал верующих к непризнанию коммунистического учения, Соввласти и ее мероприятий, побуждая их к необходимости организации групп под флагом “ИПЦ" для активной борьбы с этим антихристианским учением».

7 июня 1934 года было предъявлено «Обвинительное заключение», в котором епископ Иларион обвинялся в том, что «распространял к.-р. обращения с призывом верующего населения к непризнанию Советской власти и борьбы с идеологическим влиянием коммунистического учения». Дело было передано для рассмотрения во внесудебном порядке на Тройку ПП ОГПУ по Горьковскому краю. Однако 13 июля 1934 года было вынесено решение о прекращении дела епископа Илариона за недостаточностью имеющихся материалов. Владыка был освобожден из тюрьмы и возвращен в Козьмодемьянск, но дело было передано в Йошкар-Олу для дальнейшей агентурной разработки, с тем чтобы выявить все его «контрреволюционные связи» и «репрессировать в ближайшее время».

Уже 24 августа 1934 года на квартире, где проживал владыка Иларион, был произведен обыск, и его вновь арестовали. Следствие в основном интересовали люди, посетившие епископа Илариона за этот краткий промежуток времени, и на допросе он не отрицал, что к нему приезжал священник Харитон Пойдо из Вятской области, но без приглашения, и просил его благословения на служение в церкви в Тюмени, так как приходская община там главой церкви признает митрополита Петра Крутицкого. Владыка Иларион подтвердил, что дал свое благословение иерею, при этом объяснив:

«Я взял у иерея обещание быть вполне лояльным и подчиняться всем гражданским законам, не противоречащим религиозным убеждениям и христианской совести, никого не вооружать против Сов. власти, не участвовать ни в каких политических организациях и политических партиях и не призывать к свержению Сов. власти или ослаблению Сов. власти — ни в частных беседах, ни в храмах, ни по секрету, ни с кем не говорить против Сов. власти. На что он мне дал обещание. Выполнил или нет, я не знаю, больше я с ним не встречался и переписки с ним не имел».

Владыка признал, что его также посетил и раскулаченный кулак Елисей из Вятской губернии258, который просил «благословения как верующий христианин у епископа». Елисей также спросил епископа Илариона, как он смотрит на митрополита Сергия, и владыка высказал ему свой взгляд в письменной форме, но, по его словам, «исключительно религиозного характера, не касаясь политики». Владыка также подтвердил, что получил два письма на религиозные темы из других епархий и ответил на них откровенно, но не помнил, от кого эти письма были получены. При этом епископ Иларион категорически отрицал предъявленное ему обвинение в том, что он давал кому-либо поручения о создании ячеек ИПЦ и устанавливал какие-то новые письменные связи. Да и хозяин квартиры на допросе подтвердил, что епископ Иларион никаких антисоветских разговоров с ним не вел, тем более что «гр-н Бельский И. И. запуганный, боится даже вести с кем-либо какие-нибудь разговоры».

14 сентября 1934 года владыка Иларион вновь подтвердил, что признает только Истинно-Православную Церковь, и он, «как приверженец этой Церкви,

Соввласти не признает, потому что она не признает религии и вытравляет ее», тем не менее, 13 октября того же года владыка был освобожден из-под стражи под подписку о невыезде из Козьмодемьянска. Но лишь через год, 17 октября 1935 года, его дело было прекращено «за отсутствием состава преступления», однако наблюдение за ним не прекратилось. Сначала владыка, очевидно, вел себя очень осторожно, но затем он все же, судя по показаниям хозяина дома на следствии по новому делу, бдительность потерял. Так, в августе 1936 года владыка Иларион в присутствии хозяина дома уговаривал приехавшего к нему марийца не вступать в колхоз, объяснив:

«Скоро будет война, вы оставайтесь единоличниками, в колхоз не ходите. Если пойдешь в колхоз, то ты изменишь вере Истинно-Православной Церкви. А как только будет война, тогда колхозникам будет очень плохо».

Хозяин также показал, что владыке Илариону «из окружающих деревень марийцы систематически приносили подаяние как пострадавшему от репрессий Советской власти», что он «принимал их больше всего за отсутствием меня», а в его присутствии «производил с ними антисоветские разговоры». Это, очевидно, напугало хозяина, и он «Бельского из своего дома выгнал». Владыка Иларион поселился в доме Наталии Колпаковой, узнавшей о нем уже в 1933 году от знакомой, Марии Румянцевой259, которая рассказала ей, «что в Козьмодемьянске проживает пострадавший епископ Бельский Иларион, и он является истинно-православным верующим», что надо теперь помогать ему, носить подаяние, — «он будет молиться за нас и за истинно-православную веру».

Когда Наталья Колпакова получила разрешение на строительство дома на Запольной улице, то знакомый владыки, Григорий Садовский, договорился с ней о том, что отдаст ей под дом пятистенную баню бесплатно, чтобы она в свою очередь выделила в новом доме комнату для владыки. Верующие марийцы перевезли на участок баню и бесплатно построили дом. Сюда в октябре 1936 года и перебрался епископ Ила-рион, сразу же предупредив хозяйку дома, чтобы она никому не рассказывала, кто его будет посещать. Владыка иногда плел лапти и продавал их на базаре, а в дом, судя по показаниям хозяйки, «марийцы и марийки, а также монашки приносили постоянно подаяние». В июне 1937 года к владыке приезжал кто-то из Ленинграда, и целый вечер они беседовали наедине, но ни имени его, ни цели приезда хозяйка не узнала, хотя и интересовалась. На вопросы ее епископ Иларион ответил, что это его знакомый, с которым они долго не виделись, и тот приезжал, чтобы просто поговорить обо всем.

25 августа 1937 года епископ Иларион вновь был арестован. Примечательна характеристика владыки в документе, которым открывается его последнее следственное дело:

«Справка

Дана настоящая в том, что гр-н Бельский Иван-Иларион Иванович, рождения 1893 г., происходящий из г. Ленинграда, сын попа, до 1927 г. являлся служителем культа, попом-епископом. В 1927 г. был судимый по ст. 58 УК к 10 годам лишения свободы. Наказание отбыл в Соловках и на Беломорканале, откуда в 1933 г. прибыл в г. Козьмодемьянск на жительство. Является антисоветски настроенным элементом. Проживая в г. Козьмодемьянске по Запольной ул., дом 28, сгруппировывал вокруг себя

сектантов, монашек и единоличников из окружающих деревень и г. Козьмодемьянска, а также к нему приезжали неизвестные подозрительные лица из Ленинграда. Сам нигде не работает и живет на неизвестных доходах.

В 1936 г. в г. Козьмодемьянске построил себе дом на средства пожертвования и подаяния, где особенно стал вести конспиративную антисоветскую работу.

Председатель Козьмодемьянского Горсовета Подпись.

25 августа 1937 года»280.

Опрошенные в качестве свидетелей два жителя Козьмодемьянска, плотник и колхозник, подтвердили, что епископ Иларион говорил им о том, что он сторонник Истинно-Православной Церкви, что «“сер-гиевцы” отошли от Православной Церкви, продались Сов. власти». Одному из них владыка говорил также, что «сергиевцы» теперь вместе с властями «делают гонения против истинного православия». Еще один свидетель утверждал, что епископ говорил ему о священниках-«сергиевцах» так: «Теперешние священнослужители есть слуги антихриста. Они продались данной власти, и посещать церковь при этих священниках грех. Истинное православие там, где священник есть последователь Тихона». Этот свидетель встретил епископа Илариона в последний раз в мае 1937 года, и тот сказал ему, что «власть антихриста скоро рухнет, снова будут открыты православные церкви, и тогда Россия заживет прежней жизнью».

Колхозника, вступившего в колхоз в 1936 году, владыка Иларион при встрече предупредил: «Хотя каждый по-своему устраивает свою жизнь, но ты напрасно ушел в колхоз. Там нет спасения, и ты погибнешь в колхозе. Подумай, пока не поздно, и уйди из колхоза. Будь православным христианином, не губи свою душу». Слова эти заставили колхозника «по-

чему-то долго быть в раздумье», но все же из колхоза тот не вышел. Летом же 1937 года он вновь встретился с владыкой, и тот опять сказал ему: «Времена становятся все более трудными. Власть антихриста губит Церковь. Надо всем сплотиться вокруг Церкви и победить антихриста».

Владыка Иларион был допрошен в день ареста. В предъявленном обвинении — «антисоветская агитация» — виновным себя он не признал, на вопрос о том, кто к нему приезжал из Ленинграда, ответил, что никто, любые разговоры с Марией Румянцевой отвергал и даже заявил, что знаком с ней лишь с 1937 года. Но в ходе допроса он был вынужден признать, что Мария Румянцева получала адресованные ему письма с 1934 года, но уточнить, сколько же писем и от кого он получил за это время, он не смог, заявив, что не помнит. Он назвал лишь ссыльного иеромонаха Михаила (Иванова) из Тюмени, так как письмо ему было приобщено к следствию еще в 1934 году. Вот, собственно, и все содержание допроса. Уже через день, 27 августа, владыке Илариону было предъявлено «Обвинительное заключение»:

«Следствием установлено, что Бельский Иван-“Иларион" Иванович, как бродячий поп-епископ, на протяжении всего периода существования Советской власти собирал вокруг себя верующих, которых и обрабатывал в к.-р. духе против колхозов и проводимых мероприятий в стране. Убеждал верующих в скорой войне и гибели Советской власти. Завоевал своими к.-р. действиями авторитет среди верующих и к.-р. настроенных элементов. Повел усиленную агитацию за открытие церквей. Живя на квартире у Калугина Зо-тея с 1933 по 1936 года, ежедневно, под видом верующих, пришедших якобы повидаться, собирал у себя неизвестных людей, с которыми проводил беседы, не допуская в это время к себе даже хозяев дома»;

«Группируя вокруг себя верующих и под видом верующих к.-р. элементы, систематически проводил к.-р.

деятельность, направленную против коллективизации проводимых мероприятий Соввласти, распространял к.-р. слухи о войне и свержении Соввласти».

Следствие по делу было закончено, и материалы переданы на рассмотрение тройки НКВД Марийской АССР. 28 августа 1937 года епископ Иларион был приговорен к расстрелу. 31 августа приговор был приведен в исполнение в 20 часов. Очевидно, там же, в Йошкар-Олинской тюрьме, и, возможно, теми же исполнителями, что и спустя семнадцать дней в отношении епископа Сергия (Дружинина) и его соузников.

Письмо епископа Илариона митрополиту Кириллу (Смирнову)260


«Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященнейшему...

До нас дошла печальная весть, что Вы, хотя не имеете родственной связи с митрополитом Сергием, но считаете его и признавший декларацию самочинный Синод благодатными и даже, в случае приближения своей смерти, исповедаетесь у новообновленческого Сергиевского священника, а это равносильно признанию митрополита Сергия и самочинного Синода. Если такое сведение справедливо, а мы не имеем оснований ему не верить, то Вы выбрали своеобразное положение в Церкви — середину и оказались между двумя стульями, ни с новообновленцами, ни с православными, и в заключение сами поставили себя не в лоне Православной Церкви. Спасаете свое старческое тело, поддерживая церковь лукавствующую, а душу свою и других губяще. Подражаете Понтию Пилату, который умыл руки и заявил предателям, что он не повинен в смерти праведника, а тростию утвердил смерть. От признания благодатными Сергиевских последователей недалеко до логического вывода, заключающегося в признании так же благодатными и их соборов и самочинных Синодов, которыми они законных архипастырей лишают кафедр, запрещают священнослужителей, извлекают из священного сана православных.

Такое признание мы могли бы рассматривать как позор для архипастыря, на которого вся Церковь до сих пор смотрела как на исповедника и столпа св. православия. Вы бы в таком случае явились не собирателем воедино православных, а как бы вторым Иудой-предателем, прелюбодеем, разлагателем и участником в разрушении церковной законности, чего мы не можем допустить и поверить этому.

В св. православии требуется твердость, стойкость и постоянство до конца. Из истории Св. Церкви видим, что истинное св. православие в результате борьбы всегда восторжествовало, а ложь всегда посрамлялась. Епископ за св. православие должен умирать, а не сдавать свои позиции без боя, смерть есть приобретение. Видя такое самоотвержение епископа, ангелы и все святые на небесах радуются.

Бояться, что все церкви закроются, и этим как бы уничтожится самое существование Церкви — значит не верить словам Христа Спасителя, что Церковь будет вечна и врата ада не одолеют ее.

Если признать декларацию и самочинный Синод, который есть самочинное сборище, до рассмотрения Собора, это значит отвергнуть 9-й член Символа веры, отвергнуть и посмеяться над постановлением Поместного Собора 1917-1918 гг. и принять учение новое, противно христианству. Это равносильно не прямо, но косвенно отречься от Христа Бога нашего, загробной жизни и Воскресения и совершить отступничество.

Непризнание декларации и самочинного Синода некоторые стараются перетолковать и представить как выступление против Советской власти, т. е. контрреволюцию. На это ответим, что существующей гражданской власти должны и обязаны подчиниться, в чем должны как граждане воздавать кесарево — кесарю, а божие — Богу.

Церковь должна стоять на твердом камне, вне политики политических партий и их убеждений, и должна в корне отвергать всякую политику и вмешательство. Церковь должна знать исключительно церковное дело и постоянно помнить 81 апостольское правило: “Ни епископ, ни пресвитер не должен вмешиваться в народное управление, но неупустительно быть при делах церковных”. А также помнить, что священнослужитель по своему сану не может быть секретным сотрудником, так как он священнослужитель, есть совершитель бескровной жертвы и совершающий таинство исповеди покаяния верующих не с целью уловления и погубления, а с целью душевного спасения их.

В церковном отношении Церковь должна управляться свободно, самостоятельно, без всякого насилия и навязывания своих убеждений, выгодно для себя расходящихся со св. канонами, догматами и св. учением Православной Церкви. Церковь не есть кооперативная лавочка и не театр, где можно обмануть или сыграть в жмурки.

Церковь Тело Христово и состоит из членов православных — священнослужителей и верующих, православных христиан, находящихся в неразрывном единстве со Вселенской Церковью, которая мыслит и руководит, как указано в св. канонах, догматах Православной Церкви, и которые непоколебимую держат единую православную веру, т. е. содержат и принимают всеевангельское учение непоколебимо. Мы веруем во единую Святую Соборную и Апостольскую Церковь.

Св. Иоанн Златоуст говорит:

1. “Церковь не стены и покров, но вера и житие”, предполагая верующих, живущих по вере, без этих же последних “вера и житие” — нечто отвлеченное, в действительности несуществующее. Иоанн Златоуст заменяет иногда другим: “Церковь иже верою ограждена”.

2. Церковь не стены церковные, но законы церковные, предполагая как держащих эти законы, так и руководящимися ими или живущих по ним.

Когда в Церкви появились церковные смуты, са-мочиние, ересь или отступничество, то в таких случаях Церковь руководствовалась и становилась на точку зрения строгой церковной законности св. канонов, догматов Православной Церкви, св. отцов, если подобные действия были не согласованы с ними, то Церковь, не дожидаясь соборного решения, в корне осуждала все их действия, считая незаконными, недействительными и совершенные таинства — безблагодатными.

Глава Церкви по важным общепринципиальным вопросам не имеет канонического права самочинно, единолично решать без Собора (34 апостольское правило и правило Антиох. Собора), а также отменить соборные постановления без следующего Собора (6 и 7 Вселен. Соб. 1 правило). Если Патриарх, или Патриарший Местоблюститель, или митрополит обл<асти>, или епархиальный епископ, или епископ совершит явно беззаконное преступление против Церкви, самочинно нарушив хотя бы одно правило св. канонов Православной Церкви, учрежденных на семи Вселенских и Поместных Соборах (1 Вас. Вел.), будет проводить в жизнь или велегласно будет учить через церковные кафедры учение еретическое или отступничество (двухкратного Конст. собора 15 правило), то, не дожидаясь соборного решения, всякий имеет каноническое право прервать с Патриархом и т. д. молитвенное общение и выйти из подчинения, дабы избежать разделения и раскола для сохранения единства Вселенской Церкви. Но если Патриарха или епископа будут обвинять в совершении личного греха касательно его нравственной жизни, то до решения Собора никто не имеет канонического права прерывать молитвенное общение и выйти из подчинения ему до тех пор, пока не будет на Соборе явно доказано его преступление (31 апостольское правило). В первом случае иметь молитвенное общение и подчинение с Патриархом есть участие в грехе и разрыв единства со Вселенской Церковью, а во втором этого не будет.

Главой Российской Православной Церкви является в настоящее время Патриарший Местоблюститель Петр, митрополит Крутицкий, который воспринял единоличное управление Всероссийской Православной Церкви от Патриарха Тихона и имя которого должны обязательно возносить за всеми богослужениями. Синода, избранного на православном Соборе 1917-1918 гг., Патриарх Тихон не оставил после себя Патриаршему Местоблюстителю. Патриарший Местоблюститель Петр, митрополит Крутицкий, по не зависящим от него обстоятельствам временным заместителем по управлению Всероссийской Православной Церкви оставил Сергия, митрополита Нижегородского, который также получил от Патриаршего Местоблюстителя Петра, митр. Крутицкого, единоличное управление, и никакого особого Синода Патриарший Местоблюститель Петр ему не оставил.

Итак, Сергий, митрополит Нижегородский, получил от Патриаршего Местоблюстителя временное управление Православной Церковью правильно, и никто этого не оспаривает, все его действия были законны до тех пор, пока он не самочинствовал и не восхищал прав, принадлежащих Собору и всей Церкви, соблюдая каноны Св. Православной Церкви, и ни один епископ, ни пресвитер, ни верующий православный христианин не имели канонического права прерывать молитвенное общение и выйти из подчинения, иначе в противном случае оказались бы вне Церкви Православной и должны были бы осознать свой грех и принести покаяние.

Другое положение наступило с момента опубликования через церковные кафедры письменного документа, Декларации митрополита Сергия от августа месяца 1927 года и образования при нем самочинного сборища, так называемого Синода, ни на каком Соборе всей Церкви не избранного, каковой самочинный Синод присвоил себе высшие церковные административные функции и стал самостоятельно решать Церковные дела с правом решающего голоса и навязывать их всей Церкви, как исходящие от законного якобы Синода.

Митрополит Сергий этими своими противоканоническими действиями, повлекшими за собой страшную смуту и раскол в Церкви, не дожидаясь церковного осуждения, сам осудил себя и этим себя автоматически лишил законного права в дальнейшем управлять Всероссийской Православной Церковью и созывать Собор, так как разорвал единство и оказался вне Церкви Православной (1 <правило> Вас. Вел.).

Декларация митрополита Сергия написана вопреки соборному постановлению 1917-1918 гг., на котором было постановлено, чтобы Церковь держалась вне политики и не вмешивалась в гражданские дела. Этим документом он стал на политическую платформу.

Соборное постановление хотя бы даже одного правила канонического без решения следующего Собора не может отменить. И Патриарх, и Патр<иарший> Местоблюститель, и митрополит обл<асти>, и архиерей, и епископ (6 и 7 Вселен. Соб. перв. пр.) с нарушением св. канонов Православной Церкви ставят себя и признавших это вне Церкви и с этого времени прерывают единство со Вселенской Церковью, преемство, и лишаются драгоценного дара благодати — Св. Духа, полученного в хиротонии, и хотя бы церковное управление и было получено от законной церковной власти и хиротонии от правильных епископов, все совершенные ими таинства считаются безблагодатными до тех пор, пока не сознают свой грех и Собором православных епископов не будут восстановлены в своем достоинстве, т. е. благодать временно не действует, подобно электрическому току, прерванному от центральной батареи.

Итак, митрополит Сергий совершил великий и тяжкий грех, преступление против Церкви, а не личный грех, как некоторые убаюкивают свою совесть. Этим он попрал св. каноны Православной Церкви и освободил православных епископов, священников и верующих мирян от подчинения и молитвенного общения, не дожидаясь соборного осуждения, так как все его противоканонические преступления и действия доказаны вышеуказанным документом, который опубликован через церковные кафедры по всей Российской Церкви, и не возникает никакого сомнения в подлинности этого письменного документа. Будущему православному Собору остается только констатировать факт преступления и отпадения от православия митрополита Сергия и его сообщников епископов.

Новообновленцы сергияне и глава их митрополит Сергий повели дело более умно и тонко, чем их предшественники, обновленцы и живоцерковники, которые рубили, что называется, сплеча и страшно торопились проводить реформацию, уничтожать и отменять не только обряды, но и самые таинства, называя их черной магией (смотри лекции б<ывшего> свящ<енника> А. Введенского), вводить женатый епископат, второбрачие священнослужителей <...>261.

А новообновленцы сергиевцы, напротив, как будто с первого взгляда ничего не изменили, ни в церковной службе, ни в обрядах, что рассчитано ими же для усыпления и обмана широких масс верующих, которые в большинстве мало разбираются в нарушениях сергиянами установлений, а если и разберутся, то, мол, так нескоро, а тем временем они надеются расправиться с оставшимися верными православными епископами и церквами, которые в этом их деянии хорошо разбираются и могут воспрепятствовать им в проведении их лукавой политики.

Между обновленцами григорианцами (основатель Григорий, архиерей Екатеринбургский в Москве, Донской монастырь, 1926 г.) самосвятами и новооб-новленцами сергиянами, которые считают себя преемственными <неразб.>, в основе которых абсолютно нет никакой разницы, а в церковном отношении вылились в разных формах. Все они делами своими отвергли св. каноны Православной Церкви и начали самочинно без соборного рассмотрения проводить до Собора свои скрытые от всей Церкви замыслы, и поставили свое личное гордое самомнение и авторитет выше разума и авторитета Вселенских и Поместных Соборов, и все они стали на политическую платформу, забыв, что Иисус Христос и апостолы в корне отвергали всякую политику и верующим несли только учение Христово, примерный образ жизни, и если они и страдали, то только за религиозные убеждения, и в древности во время гонений на христиан и церковных смут засвидетельствовали это своей мученической смертью.

Итак, новообновленцы, сергиевцы, главарем которых стоит митрополит Сергий, и самочинный, никем не избранный так называемый Синод, который есть поистине самочинное сборище и ликвидационный комитет по разрушению и уничтожению всех установлений, основанных на святых канонических правилах Православной Церкви, — с момента явного проявления самочиния, своими делами сами себя осудили, не дожидаясь Собора, и оказались вне Церкви Христовой, а вне Церкви Христовой нет благодати и спасения.

Отвергнем свой гордый ум и личный авторитет и смирим себя, подобно Христу Спасителю, и будем помнить данное нами обещание в день своей хиротонии во епископа пред собором епископов и верующих православных христиан твердо и крепко, даже до смерти держаться святых канонов, догматов Православной Церкви, святых отцов и т. д., дабы не лишиться драгоценного дара благодати Св. Духа, и тогда будет в Церкви единство, любовь и мир.

Прошу прощения, если я чем-нибудь оскорбил в своем письме. Я не отрицаю, что со всеми возможна ошибка, но эти ошибки с помощью будем советами друг другу исправлять.

Убогий Е. И.

30-го января 1934 г.

В день трех святителей

Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста».

* * *

Это письмо епископ Иларион отправил иеромонаху Михаилу (Иванову) в Тюмень, о чем неоднократно упоминалось на допросах. Очевидно, в Тюмени письмо было изъято при обыске, а копии его вместе с копиями других писем владыки Илариона были высланы уполномоченным ОГПУ по Обско-Иртышской области в Горький и Козьмодемьянск. Машинописная копия письма митрополиту также находится в следственном деле 1934 года архиепископа Серафима (Самойловича)262. Выдержки из этой копии недавно были опубликованы, причем текст в точности совпадает с приведенным выше, за исключением последнего «призыва», которого нет в копии из дела епископа Илариона 1937 года:

«Призываю Вас, Ваше Высокопреосвященство, осознать и оплакивать свои заблуждения, пока не поздно и далеко не ушли еще, и дело поправимо, ибо в будущей

283

жизни за произведенный соблазн в Церкви нет прощения ни там, ни здесь. Не будем отчаиваться и падать духом, но принесем искреннее покаяние и с помощью Божией вернемся снова в лоно Святой Православной Церкви и покажем себя еще более твердыми и стойкими в святом православии»263.

Заметим, что автором письма в этой публикации назван епископ Уманский Макарий (Кармазин) на основании подписи — «Убогий Е. М.». Поскольку в материалах дела не подлинники писем, а их машинописные копии, то они содержат немало ошибок и опечаток, потому в ярославской копии письма в подписи могла по ошибке вместо «И» появиться «М». Однако то, что автором письма все-таки был епископ Иларион (Бельский), со всей очевидностью свидетельствуют материалы его следственного дела, где, помимо приведенной копии его письма митрополиту, содержатся и копии других коротких писем, адресованных отцу Михаилу (Иванову) в Тюмень. В них владыка Илари-он просит отца Михаила переписать все его письма и отправить по указанным адресам. Последнее письмо владыки, датированное 16 марта 1934 года, безусловно, говорит о его письме митрополиту:

«Дорогой о. Мих<аил>

Постарайтесь разборчиво и отчетливо переписать мое убогое письмо, которое вы получите от меня скоро, адресованное одному митрополиту, и немедленно без задержки отправить архиепископу Моск<овскому> Феодору и архимандриту Серафиму, архиепископу Прокопию, и попросите, чтобы они написали мнение относительно этого письма, и тогда вышлите мне эти мнения, о. Диоскор пусть поможет вам переписать, у него хороший почерк. Преосв.

Прокопий признавал м<итрополита> Сергия и требовал от закл<юченного> епископата поминовения его за всеми Богослужениями, он весь епископат в Соловках запутал, но, когда делегаты приехали в ссылку из его епархии, требовали от него не признавать м<итрополита> Сергия, тогда попятился назад. Я рассматриваю, ему обязательно принести покаяние и потом считать православным, когда Собор епископов примет в молитвенное общение.

Архимандрит Серафим не сбежал ли из Смоленска. Серафим не Себекин ли из Смоленска, если он, передайте ему Б<ожие> Благосл<овение>. Всп<оминаю> мол<итвенно> и шлю Б<ожие> Благ<ословение> Вам, о<тцу> Диоскору и т. д.

Е. И.

16/3-34 года.

Постарайтесь узнать Киев<...> и адрес митрополита Петра».

Очевидно, что в письме речь идет об архиепископах Волоколамском Феодоре (Поздеевском) и Херсонском Прокопии (Титове). Архимандрит Серафим — вероятнее всего архимандрит Серафим (Климков), бывший насельник Даниловского монастыря и близкий архиепископу Феодору (Поздеевскому), после пятилетней ссылки он с 1932 года проживал под Москвой и служил тайно. Интересно, что епископ Ила-рион обращался именно к ним. Вероятно, у них были связи с митрополитом Кириллом.

Знал ли епископ Иларион лично архиепископа Феодора, неизвестно, что касается архиепископа Прокопия, то с ним он встречался в Соловецком концлагере. Владыка Прокопий пребывал там с 1925 до конца 1928 года, затем был отправлен в ссылку, которую отбывал в Тюменском и Тобольском округах. В 1931 году был выслан в Казахстан. Но, вероятно, из Тюмени связь с ним поддерживали264.

Отношение архиепископа Прокопия к митрополиту Сергию и его политике со временем претерпело изменение. Сначала на Соловках он мог входить в число тех архиереев, которые, по словам протоиерея Иоанна Шастова, считали «декларацию необходимым актом, свидетельствующим лояльное отношение к государственной власти и не нарушающим ни догматического, ни канонического учения»286. В дальнейшем же, увидев, что влечет за собой политика, основанная на Декларации, он хотя и не порывал общения с митрополитом Сергием, но к его политике старался быть непричастным.

Так, на вопрос херсонского протоиерея Григория Синицкого, как поступать в сложившейся ситуации, архиепископ Прокопий ответил в письме: «Молитвенного общения порывать не надо, ибо, как ни прискорбно случившееся, нужно надеяться, что митрополит Сергий реабилитирует себя... но распоряжений, противных совести, не исполнять и, по мере сил, противодействовать им»287. А в 1929 году владыка Прокопий уже направил митрополиту Сергию письмо протеста, к которому присоединился и епископ Амвросий (Полянский). Летом 1931 года оба архиерея были арестованы.

На допросе 31 июля 1931 года архиепископ Прокопий не стал скрывать от следствия своего неприятия деятельности митрополита Сергия: «Выпущенная им декларация всех церковных деятелей, несогласных с ним, характеризует как заядлых контр- 265 266 революционеров, сторонников самодержавия. Такое его заявление я и др. рассматривают как нечестный донос и неверное зачисление в к.-р., т. к. люди могут быть с ним не согласны, но могут не быть к/революционерами». В 1934 году архиепископ Прокопий обратился к митрополиту Сергию со вторым письмом, в котором заявлял: «Ваше в церковной жизни руководство, как ведущее в пропасть антихристову, не могу признавать» и указал, что результаты деятельности митрополита «для Церкви Божией самые прискорбные... через советских архиереев Церковь Русская лишилась своей внутренней свободы и оказалась в порабощении у антирелигиозного государства»267.

Известно, что к середине 1930-х годов архиепископ Прокопий состоял в переписке с митрополитом Кириллом и, вероятно, разделял его взгляды на церковную ситуацию. Что касается церковной позиции архиепископа Феодора (Поздеевского), то она до конца неясна. В исторической литературе прочно утвердилось мнение о том, что он был в числе крайне правой оппозиции митрополиту Сергию и возглавлял так называемую «даниловскую ветвь». Однако при внимательном изучении имеющихся документов становится ясно, что позиция архиепископа Феодора была более чем умеренная — поначалу он даже не прекращал поминовение митрополита Сергия, и лишь со временем его взгляды, как и у многих его единомышленников, изменились.

Архиепископ Феодор по понятным причинам на допросах отрицал какие-либо связи и переписку с кем-либо из архиереев и тем более встречи, однако, скорее всего, эти связи были. Например, в январе 1934 года к нему в Зарайск приезжал епископ Пар-

фений (Брянских), а в июле и сентябре к самому Парфению в Кимры приезжал архиепископ Прокопий (Титов). Был ли связан напрямую с митрополитом Кириллом архиепископ Феодор, опять-таки точно неизвестно, но показательно, что в предъявленном владыке Кириллу обвинении во время следствия в 1934 году имя архиепископа Феодора стоит первым в списке архиереев, с которыми Кирилл «установил связи».

Обращение епископа Илариона к митрополиту Кириллу было неслучайным. Владыка Кирилл являлся одним из старейших и авторитетнейших архиереев Русской Церкви. В конце 1933 года совещанием ссыльных архиереев под председательством архиепископа Серафима (Самойловича) он был фактически признан главой Русской Церкви. Это совещание подготовило деяние, которым митрополит Сергий объявлялся лишенным молитвенного общения со всеми архиереями Православной Церкви и предавался церковному суду. Высшее Управление Русской Церкви за невозможностью обращаться к митрополиту Петру Крутицкому, Местоблюстителю Патриаршего Престола, должно было перейти к старейшему иерарху Церкви, т. е. митрополиту Кириллу.

Однако владыка Кирилл отказался принять на себя управление, о чем в январе 1934 года написал архиепископу Серафиму либо кому-то из его единомышленников. Затем в февральском письме он подробно разъяснил свою позицию и свое отношение к сергианам268. Возможно, именно в ответ на это епископ Иларион и составил свое письмо. Несмотря на резкий, почти грубый стиль письма владыки Ила-риона, оно нисколько не умаляет, а напротив, еще раз свидетельствует о том авторитете, который имел митрополит Кирилл среди архиереев антисергиан-ской оппозиции. В митрополите действительно многие видели, по словам епископа Илариона, «собирателя воедино православных». Потому-то и объяснима та горечь и резкость владыки Илариона, выраженная в его письме, когда он узнал об отношении митрополита Кирилла к таинствам сергиан. Сам-то владыка Иларион занимал крайне строгую и однозначную позицию, считая митрополита Сергия и иже с ним совершенно отпадшими от Церкви269.

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

ЧАСТЬ II

Тайные служения в предвоенные и военные годы

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

289

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

Архимандрит Клавдий (Савинский), иеромонах Тихон (Зорин) и священник Михаил Рождественский


Архимандрит Клавдий, в миру Константин Саф-ронович Савинский, родился в 1882 году в местечке Снитково Могилевского уезда Подольской губернии, в семье крестьянина-середняка. Родители его были религиозны, но большого влияния на духовный выбор сына не оказывали. Константин сам проявил склонность к духовной жизни и интересовался монашеством. В 1900 году он поехал на заработки в Киев и поступил на работу именно в Киево-Печерскую лавру, а в 1904 году был принят в число послушников. Во время Первой мировой войны Константин был мобилизован в действующую армию. В 1918 году вернулся в Киев, в 1920 году в Киево-Печерской лавре принял монашеский постриг с именем Клавдий, а в 1923 году был рукоположен в иеромонаха и продолжал служить в лавре. В 1925 году он был возведен в сан игумена и послан в Успенский храм Петроградского подворья лавры270. В 1928 году игумен Клавдий

Успенский храм подворья на Васильевском острове построен в 1895-1900 годах. В октябре 1917 — обращен в приходской, в

поддержал иосифлян, о чем открыто заявил на допросе 1942 года:

«Я — Савинский Константин Сафронович — примкнул в 1928 году к иосифлянскому религиозному течению, причем в основу принятого решения мной были положены религиозные и политические соображения.

Я весьма сильно уважал митрополита Сергия, как духовное лицо, но в то же время я находил, что в своем воззвании к верующим он допустил некоторые отклонения от религиозных правил. Я также считал, что Церковь не может иметь ничего общего с государством, не признающим Бога и религию, а, наоборот, должна находиться по отношению к последнему как бы в оппозиции. К этому в значительной мере примешивалось мое недовольство мероприятиями Советской власти, направленными на закрытие монастырей и частично церквей. По этим же мотивам к иосифлянству в то время примкнуло очень много монашествующего

292

элемента» .

Из Успенского храма подворья, оставшегося серги-анским, отцу Клавдию пришлось уйти, но его пригласили в кафедральный храм Воскресения на Крови270 271 272. Служил он также и в других иосифлянских храмах, где по той или иной причине отсутствовал священник. Но главное, отец Клавдий осуществлял духовное руководство монашествующими, активно присоединявшимися к иосифлянам, и совершал новые монашеские постриги, конечно же, тайные, о чем показал на следствии в 1931 году протоиерей Никифор Стрельников:

«По поручению еп. Димитрия руководителем быв. монашествующих кадров являлся архимандрит Клавдий Савинский. Он наблюдал за пополнением кадров путем пострижения из послушниц в монахини, исповедовал монашествующих и вел общее руководство ими. Пострижение происходило на квартирах и иногда во внебогослужебное время без народа в храмах»273.

Это подтвердил на допросах и сам архимандрит Клавдий (в сан архимандрита он был возведен архиепископом Димитрием Гдовским в 1929 году):

«Служа в церкви Воскресения на Крови, я приобрел себе почитателей из мирян и монашествующих, главным образом из монашек Ивановского монастыря274, Новодевичьего монастыря и других подворий и закрытых монастырей, которые примыкали к нашей организации. Видя во мне защитника истинного православия, ко мне стали обращаться за новыми пострижениями в монашество.

Всего мною произведено пострижений в монашество до 25 человек275. Благословение на эти пострижения я получил от епископа Димитрия Любимова. Пострижения производил вместе с игуменьей Воронцовского подворья Вероникой. Постригал на квартире у Вероники, у себя, в кельях монашек Ивановского монастыря и в других общежитиях монашек. Для пострижения приходилось выезжать в деревни. Так, в селе Ратчино мною пострижено 5 человек, в дер. Кузьмино 2 человека.

Кого именно постригал, точно назвать не могу ни по фамилии, ни по имени, знаю только данное постриженным монашеское имя. Кроме пострижений приходилось производить соборование. Монашки, проживавшие в бывшем Ивановском монастыре, стали говорить, что в такие времена гонений они боятся остаться не соборованными, и я их соборовал»276.

После первой волны массовых арестов в конце 1929 года отец Клавдий продолжил служение в соборе Воскресения и в конфликте, возникшем в среде иосифлян, был на стороне епископа Сергия (Дружинина)277. Предполагалось рукоположить архимандрита Клавдия в епископский сан, но была ли осуществлена эта тайная хиротония, как и хиротонии еще двух кандидатов, точно неизвестно.

В декабре 1930 года отец Клавдий был арестован вместе с епископом Сергием и другими иосифлянски-ми клириками. Впоследствии, когда на следствии в 1942 году его допрашивали о «служителях культа, арестованных с ним по храму Воскресения на Крови», отец Клавдий отвечал, что в 1930 году из причта собора были арестованы вместе с ним протоиереи Сергий Боголюбов, Василий Тулин, Никифор Стрельников, а также иереи из других храмов. Однако на какой срок и куда они отправлены, он не знал и связи ни с кем из них не поддерживал ни во время своего заключения, ни после.

8 октября 1931 года архимандрит Клавдий (Са-винский) был приговорен к 5 годам концлагеря и отправлен в Сиблаг (Мариинск). В январе 1936 года он был освобожден с ограничением проживания и приехал в Новгород. В то время многие из бывших заключенных поселялись там после отбытия срока, поскольку проживание в Ленинграде им было запрещено. Хотя они и были на свободе, но жили под неослабным надзором чекистов и терпели крайнюю нужду, так как на работу их брали очень неохотно. Как показал позднее на следствии отец Клавдий:

«Подыскать какую-либо работу не сумел и поэтому был вынужден существовать за счет продажи некоторых личных вещей и на деньги, высылаемые мне из Донбасса племянником»278.

Хотя на следствии отец Клавдий и отрицал, что в Новгороде проводил какую-либо «нелегальную антисоветскую работу», однако, конечно же, он совершал тайные богослужения с другими иосифлянами. С 1933 года в Новгороде проживали отец Петр Белав-ский, иеромонах Тихон (Зорин), с 1935 года — протоиерей Константин Быстреевский. Приезжали также священник Алексий Вознесенский из Псковской области, протоиерей Алексий Кибардин из Мурманска. По некоторым данным, отец Клавдий общался в Новгороде с протоиереем Сергием Боголюбовым, возможно, и с архимандритом Алексием (Терешихиным) и монахинями из общины Серафимы (Голубевой), проживавшими в пригородах.

С конца 1937 года почти все иосифляне здесь подверглись репрессиям. В декабре 1937 года были расстреляны архимандрит Алексий (Терешихин), его сестра, монахиня Серафима (Терешихина), и монахиня Серафима (Голубева), остальные сестры общины отправлены на десять лет в лагеря. В июле 1938 года были арестованы протоиереи Петр Белавский и Константин Быстреевский, протодиакон Иоанн Предте-ченский. Опасаясь ареста, архимандрит Клавдий перешел на нелегальное положение. Осенью 1938 года он поехал в Ленинград и там получил от знакомых ему монахинь Александры и Евдокии письмо, сообщавшее, что в его отсутствие в Новгороде им интересовались работники НКВД. Как показал он позднее на допросе, «узнав об этом, я решил не возвращаться обратно и таким образом остался в Ленинграде».

Сначала отец Клавдий проживал у бывшей прихожанки Киевского подворья Марфы Николаевны на Васильевском острове279, затем по нескольку дней пребывал у бывших прихожанок подворья Натальи, Ольги и Клавдии на Васильевском острове, Марфы на Песочной улице, монахинь Ольги и Поликсении с Пятой Советской улицы280, у Варвары в Володарке и Клавдии в Стрельне. Но бывали случаи, когда ему приходилось выезжать за город, «там ночевал под открытым небом или ездил днями по городу в трамваях, а иногда курсировал в поезде Ленинград — Малая Вишера и обратно».

В 1941 году отец Клавдий ездил с Марфой Николаевной в Ораниенбаум к Василию Демьяновичу, где пробыл около недели. Хотел поселиться там, но дом был маленький, да и располагался не в тихом уголке, как надеялся отец Клавдий, а на «бойком месте, где вечно шум и люди из-за близости товарной станции».

Осенью 1941 года отец Клавдий поселился в деревне Коломяги, в доме Анатолия Федоровича Чистякова281, где он проживал с большой семьей282. Отец Клавдий встретился впервые с хозяином дома в 1940 году на квартире у Клавдии Николаевны, где в то время Анатолий Чистяков делал ремонт вместе с Иваном Степановым, последний и познакомил их друг с другом. Позднее подробности этой встречи особо интересовали следствие:

«ВОПРОС: О чем Вы беседовали с Чистяковым при первом знакомстве?

ОТВЕТ: Воспроизвести в точности тему нашего разговора я сейчас не в состоянии. Однако помню, что он носил чисто религиозный и семейно-бытовой характер. Со слов Чистякова я узнал, что в его доме имеется нелегальная церковь, в которой молятся верующие иосифляне; узнал, что отправление религиозных обрядов совершает иеромонах Тихон, который группирует вокруг себя известный круг верующих, не посещающих сергианскую и обновленческую церкви. Еще до знакомства с Чистяковым мне приходилось слышать от Степанова И. С. о том, что у Чистякова совершаются тайные религиозные обряды. Слова самого Чистякова подтвердили правильность информации Степанова.

ВОПРОС: Вам известны были те верующие, которые посещали Чистякова в дни проводящихся у него в доме нелегальных богослужений?

ОТВЕТ: Нет, мне об этом никто не рассказывал, а сам я не спрашивал.

ВОПРОС: Когда Вы впервые посетили квартиру Чистякова?

ОТВЕТ: На дом к Чистякову я приехал в 1940 году вскоре после знакомства. До дня окончательного приезда к нему на жительство, т. е. до сентября месяца 1941 года, я был у него около 3—4 раз.

ВОПРОС: Какой характер носили эти посещения?

ОТВЕТ: Я отправлял религиозные обряды в нелегальной церкви.

ВОПРОС: Кто присутствовал в то время во время тайных богослужений?

ОТВЕТ: Кроме меня и семьи Чистякова А. Ф. в тот период на тайных богослужениях бывала только Евдокия Петровна.

ВОПРОС: А это правда?

ОТВЕТ: Я не помню, чтобы до моего окончательного переезда к Чистякову на нелегальное жительство кто-либо, кроме названных лиц, присутствовал при тайных богослужениях.

ВОПРОС: Иеромонах Тихон знал о том, что Вы проводите в доме Чистякова тайные молебствия?

ОТВЕТ: Да, тайные молебствия я совершал только с разрешения иеромонаха Тихона, который в тот период возглавлял церковь в доме Чистякова и группировал вокруг себя молящихся в названной церкви».

Отец Клавдий с 1929 года знал иеромонаха Тихона по Александро-Невской лавре, а затем встречался с ним в Новгороде в 1936-1938 годах. Затем отец Тихон, «спасаясь от репрессий со стороны органов Советской власти, примерно в 1938 году перешел на нелегальное положение и стал проживать в г. Ленинграде и пригородах», а с начала войны оказался на оккупированной немцами станции Володарской. Следует привести хотя бы краткие данные о жизни этого замечательного иосифлянского пастыря, осуществлявшего, как и отец Клавдий, самоотверженное служение в условиях жесточайших богоборческих гонений.

Иеромонах Тихон, в миру Василий Никандрович Зорин, родился в 1893 году в селе Пупково Вогнем-ской волости Кирилловского уезда Новгородской губернии, в крестьянской семье. В 1911 году поступил послушником в Кирилло-Белозерский монастырь, через три года перешел в Тихвинский. В 1920 году был пострижен в монашество с именем Тихон и рукоположен в иеродиакона. С 1925 года, после закрытия монастыря, служил в кафедральном Софийском соборе Новгорода. В январе 1928 года, вместе с настоятелем собора протоиереем Александром Советовым отделился от митрополита Сергия и был направлен митрополитом Иосифом (Петровых) в храм Св. Троицы в Лесном, не раз навещал владыку в его ссылке в Моденском монастыре. В том же году рукоположен во иеромонаха архиепископом Димитрием (Любимовым), с конца 1929 года проживал в Александро-Невской лавре. В августе 1930 года иеромонах Тихон вместе с архимандритом Алексием (Терешихиным) был арестован, обвинен «в антисоветской агитации и хранении серебряной монеты» и приговорен к 3 годам концлагеря. В 1933 году, после освобождения из лагеря, приехал к сестре Евдокии Городничной в Ленинград, но по требованию властей ему пришлось в течение трех суток покинуть город. Выехал в Новгород, однако часто возвращался и служил нелегально в храме Св. Троицы, а позднее в тайных церквях — в Коломя-гах в доме у А. Ф. Чистякова, на Лиговском у М. В. Чихачевой и в пригородах. С начала войны поселился у Феодосии Тимофеевны Рудневой на станции Володарская283.

По протоколам допросов не ясно, встречался ли отец Клавдий с отцом Тихоном во время нелегального служения в предвоенные годы, почему-то этот вопрос не прозвучал во время следствия. Вполне вероятно, что пребывавший на оккупированной территории и потому на тот момент недосягаемый для чекистов иеромонах Тихон для НКВД был неинтересен, хотя о нем не забыли и дело его было выделено в отдельное производство. А вот в отношении другого, также тайно служившего в это время иосифлянского священника Михаила Рождественского отец Клавдий подвергся пристрастному допросу284. Архимандрит подтвердил, что знает отца Михаила, что встретились они в 1936 году в Старой Руссе285, куда он поехал по просьбе знакомого заключенного, чтобы навестить его родственников:

«Во время пребывания в Старой Руссе я совершенно случайно узнал, что там проездом будет священник Михаил, он же Рождественский Михаил Васильевич, который едет из провинции, где он служил псаломщиком, на постоянное жительство в Ленинград».

«По прибытии в Старую Руссу Рождественский остановился в том же доме, где проживал и я».

Далее архимандрит Клавдий показал, что потерял связь с отцом Михаилом и лишь в 1939 или 1940 году случайно встретился с ним на улице в Ленинграде, а потом на именинах у Елены Максимовны, проживавшей в районе Мечниковской больницы. Тогда он узнал, что отец Михаил проживает в Ленинграде нелегально, и после этого они еще не раз случайно сталкивались друг с другом на улице. На вопрос об адресе места жительства отца Михаила в Ленинграде отец Клавдий ответил, что адреса не знает, но ему известно, что отец Михаил бывает иногда у своих детей в Стрельне, где проживают мать и отец его жены. Во время войны он получил от отца Михаила «два письма, в которых вместе с исповедью сообщалось, что он жив и здоров, находится в Ленинграде, но адреса не указывал». Передавала ему эти письма женщина по имени Агриппина или Акилина, но ни фамилии, ни места жительства ее отец Клавдий не знал.

Об отце Михаиле Рождественском необходимо рассказать подробнее. Он родился 1 октября 1901 года в селе Перегино Старорусского уезда Новгородской губернии. Его отец, Василий Валерианович Рождественский, был настоятелем Перегинского храма.

Окончив трехклассную сельскую школу и четырехклассное духовное училище в Старой Руссе, Михаил поступил в 1914 году в Новгородскую духовную семинарию, но закончить ее не успел, так как в 1917 году она была закрыта. С 1918 года он учительствовал в сельской школе Старорусского уезда, в 1920 году был мобилизован в Красную армию и преподавал там в школе грамоты среди красноармейцев. В конце 1922 года был арестован и за просрочку двухнедельного отпуска приговорен к одному году тюремного заключения. В середине 1923 года досрочно освобожден из тюрьмы и после демобилизации вернулся домой, где крестьянствовал и помогал отцу в церкви.

В то время его старший брат, священник Измаил Рождественский286, один из самых ярких, незаурядных священнослужителей Петроградской епархии, пламенный молитвенник, вдохновенный проповедник и строгий духовник, служил настоятелем в Спасо-Преображенской церкви в поселке Стрельна и привлекал множество верующих, приезжавших к нему на службы со всего Питера. В начале 1925 года Михаил женился на прихожанке и певчей Стрельнинской церкви Елене Петровне Александровой287. Тогда же он был рукоположен в диакона, а затем в священника, причем рукоположение в Софийском соборе Новгорода совершил митрополит Иосиф (Петровых), в то время временно управлявший Новгородской епархией288. Отец Михаил поселился с семьей в Стрельне в доме, построенном его братом Измаилом, там же жили их младшие сестры, пятилетняя Зинаида и двухлетняя Серафима, которых после смерти матери Александры

Ивановны в 1920 году289 взял на свое попечение старший брат, отец Измаил.

Вместе с братом отец Михаил служил в Спасо-Преображенской церкви в Стрельне и обучался на Богословских курсах. В конце 1927 года, так же как и брат, он прервал общение с митрополитом Сергием и присоединился к иосифлянской оппозиции, а после ареста отца Измаила в феврале 1928 года290 продолжал служение и исполнял обязанности настоятеля Стрель-нинской церкви. 27 декабря 1930 года отец Михаил также был арестован и вместе с другими иосифлянами проходил по одному делу с епископом Сергием (Дружининым). Примечательно, в графе анкеты арестованного «Политические убеждения» был внесен его ответ: «Противник существующего строя», а в его показаниях на допросе 8 марта 1931 года записано:

«Не скрываю, что в разговорах с прихожанами я высказывал свои взгляды на безбожную Соввласть, говоря, что все те переживания, которые нам приходится терпеть, а именно: обнищание страны, в вопросах как продовольственных, а также промтоварных, является ничем иным, как карой, посланной от Господа Бога за наши грехи. В своих проповедях я призывал всех истинно верующих людей объединиться вокруг святой Православной Церкви и остаться ей верным до конца своей жизни, невзирая на ту пагубную политику и работу, которую проводит Соввласть по отношению к Святой Церкви»291.

Отец Михаил был приговорен к трем годам концлагеря и отправлен в лагерь. После освобождения с ограничением проживания ему было запрещено оставаться в Стрельне, и он выехал в Новгородский округ в родное село Перегино, где несколько лет служил с отцом Рафаилом. По-видимому, в то время еще можно было найти отдохновение в дальнем уголке в глуши Новгородской области, куда не сразу докатилась волна гоне-ний292. В это время в Перегино бывал и отец Измаил. После ссылки он жил в Перми, а потом в Вятской (Кировской) области, где он какое-то время даже служил в открытом иосифлянском (викторианском) храме. В 1936 году, ввиду грозившего ему ареста по групповому делу истинно-православных, отец Измаил уехал и тайно служил под Петроградом. В Перегино, вероятно, было настолько безопасно, что в том же году отец Измаил в священническом облачении сфотографировался с братьями и со всем семейством293.

В 1937 году спокойная жизнь окончилась. 31 июля отец Измаил был арестован на станции Чолово

Оредежского района, его отправили для дальнейшего следствия в Киров и там 14 октября расстреляли. В ноябре 1937 года в Перегино был арестован и вскоре расстрелян отец Рафаил, Перегинский храм был закрыт и впоследствии разрушен. Отцу Михаилу удалось вовремя скрыться. Перейдя на нелегальное положение, он постоянно скитался. Служил он тайно у своих питерских и стрельнинских прихожан по разным адресам. В Стрельне во время ночных богослужений встречался со своими детьми294.

Война застала отца Михаила, как и архимандрита Клавдия, в Ленинграде, но линия фронта разделила его с детьми и родственниками, оставшимися в оккупированной немцами Стрельне, — они расстались почти на пятнадцать лет. Лишь в 1955 году отец Михаил был освобожден из Воркутлага под поручительство сына Сергия, и лишь через два года смог выехать из Северного края и встретиться вновь со всеми родными.

Во время войны отец Михаил продолжал тайное служение, скрываясь у своих прихожан, что в военное время было гораздо сложнее и опаснее. Ко всем скорбям, связанным с гонениями, прибавились испытания военного лихолетья. Лишь тот, кто сам пережил блокаду, может по-настоящему понять, что означало оказаться в блокадном городе на нелегальном положении. Отцы не имели даже той жалкой пайки в 250 граммов «хлеба» (который и хлебом-то трудно было назвать), выдававшейся по карточкам умирающим горожанам.

Лишь благодаря своей пастве, делившейся со священнослужителями последними крохами, отцы смогли выжить, особенно в суровую зиму 1941-1942 годов. При этом они не только «выживали», но и совершали

тайные богослужения, напутствовали своих пасомых, исповедовали, причащали, отпевали. Это был действительно великий исповеднический подвиг, причем не только священнослужителей, но и их паствы, монашествующих и простых мирян. Голодные, полуживые люди, под бомбежками и артобстрелом, с одной стороны, и под постоянной угрозой ареста, с другой, собирались на тайные богослужения. К тем, кто был уже не в силах дойти, шли сами отцы и также исповедовали, причащали, напутствовали перед кончиной. Когда не было другой возможности, исповедовали заочно — верующие писали исповеди, которые приносили отцам самоотверженные монахини, они же несли верующим Запасные Дары, просфоры, святую воду.

Самое поразительное, что эти несколько десятков полуживых молящихся людей по-прежнему представлялись для богоборческих властей самыми опасными врагами, и за ними неустанно охотились сотрудники НКВД, которые в отличие от своих жертв содержались явно не на общем пайке блокадников, если имели силы бегать по городу, выслеживать, арестовывать и допрашивать. И в тяжелейших условиях блокадного города это ведомство не теряло своей бдительности и занималось выявлением не столько шпионов, сколько «внутренних врагов», и продолжало с неослабной силой свою основную деятельность — уничтожение всякого инакомыслия под лозунгом борьбы с «контрреволюцией» и «антисоветской агитацией».

В июне 1942 года была обнаружена тайная церковь в Коломягах, где служил и скрывался архимандрит Клавдий. 16 июня 1942 года выписано постановление на его арест:

«Совинский Константин Софронович, он же архимандрит Клавдий Садунианович295, находясь на неле-

гальном положении, группирует вокруг себя наиболее реакционную часть церковников-иоаннитов. Проводит нелегальные богослужения с церковными обрядами, организуя т. н. катакомбную церковь — ИПЦ.

На допросе от 15/У1-с. г. Чистяков А. Ф. показал: “Кроме того, что Клавдий нелегально проживает у меня, а также в моем доме им организована нелегальная домашняя церковь “иоаннитов", в которой он и проводит нелегальные богослужения”.

На основании вышеизложенного Постановил:

Совинского Константина Софроновича, он же Клавдий Садунианович, нелегально проживающего в дер. Ко-ломяги, Парголовский пер. д. № 20, подвергнуть аресту и обыску».

17 июня 1942 года после тщательного обыска296 в доме Чистякова в Коломягах297 отец Клавдий был арестован. Были арестованы также хозяин дома Анатолий Чистяков и монахиня Евдокия Дешкина298, но где, неясно. Согласно материалам следственного дела, Анатолий Чистяков был допрошен уже 12 и 15 июня, правда, как свидетель. Однако после своих показаний о тайной церкви и архимандрите Клавдии едва ли он спокойно вернулся домой. С 17 июня он допрашивался уже как обвиняемый и на новых допросах подтвердил, что когда он с иосифлянами перестал ходить в единственный официально действующий иосифлян-ский храм в Лесном, не доверяя новому священнику, то устроил на чердаке своего дома тайную церковь. Там с 1937 года стал служить иеромонах Тихон, а затем и архимандрит Клавдий.

В дальнейшем следствие особенно интересовали лица, посещавшие эту церковь. На первых допросах отец Клавдий никого не называл и отказывался называть тех, у кого он проживал в Ленинграде, кроме Марфы Николаевны с Васильевского острова. 25 июня, на втором допросе, отец Клавдий на вопрос, у кого он проживал в Ленинграде, заявил: «Ответить на этот вопрос отказываюсь. Да и вообще давать на следствии показания не буду, так как этого не желаю».

Имена верующих появились в протоколе допроса от 29 июня, при этом отец Клавдий заявил, что в целях конспирации церковь посещали пять-шесть человек из его паствы: «Марфуша, Дуня (Евдокия Петровна), Александра Давыдовна, Евдокия Михайловна, Нина и Арсенья». Других он «не помнил», и тех, кого назвал, знал только по именам. Примечательно, что этот допрос длился целый день, более одиннадцати часов, в протоколе допроса записано: «начат в 9 ч. 40 мин.», «закончен в 21 ч. 00 мин». При этом запись самих показаний занимает всего три машинописных листа. В дальнейшем и следующие многочасовые допросы давали в результате два-три листа показаний299. Несомненно, полуживой, изможденный священник подвергался как моральным, так и физическим воздействиям; и можно только догадываться, что могло происходить в кабинете следователя в течение тех долгих мучительных часов.

30 июня отцу Клавдию было предъявлено обвинение в том, что он «являлся руководителем вскрытой в г. Ленинграде контрреволюционной организации нелегалов-церковников иосифлянского толка, среди участников организации систематически устраивал нелегальные богослужения в специально оборудованной для этого церкви-катакомбе, проводил антисоветскую пропаганду, восхвалял государственный строй и жизнь при царизме». Отец Клавдий признал это обвинение, мало того, на нескольких допросах он подробно изложил историю возникновения иосифлянства как реакцию и неприятие Декларации митрополита Сергия 1927 года с ее основным призывом «к признанию Советской власти, сближение с последней и направление всей церковной деятельности на пользу Советского государства». На вопрос, во что практически вылилось возникшее религиозное течение, ответил:

«Практически это сказалось в том, что вокруг образовавшихся иосифлянских церквей стало объединяться реакционно и враждебно настроенное к Советской власти духовенство, в свою очередь группировавшее около себя по тому же принципу верующих граждан. Духовенство и верующие иосифлянского толка стали избегать сергиянские церкви, так возникло два религиозных течения — “сергиянцы" и "иосифляне”, которые под религиозной оболочкой по сути дела вели политическую борьбу».

Отец Клавдий подтвердил, что сам лично присоединился к иосифлянам, разделял их взгляды в отношении советской власти, и подробно рассказал о своем служении, сначала в период с 1928 по 1930 год, (в протоколе это изложено в характерном чекистском стиле):

«Моя враждебная Советской власти деятельность могла лишь выражаться в том, что я группировал вокруг себя известное число верующих иосифлянского толка. Кроме того, с ведома архиепископа Димитрия мной совершались тайные постригания в монашество лиц, изъявивших на это свое желание».

А после освобождения из лагеря и приезда в Ленинград в 1938 году, когда «не функционировала ни одна иосифлянская церковь»:

«Я стал восстанавливать свои прежние связи с иосифлянами, которых знал, а через них налаживать и новые знакомства. Осуществить все это мне не предоставляло больших трудностей, поскольку в Ленинграде оставалось значительное число моих духовных детей.

Группируя вокруг себя всех тех иосифлян, с которыми я налаживал связи, я совершал среди них тайные религиозные обряды прямо на квартирах, так как специально оборудованной для этого катакомбной церкви не имелось».

С 1941 года, когда появилась возможность служить в определенном месте, отец Клавдий наладил уже постоянные тайные богослужения, и отсюда началась, по версии следствия, его «организованная антисоветская деятельность среди церковников-иосифлян», которая, как и прежде, заключалась лишь в богослужении и проповеди:

«Деятельность организации в целом и нас, руководителей, то есть иеромонаха Тихона и меня, Са-винского, в частности, сводилась к тому, чтобы по мере возможности в нелегальных условиях собрать и сгруппировать вокруг себя верующих иосифлян. Этому в значительной степени способствовала созданная иеромонахом Тихоном и Чистяковым А. Ф. подпольная церковь в Коломягах. В этой церкви устраивались тайные богослужения, проводилась антисоветская пропаганда».

На требование назвать «всех участников антисоветской организации церковников-иосифлян» отец Клавдий повторил имена, названные на предыдущем допросе. Тогда следователь спросил, знает ли он следующих участников, и назвал ряд лиц300, о которых, по-видимому, показали другие обвиняемые, и отцу Клавдию пришлось признать, что они тоже присутствовали на богослужениях, отговорившись, что не назвал их, так как «запамятовал».

«— Быть может, Вы и других участников организации “запамятовали”? — спросил следователь.

— Такая возможность не исключена, однако я постараюсь все вспомнить и при следующем вызове на допрос рассказать».

Однако и на следующих допросах 1 и 2 июля отец Клавдий повторил те же имена, так и не назвав других участников. Новые имена появились лишь на ночном допросе со 2 на 3 июля. Следователь спросил о Елизавете Ивановне Киреевой и ее дочери Зое301, проживавших на Петроградской стороне. Отец Клавдий признал, что знал их с 1929 года как прихожанок храма Воскресения, встречался с ними после возвращения из лагеря и приглашал на богослужения в тайной церкви в Коломягах. Позднее отец Клавдий назвал также Анну Федоровну и ее брата Василия Федоровича с Петроградской стороны, Веру Алексеевну Алексееву с Песочной улицы и трех сестер с Васильевского острова, Анну, Наталью и Марию Ун-гур — все они также были участниками богослужений в тайной церкви в доме Чистяковых.

На допросе 9 июля ему пришлось подробно показать о Марии Петровне Соловьевой, в квартире которой он проживал до 27 декабря 1930 года и там же был арестован302, позднее она отправляла ему посылки

и посетила его в лагере в 1934 году. Последний раз он встретился с ней в 1938 году у знакомой иосифлянки, но в Коломягах она не бывала, лишь присылала ему исповеди в письменном виде через Евдокию Дешкину. Отцу Клавдию также пришлось признать, что в тайных богослужениях неоднократно присутствовали Анна Степановна303 и Марфа Фоминична.

Всего в протокол допроса занесены имена семнадцати человек. Открывает список иеромонах Тихон, затем следуют арестованные: сам архимандрит Клавдий (Савинский), Анатолий Чистяков, Евдокия Деш-кина, и далее:

«5. Богданова Марфа Фоминична — “наиболее доверенное лицо в антисоветской организации, также выполнявшая роль связницы между иосифлянами”.

6. Степанов Иван Степанович — нелегал, близкий друг и сообщник Чистякова, пропал без вести в мае месяце 1942 года.

7. Болдин Николай Петрович — входил в состав антисоветской организации еще при иеромонахе Тихоне.

8. Дмитриева Ольга Федоровна— умерла в доме Чистякова незадолго до моего ареста.

9. Казак Александра Давыдовна — на ее квартире мной иногда служились молебны в тесном кругу единомышленников, в настоящее время Казак А. Д. больна.

10. Савельева Евдокия Ефимовна — в церковном кругу звалась Арсенией.

11. Каменева Евгения Николаевна — монашеское имя Нина.

12. Киреева Елизавета Ивановна.

13. Киреева Зоя — дочь Елизаветы Ивановны.

14. Абрамова Анна Степановна.

15. Евдокия Михайловна (фамилии не знаю).

16. Василий Федорович (фамилии не знаю.)

17. Анна Федоровна — сестра Василия Федоровича».

Понятно, что это были далеко не все известные отцу Клавдию иосифляне. Его паства была гораздо больше, чем перечисленные пятнадцать человек, из которых, помимо двух арестованных (Анатолия Чистякова и Евдокии Дешкиной), никого больше не привлекли к следствию, кроме Анны Степановны Абрамовой. Очевидно, что большая часть паствы не была названа, а названы были в основном те, кто был недосягаем: кто-то умер, кто-то уехал или скрывался304. Каким образом все-таки попала Анна Степановна Абрамова, арестованная 14 июля 1942 года, неизвестно. Почему-то впоследствии она подозревала в предательстве Марфу Фоминичну Богданову, и той пришлось пережить из-за этого немало скорбей305.

Примечательно, что на следствии не прозвучало довольно часто применяемое в военное время обвинение «шпионаж в пользу Германии». Очевидно, устраивавшие и посещавшие тайные церкви иосифляне являлись для советского государства такими опасными преступниками, что и без этого обвинения могли быть подвергнуты самому суровому наказанию.

28 июля 1942 года было составлено обвинительное заключение. 3 августа 1942 года Военный трибунал войск НКВД СССР Ленокруга и охраны тыла Ленфронта в закрытом судебном заседании в расположении внутренней тюрьмы приговорил архимандрита Клавдия, Анатолия Чистякова, монахиню Евдокию Дешкину к расстрелу, Анну Абрамову — к

10 годам ИТЛ с конфискацией лично принадлежащего им имущества. Приговор был «окончательный и обжалованию в кассационном порядке» не подлежал.

Осужденные написали ходатайства о помиловании в Президиум Верховного Совета на имя М. И. Калинина306. При этом, хотя они и просили о помиловании, но ни от чего не отказывались. Так, отец Клавдий писал, что нелегально проживал в Ленинграде и изредка совершал богослужения, но подчеркивал, что «преступление главное заключается в том, что я не вернулся в г. Новгород и не явился в НКВД, а остался проживать в Ленинграде на нелегальном положении, нарушая тем самым паспортный режим. Я малограмотный, политически недоразвитый, глубочайше раскаиваюсь перед Верховным Президиумом СССР, что совершил глупый поступок».

Также и Анатолий Чистяков написал: «Судим за то, что я в своем доме на мансарде разрешил православную службу иеромонаху Тихону и в последнее время Савинскому Константину Сафроновичу, который проживал у меня в доме без прописки в год военного времени, вот ошибка, которую я совершил перед родиной». Далее он упоминал, что «как гражданин Советского Союза» воевал в Финскую войну и был дважды ранен, когда выполнял боевое задание, и обещал своим «трудом искупить свою вину и оправдать свое доверие перед родиной», которую любит, но по существу он ни в чем не раскаивался и не отказывался ни от религиозных убеждений, ни от иосифлянства. Его прошение можно понять, если учесть, что писал его приговоренный к смерти человек, у которого оставались сиротами пятеро малолетних детей (старшей было двенадцать лет, младшей — два месяца).

Эти ходатайства приобщили к материалам дела, но в Москву, конечно же, не отправили. 13 августа 1942 года осужденные были расстреляны. Анна Степановна Абрамова, приговоренная к 10 годам, тяжело заболела в лагере, через год по болезни была «сактирована» и вернулась в родное село Далёки в Калининской области. 8 июля 1949 года относительно нее было составлено заключение о том, что «Абрамова подлежит обратному водворению в лагерь для отбытия срока наказания, но, учитывая ее возраст и плохое здоровье» принято решение «Абрамову репрессии не подвергать».

В 1956 году Анна Степановна написала заявление о снятии судимости. 10 сентября 1956 года Военный трибунал Ленинградского Военного Округа рассмотрел надзорный протест военного прокурора и определил, что «приговор Военного трибунала войск НКВД Ленинградского округа и охраны тыла Ленинградского фронта от 3 августа 1942 года в отношении СА-ВИНСКОГО Константина Сафроновича, ЧИСТЯКОВА Анатолия Федоровича, ДЕШКИНОЙ Евдокии Петровны и АБРАМОВОЙ Анны Степановны отменить и дело о них на основании ст. 4 п. 5 УПК РСФСР прекратить».

Нелепо и чудовищно звучит «отмена приговора» в отношении расстрелянных307. Судимость же с Анны

Степановны была снята, вскоре она даже вернулась в Питер, до самой кончины окормлялась у отца Михаила Рождественского, который продолжал тайное служение. Во время войны ему «посчастливилось» — чекистам никак не удавалось его выследить, и он был арестован спустя полгода после обнаружения тайной церкви в Коломягах и ареста отца Клавдия. Его взяли во время службы на праздник Богоявления в январе 1943 года: «По дороге в тюрьму, в “воронке”, следователь вдруг сказал арестованному о. Михаилу: “Михаил Васильевич, какой Вы счастливый...” “Большое счастье - в тюрьму везут”, — отвечал ему о. Михаил. Оказалось же, что вчера, 5/18 января, произошел прорыв блокады, и смертная казнь по этому поводу была отменена. “Если бы Вас успели арестовать еще вчера утром, то непременно расстреляли”, — пояснил следователь»308.

Отца Михаила приговорили к десяти годам лагерей и отправили в Воркутлаг, где в 1953 году добавили новый десятилетний срок. После освобождения из лагеря, с середины пятидесятых годов, он на протяжении трех десятилетий, до самой своей кончины в 1988 году окормлял многие катакомбные общины из разных областей страны. Его исповедническая жизнь заслуживает особого внимания. Хотя о нем и его брате отце Измаиле уже были опубликованы краткие

статьи, но их подробные жизнеописания, как и их зятя, отца Рафаила Муравьева, а также других членов семей Рождественских, Муравьевых и Третинских309, еще ждут своего пера. Надеемся, что со временем будут составлены жития священномучеников Измаила и Рафаила, священноисповедника Михаила, а также жизнеописания матушек, сестер и других членов их семей.

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

ЧАСТЬ III

Иосифляне последних времен. Полувековое катакомбное служение

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

330

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

По воспоминаниям очевидцев


Записи 2005—2007 годов

Лидия Павловна Семенова и Вера Федоровна Сазонова (урожденная Харламова) — старейшие иосиф-лянки, поведавшие о своей жизни и о тех замечательных исповедниках, с которыми им довелось повстречаться. Обе они, конечно, не были непосредственными участницами событий рубежа 1920-1930-х годов и не могли знать ни епископов, ни большую часть духовенства. Вера Федоровна (можно сказать, ровесница иосифлянства) родилась только в 1928 году. Лидия Павловна в 1932 году приехала в Питер, когда ей едва минуло 17 лет. Тем не менее вся их дальнейшая жизнь была тесно связана с иосифлянством, и их рассказы — это живое свидетельство о нем, свидетельство очевидцев многолетней потаенной жизни Русской Православной Церкви в катакомбах. Незамысловатые, но интересные и поучительные их рассказы являются бесценным историческим источником и в целом дают огромный материал по церковной истории ХХ века.

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы
Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

ГЛАВА I


Из воспоминаний Лидии Павловны Семеновой


Первая наша встреча произошла летом 2005 года. Лидии Павловне тогда уже минуло девяносто лет. Но эти столь почтенные годы как-то совсем не чувствовались в веселой старушке, радостно встретившей нас в своей скромной квартирке на питерской окраине, усадившей за стол в гостиной и принявшейся хлопотать на кухне с угощением. Поразила ее живость, а еще больше — абсолютная здравость суждений и необычайная ясность ума и памяти.

Мама и митрополит Иосиф


Родилась Лидия Павловна 3 марта 1915 года в Ростовском уезде, недалеко от Варниц, родине преп. Сергия Радонежского, в деревне Уваиха (по преданию, деревня получила такое название по имени татарского князя Увая). В Варницах была приходская церковь, там же и кладбище. Все бабушки, дедушки из родни Лидии Павловны похоронены на этом кладбище. Там же, в Варницах, на том месте, где преп. Сергию, еще мальчику, явился ангел в образе старца, был монастырь310. Лидия Павловна вспоминает:

«Да, какой был монастырь! Ограды и четыре башни, колокольня, большие здания, дом для паломников. Мы ходили обычно в приходскую церковь, а в монастырь — по праздникам. Потом монастырь закрыли, церковь сломали, башни монастырские, колокола сбросили. Ведь ума не надо — ломать-то. Когда колокола сбрасывали, мама моя плакала, так переживала сильно. Одного, кто сбрасывал, прижало, и он погиб. Это примерно в 1928 году было».

Лидия была шестой и последней в семье. Родители — Павел Петрович и Матрена Николаевна311. Простая крестьянская семья, благочестивая. Особенно мама была истово верующей, с детства мечтала стать монахиней. Две ее тетки были монахинями там же, в Ростове, в небольшом монастыре312, но Матрену Николаевну все-таки выдали замуж. Так она и в замужестве все порывалась уйти в монастырь, но отец не пустил. Постоянно ходила в церковь, не пропускала ни одного праздника: или в Варницах, или в Ростове, тогда ночевала у сестры, или в Ильинской церкви в своем родном селе Шур-сколо (там она пела на клиросе). Ходила и на крестные ходы с чудотворной иконой Владимирской Божией Матери. Лидия Павловна вспоминала:

«Я была, как мамин хвостик, всегда с ней, куда она, туда и я: она в церковь, и я с ней; в гости, и я с ней. Была нежеланная, а вот пригодилась. Всех проводила, всех...313

Помню, как праздновали Богоявление в Ростове. Крестный ход шел, красивая такая процессия, с хоругвями, иконами к Иордани на озеро Неро. После освящения воды там запускали голубей. Пел хор, а потом духовой оркестр играл тропарь и кондак. Некоторые бросались в воду, их потом укутывали в шубы и в санях увозили (тут же ожидали лошадки запряженные).

Еще помню, как летом шли крестным ходом с чудотворной иконой Богородицы. Из Суздаля в Ростов пешком. Звон-то какой!.. Все прикладывались. Встречало духовенство, обходили с иконой вокруг города. Во всех селах, деревнях служили. Икону носили на таких носилках, знаете, икона большая, по очереди менялись. Народ под иконой проходил у собора. Было хорошо!»

Об этом знаменитом ростовском крестном ходе писал и митрополит Иосиф (Петровых):

«Накануне упомянутого большого крестного хода кругом города Р<остова> икона Владычицы приносится из послепасхальных хождений по деревням и селам в город, чтобы шествовать во главе этого хода. Обычно икону приносят к субботней всенощной, причем из сел ее сопровождает множество народа, а из города на встречу ее устремляется соборный крестный ход с не меньшим множеством встречающих горожан. У городской заставы эти массы сливаются, совершается краткое молебствие, и все направляются в собор, где тотчас начинается всенощная. Минута этой встречи бывает неописуемо умилительная. Блеск многочисленных позлащенных хоругвей, празднично одетые и по-праздничному настроенные массы народа, многочисленный сонм священнослужителей, торжественно умилительное пение нескольких хоров, малиновый звон р<остовских> колоколов, и несомая в роскошно украшенном живыми цветами высоком киоте-носилках святая икона Владычицы во главе других вынесенных навстречу икон, и целый лес хоругвей — создают настроение совершенно неземного характера».

На страницах известного «Дневника инока» митрополит Иосиф не раз упоминает о крестных ходах с ростовской святыней, а в трогательной повести «Тетушка Мария» описывает чудесное явление Пресвятой Богородицы скромному ростовскому богомольцу. В заключение книги владыка Иосиф отмечал:

«В этой повести, в которой нет ни единой строчки выдуманной или излишне приукрашенной, описанной с рассказа самого участника этих событий, меня особенно трогало сообщение Царицы Небесной, что она обязательно бывает на крестном ходе города Р<остова>. Участвуя в этом ходе около 18 раз, я чувствовал присутствие Царицы Небесной в Ее святой иконе после этого рассказа до того живо, что казалось: вижу не икону, а Ее Саму, любовным взором объемлющую несметные толпы окружающего Ее народа. Верная Своему слову, Она поистине не могла не быть в этот день с нами. Это чувствовалось особо сладким трепетом сердца и совершенным забвением всякой усталости, на протяжении десятков верст, иногда под палящей жарой летнего солнца и пылью, иногда под обильным дождем, выпадавшим в некоторые годы в этот день»314.

Мама Лидии хорошо знала владыку Иосифа, назначенного на Ростовскую кафедру в 1912 году и прослужившего в Ростове почти пятнадцать лет. Она часто бывала на службах в Спасо-Иаковлевском монастыре, где владыка был настоятелем.

«А когда его выслали, она все переживала за него. И о царе переживала!.. Мама царя видела, когда он в 1913 году в Ростов приезжал и владыка Иосиф его в монастыре встречал. Народу была тьма! А крестьяне, чтобы давки не было, живую цепь сделали. Царь идет, смотрит на них и прослезился — они стоят уставшие, лица обветренные. Потом один кто-то из их деревни к царю в вагон добрался с каким-то прошением о земле, и царь подписал. Вот как было просто...»

В колхоз мама Лидии не вступала. Когда всех стали загонять туда, она наотрез отказалась. Лидия Павловна не помнит, почему, но мама твердо говорила, что нельзя. Вся семья вступила, а она твердила: «Я ни за что!»

Сначала Лидия ходила в сельскую школу, окончила там четыре класса, с пятого — пошла уже в Ростове. Снимала уголочек у знакомых, кроватку... Изучали обычные предметы: математику, русский язык, географию, немецкий. Безбожию еще особенно не учили. И не заставляли ни в пионеры, ни в комсомол. На службы Лидия ходила в ростовские церкви, главный Успенский собор был еще тогда открыт.

В Питере


В 1932 году Лидия закончила семилетку и поехала в Питер315. К тому времени брат Николай уже был там и сестра Таисия. А Лидию никто не звал, но почему-то двоюродная сестра, которая вернулась в Ростов, вдруг ей сказала: «Поезжай, тебя там звали». А никто и не звал. Чего это ей в голову взбрело? Лидия приезжает, мама как раз там была у брата в гостях, как ее увидела, ей худо сделалось. Голод, холод, работы нет. Брат с сестрой голодные, на карточках сидят (ведь только в 1935 году отменили карточки). Но и в Ростове Лидии тоже делать было нечего, работы не было. И так она осталась в Питере, и стали они жить втроем в одной комнатке с братом и сестрой. А комнатка-то была прямо в доме у настоятеля церкви Троицы в Лесном, протоиерея Александра Советова, близкого человека и духовника митрополита Иосифа. Как же это получилось?

«О, это интересно! Брат попал туда через отца Анатолия Согласнова, земляка. Он был родом из наших же мест. У него в нашей деревне Уваиха жила тетка, и он, тогда еще Алексей, раньше частенько приходил к ней. Двоюродный его брат Леонид Иванов жил в Петербурге. Алексей поехал к нему, учился в институте, но не закончил, потом принял монашество и священство. Кажется, он кончал духовную семинарию. С детства был молитвенником, все по монастырям ходил. А брат <Лидии Павловны> Николай тоже первое время, когда приехал в Питер, ночевал у Леонида. В коридоре на сундуке — места не было. “Вижу, — говорит, — мешаю я на сундуке-то там. Что делать?” И вдруг жена этого Леонида говорит: “Слушай, Николай, ведь отец Анатолий-то здесь. Ты же его знаешь, ребятишками, мальчишками-то гуляли вместе в деревне, — вот он находится там-то. Он иеромонах, служит, у него много знакомых”. Брат поехал, вышел на Большой Спасской, туда “девятка” ходила и 25 трамвай. Идут бабушки с обедни. Он у них спрашивает, где здесь церковь. “А вот прямо иди и вот по этой стороне”. Пришел в церковь, служба кончилась. Позвонил, открывает Николай Васильевич316, — он был там сторожем и уборщиком, лампадочки зажигал, смиренный такой. Разочаровался в советской жизни, а был инженером, может, даже партийным. Рассказывали, что он ночью прибежал в церковь и сказал: “Возьмите меня, я все бросил. Хочу вам служить”. Потом его арестовали.

И вот он открывает храм: “Вы к кому? Я сейчас спрошу. А Вы откуда?” Потом дверь открывается: “Идите, он Вас ждет”. А отец Анатолий вышел из пономарки в церковь. И так он рад. Свои! “Николай Павлович, как это, как?!” А Николай: “Вот так, батюшка, хоть уезжай...” Он: “Нет, нет, нет, я тебя найду. Хочу, чтобы ты рядом со мною был. Вот тут Советов живет, настоятель”. А в его доме была комнатка, восемь метров, холодная, можно сказать, летняя. Но мы и ей рады!

Тогда был домоуправ, прописывали просто, безо всяких, как частники. Прямо рядом с церковью, через один дом — вот Гражданский перейти и прямо второй дом. Церковь была дом 40, а у нас дом 44. Дом деревянный, двухэтажный. Во дворе гамак был повешен. Тихо, сосны, как за городом, лес прямо — так и называлось Лесное, почти дачное место.

В войну дом сломали на дрова, место долго пустовало. Я все ходила там мимо на кладбище, сосенки долго оставались нетронутыми. Потом такую громаду построили, угол проспектов Непокоренных и Гражданского (до революции это было пересечением дороги в Гражданку и Большой Спасской улицы). Сосны эти спилили. И все. Да, а было хорошо!..

Кладбище в двадцати минутах ходьбы. Помню, как покойничков везли на лошадке: если белая лошадка, то черной покрыта сеткой (попоной), если черная, то белым покрыта. Идут все пешочком сзади, тишина — ни шума, ни гама. Богословское кладбище. Там была церковь Св. Иоанна Богослова. В войну ее сломали. Мои там похоронены. Мама — в 1935, папа — в 1948, сестра — в 1951 и брат — в 1982 году.

— Ну, годы-то тяжелые, конечно, были, — вздыхает Лидия Павловна, — все карточки. На работу не устроиться. Брат приехал в 1930, потом сестра, а я в 1932. Но Бог посылал нам все через отца Анатолия. Меня через его прихожан устроили табельщицей на завод, потом пошла учиться в техникум».

Так и жили они в одном доме с настоятелем церкви Троицы в Лесном и ходили в церковь. Брат Лидии сразу сказал, что ходить нужно в деревянную, иосиф-лянскую, а в каменную, «сергиянскую», которая рядом с ней, нельзя317. Лидия особенно и не вникала, послушалась да и все, никто особенно и не учил:

«Ведь я ничего не знала. Проповеди были запрещены, никаких учений. Закона Божьего уже не было в школах, и не просвещал никто. Вот я была на квартире священника, так почему бы ему книг-то мне не дать? Я ведь понятия ни о чем не имела. Нет, чтобы — почитай то, другое! А у самих-то книг полно! Нет, он только позовет и на глобус указывает: “Лидочка, покажи, где Англия, покажи то...” Вот, пожалуй, и все. А матушка его: “Да батюшка, да зачем ты ее все спрашиваешь?” А он на это ничего не говорил. А как-то на кухне, когда я спросила его мать про обряд прощения в Прощеное воскресение и она мне стала объяснять, он вдруг ей: “Мама, зачем, Вы ей это рассказываете?” Не знаю, почему, может, думал, что я это несерьезно, в насмешку спрашивала».

Советовы


Протоиерей Александр Советов входил в число близких советников архиепископа Димитрия (Любимова) и, как отмечалось в первых групповых делах иосифлян 1929-1931 годов, являлся одним из руководителей «контрреволюционной организации». Однако он был тяжело болен, и его не арестовывали.

«Все лежал, астма у него была. Все лежал, болезненный был. Матушка ему и уколы сама делала. Татьяна Кар-

339

ловна , красивая такая, немка, по-русски говорила прекрасно. Как придут ночью с обыском, по стенкам стучат, а матушка голосит: “Ой, да что вы, что вы!.. Батюшка такой больной! И ти-ти-ти”, — Лидия Павловна искусно голосит. “Он не может”, — просила матушка. И не забирали его.

А мать его, Марью Александровну, раз забрали. Он плакал, кричал: “Мамочка!” У нее была комната в другом месте, на Васильевском. Они и говорят: “Мы ее отпустим, только проверим, что там в комнате”. Сейчас, отпустят они... И не отпустили. Но она не так долго отсидела, выпустили ее все же, она была старенькая».

Интересные сведения о своей жизни привел отец Александр в показаниях на допросах во время следствия в 1932 году318 319. Он не только не скрывал своего происхождения и других «компрометирующих» фактов биографии, но, напротив, как бы акцентировал на этом внимание:

«Являюсь выходцем из старинной аристократической семьи. Предки со стороны моей матери были такими, как архитектор Висконти, принимавший участие в строительстве Павловского дворца, и другие видные

336

деятели прежних времен. Предки со стороны отца — были менее, так сказать, вельможны, но занимали более или менее видное положение. Отец мой был корнетом и в разных учреждениях, дослужившись до статского советника. В молодости я хорошим здоровьем не отличался, воспитывался в духе старого уклада жизни, и это сказалось на всей моей дальнейшей общественно-политической деятельности.

Будучи в СПб университете, а затем в Демидовском Лицее, я в 1912 году вступил в самую изуверскую в те времена организацию “Палата Михаила Архангела”, члены которой, в том числе и я, относились к еврейским погромам с пренебрежением, но шли смело и бодро “За веру, царя и отечество”, беспощадно осуждали Распутина и порицали “распутинщину”, но вели самую беспощадную борьбу против всяких революционных проявлений, против всяких посягательств на трон царя-помазанника Божия»;

«<С начала Первой мировой войны>, будучи подхваченным патриотической волной и вдохновляемый воспринятым от организации “ПМА” великодержавным шовинизмом, я поступил в русскую армию добровольцем, окончил Николаевские кавалерийские курсы, стал прапорщиком, а потом корнетом первого лейб-драгунского Московского Великого Петра I императорского полка; был некоторое время в тылу, но выхлопотал себе отправку на фронт в действующую армию»;

«К падению династии Романовых во время Февральской революции я, будучи в отпуску в Ленинграде, отнесся с некоторым сожалением, но в силу того, что царский трон был сильно скомпрометирован, старался быть к падению этого трона равнодушным и всецело направил свои стремления к продолжению войны до победного конца, для спасения Родины и отечества»341.

Далее отец Александр утверждал, что во время Октябрьской революции он ни в какой борьбе не участвовал, так как в этот момент справлял свою свадьбу и недели две не выходил из квартиры. Потом пошел на «службу Советской власти»: служил в Губисполкоме, в отделе обучения при Ленинградском военном округе, в Управлении работ Шекснинского Беломорского водного пути, был мобилизован на военную службу. После демобилизации в январе 1920 года принял священный сан от епископа Александра Вологодского. Служил в Тотьме в Сретенской и Преображенской церквях, потом в сельских церквях. В 1923 году приехал в Ленинград и служил священником церкви Всех Российских Святых на Биржевой линии, помещавшейся в частной квартире (теперь Оптический институт). С октября 1924 по февраль 1925 года служил настоятелем Спасо-Преображенского собора в Тихвине, позднее получил протоиерейство. С февраля 1925 по февраль 1927 служил настоятелем Софийского собора в Новгороде. В заключение отец Александр отметил:

«Вышеизложенное говорит с достаточной ясностью о том, что я по складу своего ума и по всему ходу своей жизни и деятельности являюсь таким человеком, который идет и стремится туда, где больше риска, где больше опасности. Самое опасное было война: я пошел туда добровольцем. Самая опасная, но верная деятельность в Церкви стала в 1919—1920 годах, и я принял сан священника, стал во враждебный лагерь по отношению к Советской власти; повел борьбу с обновленчеством и с “сергиевщиной". Ведя борьбу с этими организациями, я завоевал себе имя, в значительной степени выдвинулся. Был очень близок к митрополиту Иосифу, после его изгнания в ссылку в известной степени являлся и являюсь его доверенным лицом»342.

С митрополитом Иосифом (Петровых) отец Александр Советов познакомился в Новгороде, когда служил настоятелем Софийского собора. В это время владыка Иосиф исполнял обязанности временно управ-

ляющего Новгородской епархией и, очевидно, часто бывал и служил в Новгороде. О теплых, дружественных отношениях, установившихся между ним и отцом Александром, свидетельствуют письма митрополита320. Об этом же вспоминала и Лидия Павловна:

«Советов был духовником владыки Иосифа. И они ему в ссылке помогали, помню, как матушка говорила: “Владыке Иосифу послали посылочку!” Сами-то они не ездили, а посылки часто посылали».

С февраля 1927 года отец Александр стал настоятелем Троицкого храма в Лесном и осенью поддержал митрополита Иосифа и его викариев, отделившихся от митрополита Сергия. 8 декабря 1930 года отец Александр показал на допросе:

«К иосифовской организации я примкнул вначале только по личным симпатиям к нему (т. е. Иосифу), а также к архиепископу Димитрию (Любимову). Я писал Иосифу часто, писал, как сын, но, конечно, сообщал ему о новостях в жизни нашей организации, главным образом, о своей церкви, ну и, конечно, о резкости и прямолинейности политики Димитрия»321.

С декабря 1929 года, после ареста протоиерея Василия Верюжского, отец Александр исполнял обязанности настоятеля храма Воскресения на Крови вплоть до его закрытия в ноябре 1930 года, потом вернулся в Троицкую церковь. В 1931 году он проходил обвиняемым по следственному делу епископа Сергия (Дружинина) и других, но в «Обвинительном заключении» в отношении отца Александра322 утверждалось: «Советов Александр Евгеньевич, активный участник церковно-административного центра “Истинно-православных”, по настоящему делу привлечен быть не

может, ввиду его тяжелого болезненного состояния»346. Оставшись на свободе, отец Александр продолжал служить настоятелем в Троицкой церкви. Лидия Павловна вспоминает:

«Отец Анатолий Согласнов не доверял отцу Александру. Он что-то чувствовал и к нам лишний раз не приходил, как сам говорил, из-за Советовых».

Осенью 1932 года, когда прошли новые массовые аресты иосифлян, в том числе и среди причта Троицкой церкви, протоиерей Александр Советов опять остался на свободе, что многих удивляло:

«Отца Александра ни разу не забирали, хотя часто приходили по ночам к ним, и мы слышали. Не взяли его и когда арестовали отца Анатолия и многих из прихода.

В 1935 году отец Александр исповедовал маму, когда она приехала лечиться, но никто не знал, как лечить (у нее был рак пищевода). Вот она перед больницей исповедовалась, отца Анатолия-то уже не было. Отец Александр маму уважал, раньше, когда она гостила, он ее навещал, и они беседовали. Мама была ревнительница православия, духовенство к ней всегда уважительно относилось. Еще раньше и ростовские батюшки к ней обращались по разным вопросам, часто у нас в доме бывали. А когда в Питере мама гостила у брата в первый раз, то отец Александр сразу же ее хотел в “двадцатку” ввести. Очень настойчиво предлагал, и она было согласилась, да брат вовремя спохватился и отговорил. А то не миновать бы ей неприятностей.

Когда мама умерла, Советовы нас позвали, отец Александр вечером отслужил панихиду. А отпевали в церкви уже другие священники, Советов написал им записку с просьбой отслужить погребение по всем правилам. Отпевали хорошо.

Потом Советовы задумали меняться. Матушка этим, конечно, занималась. Пятикратный обмен! Как нам повезло! И вот мы с братом и сестрой получили в двухэтажном

доме у Политехникума комнату в 14 метров! Теплая! Под ней столовая, магазины, кино на первом этаже. А то мы ведь замерзали в той летней-то комнатке, примусом отапливались. А зимы-то какие были холодные тогда! 38—40 градусов мороза!

“Вот, разменялись! А нам и нести нечего, не то что везти. Связали свои немудреные пожитки в узелочки и пошли. Так что не переехали, а перешли”, — говорит Лидия Павловна и весело смеется.

А вскоре отец Александр ушел к “сергианам” в Самп-соньевский собор и там уже служил. Это здесь он все лежал больной, а отец Анатолий служил каждый день и рад был служить. А там — давай, твой черед! Потом во время войны они были эвакуированы в Казань, он там и умер. Матушка вернулась в Питер. Как-то и к нам приходила, нашла нас. Жила она у родственников. Брат слыхал позднее, что в храме князя Владимира отпевали матушку отца Александра Советова».

Иеромонах Анатолий Согласнов


Об отце Анатолии Согласнове Лидия Павловна вспоминает с большой теплотой. В ее комнатке-молельне на стене рядом с фотографиями митрополита Иосифа, архиепископа Димитрия и других иосифлян висит фотография отца Анатолия323, по-видимому, сделанная в Троицкой церкви в Лесном.

«Он очень любил служить и служил ежедневно. Составил хороший хор, было четверо певчих. Народу на службах было полно. Наша церковь деревянная, а рядом каменная “сергианская”. Мы пойдем крестным ходом, и они идут. У нас народу! А у них почти никого нет, хотя и какой-то митрополит к ним приезжал».

Иеромонах Анатолий Согласнов был арестован 11 октября 1932 года. Приведем данные из его анкеты

347

в следственном деле: Согласнов Алексей Иванович, родился в 1897 в селе Угодичи Угодичской волости Ростовского уезда Ярославской губернии, в семье фельдшера. Окончил два класса Ярославской духовной семинарии. В 1919-1921 — служил писарем в Красной армии, с 1922 — работал сторожем в детском доме в Петрограде, с 1923 — электромонтером в Даниловом монастыре. Послушник там, пострижен в мантию с именем Анатолий, в 1928 — посвящен в иеромонаха. С 1928 — служил дьяконом в церкви на станции Тайцы, с 1929 — священником в Свято-Троицкой церкви.

«Арестовали отца Анатолия осенью. Всегда это происходило осенью, к этим бесовским праздникам. Помню, накануне ареста он меня благословил иконочкой Св. Лидии, мне ее одна из певчих в храме, Ольга, написала, она была художницей. Я попросила батюшку освятить. Отец Анатолий взял в алтарь, и неделю она была в алтаре. Я шла по пути мимо церкви, ну, думаю, зайду, надо насчет иконки узнать. Спрашиваю отца Анатолия. Он: “Сейчас-сейчас”. Вынес, окропил, освятил и благословил, и вот я взяла. А через два или три дня его забрали».

В «Обвинительном заключении» в отношении арестованного Согласнова А. И. значилось:

«От руководителя к.-р. организации “ИПЦ” архиепископа Димитрия (Любимова) принял сан иеромонаха. Вместе с протоиереем Александром Советовым возглавлял Свято-Троицкую к.-р. ячейку и с 1928 года до самого последнего времени руководил а.-с. деятельностью членов этой ячейки. Принимал деятельное участие по связи к.-р. организации “ИПЦ” с руководителями к.-р. церковномонархической организации “Иосафовцы”, существовавшей в Ивановской Промышленной области. Скрывал от ареста бежавшего из концлагеря схимника Серафима (Иосафа) Сазонова, постригал в тайное монашество последователей “ИПЦ”, настраивал их против Соввласти»348.

8 декабря 1932 года отец Анатолий был приговорен к десяти годам концлагеря и отправлен в Свир-ский лагерь.

«Осудили его, и он был отправлен в лагерь в Лодейное поле (Свирлаг). Он убежал, его поймали и тогда послали далеко, где-то он был на Дальнем Востоке. Кажется, он писал кому-то, что близко граница, рыбку, мол, ловлю и думаю перебраться в Китай. Наверное, на Амуре ловил. О дальнейшей его судьбе ничего не известно. Как-то пришел к его сестре человек, сидевший вместе с отцом Анатолием. У незнакомца закончился срок, и отец Анатолий попросил его заехать в Ростов и дал адрес сестры. А она: “Не знаю, не знаю”. Потом жалела, все спрашивала: “Ну, как там Алексей? Есть что от него?” Все выспрашивала, когда я приезжала. Конечно, ничего! А ведь тот человек говорил ей: “Он просил меня передать о его судьбе”. А она: “Нет, нет, ничего не знаю”. Боялась... Знаете, она врачом была, потом все сокрушалась, говорила, что не сообразила тогда хотя бы послать его к ссыльной монахине Димитрии».

На сегодняшний день о судьбе отца Анатолия ничего не известно. Согласно справке ГИЦ МВД РФ — «сведений об освобождении нет. На 16.10.33 г. содержался в местах л/св324 Хабаровского края (Даль-лаг)». Лидия Павловна в своих молитвах поминает отца Анатолия как мученика. И все надеется узнать о его дальнейшей судьбе.

Лигор и матушка Анна


После ареста и осуждения отца Анатолия все стало по-другому. Пришли другие священники. Хотя Лидия и ее брат с сестрой в церковь продолжали ходить, но уже изредка.

«Потом прислали отца Павла (Лигора)325. Он был иеромонах из Сергиевой пустыни. Хотя он и поминал митрополита Иосифа, но все поняли, что церковь изменилась. Наяву было, что и певчих, и многих из “двадцатки” через него забрали.

Был такой случай с одной знакомой. У нее мать была инокиня Серафима и к этому Павлу (Лигору) пошла на исповедь, думала, что он — истинный. А он спрашивает на исповеди:

— Как вы к власти относитесь?

— Ой, батюшка, терпеть не могу!

— Можно я к вам приду? Побеседуем...

Она дала адрес. Приходит домой к дочке, рассказывает. А та: “Мама, да что ты сделала?!” Сейчас же отправила ее в Москву. А на другой день (или даже в ту же ночь) за ней пришли. Представляете? Это во второй половине 1930-х годов.

Была такая матушка Анна. Отец Павел (Лигор) ее разыскал, а она напугалась, — все уже знали и боялись его. Он пришел к ней и как бы раскаивался в том, что сотворил, и плакал. Но она говорила: “Откуда я знаю, искренне ли это было или нет. Страх какой, я напугалась”. Все знали, что он предатель (это было еще до войны)».

Про матушку Анну, к которой Лигор приходил каяться, Лидия Павловна рассказывает, что та была очень мудрая и духовная. Где она принимала постриг и кто ее постригал, она не знает. Но ее почитали, считали блаженненькой. Последние годы она ходила по людям, как-то пришла и к Лидии Павловне:

«Встречаю я ее, поздоровалась, а она говорит: “Я сегодня пойду к тебе”. А я думаю: “Боже, ведь я же не одна! У нас же в коммуналке одна комната. А у нее раны гнойные, ноги гнили. А у моей сестры такое обоняние! Условий никаких нет, пока на керосинке воду подогреешь. Что я буду делать?” Но не можешь отказаться. И я взяла ее... Волнуюсь. В то время, в воскресенье, сестра была у брата. Матушка Анна спрашивает:

— Ты что, боишься сестры?

— Ну, не боюсь. Ну.

— А она не придет.

И правда, сестра не пришла. Никогда не оставалась у брата, а тут вдруг осталась.

Наутро ушла я на работу, а матушку оставила. Ну, думаю, сестра Тайка придет, с ума сойдет — лежит на кровати бабушка. Написала сестре записку. И удивительно, как она смирилась. Помогала ухаживать. Ничего, только мне говорила, что ей дышать нечем, — запах. Но терпела. Через неделю матушка говорит: “Вези меня домой”. Комнатка у нее какая-то была. Потом мы как-то потерялись, она у кого-то жила, о кончине ее точно не знаю».

Во время войны, в 1943 году, приход Троицкого храма перешел в Московскую патриархию.

«Приехал Алексий (Симанский)326 и резко говорил, что он, Павел Лигор, был монах, а потом женился на певчей, что он теперь не Павел, а Петр. Все в одно время произошло, и предательство, и женитьба. И было у него трое детей. После этого он все еще продолжал на дому служить, и некоторые ходили. Мать у него была схимонахиня, недалеко от моих была похоронена на Богословском. Он ходил к ней, и там мы его иногда видели и боялись его — у него взгляд такой.»

Война и работа


С началом войны Авиационный завод, на котором работала Лидия, эвакуировали в Нижний Тагил. Она не хотела ехать, но брат ее понуждал, и она выехала.

В Нижнем Тагиле работала на заводе, сведений о брате и сестре не имела, волновалась и тосковала. Как-то получила разрешение на выезд, с завода ее отпустили, и она уехала на родину. Как ехала? Ведь война... Расписания нет, поезда толком не ходят. Но добралась до Перми, там чудом села на какой-то поезд — куда он шел, неизвестно. Все бегут на поезд, говорят, до Кирова дойдет. Доехали, а там он и дальше идет, вроде бы в Москву. Так неделю ехали. Вагон летний, холодный, туалета не было, можно было только на остановках... Но лишь бы ехать. А Лидия еще разболелась. Проверяли, ходил какой-то, все ее высаживал, говорил — на следующей станции выходите. Но все-таки она осталась в вагоне, смотрит, вот дошел поезд до Ярославля, а там и дальше идет! И в Ростове даже останавливается. «Ну, не чудо это?! — восклицает Лидия Павловна. — Все говорили: “Куда ты едешь, ведь застрянешь!” А преподобный Сергий Радонежский привез».

Так добралась она до Ростова. А брат с сестрой из Питера к тому времени уже уехали, брат с заводом в Москву. Сестра приехала в Ростов, как и Лидия, к старшей сестре. Уезжали из Питера они по озеру, под бомбежкой. Сколько машин на их глазах уходило под лед, тонуло, — они, слава Богу, проехали. В Ростове Лидия работала в госпитале, потом на заводе. Тяжелое время, кругом горе, нужда, голод. Потом, еще война не окончилась, они с сестрой и братом вернулись в Питер. Их комната была уже занята, но в том же доме была свободна другая — человек погиб на фронте, и им ее дали. Лидия пошла работать на завод, не помнит его названия, говорит, что его несколько раз меняли, — то XXII съезда, то просто Металлический (на Свердловской набережной).

«— Там двадцать шесть лет и проработала технологом.

— А что вы там делали?

— Как что? Технологию писала.

— Завод что делал?

— Турбины. Это турбинный завод, паровые, газовые турбины. Заканчивала техникум. Я жалею, мне никто же не посоветовал, чем лучше заняться. А так надо бы другое... Надо было по медицине, хотя бы медсестрой. Доброе бы дело делать. А это — ерунда!..

На работе догадывались, что верующая, как будто чувствовали. И что за чутье такое? Все ко мне с вопросами. Как-то один еврей (он был женат на русской): “Лидия Павловна, что такое? Теща с нами не ест, мы садимся за стол, а она нет?” “Да пост же, — догадываюсь. — Петровский”. А та тоже чудачка, ведь надо было бы объяснить, а то они не поймут, в чем дело.

И так все с вопросами, духовными и житейскими, кто о крещении, кто об именинах. Может, крест у меня видели. Крест носила, не снимала. Были и неприятности, некоторые досаждали, которые против были. В основном, сплетни и все такое. Но начальство не трогало, — я была в почете. Помню, у начальника умерла мать, он уезжал хоронить. Потом вернулся и жаловался: “Ой, Лидия Павловна, как тяжело, маму похоронил. И священник был на похоронах. Я к нему подсел, думаю, мне тяжело, может, что скажет утешительное. А он выпил, и ему не до меня”».

На пенсию Лидия Павловна вышла сразу же. Ни дня не проработала лишнего. Дождалась и сразу — расчет и свобода. Теперь-то можно было спокойно молиться, всех навещать и помогать немощным.

В Троицкой церкви после войны


После войны Лидия с сестрой и братом продолжали ходить в церковь на Большой Спасской в Лесном. По ее словам, они ничего не понимали, да и ей подробно ничего не объясняли в 1930-х годах, почему нельзя ходить в «сергианские» храмы. Война все перевернула, а уж во время войны, когда кругом горе, все это вообще забылось.

В Троицкой церкви Лидия пела в любительском хоре. Петь она всегда любила, помнит, как в детстве собирались вечерами с мамой все сестры родные и двоюродные, пели молитвы, и песни старинные, и духовные стихи. И мама, и сестры пели на клиросе в их приходской церкви в Варницах. У Лидии был прекрасный голос, ей все говорили, что нужно поставить голос и петь в опере. Она, по ее словам, еще до восьмидесяти лет пела прилично, сейчас-то уже старческий голос, это не пение. Можно представить, какой у нее был голос раньше, если и в девяносто лет ее старческий мог перекрыть иной молодой, не говоря уже о правильности и церковности его звучания (к тому же у Лидии Павловны и абсолютный музыкальный слух, что отмечал, кстати, отец Михаил Рождественский). Позднее на тайных богослужениях ей было нелегко, порой ее просили петь тише, чтобы не услышали соседи и чтобы она не заглушала других певцов, со слабыми голосами. А она недоумевала: «Да как же мне задавить-то его?» Один регент в Троицкой церкви брался поставить Лидии Павловне голос, но в это время она как раз ушла.

«А когда ушла, все меня искать стали: “Куда она пропала? Она в другом храме поет?” Один одно, другой другое говорит. Сестре моей жаловались: “Лидка твоя не ходит в церковь”. Сестра защищает меня, она не знала, что я ушла. И священник меня искал, и диакон особенно. Он всегда рядом со мной вставал, когда ектенья. Ну вот, так мне не пришлось голос поставить. Почему ушла? Это отдельная история».

Община отца Понтия в Михново


С 1958 года Лидия Павловна стала ездить в Мих-ново, в тридцати километрах от Вильнюса, в общину отца Понтия Рупышева. Отец Понтий — современник отца Иоанна Кронштадтского. Рукоположенный во священники в 1901 году, он был назначен на приход в уездный город Вилейку, позднее служил в Гельсингфорсе (в 1917 году был священником минной дивизии Балтийского флота). За благословением на начало пастырского пути отец Понтий ездил в Кронштадт к отцу Иоанну.

«Отец Иоанн Кронштадтский был его духовным наставником и провидел его высокие духовные дары. Рассказывали, что как-то раз после службы пили чай, было много разных гостей. Отец Понтий скромно сидел в уголочке далеко, а отец Иоанн нашел его и усадил рядом с собой. Потом отец Иоанн его исцелил. У отца Понтия гайморит был, хотели долбить, и вот он или спросил, или благословения попросил, я уж не знаю. А отец Иоанн только рукой махнул: “Ах, эти врачи!” И все как рукой сняло.

Во время революции отца Понтия преследовали и хотели арестовать, но его предупредили, и он, попрощавшись с семьей, сел на поезд и поехал в Вильно, — без документов, без всего. Молился в дороге, и когда проверяли документы, на него не обращали внимания. И так чудом он доехал».

В это время Вильнюс и прилегающие районы перешли к Польше. Десятки православных приходов бывших Виленской и Ковенской губерний оказались без духовного окормления и материальной поддержки. Протоиерей Понтий самоотверженно трудился, посещал разоренные храмы, восстанавливал разрушенные и постоянно совершал богослужения. В феврале 1921 года он впервые приехал в Михново в имение помещиков Корецких. Владелица имения, вдова Анастасия Дементьевна Корецкая, просила церковное начальство прислать иерея послужить в домовой церкви ее имения в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость», построенной еще до революции по благословению оптинских старцев.

Во время Великого поста 1921 года отец Понтий служил в этой церкви ежедневно и произносил вдохновенные проповеди. Его слова и пример его самоотверженной жизни зажег огнем христианской ревности сердца Корецких, самой Анастасии Дементьевны и ее трех дочерей, Марии, Варвары и Анастасии (младшей в ту пору было 25 лет, старшей — 30). «Невозможно и дальше вести праздную жизнь, — говорил батюшка, — пора вспомнить о Боге и молить Его о спасении».

«Он так людей привлекал своей силой духовной, что эти помещики сменили всю свою жизнь. Они были верующие, но до этого жизнь вели светскую, ездили по гостям, ходили без платочков, конечно. Но после встречи с ним все-все сменили. Основали общину строгую. Разделили землю, у каждой сестры было по участку с домиками — назывались они “Михново”, “Гай” и “Крош”. Одна сестра была замужняя, а две незамужние. Сестры были как игуменьи, и много у них людей собралось, более ста человек. Молились и трудились, жили почти по-монастырски, хотя обетов и не давали. Католики так их и называли, только с автобуса выйдешь: “А, к монахам, вот-вот, Михново”».

Отец Понтий умер в 1939 году, создав к тому времени удивительную общину, проникнутую духом первохристианских времен. «Высокою жизнью живете, выше монахов», — сказал епископ Пантелеимон (Рож-новский), посетивший Михново в 1936 году327. Перед кончиной отец Понтий предсказал, что общину ждут трудные времена, но она сохранится. И, действительно, она пережила войну и даже сохранилась при советской власти, хотя в 1950 году была преобразована в колхоз «Михново», а потом стала частью совхоза.

Узнала про Михновскую общину Лидия Павловна через одну свою знакомую, которая работала на заочных курсах для священников в Ленинградской духовной академии, проверяла их работы. Один воспитанник отца Понтия ездил в академию и пригласил эту знакомую приехать в отпуск: «Вам понравится, а там, может, и совсем останетесь». Она съездила, вернулась: «Лидочка!» Восторг. Ну, когда приедешь и гостишь — все готовое, все принесут, чудно поют...

Поехала Лидия Павловна в первый раз. Пожила неделю (обычно гостям позволялось жить неделю, там был специальный гостевой домик). Сестры стали хлопотать у старшей сестры: «Анастасия Николаевна, разрешите ей еще остаться, мы с ней так хорошо поем». Пришлась им по душе. Разрешили еще на неделю.

«Я стала ездить в Михново каждый год в отпуск. Местечко красивое, холмистое, гористое, дороги хорошие, на автобусе-то ехать. А у них река окружает поместье. И такая аллея дивная липовая ведет прямо к церкви. Многие к ним приезжали. Любили благодатный уголок.

никами имения и притом по понедельникам, средам и пятницам всего лишь один раз в день. И это при постоянном тяжелом труде. Тем не менее все радостны, довольны, здоровы, очень любят свой пост, свое воздержание и рады, что Господь дает им силы и возможность вести подвижническую жизнь. Великой радостью и утешением для всех в этой жизни являются молитва, богослужение, частое принятие Святых Таин и та благодать Святого Духа, которая, видимо, царит в этой большой христианской семье... Даже калеки стараются посильно быть полезными, и всюду чистота, порядок, какая-то особая тишина, мирность, точно “веяние тихого ветра”, как в повествовании о пророке Илии».

349

Все были всегда в чистеньком, в белых платочках, белоснежных. Отец Понтий велел соблюдать чистоту и души, и тела. У них была и ванна, и баня, прачечная. В комнатах жило по два-три, иногда до четырех человек. Был у них завтрак, обед, ужин. Некоторые не ужинали. Перед ужином читали вечерние молитвы и поминали всех о здравии и за упокой. Литургию служили не каждый день, а по праздникам, в воскресенье и на буднях, если память святого. Но на буднях не все присутствовали. Как-то было на литургии два-три человека, пела сестра отца Понтия. Все заняты: кто с коровкой, кто в поле, кто стирает, кто готовит, кто шьет. В город они не выходили. У них все было свое. А какие урожаи! Но их заставили в колхоз. Как они не хотели! Потом я приехала, они плачут: нас — в совхоз. А я: “Какая разница, вы все равно в колхозе”. Всю ночь писала им заявления. Все плакали... Коровки плакали... Разделяли коровок. Часть забрали, часть у них оставили. Но все-таки даже как совхоз община сохранялась. Мне все предлагали жить там постоянно.

И вот не раз меня спрашивали: “А Вы знаете Валентину Евгеньевну, Аглаиду Понтиевну?” Это невестка и дочка отца Понтия, которые жили в Питере. Откуда я знаю, город-то большой! И вот как-то приехал в Питер из Михново священник отец Константин328. Он остановился у дочки отца Понтия Аглаиды. А мне сказали, что он приехал, и дали номер телефона. Я позвонила, и Аглаида Понтиевна меня пригласила зайти. Я пришла, тогда же пришла туда и невестка отца Понтия, Валентина, с дочкой и с сыном. И вот начали говорить. Не помню, о чем зашел разговор, я и говорю безо всякого: “Мы раньше ходили в Лесной. Там была церковь иосифская. А в другие нам нельзя было ходить”. Валентина прямо ахнула:

— Ах! Вы ходили в Лесном?

— Да, там отец Анатолий.

— Да-да, я знаю!

Она зацепилась за меня сразу, заинтересовалась. И стала со мной говорить. А отец Константин: “О, вот села на своего конька”. Валентина-то постоянно этот вопрос поднимала в Михнове, то есть о “сергианстве” и т. д. А сестры старшие говорили: “А что вы хотите? Иначе не было бы Церкви”. Ну, как обычно говорят... И вот Валентина мне говорит: “Приходите ко мне”. И я к ней пошла, и мы с ней стали дружить».

Возвращение к иосифлянам


А в скором времени произошла еще одна знаменательная встреча. Одна сотрудница на работе как-то сказала Лидии Павловне о том, что у нее в доме на одной лестничной площадке с ней живет старушка, мамина подруга, старушка верующая, но в церковь не ходит. Лидия Павловна вдруг неожиданно для себя самой и спрашивает:

— Иосифлянка?

— Да-да-да! — отвечает сотрудница.

— Ой, как бы мне с ней познакомиться?

Вскоре умерла мать этой сотрудницы, и на ее похоронах Лидия Павловна познакомилась с их сосед-кой-иосифлянкой. Звали ее Дарья Ивановна. И та сказала: «Лида, я неграмотная, я тебе не могу хорошо объяснить, но вот есть такая Анна Петровна, она кое-что знает, она объяснит. Вот она ко мне в такой-то день придет, и ты придешь».

«Анна Петровна при первой встрече действительно все хорошо объяснила. Начала от Апостолов, Послание к Коринфянам Апостола Павла, такая-то глава — там, где об “идоложертвенном”, ну, и далее объяснила. Мне все стало ясно. И после этого я вспомнила, что, действительно, нельзя ходить в “сергианские” храмы.

И вот я к Валентине:

— Слушай, дорогая, мы же нарушаем. Мы ведь с тобой запутались.

— Что такое?

— А вот то такое! Вот так и так.

— Да?

— Да!

Она ведь тоже забыла. Война была, блокаду перенесла с сыном, который душу раздирал, кричал: “Есть хочу!” Она и говорит:

— Все!

— А как же мы будем без батюшки?

— Теперь буду стараться найти. Есть у меня...

Сразу не сказала, осторожная была, скрытная. Она вспомнила про отца Михаила и решила его искать».

До войны Валентина жила в Стрельне. И хорошо знала настоятеля Стрельнинской Преображенской церкви отца Измаила Рождественского и его брата отца Михаила. Говорила: «Если бы не отец Измаил, я бы не была такая, я бы была плохая». Вспоминала, как он их наставлял, какие замечательные проповеди говорил. Его преследовали, — они уходили в поле, и там, чтобы никто не мешал, он проповедовал.

Потом, когда отца Измаила арестовали, в церкви служил отец Михаил. В конце 1930 года отца Михаила тоже арестовали. Венчалась Валентина уже в Лесном, венчал ее при закрытых дверях отец Анатолий Согласнов. Муж Валентины — сын отца Понтия, Амвросий Понтиевич, был ветеринарным врачом329. Их сына, родившегося в 1935 году, крестил отец Михаил Рождественский после своего возвращения из лагеря, когда отбыл первый срок, — тогда отец Михаил служил уже нелегально. А когда началась война, связь с ним Валентина потеряла. Потом все забыла и дочку, родившуюся в 1945 году, крестила уже в открытой церкви. Отец Михаил в то время был опять в лагере, выпустили его уже после 1956 года.

«Валентина нашла отца Михаила, знала ведь, где жила в Стрельне его помощница, Александра Федоровна Паню-шина. В Стрельне мы с ним и встретились впервые, с той поры уже постоянно стали у него исповедоваться и причащаться.

Не часто исповедовались. Ему же запрещено было разъезжать, хотя он все равно ездил, иногда заочно исповедовались, письменно. А сколько ему исповедей привозили из разных мест! Помню, из Ижевска! Нина, хорошая была девушка, исповеди на самолете возила, тогда было недорого. Исповеди привозила, а отец Михаил готовил им Запасные Дары. Раскладывал в специально приготовленные флакончики, пузыречки, а их в мешочки такие. Она на себе возила или в сумке, но только чтобы никуда не ставить. Я один раз увидела — сколько у нее их! Она привозила, и надо было все наполнить. По сто флакончиков он готовил».

Подобная практика заочной исповеди и причастия Запасными Святыми Дарами была распространена в российских катакомбах. Известно, что ее применяли и другие пастыри, ведь условия жестоких гонений вынуждали отступать от устоявшихся привычных форм и обращаться к опыту первохристианских времен330. При этом все-таки старались действовать не произвольно, согласовывать это с другими пастырями и в остальном по возможности следовать неизменному порядку богослужений. Часто батюшки специально поручали тайным монахиням привозить исповеди и отвозить верующим Запасные Дары, и даже порой именовали таких монахинь диаконисами. Однако строго следили, чтобы те не выходили за рамки своих полномочий. Так, когда одна из питерских монахинь-иосифлянок, которая привозила Запасные Дары от отца Тихона (Зорина), стала причащать верующих из лжицы, то узнавшие об этом иосифлянские пастыри, в их числе и отец Михаил, составили письмо отцу Тихону, в котором указали на недопустимость подобной практики.

Обыкновенно священники назначали день и время, когда они заочно читали разрешительную молитву, а в это время верующие, приславшие исповеди, собирались, вычитывали все положенное — службы, последование ко Св. Причастию. Запасные Дары из специального сосудика, в котором их привозили монахини, выкладывались на Евангелие. И каждый подходил, скрестив руки, как к Чаше в храме, и причащался. Потом уже отец Михаил стал практиковать из пузыречков. В одном хранили, а в другой, пустой, откладывали частицу и уже из него принимали. Отец Михаил благословил причащаться в Великий Четверг331.

Отец Александр Никольский


Вскоре Лидия Павловна встретилась с еще одним иосифлянским батюшкой, отцом Александром Никольским:

«Отец Александр жил в Омутнинске Кировской области. Он специально приехал в Питер на встречу с отцом Михаилом Рождественским, и они у нас на квартире встретились (мы тогда с сестрой жили в коммунальной квартире на Сампсоньевском). Это было так интересно... Отец Михаил был очень рад, тем более что отец Александр являлся благочинным, его назначил еще митрополит Иосиф. Он рассказывал, как еще в 1930-х годах он ездил к митрополиту в Казахстан, как они спустились в подпольную церковь, служили там, молились. И вдруг он услышал: “Акси-ос! Аксиос! Аксиос!”. И он был возведен в чин благочинного над всеми катакомбными священниками. Митрополит ему даже бумагу написал, отец Александр ее показывал отцу Михаилу. К отцу Александру и из Воронежа ездили,

356

он разбирал спорные вопросы, и отец Михаил, как и другие батюшки, у него исповедовался. Когда батюшки встретились, они нам в какой-то момент сказали: “Выйдите!” Им нужно было наедине поговорить.

Я мало что об отце Александре знаю. Сам он был из Перми, позднее переехал в Омутнинск, возможно, был в Белой армии, — помню, говорил, что очень много пили там, пили и поэтому не сумели ничего сделать... Рассказывал, что по благословению владыки Иосифа принимал обновленцев в храме Воскресения Христова на Крови. Пришел с утра к храму и стоит, стоит, а двери все закрыты, — оказалось потом, не у тех дверей стоял, с другой стороны был вход.

Его ни разу не забирали. Когда за ним приходили, он успевал скрываться. Они принимали его отца за него, очень были похожи. В войну отец Александр с матушкой жили в землянке в лесу, дочь дома оставалась, и матушка за едой ходила домой. Однажды, как рассказывал батюшка, матушка ушла, а он вдруг слышит, по землянке — хрусь, хрусь. Медведь пришел и прямо по землянке прошелся. Ну, думает, сейчас провалится! Но, слава Богу, ушел. Вот так они и скрывались зимой в землянке. А зимы-то в войну какие холодные были!..

Матушка отца Александра, Алевтина, очень милая была, смиренная такая. Я один раз ездила к ним. Была в отпуске и по путевке меня отправили на лечение в Трускавец. Недельку там не дотянула, подумала: “Хватит эту воду пить. Поеду к отцу Александру”. Приехала в Глазов, а потом оттуда уже недалеко. Отец Александр послал меня встречать: “Лиду везите скорей ко мне”. Несколько дней пробыла у них, праздник как раз был, Никола летний, и отец Александр служил литургию. Хоть я и не взяла благословение у отца Михаила, но все-таки решилась исповедаться и причаститься. Служил он в своем доме, на службе у него пели монашки и среди них Ангелина, которая с владыкой Виктором332 в ссылке была. Они к владыке свободно ездили. Она потом в Питер приезжала к отцу Михаилу, вот она-то много

рассказывала о владыке Викторе. Сейчас уже не вспомню, что (эх, записывать надо было!). Как он наставлял их. Очень такой кроткий, смиренный был владыка.

Обратно я ехала через Киров, билет дали. Поезд ночью, дожидалась я на вокзале. Поезд подошел, а двери на той стороне открылись. Что делать? А ночь, четыре утра, никого нет на перроне, я одна. Пришлось подлезать под вагон, да с чемоданом. Я уж проводнику: “Это что такое?! Надо двери открывать, где вокзал, а вы?!”

Потом отец Александр еще приезжал в Питер на лечение, к нам тоже заходил. Уже плохо себя чувствовал, на пятый этаж еле поднялся333. Страшно страдал... Когда он умер, помню, это было на второй день Крещения, 20 января, отец Михаил ездил в Омутнинск его отпевать.

Иосифляне


В это же время Лидия Павловна познакомилась со многими питерскими иосифлянами.

«И вот та бабушка (Дарья Ивановна) умирает, и я на похороны пошла. А там собрались иосифляне. Там вот и Веру <Cазонову> увидела впервые, она псалтырь читала. А про меня и говорят: "Что это за птичка? Новая какая-то?” И тут же мне одна псалтырь дала, другие — книги, ведь у меня ничего не было и я ничего не знала. Одна мне адрес дала, другая... и пошло. Собирались молиться, где у кого какая возможность была. Сначала все боялись, не опасная ли я, но Анна Петровна говорила: “Не беспокойтесь”. Она же и службам меня учила. У нее, как и у многих, были старинные богослужебные книги. Я все переспрашивала, а она мне: “Внимательно читай, там все написано”. Потом уж ко мне и иконы пошли, Валентине тоже досталось».

Анна Петровна Головинкова была ревностной ио-сифлянкой, но подробности ее биографии Лидия Павловна не знает. Кем она была, где работала? Они познакомились в начале 1960-х годов, тогда Анна Петровна уже была пенсионеркой. Она хорошо знала других иосифлянских батюшек, отца Александра Никольского, отца Иоанна из Подмосковья, и у них окормлялась еще до встречи с отцом Михаилом Рождественским. Она же и устроила встречу отца Александра с отцом Михаилом. Как-то про нее и еще нескольких человек даже в советской газете пропечатали — как они молятся, собираются, мол, «такие-сякие сектанты». Умерла Анна Петровна в 1971 году, в возрасте семидесяти четырех лет.

На похоронах Дарьи Ивановны Лидия Павловна познакомилась с еще одной замечательной иосифлян-кой — Марией Васильевной Абрамовой.

«Она напротив меня за столом сидела. Спросила обо мне и сразу же пригласила к себе. И я помогала ей вычитывать службы, ей уже тяжело было одной. Она смелая была, отец Клавдий (Савинский) у нее служил в тридцатых годах. Спрашивал ее: “Мария, ты не боишься меня принимать? Ты же можешь пострадать! Если меня арестуют, то и тебя не пожалеют”. А она: “Не боюсь!” У нее в комнате собиралось на молитву до пятидесяти человек. Она в это время на коммунальной кухне готовила, отвлекала соседей и таким образом давала возможность молиться. Уполномоченный из административной конторы следил, но сказал ей: “Мария, я ведь все вижу и знаю, но молчу, что к тебе ходят”.

Во время блокады она была в Питере. И к ней все знакомые в дом несли свои ценности, у нее прямо склад там был. Дом такой, что его и бомба не разобьет, стенки толстенные, — это недалеко от Невского, где Ломоносовский мост, недалеко от пяти углов, где Загородный и Разъезжая сходятся334.

Когда отец Клавдий в Коломягах служил в 1942 году, подвела одна монахиня. И забрали и батюшку, и хозяина

дома Анатолия. Отцу Михаилу следователь позднее говорил: “Вы хорошо говорите, а как Клавдий ваш говорил! Просто невозможно передать, как проповедь”. Следователь советовал отцу Клавдию писать кассацию, ему жалко его было, а тот: “Благодарю, что присудили мне расстрел”».

От отца Клавдия у Марии Васильевны остались богослужебные книги издания Киево-Печерской лавры. В огромной Постной Триоди, которой пользуется теперь Лидия Павловна, сохранились листочки с записями Марии Васильевны: дни ангелов, дни кончины и так далее. Вот, например, надпись: «День ангела моего батюшки понедельник (месяц неразборчиво) 1978 года, я еще была жива, поминала». На некоторых Мария Васильевна указывала, когда и что пропустили из чтения, по какой причине. Старалась все неукоснительно соблюдать, переживала.

«Потом она соединилась с сестрой. Сестра умерла, и она осталась с ее сыном, племянником, и его семьей в четырехкомнатной квартире. И вот был такой случай. Она одна в квартире, а племянник считал, что она уже ничего не понимает, склероз... А они сами-то еще хуже, ничего не помнят, “склеротники”. Как-то ушли они на работу, и кто-то оставил кран с горячей водой в ванной. Воды не было, потом пошла. Они, конечно, на нее — всегда на бабушек валят. Квартира четырехкомнатная, ее комнатка далеко. Она сидит целый день и не выходит. Сидит и сидит там, почитает, лежит. Вдруг звонок в дверь, стучат: “Бабушка, да что вы! У вас льется вода на лестницу горячая”. А там хлещет! Уже из ванны полной на пол и на лестницу. И залили под ними всю квартиру. А те только ремонт сделали. И их не было, уехали в отпуск. Бедная Мария Васильевна так молилась! Так просила батюшку отца Иоанна Кронштадтского: "Батюшка, что будет?! Только на тебя надеюсь!” Молилась день и ночь. Можете себе представить!.. Приехали те соседи и слова не сказали! И денег не взяли! “Мы сами сделаем!” Представляете, даже не возникли, и ничего, не ссорились.

Да, духовная была Мария Васильевна и решительная. Как она отцу Клавдию: “Не боюсь!” Так и всю жизнь твердо стояла в вере. Потом, когда племянник хотел ее сдать в дом хроников, то Дуня, крестная Веры Сазоновой, ее взяла к себе и за ней ухаживала. Так она у них в Тайцах и умерла, и там похоронена. Вера за могилкой сейчас ухаживает».

Постепенно знакомилась Лидия Павловна и со многими другими иосифлянами. Все это были простые, скромные люди, все работали по своим специальностям, кто где, на заводах и фабриках, в институтах и больницах. Добросовестно исполняли свои обязанности и внешне мало чем выделялись среди серой толпы советских обывателей. Однако все они сохраняли глубокую веру, были пламенными молитвенниками и ревностными христианами, постоянно посещали тайные богослужения. И некоторые из них принимали монашеский постриг, конечно тайно.

«Были тайными инокинями Марина Николаевна Граббе и Валентина Александровна Красноленская. У них была комната на Мойке, и там у них жил отец Зосима, схимник из Александро-Свирского монастыря. Он тайно служил у них и постриг их в иночество. Умер старец во время блокады в 1943 году, и они сумели похоронить его на Волко-вом кладбище. С ними же жила Татьяна Федоровна Лив, тоже иосифлянка, умерла она 4 января 1967 года в возрасте девяноста одного года. Марина Николаевна умерла в 1971 году, в возрасте шестьдесят четыре года. Очень она страдала, от операции отказалась, сама себе делала уколы. Валентина Александровна умерла после нее».

Вероятно, старец Зосима — это ни кто иной, как автор документа «О послушании митрополиту Сергию», широко распространявшегося среди иосифлян и в кругах антисергианской оппозиции335. На обратной стороне фотографии старца Зосимы, оставшейся у его пострижениц, имеется следующая запись:

«Родился 28 июня 1862 года, мирское имя в честь св. Филиппа 3/16 июня, монашеское в честь праведного Филарета 1/14 декабря, постриг совершен 23 апреля/6 мая 1900 года, хиротония в иеромонаха 25 мая/7 июня 1902 года. В схиму пострижен 10/23 декабря 1925 года336, имя в честь преп. Зосимы Соловецкого».

Лидии Павловне довелось познакомиться еще с двумя замечательными монахинями, непосредственными участницами событий 1920-1930-х годов, матушкой Ией и матушкой Анастасией. Они были арестованы в конце 1929 года и проходили по одному делу с архиепископом Димитрием (Любимовым). В отношении матушки Ии в материалах дела приведены следующие сведения:

«Репина Ольга Ивановна, тайная монахиня Ия, 1889 года рождения, окончила 4 класса Константинов-ской гимназии, работала машинисткой в различных учреждениях, с 1927 года инвалид II группы. В 1923 году привлекалась за распространение к.р. воззваний».

На допросе 10 января 1930 года матушка Ия показала:

«Тайное монашество я приняла в 1925 году, посвящал меня епископ Сергий (Дружинин)»;

«Принадлежу к группе иосифлян, т. к. иосифляне стоят на правильном и православном пути. Не могу радоваться разрушению церквей и гонению, а также преследованию веры Христовой, как радуется митр. Сергий, не могу допустить, чтобы дом молитвы закрывали»;

«Соввласть служит или является орудием для гонения христианской веры».

Матушка Ия, как «участница контрреволюционной организации “Иосифлян”», за распространение антисергианских, по версии следствия, «контрреволюционных документов» и ведение «антисоветской агитации» была приговорена к трем годам концлагеря, а после отбытия лагерного срока и освобождения отправлена в ссылку.

В отношении матушки Анастасии в материалах дела приведены следующие сведения:

«Куликова Александра Георгиевна, 1880 года рождения, монахиня Анастасия, с домашним образованием, по профессии портниха. 30 лет служила в семье Любимовых».

В 1922 году выехала за отцом Димитрием в ссылку, по возращении в 1925 году приняла монашеский постриг с именем Анастасия. Судя по материалам дела, она была включена в число ближайших помощников владыки Димитрия (Любимова). На следствии, не отрицая своей помощи владыке, матушка Анастасия представляла ее лишь с хозяйственной стороны. На допросе 6 декабря 1929 года она показала:

«Я в церковные дела не вмешивалась, хотя злые люди говорили, что епископ Димитрий все делает по моему совету. Вследствие таких слухов я даже прекратила хождение в ленинградские церкви и только изредка ходила в церковь на ст. Тайцы. Мне приходилось ездить в Устюжну к митрополиту Иосифу, возила ему продукты и пакеты. Пакеты посылал епископ Димитрий, но что в них писалось, я не знаю. От митрополита Иосифа я тоже привозила пакеты к епископу Димитрию»;

«В церковные дела я не касаюсь и не интересуюсь»337.

Однако чекисты не удовлетворились столь скромной ролью матушки Анастасии и в «Обвинительном заключении» она была названа в числе первых семи обвиняемых, членов руководящего Центра «контрреволюционной организации “Иосифлян”», ближайших помощников «главы Центра епископа Димитрия Любимова». Приговорена была матушка Анастасия к пяти годам концлагеря, после лагеря и ссылки какое-то время матушка Анастасия жила в Окуловке, а позднее ее взяли к себе две сестры, новгородские иосифлянки.

Матушка Ия тоже приехала в Новгород. Обе монахини вели строгий подвижнический образ жизни, окормлялись у тайно служивших иосифлянских священников, иеромонаха Тихона (Зорина) и отца Михаила (Рождественского), ставленников архиепископа Димитрия и митрополита Иосифа. Питерские иосифляне матушек почитали и постоянно к ним приезжали. Лидия Павловна вспоминала:

«Матушку Ию я видела, она очень симпатичная была, милая, кроткая. Мы у нее молились, у нее была уютная однокомнатная квартирка в Новгороде. Как-то и ночевали там. Собрались служить на праздник Рождества Богородицы, и вдруг пришел какой-то человек, рыжий-рыжий, все интересовался иконами. Нам надо было молиться, а тут он... Мы заволновались, но ничего, потом ушел. Причащалась матушка Ия у отца Михаила, он же ее и отпевал.

А раз поехали к матушке Анастасии Куликовой. Я очень хотела ее увидеть, говорили, она вроде как прозорливая. И вот я только вхожу, она сразу: “Лидия Павловна!” И откуда она узнала, как будто кто-то сказал? А не было кому сказать. Но вот она встала, а лежала все, уже больная была. Но мы приехали — встала. И помню, как она всех нас благословляла крестом владыки Димитрия, все говорила: “Спасайтесь, молитесь, терпите. Держитесь, не отступайте!”»

Сохранилась записочка от матушки Анастасии с благодарностью за небольшую посылочку, которую Лидия Павловна передавала ей, вероятно гостинцы к Пасхе.

«Христос Воскресе! Воистину Воскресе!

Дорогая Лидия Павловна! Спаси Вас, Господи, за ласку и любовь, за добродетель. Молитвами Батюшки отца Иоанна, Владыки Иосифа, Владыки Димитрия Господь да помилует, Пресвятая Богородица облегчит немощи Ваши и утешит Вас.

Простите,

любящая и благодарная, недостойная и убогая, грешная монахиня Анастасия.

29 апреля 1969».

Скончались обе матушки в глубокой старости. Матушке Ие было восемьдесят девять лет, а матушке Анастасии — девяносто четыре (или девяносто пять). В помяннике у Лидии Павловны записаны даты кончины: матушки Анастасии — 12 апреля 1974 года, матушки Ии — 16 октября 1978. Похоронены они в одной оградке на Новгородском кладбище.

Стрельна


Лидия Павловна подробно рассказала о том, как и где питерские иосифляне молились:

«Собирались по коммунальным квартирам тихонько. Соседи, особенно старушки, интересовались, а кто это к вам ходит, — и начинались разговоры. Ведь коммунальные были почти все квартиры, громко нельзя там петь, но все равно пели. У Валентины Евгеньевны — тут и сын, и дочь. Мы за шкаф уйдем и там читаем потихонечку. Иногда ко мне приходили, потом недалеко жила Мария Федоровна, потом Нина Тихоновна, монахиня, и с ней Ирина, которая раньше знала отца Измаила и отца Михаила. Много было разных уголков.

Но вот где было особенно нам хорошо, это в Стрель-не. Там была такая Вера Матвеевна Воробьева, у нее был отдельный дом. До революции отец ее служил управляющим Петергофскими дворцами, и дом ему принадлежал — улица Крылова, дом 9, прямо напротив Михайловского парка. Это известные парки Александровский, Михайловский, Константиновский. Вокруг никого, домики были, но пустые, только летом там жили — вот там отец Михаил даже и литургию служил.

Вера Матвеевна в свое время была прихожанкой Преображенской церкви в Стрельне и в хоре там пела. Хорошо знала и отца Измаила, и отца Михаила. Нелегкая у нее судьба, сын ее семилетний умер до войны от неправильной прививки дифтерии, муж погиб на войне, девочка у них родилась как раз в первые дни войны. Вера в роддоме, а мужа забрали в армию, и вот он в строю военном шел мимо роддома. Вера вышла, он выбежал из строя, поцеловал ее и обратно вернулся. Погиб в первые же дни, через месяц умерла девочка, простудилась: все бегали во время бомбежек в подвалы. Окрестить Вера ее успела, отец Михаил был в Стрельне. И похоронила она дочку у своего дома под сосной. Не знаю, цела ли эта сосна? А тут немцы явились... Угнали Веру в Германию, сразу погнали — прямо вот уходи, в чем была. А домик ее заняли. После войны она вернулась, домик цел. И жила она в нем до самой кончины в 1991 году, отпевали ее в храме у Сергея Пере-крестова на Новодевичьем в приходе Русской Зарубежной Церкви. С ней еще жила там родственница Клавдия Ивановна, Калечка, она вперед Веры Матвеевны умерла. У нее тоже был хороший голос, дискант.

Как пели мы там! И можно было не бояться, что услышат нас. Там такая красота! В Пасху мы пойдем вокруг дома со свечечками. Ну, не все, человек пять-шесть, чтобы не было особенно заметно. Я частенько там бывала. Правда, побаивалась ночевать. Ведь окна низкие, напротив парк, густые деревья, и ни души! А Вера не боялась: “Матерь Божия нас охраняет!” У нее была Тихвинская икона, она ей осталась от свекрови. Большая, старая икона, но лик плохо был виден. Свекровь сказала: “Вот умру, ты ее возьми, Вера”. А Вера вроде как бы и не хотела брать — икона без киота, полотенцем покрыта, лик темный. Не хотела... И вдруг во сне видит эту икону, и Матерь Божия сбрасывает полотенце, — мол, тебе не нравится, можешь снять. Тогда Вера сразу икону взяла и говорила, что эта икона охраняет. И, действительно, на других улицах, где пустые дома, воры все время. А тут вообще один дом! И все спокойно — никогда, никто и ничего!..

На праздник Воздвижения 1988 года мы молились, нас порядочно собралось. И вот слышим ночью — стучит в окно Верин муж, Александр Михайлович Сазонов, кричит: “Лидия Павловна!” Приехал за мной. У нас была договоренность — умрет батюшка Михаил, пока еще никого не будет, я буду читать псалтырь. Ему позвонили с Луги, он нанял машину и ночью за мной приехал. И я с ним поехала в Лугу».

Отец Михаил Рождественский


«Мы приехали — батюшка уже был убран. Я читала. Тут как поехали со всех городов: с Воронежа, Харькова, Москвы, Тулы, Тамбова, Гомеля, и не знаю, еще откуда... Сменили меня, круглосуточно читали. Много народу. Я так там и была все три дня. Умер он 26 сентября, уже почти в ночь на 27, хоронили 29 или 30. Помню, Александр Михайлович все: “Ой-ой, как мы будем петь, как будем петь?” А я ему: “Да чего там, как будем петь-то. Все знают эти молитвы!” И пели все, и хорошо пели. Все всё знают, дома-то читают и поют. На дворе пели, день был хороший. Семнадцатую кафизму читали накануне.

Исповедь он свою перед этим написал, и ее должна была передать Анна Степановна из Ряжска. Она имела связь с отцом Виктором Потаповым, он в Москву часто ездил. Помните, как владыка Филарет-то ему пишет — что-то ты часто стал ездить? Анна Степановна у кого-то с ним встречалась, он сказал, что передаст. Она хотела в Синод, там, где Виталий, а попала якобы к Лазарю. Не знаю. Потом говорили, что все-таки отпевали его в Америке».

Действительно, протоиерей Константин Федоров подтвердил, что он по поручению митрополита Виталия совершил заочно службу погребения отца Михаила Рождественского. И даже была сделана аудиозапись этой службы.

О Русской Зарубежной Церкви отец Михаил узнал еще в семидесятых годах и с тех пор поминал на службах ее первоиерарха митрополита Филарета (Вознесенского), а потом с 1986 года — митрополита Виталия (Устинова).

«Как узнали про Русскую Зарубежную, так обрадовались. И мы поминали... Я приемник купила, это, наверное, было, когда я пошла на пенсию в семидесятом году. И все ловила на нем обедню, очень даже хорошо было слышно, передавали ее полностью из храма отца Виктора Потапова.

А Лазаря отец Михаил избегал. Сначала-то он много узнавал от него, что за рубежом, а потом, когда тот стал священником, стал его остерегаться».

Из катакомбных священников, по словам Лидии Павловны, признавал отец Михаил, кроме упомянутого отца Александра Никольского: отца Тимофея на Кавказе, отца Ростислава из Рыбинска, отца Виссариона из Тамбовской области, отца Илариона из Тульской области, отца Владимира из Киева, отца Игнатия и, конечно, питерского иеромонаха Тихона (Зорина)338. Но к середине 1980-х годов они все уже отошли ко Господу, и он оставался один.

«Да, жизнь его была тяжелая. Переживал за семью, за детей, сестер. Паства какая у него была огромная. И служил он до последнего, и посещал всех. Помню его слова: “Ох, какая немощь!” Тогда я не понимала, о чем это он? А вот сейчас, когда и встать-то порой нет сил, понимаю. А он ведь сколько ездил и служил, когда ему уже и за восемьдесят было! И ведь сколько он перенес: и тюрьмы, и лагеря. И болезни какие, и операции. Это он чудом жил, ради нас».

О жизни отца Михаила Лидия Павловна знала в общих чертах, редко когда ей удавалось побеседовать с ним.

«С отцом Михаилом нам некогда было говорить. А то бывало и сядем за стол после службы, так некоторые начинают... Я одному говорю: “Ну, дайте отцу Михаилу говорить! Я его хочу слушать, а Вы свои рассуждения”. А то вместо батюшки он нам наставления говорит! Отец Михаил скромный был, к людям очень осторожно подходил. Помню, как в Рождественском посту сами миряне утверждали, что рыбку можно есть все время, мол, это легкий пост. А отец Михаил так тихонечко, но твердо говорит: “Рождественский пост тоже имеет свою строгость, когда можно, когда нельзя”. А миряне вспоминали, как было раньше. А я им: “Вот, вспомнили, когда вообще постов не соблюдали!” Или еще одна: “Я все равно рыбу в среду и пятницу ем. А в календаре что написано, это для монахов”. Отец Михаил ничего не говорил строго, а просто сказал, что есть строгость и в Рождественском посту. Он не настаивал и не требовал, сказал, а дальше мы уж сами должны были прислушиваться.

В восьмидесятом году он освятил нашу квартиру. Съехались мы тогда с братом и сестрой, сменялись: две комнатки на квартирку, — хоть и далеко, но зато тишина, никакого шума. Петровским постом отца Михаила я пригласила, собрались многие, заодно и исповедались. Отец Михаил освятил, все ему очень понравилось, удивлялся еще: “О, плита-то четырехконфорочная!”»

Об отце Михаиле Лидия Павловна еще добавила в ответах на вопросы:

— А что вам отец Михаил говорил в последние годы?

— Ничего почти и не спрашивали, но только он говорил: «Умру я, разбредутся кто куда». А так и что бы не спросить? И правильно сказал, так кто куда и пошел...

— А он был строг?

— Нет, не очень. Где надо, конечно, строгость соблюдал.

— Веселый, серьезный?

— Какое тут может быть веселие? Конечно, серьезный.

— Поститься требовал?

— Ну, как же, конечно! Все посты. Перед причастием пост обязательный три дня был. Да обычно и причащались постами.

— А как исповедовал?

— Исповедь сначала была общая, то есть он читал общий чин, потом каждый подходил и уже исповедовал свое. Кто как, кто вставал на колени. Он накрывает епитрахилью, потом целуешь крест и Евангелие. Во время исповеди не накрывает, стоишь и беседуешь с ним свободно.

— А что по поводу телевизора и радио говорил?

— Ничего не говорил. А у нас ни у кого телевизора и не было.

— Он надеялся, что падет безбожная власть и будет возрождение России, или ожидал, что все идет к концу?

— Не знаю, ничего не говорил.

Архимандрит Серафим Проценко339


Еще об одном пастыре, архимандрите Серафиме, вспоминает Лидия Павловна как о старце высокой духовной жизни. Она о нем узнала еще до знакомства с отцом Михаилом и возвращения к иосифлянам. Хотя и недолгое время довелось с ним общаться, но его духовные наставления очень ей помогли. Формально к иосифлянам архимандрит Серафим не принадлежал, но, очевидно, и к официальной Церкви отношения уже не имел. Он много лет провел в тюрьмах, вышел уже в середине пятидесятых. Рассказывали, что он обличал многих священников в церквях, что неправильно служат и так далее, за это его даже били, а потом сдали в психиатрическую больницу.

«Мы о нем узнали от отца Бориса Николаевского, который после войны служил в Троицкой церкви в Лесном. Он нам сказал, что так и так — вот появился такой-то старец. И вот мы в Сочельник поехали навестить отца Серафима. Он был как раз в психушке. Вывели его к нам, он так посмотрел проницательно, ко мне обратился: “Как тебя звать?”

Из больницы его быстро выпустили, сказали, что нормальный. Потом мы к нему ездили в Вырицу, он там жил у одной монахини, слепой Евфимии. Были там и другие монахини, всегда радушно принимали, угощали всех, кто приехал, чай сразу ставили. Помню, как-то отец Серафим одной монахине как стукнет по голове! За дело... Она ничего, смиренно приняла. Видно, мысли были не те, прозорливый был старец. Он очень много мне всего говорил.

А как-то у меня очень серьезно горло болело, я все лечилась. Мне предлагали операцию, решила — поеду к отцу Серафиму за благословением. А он уже не говорил, юродствовал, перестал людям прямо говорить, так как его преследовали. Спрашиваю: “Что мне делать, батюшка? Благословите на операцию”. Он молчит. Вдруг приходит женщина, приносит бидон с молоком. А холодно, февраль или март месяц... Я все пила только тепленькое. Тут все ахнули: “Сейчас тебя, наверное, начнет поить”. Одна монахиня ему: “Ей нельзя, нельзя...” А он первым долгом — указывает, мол, давайте на стол. Разлил и мне налил. А моя приятельница: “Лидка, все, тебе — беда!” Он и другим наливал, а мне — больше всех. Так ничего и не сказал, а вот поил молоком. Едем обратно. Пока глотаю, ничего, а утром встала, как подтянуло мои гланды, хоть бы что. Все прошло совершенно.

Он многих исцелял. И бесноватых... Изгонял темную силу. Недолго прожил, болел. Умер 28 декабря 1960 года. Его могилка на Большеохтинском кладбище, сразу за церковью. Посещается его почитателями».

Храм Воскресения Христова


Посещение могилок питерских святых и подвижников благочестия было в обыкновении у верующих и доставляло им большую радость. Они шли к святым со своими печалями и радостями, молились у их святых гробниц, получая великое благодатное утешение и духовную силу. Эти «поклонные», святые питерские места были своего рода светлыми огоньками во мраке беспросветного советского безбожия, покрывающего несчастную русскую землю. Одним из таких мест был и сам храм Воскресения на Крови, закрытый безбожниками в ноябре 1930 года.

«К храму Воскресения на Крови ходили, как только свободная минутка, так все норовили там пробежать. Прикладывались к кресту с распятием, которое было снаружи. Потом все закрыли лесами, забором, и мы не смогли подходить. Сейчас к тому кресту тоже не подойдешь».

Храм Воскресения на Крови был символом иосиф-лянства. Он напоминал и о прежнем времени, и о богослужениях в нем пастырей-мучеников и исповедников, митрополита Иосифа (Петровых)340, архиепископа Димитрия (Любимова), епископа Сергия (Дружинина) и многих священников, репрессированных в 1930-х годах и замученных безбожной властью. Иосифляне почитали их святыми и обращались к их молитвенному предстательству.

Над мощами и гробницами древних христианских мучеников воздвигались первые христианские храмы. Места захоронения новомучеников российских были неизвестны341, и потому храм Воскресения для иосифлян становился своего рода памятником новомучени-кам, символическим местом их упокоения. Кроме того, в самом своем названии «Воскресение на Крови» он приобретал значение как символ воскресения Церкви на крови мучеников342.

Могилы протоиерея Феодора Андреева и матушки Марии Гатчинской


Но все же были в Питере и две реальные могилы иосифлянских исповедников: могила протоиерея Феодора Андреева343 на братском кладбище Александро-

Невской лавры и могила монахини Марии Гатчинской на Смоленском.

Протоиерей Феодор — замечательный пастырь и блестящий богослов, был ближайшим помощником архиепископа Димитрия (Любимова) и одним из инициаторов протестного движения против политики митрополита Сергия. Недаром чекисты называли его «идеологом иосифлянства». С детства страдавший от порока сердца, отец Феодор после освобождения из тюрьмы умер в мае 1929 года344. Его похороны собрали огромные толпы народа, пришедшего проститься с усопшим, — это было, вероятно, последнее столь многолюдное православное погребение.

«Об отце Феодоре Андрееве одна бабушка, которая ходила к нему еще в церковь Сергия Радонежского на Литейном, вспоминала: “Какой был батюшка! Проповедник какой, как св. Иоанн Златоуст!” На кладбище его гроб несли на руках. Потом в его могилу была зарыта земля с заочного отпевания архиепископа Димитрия Гдовского».

Умершую в тюрьме матушку Марию Гатчинскую345, также весьма почитаемую верующими, хоронили в апреле 1932 года уже тихо, «без особой огласки». Только на этом условии тело усопшей страдалицы выдали из тюремной больницы ее двоюродной сестре и позволили похоронить. Однако могилка матушки Марии на Смоленском кладбище сразу же стала местом поклонения и всегда посещалась богомольцами.

«Я, когда в Питер приехала, слыхала о матушке Марии, но к ней не успела съездить. Я приехала в январе 1932, а ее уже вскоре арестовали, в апреле она умерла. И мы на ее могилку ходили, на Смоленском кладбище молились у блаженной Ксении и потом обязательно шли к ее могиле.

Часовня блаженной Ксении до войны была открыта, и в ней панихиды служили. Потом закрыли, обнесли даже забором, досками, якобы там какая-то мастерская. Ничего там не было, все было запущено. Но мы продолжали ходить, вокруг досок ходили. Народ там бывал постоянно, и даже ночью из Финляндии приезжали. Молились снаружи, каждый о своем. Записки мы, конечно, не писали, это все студенты, всю жизнь пихают записки. А мы просто молились...»

Св. праведный Иоанн Кронштадтский


Задолго до официального прославления иосифляне почитали как св. блаженную Ксению, так и св. праведного Иоанна Кронштадтского.

«Почитали Иоанна Кронштадтского святым. Все время ездили на Карповку, там какое-то предприятие было. Молились, как могли, ходили вокруг и знали окошечко, второе или третье от входа, там, где его гробница. Крестик там был, как бы углублен, под окошечком, тут и прикладывались. Крестились и прикладывались к нему, не боялись».

Портреты или фотографии отца Иоанна верующие держали в своих молитвенных уголках рядом с иконами и постоянно к нему обращались в молитвах. А когда получили известие о том, что состоялось прославление «батюшки дорогого», как они всегда его ласково называли, радости их не было предела...

Прославление св. праведного Иоанна Кронштадтского состоялось в октябре 1964 года в Нью-Йорке в Синодальном Соборе Русской Зарубежной Церкви. Это было великое торжество, при участии двух митрополитов, Блаженнейшего Анастасия (Грибанов-ского), почетного председателя Архиерейского Собора, его преемника, митрополита Филарета (Вознесенского), и целого сонма духовенства. Этому великому церковному событию в жизни зарубежья предшествовало напряженное десятилетнее ожидание и подготовка.

Инициатором прославления св. праведного Иоанна Кронштадтского выступил граф А. А. Соллогуб еще в 1950 году. С благословения архиепископа Виталия (Максименко) он написал прошение на имя Архиерейского Собора РПЦЗ, которое владыка Виталий представил на Соборе. Призывая архиереев канонизировать праведного Иоанна Кронштадтского, известного и при жизни Великого Угодника Божия и Чудотворца и по смерти прославившегося тысячами чудес, совершающихся по молитвам к нему, граф А. А. Соллогуб умолял архиереев не медлить и не отклады-вать346:

«Прославление св. Иоанна необходимо как великое духовное укрепление страждущего русского народа. Русский народ и в России, и в рассеянии устал и изнемог до крайности. Канонизация великого праведника, так почитаемого всеми, явится поддержкой в дни этих тяжелых непосильных переживаний и гонений, даст силу и послужит символом освобождения Православной Церкви и России от безбожных гонителей.

Быстро разнесется весть о прославлении о. Иоанна Кронштадтского по всем уголкам подъяремной России. Забитый, несчастный люд увидит в этом символ своего спасения, символ воскресения Руси, восстановления Русской Православной Церкви, а одновременно и силу Ея свободной части за границей. Это подкрепит, поддержит русский народ по молитвам о. Иоанна с верою претерпеть до конца и достойно затем встретить избавление от безбожного ига»347.

Так и было. Единственно, что весть разнеслась отнюдь не быстро, только в начале или даже в середине 1970-х годов питерцы узнали о прославлении, а текст службы святому получили через внучку одной иосиф-лянки, Дарьи Савельевны Саковой348. Та вышла замуж за семинариста, и какой-то его знакомый привез из Америки службу и акафист св. праведному Иоанну Кронштадтскому. Эту службу сразу размножили, кто переписывал, кто перепечатал на машинке.

«Вот по ней служили всегда. В день кончины батюшки 20 декабря и в день его ангела 19 октября (по старому стилю)349.

А в день кончины батюшки, 2 января по новому стилю, на Карповке народу было всегда полно. Не разгоняли... Там еще был дубок, им посаженный, — это в самом конце, за церковью, около речки. Люди все от него отщипывали...

Одно время кто-то пустил слух, что мощи отца Иоанна на Богословском кладбище зарыли, — стали туда ходить. Но потом узнали, что ничего подобного нет. Всякое бывало, кому-то что-то приснилось, и пошел слух. Сказали местечко, мы ходили — был крест, но без надписи. И вот как-то приходим — все, никакой могилы, ни креста! Все снесено до основания. Это до 1970 года было».

О св. мощах праведного Иоанна Кронштадтского иосифляне не имели точных сведений. В гробнице ли его святые мощи или нет? Одна из иосифлянок, Екатерина Николаевна Розанова (инокиня Пантелеймона) рассказывала, что еще до войны как-то ее сосед по квартире, милиционер, пришел и сказал на кухне: «Сегодня страшное дело сделали. Ночью увезли мощи Иоанна Кронштадтского и в воду опустили где-то». Ничего более он не сказал, и в дальнейшем никаких подробностей узнать не удалось.

Могила инока Владимира


По милости Божией, словно в утешение иосифлянам и всем верующим, были открыты св. мощи нового петроградского святого, блаженного инока Владимира, могилка которого на Богословском кладбище также стала местом их постоянного паломничества.

Инок Владимир, в миру Владимир Алексеевич Алексеев, родился в 1862 году в Луге в обеспеченной семье. С двадцати лет паломничал по святым местам в России, на Святой Земле, в 1903 году принял монашеский постриг в Важеозерской обители. После закрытия обители в 1919 году вновь странствовал, посещал своих духовных чад. Скончался 8 февраля 1927 года. Похоронили его на Спасо-Преображенском кладбище в районе Шемиловки. Он предсказал свою кончину и на вопрос духовных чад: «А как же мы?» — ответил: «Будете приходить ко мне на могилку». Стали ходить, молиться, как при жизни получать духовное утешение и ответы на свои вопросы.

Разные случаи из жизни инока стали записывать, позднее было составлено житие, которое потом ходило по рукам среди иосифлян и питерских верующих. Составил его Владимир Владимирович Орловский, внук Марии Андреевны Николаевой, давней почитательницы инока Владимира, рождение его, кстати, было предсказано в свое время иноком Владимиром.

«Инок Владимир в 1926 году предсказал, что через десять лет у них сын родится, назовут Владимиром, а потом начнется страшная война.

Житие инока-то у меня тоже было перепечатанное на машинке, попало ко мне от одной приятельницы. А узнали об иноке от отца Бориса Николаевского, он был дружен с ним, когда еще служил в Парголово. У инока много было почитателей, а особенно одна семья, у которых он жил. Они всегда молились и его спрашивали. Панихидку пропоют, записочки на могилку положат и потом начинают вытаскивать. Так было, когда дочке предложение сделал кавалер. Они поехали, вытаскивают записочку — нет, не выходить замуж. Второй раз помолилась, опять — нет. Третий. Так отказали... А потом другому сразу выпало — выходи, и второй раз — выходи. Так они всегда во всем обращались к усопшему иноку».

Речь идет именно о семье Николаевых, а в данном случае о младшей дочери упомянутой Марии Андреевны, Александре. Этот случай, наряду со многими другими, подробно описан в изданной в 2007 году небольшой книжечке с жизнеописанием блаженного инока Владимира350. Там же описан случай с внучкой Марии Андреевны, Евгенией. В 1944 году, когда война уже шла к концу, ей предстояло решить, куда пойти учиться, — выбор был между стоматологическим институтом и педагогическим. По обыкновению они поехали на могилку к иноку, зажгли лампадку, положили две записочки, на коленях прочитали все молитвы, какие только знали. Выпал стоматологический, однако как-то девушке совсем туда не хотелось, впрочем и в педагоги она тоже не стремилась. В это время к ним пришла Екатерина Николаевна Розанова, давно дружившая с Марией Андреевной, она и предложила отправить Евгению учиться в биологический, где истопницей в котельной работала ее знакомая, филолог-«англичанка».

«Сразу несколько “за” перевесили только что выпавший жребий. Во-первых, стоматологический находился на опасной при артобстрелах стороне Невского, а они продолжались после снятия блокады; во-вторых, учеба в Биологическом институте предусматривала полевые работы, что, как надеялись родители, укрепит здоровье Жени. И девушка избрала профессию биолога... Но не одно десятилетие ее преследовала мысль о том, что таким образом она не исполнила слово инока Владимира.

Правда, сожаление уравновешивалось чувством правильного выбора, подтвержденного итогами многолетнего труда. В 2005 году Евгении Владимировне исполнилось восемьдесят лет, из них пятьдесят пять были отданы микробиологии. За это время она не только защитила диссертацию, но и совершила ряд открытий, разработала методики, оказавшие существенное влияние на состояние науки, сельскохозяйственной практики, садоводства, лесного хозяйства во всем мире. И все это — без Воли Божией?

Конечно, нет, — “у вас и волосы на голове все сочтены” (Лк. 12, 7). Значит, был Промысел в отказе от жребия на могиле инока Владимира. И только теперь, спустя шестьдесят лет, стало ей понятно, что слово его она не нарушила, а... исполнила. Поставив себя в условия ограниченного выбора, ни мама, ни дочка в ту минуту не подумали, что Промысел Божий всегда шире наших представлений о благе и богаче наших желаний. Не мог инок Владимир им крикнуть из могилы: “Что вы делаете?! Напишите хотя бы еще одну записку, с Биологическим институтом”. Вместо этого он послал Екатерину Николаевну к Марии Андреевне с предложением поступать Евгении туда. Окончательно утвердилась Евгения Владимировна в этой мысли после того, как вспомнила, что “англичанка” тоже была почитательницей инока Владимира.

На ту же чашу весов опустился и другой аргумент. Как выяснилось позднее, Екатерина Николаевна была тайной монахиней, довелось ей пострадать за Христа: не раз была арестована и отбывала срок в местах лишения свободы. Впрочем, свобода для христиан в советской России все равно оставалась условной, и монашество свое она хранила в тайне, поэтому мало кто знал другое ее имя. Будучи врачом в миру, она и в постриге звалась Пантелеймоной, так что инокиня Пантелеймона сохраняла более тесную молитвенную связь с блаженным иноком Владимиром и была проводником Воли Божией»351.

Инокиня Пантелеймона, в миру Екатерина Николаевна Розанова352 — замечательная питерская исповедница. Врач по профессии и тайная инокиня, на протяжении десятилетий она лечила людей, занимая порой ответственные должности в медицинских учреждениях, и в то же время хранила иноческие обеты, неукоснительно исполняла молитвенное правило, посещала тайные богослужения и бесстрашно исповедовала свою веру. Когда в 1951 году Екатерина Николаевна была арестована по обвинению «в антисоветской агитации и пропаганде», ей среди прочего вменяли «вовлечение в организацию новых членов, хранение церковных рукописей и антисоветской литературы». Вместе со своим духовником иеромонахом Тихоном (Зориным) и еще двумя монахинями Екатерина Николаевна была приговорена к 25 годам концлагеря353. Промыслом Божиим именно этой самоотверженной женщине, а через нее и всем питерским верующим было уготовано обрести нетленные мощи нового питерского святого, инока Владимира. В 1945 году, когда пошел слух, что Преображенское кладбище будет закрыто, почитатели инока решили перезахоронить его останки, и Екатерина Николаевна получила на это разрешение, назвавшись родственницей инока. Перезахоронение происходило в октябре 1945 года.

«День выдался холодный, ветреный, и многие замерзли, наблюдая за работой могильщиков. Большинство не дотерпели до конца, побежали греться, и у открытой могилы кроме могильщиков остались только четверо: Мария Андреевна Николаева с дочерью Ольгой и сыном Борисом и Екатерина Николаевна Розанова. Они-то и были свидетелями того, как крышка гроба, с трудом извлеченного, сдвинулась и открыла им нетленные мощи инока. Сохранились даже ряса и покрывало. Естественно, в документах

358

362

того времени этот факт не мог быть отражен даже косвенно — все присутствующие это понимали. “Товарищу Розановой”, как врачу, было предложено подписать акт о “перезахоронении Алексеева В. А.”»354.

Перезахоронили св. мощи инока Владимира на Богословском кладбище, и от Екатерины Николаевны все иосифляне узнали о нетленности его св. мощей. Лидия Павловна вспоминала:

«Мы к нему часто ходили. Недалеко от могилок моих, мои на Смоленской дорожке (мама, папа, сестра, брат), а его могилка — нужно идти по Канавной почти до конца, потом вправо. И там большой красивый крест деревянный. Там так хорошо — свечечки зажжешь, помолишься. Так хорошо всегда на сердце... И с такой легкой душой уходишь...»

Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы
Священномученики Сергий, епископ Нарвский, Василий, епископ Каргопольский, Иларион, епископ Пореч-ский. Тайное служение иосифлян. Жизнеописания и документы

ГЛАВА II

Из воспоминаний Веры Федоровны Сазоновой


Родилась Вера Федоровна в 1928 году в деревне Ожогино Волосовского района Петербургской губернии355, в крестьянской семье. Отец, Федор Ильич Харламов356, был арестован в 1938 году, по обвинению «в антисоветской агитации» приговорен к восьми годам концлагеря и отправлен в лагерь. В конце войны его освободили из лагеря и отправили на фронт. О дальнейшей его судьбе до сих пор неизвестно. Мать, Анна Михайловна357, после ареста мужа осталась с пятью малолетними детьми (лишь старшая дочь была уже замужем). Они пережили страшную нужду и унижения, немецкую оккупацию и принудительные работы в Эстонии и Германии, затем возвращение к родному пепелищу и голодные послевоенные годы. Но наряду с этими трудностями и скорбями в эти неимоверно тяжелые годы Господь послал им великое духовное утешение. Обо всем этом подробно и ярко рассказывает сама Вера Федоровна. Ее воспоминания приводятся ниже полностью, необходимые комментарии даны в сносках.

Отец Георгий


Церковь была в трех километрах от нашей деревни, в селе Волгово. Меня там крестил иеромонах Иона. Он был иосифлянин, недолго прослужил, вскоре заболел и умер в Питере. Похоронен на Серафимов-ском кладбище. Я ухаживаю за его могилкой. Потом прислали к нам отца Георгия, вероятно, в 1929 или весной 1930. Моего младшего брата в 1930 году уже он крестил. Служил он до 1935 года.

Отец Георгий был исключительный. Он знал отца Иоанна Кронштадтского, еще когда служил в Питере. Не зря одна бесноватая из нашей деревни кричала: «Отросток Иоанна Кронштадтского». Страшно было, как она билась! Не управиться было мужчинам, все разлетались от нее. Как начнет кричать, когда батюшка выйдет с крестом или с Чашей: «Горю, горю! Страшно!» Отец Георгий раньше еще служил и на островке под Новгородом. Там было огромное болото — конца нет, утонешь. Озеро, островок, неподалеку еще монастырь Преп. Евфимия. Батюшка отец Иоанн там бывал у отца Георгия и на лодочке катался358.

Отец Георгий не был монахом, но мяса не ел. Наварит картошки с луком и лавровым листом, это ему и первое, и второе. Первую неделю Великого поста до четверга ничего не вкушал, в Страстную седмицу тоже. Но служил, и как служил! Недаром «отросток отца Иоанна!»

Поселился он в бане, первый домик при входе в нашу деревню. Там сад был, яблонь много. Бывало, бегаем с ребятишками по улице, его увидим: «Батюшка, благословите». А он благословит и зовет: «Идемте со мной». Идем. Он заберется на крышу, наберет яблок: «Ну, держите подолишки». Набросает нам яблок: «Идите, гуляйте». А еще грибами всех наделял. Помню, заходит он к нам в избу в рясе черной с широкими рукавами. Я тогда испугалась, маленькая была еще, и под кровать забилась. Он подает маме банку (такие были старинные, сверху покрывались пергаментом). Мама ему: «Батюшка, у нас и так много грибов». Действительно, она такие бочки солила, но не мариновала. А он сам собирал рыжечки и ма-

который находился в двенадцати верстах от Новгорода, в очень болотистом месте. Монастырь могли называть Евфимиевским по имени архиепископа новгородского Евфимия II. Он много сделал для благоустроения обители, и его св. мощи почивали в одном из храмов монастыря. Правда, до революции этот монастырь был мужским, а Вера Федоровна рассказывала, что на островке после революции поселились монахини закрытого монастыря: «Они сделали себе дорожку через болота из длинных палок и потихонечку туда пробирались. Много в руки не возьмешь, а то провалишься. В одном домике там были наши старушки-иосифлянки, они окормлялись у отца Тихона, а в другом старушки, которые в церковь ходили. С этого островка хотели этих старушек вывезти и немцы, и Советы. Но лошади вязли и тонули, и их оставили в покое. Были там матушки Елена, Агафья и Анисия, продукты им передавала Клавдия, она жила на полустанке. Кто приезжал и привозил, у нее оставлял, и она потихонечку переносила на островок. Пока были в силах, ездили к отцу Тихону. Называли этот островок “земля обетованная”. Комаров уйма, спать невозможно. Летом на дворе готовили, отгоняли комаров дымом».

риновал. «Анна Михайловна, а таких у вас нет». Благословил... Так мне в память это врезалось, вижу его. Это, наверное, самое первое воспоминание о нем, как сейчас его ясно вижу...

Все его очень любили и почитали. Купят ему сапоги, а он поедет в Питер — возвращается босой. «Ну, батюшка опять кого-то приобул». Опять ему купят... А был такой случай, крестная рассказывала. Шел отец Георгий по-за ригам (за огородами), повернул к моей крестной, а там матушка Мария картошку копает. У нее спина очень болела, вот она все ёжилась. Батюшка подходит потихоньку и как оттянет ее своей тросточкой. Она как закричит! А он: «Что ты ёжишься, давай копай!» Она выпрямилась, и все — спина перестала болеть!

Когда отец Георгий к нам только прибыл, увидел — деревушка маленькая. «Я тут не просуществую». А дядя Александр Ильич, папин брат, говорит ему: «Батюшка, да я один Вас прокормлю, только оставайтесь ради Бога». Дядя был старостой в церкви, помню, всегда, когда причащались, он стоял в церкви и плат держал у Чаши. Любила я его... Он был постарше папы, их одиннадцать детей в семье было, братьев и сестер Харламовых, а еще и двоюродные. И папа в семье был младшим, а самый старший — дядя Вася. Помню, каждый вечер к нам приходил, и мы играли: кучу спичек высыпает на стол, и нужно осторожненько вынимать. Если пошевелятся, то щелчки по лбу получали359.

Однажды дядя Александр нагрузил воз сена и хотел везти в другую деревню к своей сестре, а отец Георгий остановил его:

— Саня, ты куда?

— Повезу сено Володе (мужу сестры).

— А у Федора сена хватит корове?

— Да они любят на широкую ногу.

— Вот поворачивай лошадь и вези к Федору. У него шесть человек детей. А у Володи одна дочь.

Убедил. Дядя привез сено нам, сгрузил.

В 1935 году дядю Александра арестовали вместе с отцом Георгием прямо в церкви. Дядя просил свою дочь Дуню, мою крестную360: «Скажи Федору, что ему тюрьмы не миновать». А отец мой: «Дуня, верой и правдой живи, вовек в тюрьму не попадешь». Она обиделась: «А что, наш папа не так жил? Он как раз верой и правдой жил». Умер Александр Ильич в тюрьме на Шпалерной — чудом похоронили его. Родные стали просить сторожа и за деньги договорились, чтобы он отдал им тело. Тот спросил:

— Как же я его найду?

— Он с крестом.

— С крестом здесь много.

— Опухший.

— Опухших тоже много.

Ну, уж они расписывали-расписывали, он и нашел ... И как-то сумели даже сфотографировать, в тюрьме что ли подкупили, то ли как. Ночью так и везли на катафалке на кладбище, похоронили в Обу-хово, так что могила сохранилась.

Забирали их с отцом Георгием прямо во время службы. И всех, кто был в церкви, тоже, и даже тех, кто шел еще на службу, прямо на дороге хватали. Отцу Георгию дали восемь лет. Помню, как пришла крестная, рассказывала, и все плакали. Когда его вели, он их увидел и показал пальцем вверх. Они поняли и в бане, где он прежде жил, под крышей в соломе нашли пачку писем, говорили потом, что там было много писем от митрополита Иосифа. Отец Георгий его знал и переписывался с ним через доверенных людей.

Конечно, они побоялись это хранить и все сожгли, кроме одного письма, его потом переписывали361.

А о кончине отца Георгия рассказывали вот что. В ссылке (или в лагере) он стерег лошадей. Замерзал, одежда на нем вся обветшала. И вот, чтобы немножко согреться, начал вот так бегать, а охрана подумала, что он убегает, и спустила собак. Собаки его разорвали. Еще св. Иоанн Кронштадтский ему предсказывал: «Положишь головушку в кустах». А он: «Батюшка, только бы за Христа!» — «Это без сомнения...»

У крестной от отца Георгия осталась палица св. Иоанна Кронштадтского и четки митрополита Иосифа362.

Одни


После отца Георгия церковь закрыли. И все. Ни вере, ни молитвам никто нас не учил, только перед едой крестились. Папа читал «Отче наш», но мы никто не умели. Потом, когда пришли немцы, кто-то пустил слух, что паспорт дадут только тому, кто выучит «Отче наш». Тут сразу все забегали.

Но хотя мало что знали, и некому было наставлять, но безбожие и все его организации не принимали твердо. В школу я пошла, и вот к нам в класс как-то приходят: «Кто желает в пионеры?» А я с подружкой, две дурочки: «Я желаю, я желаю!» Сидели на первой парте и просто шепотом сказали, — нас и записали. Мы потом в слезы, а они — «ваше слово». Мы пришли домой. Подружку тетя Шура домой не пускает, а меня мама гонит: «Вон отсюда. Ты теперь не наша. Иди в свои пионеры». Мы реветь, а матери нам: «Идите выписывайтесь. Пока не выпишетесь, порог не переступите». Я иду к подружке, а она уже ко мне бежит363. Но нас ни в какую не выписывают, тут уже бабки все вступились: «Да что вы мучаете девчонок?! Их же не пустят домой матери! И Шура не пустит, и Нюся. Ну, пошутили, пошутили. Не пустят, будут ночевать на улице». Потом мы радостные бежим, кричим на всю деревню: «Мы не октябрята, мы не пионеры».

Папа в колхоз сначала тоже не соглашался вступать. К нему пришли, а он не соглашается, ни в какую. Они говорят: «Вот мы сейчас выходим. Подрезаем вам землю у самого дома, никакой земли вы не увидите». Папа твердо: «Не имеете права». — «Как это мы не имеем? Имеем. Все имеем: и в тюрьму посадить, и все, что угодно». Мама плакать: «Федя, соглашайся. Ну что, будем умирать с голоду?» Он и пошел, избрали его председателем. Осенью собрали урожай, и он всех наделил щедро, от старого до малого, да и обул всех, купил резиновую обувь — ведь как дожди, у нас грязь невозможная. И накидки всем купил, чтобы в поле не мокли. Все шло хорошо, еще и государству хватило.

А в соседней деревне Котино колхоз провалился в яму. Там был счетоводом папин друг Емельян, коммунист, ему стало завидно. Он и решил на папу наговорить — будто ехали они в санях и папа сказал, что «папанинцев» встречали с букетами, а с нас — три шкуры драли. А папа этого не говорил. И еще сказал, что папа был в Белой армии и имеет оружие.

Приехал «черный ворон» в ночь на 5 ноября 1938 года. Пошли с обыском: и на чердак, и в подпол, везде. Забрали папу. Я сквозь сон слышу, как папа говорит: «Нюша, закрой за мной двери». Он еще разрешения спросил: «Можно с женой попрощаться?» Попрощался. Я уснула, потом просыпаюсь, Оля встала, спрашивает: «Мама, что ты плачешь?» Она: «Папу забрали». Тут я вылетаю с печки, и мы вместе ходим по избе и плачем, мама с полотенцем, слезы вытирает. Вот так увезли его...

В Волосове устраивали очную ставку. Емельян взял в свидетели комсомолку, чтобы подтвердить, что папа говорил такие слова. Про оружие, правда, не вспоминали, не нашли. Комсомолка сначала говорит: «Дядя Емеля, дядя Федя так не говорил». Вышли в коридор, Емеля ей пригрозил: «Если так будешь говорить, его выпустят, а нам с тобой дадут по десять лет». После этого она стоит, голову опустила, нервничает, кисти платка перебирает, сама потная, мокрая, и произносит: «Дядя Федя, ты так говорил». Увезли папу в Кресты. Там он был несколько месяцев. Его колотушкой били по голове, требовали: «Подписывай, и все». Он долго не соглашался. Мама ездила на свидания, редко, но давали, и он маме сказал: «Нюша, я согласился. Подписал. А то дураком оставят, по голове все колотят». Дали ему восемь лет по пятьдесят восьмой статье. А ведь все семь человек, которые ехали с ним в санях, все написали, что он ничего не говорил. Писали еще, какой он человек, что поднял колхоз на ноги, что такой председатель, каких уж нет. Все подписались, но вера была коммунисту и комсомолке.

Письма папе мы постоянно писали, от него тоже приходили, но редко. Когда война началась, он просился на фронт, писал Ворошилову, что хороший снайпер. Не брали, только под самый конец войны... Один рассказывал, что взяли в последний бой, как бы рукопашный, и из всей роты в живых осталось всего четыре человека. А другой рассказывал, что после войны папу видели, он якобы пришел с войны и зашел в сельсовет. А там сидел Емельян, который его посадил, тот и сказал папе: «Тебе здесь нельзя, не

пропишут. Пойдем со мной в Волосово». И ушли... А когда рассказчика спросили, что дальше, последовал ответ: «Военная тайна». Или они его убили, или Емельян ему сказал, скрывайся... Не знаем. Так и не знаем, где его косточки. Отец Тихон потом отпевал папу заочно.

Отец Тихон


Иеромонах Тихон, в миру Василий Никандрович Зорин. Где родился и еще чего о нем, не знаю364, знаю только, что его к нам в войну привезли, и с тех пор до самой его смерти в 1976 году мы были с ним. Когда война началась, он скрывался в Володарке и там служил365. Весной 1942 года послал Анну Филиппову: «Иди в деревню Ожогино, узнай, живы ли дочки Александра Ильича». Отец Тихон хорошо знал дядюшку, когда отец Георгий у нас был, он к нему приезжал и они служили вместе в церкви. И вот эта Анна Филиппова приходит, нашла крестную и Маню366. Они-то в городе работали, но летом крестная Дуня приехала в отпуск к матери, тете Фене, и так с ней и осталась. А Маню послали окопы рыть, и когда немцы поперли, она тоже оказалась в деревне. Только Анна сказала им — они санки в руки и побежали367. Трое саночек, их трое — привезли отца Тихона на саночках и Екатерину Шаврову, его помощницу. Она службу всю знала и пела хорошо раньше у отца Анатолия Согласнова в хоре церкви в Лесном. А перед войной ее Лигор368 сдал, и она три года отсидела. Потом, после освобождения, она нашла отца Тихона и помогала ему. Привезли с отцом Тихоном и всю утварь церковную, и даже плащаницу. Большая была, а какая!..

Отец Тихон поселился в доме у крестной и Мани. Они ему отвели комнатку поменьше, а сами жили в большой. Хорошо, что их дом сохранился! Половина-то деревни была сожжена в 1941, так и наш дом сгорел. Когда отступали наши, то подожгли, а мы все бежали в леса, прятались... И чего тогда старикам взбрело в голову прятаться от немцев в лесу? «Немцы придут, надо в лес!» Как будто они в лес не придут? Вырыли тогда землянку и сидели там. Но крестная оставалась в своем доме и сосед ее тоже, они-то и увидели, как солдаты сунули зажигалку и помчались прочь. Тогда они сразу схватили ведра и смогли затушить, потому-то сгорела только одна сторона деревни, а их сторона — нет.

Сначала отец Тихон служил прямо в доме, потом немцы уступили школу. Сделали там люди ремонт, принесли иконы, отец Тихон оборудовал церковь, сделал Престол и все, что нужно. Даже чугуночку сделали, чтобы угольки готовить для кадила. Окна там были и с одной, и с другой стороны, — свету хватало. Первая служба, помню, на Вербное воскресенье была. Потом Страстная неделя, вынос плащаницы — я как подошла, сразу залилась слезами. Господь как живой, только глазки закрыты. Я так плакала...

Прошла Страстная неделя, Пасха. Хорошо!.. Только звона не было. Так прошло несколько месяцев, потом позволили храм открыть в Клопицах. Там уж настоящий храм, святых Апостолов Петра и Павла. Там и звон, и алтарь, и все... Отремонтировали и весь иконостас восстановили, верующие смогли сохранить все иконы, когда церковь закрывали, — так весь иконостас там и сделали. Неделю батюшка у нас служит, неделю — в Клопицах. Потом еще в Дятлицах открыли домовую церковь, и вот — неделю у нас, неделю в Клопицах, неделю в Дятлицах служил. А ту нашу церковь в Волгово, где отец Георгий служил, так и не открыли. Не нашлось людей, там ведь все больше жили финны, чухонцы. Когда ее закрыли, там был клуб, потом немцы ее заняли, настелили соломы на пол и спали там. Она цела до сих пор, но так и не ремонтируется.

Когда батюшка служил в церкви в Клопицах, мы ходили туда. Десять километров в любую вьюгу бегали на службу — а ведь не было ни валенок, ни сапог. Мы очень бедно жили, еще когда с папой, то он обувку нам сам делал из свиной кожи, такие «улиги» шил. А уж без папы нам совсем было тяжко, — когда беженцы ходили и меняли вещи, я помню, что свой кусочек хлеба, который мама отрезала на день, я выменивала на сандалики, потом на платьице кашемировое. А сама суп или картошку уж без хлеба как-нибудь поем. И всю зиму бегала в резиновых ботиках, совсем дырявых, потом брат наклеил красных заплаток, нашел где-то камеру от колеса красную, вырезал и заклеил дырки.

Ходила в церковь по снегу, по сугробам, все равно ходила. Однажды такая вьюга была, а сестры двоюродные, Маня и крестная Дуня, шли обычно и стучали мне в окошко. Мама меня будила пораньше, чтобы я была уже одета, когда они постучат, чтобы сразу выскочить. Ну вот, в тот раз мама меня не разбудила, посмотрела, что делается на улице, как метет. Вьюга! В трубе печки такой вой стоял, как будто там хоронили кого-то. Они прошли, стукнули в окно, а я еще в постели. Соскочила: «Мама, почему ты меня не разбудила?» Она мне: «Посмотри в окно, что делается!»

Сугробов намело чуть не до самого окна. А я маленькая была, это я после войны еще подросла, а так совсем маленькая, за партой в школе меня не видно было. Мама: «Куда ты пойдешь? Не смей одеваться, не смей! Тебе их не догнать. Они мчатся, как лошади, а тебя где-нибудь занесет, нам потом тебя не найти». И начала причитать: «Батюшка какие проповеди говорит! Ты что, не слышишь? Дети родителей должны слушаться, а ты что?» А я говорю: «Мама, если бы я на танцы от тебя бежала, а здесь я иду молиться. Я иду в церковь». Так ее еще упрекнула и помчалась. Полные ботики снега, в лицо мне дуло. Догнала их уже только у церкви в Клопицах — а ведь и лесом надо было бежать, десять километров. Ох! Какая была вера! Если бы у меня сейчас была такая вера, как тогда... Господи, я готова была сразу туда улететь, чтобы не видать ничего земного!..

Следующая Пасха была в 1943 году. Страстная неделя. Я на всю неделю попала в церковь в Клопи-цах. Отец Тихон в сторожке церковной жил, там комната одна, а в прихожей комнатке доски положили — на них певчие и я ненадолго ложились спать после службы. Служба целый день. На столе — чугунок картошки и миска капусты, — это люди приносили молящимся. Так и сидели, с чугуна картошку брали руками, чистили, ели, так же и капусту брали руками — батюшке только отдельная тарелка и вил

ка. Потом Пасха. Я стояла на клиросе, читали, пели, а я еще не умела. Потом пошли крестным ходом, после него сестра Надежда через клирос протянула мне ватрушку: «Вера, ешь, а то ведь умрешь. Уже пропели Христос Воскресе». Я ей: «Иди ты со своей ватрушкой!..»

Я жила как на небе, когда батюшка служил. Каждый день, каждый вечер, когда он служил, смотрю, когда какие поклоны делать и так далее. Помню, как во время литургии на «Херувимской» все на коленях — и на «Тебе поем» 369. Мы ведь ничего не знали. До семи лет, пока отец Георгий служил, меня возили в церковь, причащали, а потом все... Отец Тихон еще воскресную школу организовал или курсы — там одна учительница и он сам занятия вели. Но она так учила, что я перестала ходить, а вот когда батюшка — другое дело.

Отец Тихон такой был молитвенник! Так служил, что сам весь в поту, и облачение насквозь мокрое было. Проповедь станет говорить, слезы без конца вытирает. Всегда проповедь скажет на службах — проповеди хорошие, особенно о св. Николае. Он ему так молился в тюрьме!..

А крестил сколько! Все же остались и некрещеные, и невенчанные, как забрали отца Георгия. Помню, такой был круг вокруг купели! Он еще крестил одного эстонца, тот женился на нашей родственнице. Сначала отец Тихон его на дому оглашал, помню, тот на коленях стоял, а батюшка ему все читал. Прежде чем крестить, он все вложил ему в душу, чтобы тот уверовал... И крестил в церкви, которая в школе была в нашей деревне: бочку большую там поставили, к ней как бы маленькие ступенечки, как лесенку; эстонец по ним забирался, раздевшись, в одних трусах; и батюшка его с головой окунал (детей-то крестил в купели).

Еще венчал одну эстонку, которую тоже сначала крестил, но перед крестинами он ее тоже наставлял... Ее мать-эстонка была недовольна, что крестили дочь, потом немцы расстреляли и ее, и мужа — у них партизаны были, а немцы за это сразу расстреливали.

Или если заметят, что комсомольцы или коммунисты, девушкам даже груди вырезали вместе с удостоверением370 в кармане, — я слышала об этом, сама-то не видела... В нашей деревне расстреляли у одного сына и дочь, а дочь вместе с Емельяном была свидетельницей против моего папы. Комсомолка, и брат ее тоже был комсомолец...

А еще такое случилось. Двое парнишек украли два мешка ржи — немцы заставляли нас жать для себя, а нам оставляли только колоски подбирать. И вот парнишки лет по пятнадцать-шестнадцать взяли эти мешки... Немцы им сразу — виселица! Уже приготовили в конце деревни виселицу, чурбаки поставили, всех собрали, поблизости еще одна деревня была, так собрали с обеих деревень. Все плачут, рыдают, — и дети, и взрослые. Тут подходит отец Тихон, на колени бросается перед немцами, руки к небу поднимает: «Побойтесь Бога! Побойтесь Бога!» За ноги их хватает, чуть ли не целует: «Побойтесь Бога!»...Все! Отпустили ребят, его молитвами. А так ведь, были бы повешены...

После войны, когда отца Тихона арестовали, допрашивали свекровь старшей сестры:

— Молилась с ним за немцев?

— Я за свои грехи молилась.

— Отец Тихон бандит.

— Сами вы бандиты. Он немцев на коленях молил, чтобы не вешали ребят, которые взяли с полей два мешка ржи.

На чужбине


5 октября 1943 года увезли нас немцы в телячьих вагонах, — меня, маму, старшую сестру Шуру с ребенком, младшую Надю и младшего брата Мишу. После нас через день или два увезли отца Тихона, Екатерину Степановну, крестную Дуню, Маню и Нину. Тетя Феня (Феодосия), мать крестной и Мани, уже умерла, как раз на Рождество в тот год. Помню, мы с Маней были на службе, отец Тихон тогда в Клопицах служил. Крестная оставалась дома с мамой, она сама только что тиф перенесла. После службы Маня звала меня к ним разговляться, я сказала ей, что разговеюсь с мамой, а потом приду к ним. Подхожу, слышу там крик, плач. Вхожу, а Маня мне: «Беги за тетей Фимой, надо отходную читать». Побежала я в соседнюю деревню Котино, а когда пришли мы, тетя Феня уже преставилась.

Крестная говорила, что с утра тетя Феня собралась читать акафист иконе Божией Матери «Всех Скорбящих Радосте», — она каждое утро его читала. Крестная ей: «Мама, но ведь Рождество Христово, и ты плохо себя чувствуешь. Ляг ты, ляг». А тетя Феня: «Если не прочитаю, меня Царица Небесная не встретит». Прочитала весь акафист, дождалась Маню со службы, разговелась, съела щей со сметанкой, ватрушечку, чашечку кофе371 выпила, и все... Улетела... Послали за отцом Тихоном в Клопицы.

Еще, когда умирала, сказала крестной: «Нину вы никуда не отправляйте, держите у себя, она вам пригодится». Нина была сиротой и жила у них: маму ее забрали вместе с отцом Георгием в 1935 году, и через три дня она в тюрьме умерла. Монахиня Павла из Кикеринского монастыря, в миру Нина Александровна Алексеева, в монастырь ушла после смерти мужа, и малышка Нина с ней жила, с четырех лет там была. Вспоминала потом, как играла там с молодыми послушницами в пятнашки. Как-то владыка Димитрий приехал, она и с ним играть, за рясу его тянет: «Владыка, ты пятна!» Когда маму в тюрьму забрали, Нина осталась с бабушкой в Клопицах. Во время войны бабушка умерла, и Нина пришла к моим сестрам. Она всю службу знала, вела, все читала.

Вот повезли их всех в Латвию, а нас высадили в Эстонии — это нам в наказание устроил дядя Абрам. Он еще при отце Георгии был помощником в церкви, его не арестовали, он сумел убежать и потом постоянно прятался. Все о нем знали, но молчали... А когда немцы пришли, он вышел: «Ну, теперь я вам покажу». За что? Что мы тебя скрывали? Ведь обе деревни знали, что ты здесь... Правда, он все-таки ничего не сделал, но когда пошли беженцы с Володарки и Стрельны менять свои вещички на хлебушек и картошку, он как полицейский ходил по домам, проверял и выгонял беженцев на улицу... А зима, 41 градус мороза...

Идет, стучит к нам, сестра старшая372 выходит, спрашивает:

— Кто?

— Я! Проверять.

— Иди в своей избе проверяй. У тебя там полно напущено за золотые перстни и за сигареты. Иди у себя выгони.

— Сейчас стекла буду бить.

— А у меня топор в руках — голова твоя будет пополам. Пусть меня немцы расстреляют, но и тебя не будет.

Уходит... И вот за это он нас высадил в Эстонии в лагерь, а всех остальных, и батюшку с крестной и другими, повезли в Латвию. Мы позднее разыскали друг друга через газеты и стали переписываться.

Как-то в лагере девушки прибежали: «Вера, пойдем на танцы». Я им: «Вы что, с ума сошли?» А мама им: «Если бы вы сказали, вот там церковь есть, она бы побежала вперед вас». И вдруг через какое-то время они прибегают: «Вот там церковь!» Мы с мамой пошли. Я же ничего не знала; как забрали отца Георгия, мы никуда больше не ходили. Была церковь в Волосове, в Кикерине, но мама не ходила, так как они были уже «красные». Так вот, пришли мы в церковь, я еще подошла поближе к алтарю, на ступенечку встала. Священник вышел, Евангелие прочитал по-русски и по-эстонски, ну, увидел, что я молюсь усердно, положил мне руку на голову. Так помолилась я, исповедалась и причастилась. А когда разыскали мы отца Тихона и крестную, я им написала. Крестная мне ответила: «Верочка, я очень рада, что ты стремишься к Богу, что ты пошла в церковь. Но больше этого не делай! Ты знаешь, сейчас нет таких батюшек, как наш, не ходи, будь внимательнее». Я к маме: «Что такое?» Она объяснила: так и так, там, где не поминают митрополита Петра и митрополита Иосифа, к таким батюшкам ходить не надо. Есть белые священники, а есть «красные» — вот эти «красные».

В лагере в Эстонии мы пробыли зиму, потом, когда немцы стали отступать, повезли нас дальше. Выгрузили где-то на границе Эстонии и Латвии, там мы пробыли две недели, в лагере для наших военнопленных. Их морили голодом, не знаю уж, по какой причине, а мы были рядом в бараке. Принесут в барак баланду, кишки там, копыта сварены. Вонища, фу!.. Мама нам из своей мучички что-то варила, а мы эту баланду относили к колючей проволоке. Они, бедные, все набрасывались, а немец ходил там и по рукам бил прикладом. Они котелок хватают, друг у друга вырывают, на землю разольют все и грызут эту землю после той баланды...

Потом привезли нас в Литву, там было большое имение: управляющий немец, переводчица, наверное, наша эмигрантка, уж так чисто по-русски говорила, полевой и овощевой бригадиры. Мы там работали все на овощах... Брат Митя нас нашел, его и сестру Ольгу с нами не отправили, оставили на месте работать. Но потом, когда немцы отступали, то его с другом тоже повезли. Они уже знали, что нас сгрузили в Эстонии, нашли лагерь, подошли, а там охрана. Спросили — вот так и так, Харламовы. Их и направили к нам. Подошел к нам немец: «Харр-ламовы, Митья, Витья». Мы с мамой как пустимся бежать к воротам! Стоят два скелета. Боже мой! Мама давай их откармливать, у нее была мука в мешке, что крестница дала, и обед с кухни, конечно, брали... Были с нами еще двое ребят, Витя и Павел из Ропши, они еще в Эстонии попросили маму записать их на свою фамилию, как ее детей, иначе, как одиноких, их отправили бы в Германию. Немцы особо не проверяли и семьи не разъединяли, посылая работать в одно место.

Стали отступать немцы дальше. Мы думали, может, нас оставят, — нет! Погнали дальше. Понаехали конные, заставили собраться в пять минут, — мы волов запрягли, вещички собрали, свинью зарезали, два мешка огурцов погрузили. Дошли так до Пруссии... Там нас опять в лагерь! А та переводчица обещала нас пристроить и прислала за нами адъютанта. Повез он нас через Берлин в имение: огромный огород, помидоры красные-красные... Но там нужны были только ребята, а мы не захотели расставаться. Тогда он повез нас к себе, там был добротный дом, его разбомбили, но остался большой подвал — много комнат. В каждой строго по два человека, две кровати, как нары в два этажа, чтобы спать по одному. Два брата расположились в одной комнате, сестра старшая с сыном пятилетним в другой, а мы с мамой и Надей в третьей. Мы настояли, чтобы нам троим жить, не хотели с мамой разлучаться. Ну, работали там, какая работа находилась. Станция Истервек, метро, а Шуру возили в Мариендорф, там они работали. Один раз они не поехали, здесь им дали другую работу, и в тот день там все разбомбили...

Теперь, когда мы находились в Берлине, две девочки из Белоруссии, одна моих лет, а другая на четыре года старше, позвали меня в храм Воскресения Христова, — кажется, это в 1944 году было. Я сказала маме: «Пошли, мама, послушаем, кого будут поминать». Стали поминать митрополита Петра373 и какого-то еще митрополита Германского. Ввели старенького епископа, посреди церкви его облачали — он старый, седой-седой, весь беленький. Служили